Videos by J. Douglas Clayton / Даглас Клэйтон
Лекция, прочитанная на зум-вебинаре на кафедре Славянских языков и перевода при Мариупольском гос... more Лекция, прочитанная на зум-вебинаре на кафедре Славянских языков и перевода при Мариупольском гос. университете 8 февраля 2022. Анализ стихотворения и пробематики перевода на английский язык: контекст написания, формальные черты, смысл. 13 views
Papers by J. Douglas Clayton / Даглас Клэйтон
ТЕОРЕТИК. ЮБИЛЯР. ПРЕПОДАВАТЕЛЬ. АВТОР К 80-летию Валерия Игоревича Тюпы, 2025
Статья рассматривает смысль французского эпиграфа "Евгения Онегина" и его роль в структуре прои... more Статья рассматривает смысль французского эпиграфа "Евгения Онегина" и его роль в структуре произведения. Предлагается рассматривать его как выдержку из письма Татьяны "Пушкину", как персонажу в интриге. Дальше выдвигается интрепретация ЕО как ответ роману "Адольф" Констана.
Bears and Beavers: Canadian Stage Productions of Russian Plays
Theatre Research in Canada, 1982
The author presents a survey and statistical analysis of English and French-language productions ... more The author presents a survey and statistical analysis of English and French-language productions of Russian plays in Canada. Although the first production was He Who Gets Slapped by Leonid Andreev, Chekhov came to dominate the repertoire, followed by Turgenev, Gor'kii and Gogol. There were, however, some remarkable experiments with plays such as Roar China! and Erdman's The Suicide.
New Directions in Soviet Criticism on Evgenii Onegin
Canadian Slavonic Papers, 1980
AbstractLa litterature critique sur Evgenii Onegin de A.S. Pushkin publiee en Union Sovietique pe... more AbstractLa litterature critique sur Evgenii Onegin de A.S. Pushkin publiee en Union Sovietique pendant les dernieres dix annees a attire assez peu d’attention en Amerique du Nord. Cependant, elle s’avere d’un grand interet.En effet l’etude du roman en vers a ete dominee pendant longtemps par une interpretation traditionelle. Cette interpretation, derivee de celle de Belinskii, a surtout mis l’accent sur le realisme, sur le contenu national (narodnosl’), et sur l’aspect politique de l’oeuvre. On y attachait beaucoup d’importance aux variantes supprimees, et en particulier au “dixieme chapitre.”La critique sovietique s’est recemment orientee vers la poetique structurale. Les representants les plus importants de cette tendance sont lu.M. Lotman, S.G. Bocharov, et lu.M. Chumakov. Dans les analyses de ces derniers on remarque l’influence de Iu.N. Tynianov, et de M.M. Bakhtin, dont certains ecrits sur Evgenii Onegin ont ete publies pendant les annees soixante. Il s’agit d’une reorientation vers l’analyse du rec...
Review of Pierrot in Petrograd: The Commedia dell'Arte/Balagan in Twentieth-Century Russian Theatre and Drama
Russian Review, 1995
Douglas Clayton examines the tradition of commedia dell'arte as the Russian modernists inheri... more Douglas Clayton examines the tradition of commedia dell'arte as the Russian modernists inherited it, from its origins in Italian street theatre through its various transformations: in Italy (Gozzi and Goldini's plays); in France (the development of Pierrot and the restructuring of the plot); and in Germany (Tieck's and Hoffmann's metatheatre). He also analyses crucial texts by Gozzi, Lothar, Benavente, and Schnitzler that came to play a central role in the Russian theatre. Tracing the history of commedia dell'arte on the Russian stage, he demonstrates that the introduction of the tradition was theory-driven and discusses several milestone productions in the pre- and post-revolutionary period. Clayton examines the impact of commedia dell'arte, russified as the new theatrical genre of balagan, on both popular and lesser-known Russian playwrights, and, in conclusion, explores the significance of the commedia dell'arte as a theoretical underpinning for Sergei Eisenstein's theories of theatre and film.
Прав- и Слав-: Опыт семантического анализа Бориса Годунова А. С. Пушкина
Russian Literature, 1995
Драматизация безумного ‘я’: пьеса М.Ю. Лермонтова Маскарад (с учетом пьесы Странный человек)
Russian Literature, 1992
Chekhov: Poetics; Hermeneutics; Thematics
The Modern Language Review, 2008
Review of Dimitry's Shade: A Reading of Alexander Pushkin's 'Boris Godunov
The Modern Language Review, 2007
Teaching the Translation of Russian by Computer
The Modern Language Journal, 1972
... CONSTANCE CURTIN, DOUGLAS CLAYTON, CHERYL FINCH, DAVID MOOR, AND Lois WOODRUFF, University of... more ... CONSTANCE CURTIN, DOUGLAS CLAYTON, CHERYL FINCH, DAVID MOOR, AND Lois WOODRUFF, University of Illinois ... points which are necessary for the transla-tion of technical and scholarly prose.3 The Cyril-lic alphabet is introduced and drilled through loan words.4 A ...
W. W. Rowe. <I>Nabokov's Spectral</I> <I>Dimension.</I> Ann Arbor, Mich.: Ardis, 1981. 142 pp. $7.50 (paper)
Canadian-American Slavic Studies, 1982
Canadian-American Slavic Studies, 1982
Сборник подготовлен к 80-летию Валерия Игоревича Тюпы -выдающегося теоретика литературы, преподав... more Сборник подготовлен к 80-летию Валерия Игоревича Тюпы -выдающегося теоретика литературы, преподавателя и ученого, чьи труды оказали значительное влияние на развитие отечественного и мирового литературоведения. В книгу вошли статьи коллег, учеников и последователей юбиляра, посвященные вопросам теории и истории литературы, нарратологии, поэтики эпики и лирики. Авторы сборника рассматривают широкий круг проблем: от структуры художественного произведения и интертекстуальности до жанровых трансформаций и интермедиальных связей. Издание адресовано специалистам в области филологии, исследователям, преподавателям и студентам гуманитарных факультетов. УДК 82.0 ББК 83.011
The Superfluous Man in Russian Letters
The Slavic and East European Journal, 1981
... The superfluous man in Russian letters. Post a Comment. CONTRIBUTORS: Author: Clardy,Jesse V.... more ... The superfluous man in Russian letters. Post a Comment. CONTRIBUTORS: Author: Clardy,Jesse V. Author: Clardy, Betty S. PUBLISHER: University Press of America (Washington, DC). SERIES TITLE: YEAR: 1980. PUB TYPE: Book (ISBN 0819110396 ). VOLUME/EDITION: ...
Аналіз та інтерпретація художнього тексту V Міжнародна наукова конференція (Київ, 16–17 травня 2024 р.) ТЕЗИ ДОПОВІДЕЙ, 2024
Die dichterische Metapher: Untersucht in der Versdichtung Puškins
Slavic and East European Journal, 1974
Тень Димитрия : опыт прочтения пушкинского "Бориса Годунова
Wave and Stone
The Modern Language Review, 2002
Вісник Маріуполь. держ. ун-тету. С.філологія, 2023
Both Paul Celan and Nelly Sachs were survivors of the Shoah who emerged deeply traumatized by the... more Both Paul Celan and Nelly Sachs were survivors of the Shoah who emerged deeply traumatized by the phenomenon. Both poets were thus displaced from their country of origin and linguistic environment. Their poetic strategies post-Holocaust were defined by the unspeakable
enormity of the crime of genocide and the (contradictory) need to bear witness. In Celan’s famous poem “Todesfuge” (Death Fugue) the poet adopts the voice of a prisoner in a German death camp. Celan subsequently abandoned traditional formal poetic devices. His poetry became increasingly hermetic. The title of Celan’s poem contains the word “death,” as does that of Sachs’s first post-Shoah cycle “In den Wohnungen des Todes.” it is the unspoken thread in their work. Sachs turned to her Jewish background to construct a historical vision of the people of Israel and applied the notion of metamorphosis (Verwandlung) to articulate her status as a survivor. In his poem “Und mit dem Buch aus Tarussa” Celan links his fate to that of Marina Tsvetaeva, adumbrating his future suicide. Sachs survived the trauma, by embracing a solid set of religious values.
Folia litteraria rossica (Lodz), 2023
The book Histoire du silence. De la Renaissance a nos jours (2018) by Alain Corbin offers a start... more The book Histoire du silence. De la Renaissance a nos jours (2018) by Alain Corbin offers a starting point for an analysis of silence – in both its meanings as the absence of sound and the abstinence from speech – in the literary text. Fëdor Tiutchev in his poem “Silentium” speaks of the inner feelings that cannot and should not be uttered. However, in the last third of the 19th century, when all forms of artistic expression were deeply affected by scientific advances, new modes of expression of the ineffable appeared. In particular Anton Chekhov because of his medical training was influenced by contemporary developments in psychiatry, in which the speech of patients was seen to reveal their psychological traumas. His work as writer and dramaturg was thus radically
changed by his analysis of patient’s neuroses. In The Seagull the dramatic text ceases to be a coherent dialogue and consists of characters exhibiting their psychological problems in their speech, while the playwright leaves it to the viewer to interpret them. Silence about the “elephant in the room” becomes a dramaturgical strategy. Hints as to how to understand the psychological undercurrents are scattered in the speech of different characters. A careful reading reveals the importance of the play La Dame aux camélias as the key intertext. The author leaves it to the audience to divine that
in Act Four Nina is in the final stages of tuberculosis. Treplev’s playlet in Act One envisages a timewhen silence will reign overall.
Катастрофа_як_об_єкт_літературноі_рефлексіі_, 2023
πᾶσ᾽ ἔστ᾽ ἀνάγκη, καὶ γεγόμφωται σκάφος στρέβλαισι ναυτικαῖσιν ὡς προσηγμένον ἄνευ δὲ λύπης οὐδαμ... more πᾶσ᾽ ἔστ᾽ ἀνάγκη, καὶ γεγόμφωται σκάφος στρέβλαισι ναυτικαῖσιν ὡς προσηγμένον ἄνευ δὲ λύπης οὐδαμοῦ καταστροφή (438-442) [4]. Я зважив. Та жене нас хвиля ось куди: Чи з людом, чи з богами, а війну важку Таки вестиму. Корабельводи торкнувсь: Налагоджено снасті, вбито цвяхи всі. Біди ж він не уникне, хоч куди звертай [3, с. 76]. Так у художньому перекладі Андрія Содомори. Проте у дослівному перекладі останній рядок можна передати як: «Без втрати немає виходу» (рядок 442), тобто виходу із складної ситуації, розв'язки з позитивною конотацією. Отжевельми цікавий фактісторія цього слова починається із вживання його в позитивному значенні «благополучного завершення». Пізніше так само радше у позитивному значенні його вживає Софокл у трагедії «Едіп у Колоні». Едіп звертається до богів з проханням: ἀλλά μοι, θεαί, βίου κατ᾽ ὀμφὰς τὰς Ἀπόλλωνος δότε πέρασιν ἤδη καὶ καταστροφήν τινα, εἰ μὴ δοκῶ τι μειόνως ἔχειν, ἀεὶ μόχθοις λατρεύων τοῖς ὑπερτάτοις βροτῶν (101-105) [22]. Хай сповниться ж, богині, слово Фебове: Мене вшануйте смертю, від життя звільніть. Чи, може, цього дару ще не гідний я, Хоч, як ніхто, натерпівсь на віку своїм (пер. А. Содомори) [3, с. 231] повалення основних законів, вони постали глухою, згубною, жорстокою силою і призвели б до катастроф» 4. Як бачимо, Монтеск'є говорить про «катастрофу» в широкому розумінні причому саме у застосуванні до історії. У його тексті «катастрофа» вживається у значенні історичних подій великого масштабу. Цікаво додати, що, на думку дослідників, великий вплив на Монтеск'є справив не хто інший, як вже згаданий вище Полібій [17]. Щоправда, йдеться про ідейний вплив у питаннях поділу влади та стримувань і противаг, тим не менше прикметним є збіг у дотичності до історії слова «катастрофа». Полібій фіксує значення, з яким слово переходить у Новий час, Монтеск'є надає йому нового значення. За дослідженнями Майкла О'Ді, у XVIII столітті термін «катастрофа» веде мінливе життя, але інші класики воліють радше використовувати його стосовно індивідуального життя і його перебігу, як це робить, наприклад, Руссо у своїй «Сповіді» (1769). А, наприклад, Дідро у «Жаку-фаталісті» (1773) в одному місці говорить про «щасливу чи нещасливу катастрофу» (une catastrophe heureuse ou malheureuse) [10], тобто вочевидь, вживаючи його у значенні театрального походження 5. Варто уточнити, що історія слова, звісно, не збігається з історією поняття в сучасному його розумінні. Друга складова сучасного терміну «катастрофа» включає руйнівні природні події (у ХІХ столітті з'явиться феномен техногенної катастрофи). Обговорення й осмислення природних лих у XVIII столітті у Франції відбувається з використанням іншого терміну-«désastre» 6. Словники починаючи з кінця XVII століття відображають поступове перенесення терміну з театральної драми на, так би мовити, драму життя. «Словник Французької академії» (Le Dictionnaire de l'Académie françaisе) 1694 року підхоплює з в ' я з о к з а н т и ч н о ю т р а г е д і є ю , ф і к с у ю ч и т а к о ж у д р у г у ч е р г у переносне значення: 12 «Wendung, im Drama und Epos der Punkt, wo sich das Schicksal des Helden zum Glücke oder Unglücke entscheidet; daher überhaupt ein entscheidendes Ereigniß im Menschen-und Völkerleben» [11, S. 564]. 13 «Wendung; im Drama das entscheidende Ereignis, das die Lösung der Verwicklung bringt; überhaupt jede entscheidende, bes. unglückliche Wendung; auch unglückliches Naturereignis» [8, 948]. 14 «Es gibt ein Bild von Klee, das Angelus Novus heißt. Ein Engel ist darauf dargestellt, der aussieht, als wäre er im Begriff, sich von etwas zu entfernen, worauf er starrt. Seine Augen sind aufgerissen, sein Mund steht offen und seine Flügel sind ausgespannt. Der Engel der Geschichte muß so aussehen. Er hat das Antlitz der Vergangenheit zugewendet. Wo eine Kette von Begebenheiten vor uns erscheint, da sieht er eine einzige Katastrophe, die unablässig Trümmer auf Trümmer häuft und sie ihm vor die Füße schleudert. Er möchte wohl verweilen, die Toten wecken und das Zerschlagene zusammenfügen. Aber ein Sturm weht vom Paradiese her, der sich in seinen Flügeln verfangen hat und so stark ist, daß der Engel sie nicht mehr schließen kann. Dieser Sturm treibt ihn unaufhaltsam in die Zukunft, der er den Rücken kehrt, während der Trümmerhaufen vor ihm zum Himmel wächst. Das, was wir den Fortschritt nennen, ist dieser Sturm» [5]. первых лет революции, становления новой политической власти будет преодолена новой рациональностью или же, как минимум, здравым смыслом и базисными этическими нормами, как после всех российских смут и европейских революций. Не случайно, Владимир часто вспоминает имена и времена не только Ивана Грозного, Бориса Годунова, Гришки Отрепьева, но Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Андрея Курбского, Петра I, Богдана Хмельницкого, сражавшегося под Корсунем, Беранже, Виктора Гюго времен «осады Парижа в семьдесят первом году», когда «только высокое кулинарное искусство ресторатора Поля Бребона могло заставить Эрнеста Ренана и Теофиля Готье даже не заметить того, что они находятся в городе, который был "залит кровью, трепетал в лихорадке сражений и выл от голода"» [7, с. 147]. После социально-политических потрясений мир может и должен восстановиться посредством не только участия в событиях «большой истории», но и веры в прочность повседневности, которую представляют и житейские удовольствия. В связи с этим пространные, с экскурсом в детство, рассуждения героя в 1924 г., почти в финале романа, об их с женой отношениях с новым социальным мироустройством и представляющими его людьми, часто цитируемые исследователями, убедительны и предопределены: «Мы тоже поселились по соседству. Мы смотрим в щ е л о ч к у ч у ж о г о з а б о р а. П о д с л у ш и в а е м о д н и м у х о м. Н о м ы несравненно хуже их. Когда соседи делали глупостимы потирали руки; когда у них назревала трагедиямы хихикали; когда они принялись за делонам стало скучно» [7, с. 218]. Следовательно, можно было бы поверить на слово героям романа: в ситуации, когда неразбериха закончилась, а жизнь продолжалась, чуждый, неприятный им новый тип бытия-вместе (Нанси) упрочился, должно быть понятно, почему жена пришла к с а м о у б и й с т в у , а л ю б я щ и й м у ж , б у д у ч и « п о ч т и м о л о д ы м человеком» [7, с. 224], превратился в старика. Любовь, призванная защищать их отношения и личности от внешних разрушений и катастроф, не выдержала агрессии мира. Точнее, герои сами, чередой измен, их принятия, а также иными аморальными в любом обществе поступками отлучили себя от нового «сообщества формалистов, предвосхищении им идей абсурдизма; эстетике уточенного дендизма, поэтике противоречивых эффектов, если любовная история рассматривается в социальной системе координат? Какова природа и сущность цинизма циничной любви героев, если он, без учета диахронии, как бы по принципу вдруг и ниоткуда появился в произведении 20-х гг. русской литературы? В конце концов, с позиции противопоставления любовь / революция и неизбежности гибели старой формации интеллигентов, не поддержавших народ своей страны, нельзя понять следующие моменты романа. Почему герой Мариенгофа в 1922 г. старательно маркирует недосказанностью события, из-за которых произошла метаморфоза в мироощущении Ольги, давая лишь намеки на них? В связи с чем появляется и стремительно обостряется экзистенциальная по своей сути тема смерти, которая и мучает, и дарит наслаждения герою? Почему Владимир обходит умолчанием ключевые события социальных катаклизмов 1921-1922 гг. (завершение сепаратным миром Первой мировой войны, конец интервенции, окончание гражданской войны победой большевиков, постепенное признание Советской России на международном уровне), если в начале дневниковых записей, совпавшем со счастливым предложением руки и сердца, часто вспоминает исторические имена и события, закрепившие победу Октября 1917 г.? Непонятно, с точки зрения бинарной оппозиции «старого / нового» миров и без учета специфики любовной истории, почему в 1924 г. герой «не видит» похороны Ленина, смену политической элиты, как перед этим в 1918 г.покушение н а н е г о , х о т я д о э т о г о б ы л в н и м а т е л е н д а ж е к и м е н а м т е х исторических деятелей, которым советская власть решила поставить памятники? Почему личная жизнь в 1922 г. все больше соотносится не с историческими реалиями из далекого прошлого, а современностью и голодом, охватившим часть территории страны? Почему Ольга, умирая после попытки застрелиться, серьезно, но «сделав улыбку», прощается с мужем и жизнью утверждением: «… знаете, после выстрела мне даже пришло в голову, что из-за одних уже пьяных вишен стоит, пожалуй, жить на свете…» [7, с. 227]. Понять это возможно при условии смещения социально-любовника, который «<…> похож на большого дворового пса, которого научили подавать лапу» [7, с. 142]. Это константное для любовной истории героев противопоставление пошлости физически происходящего адюльтера и переживаемого в воображении, но от этого не менее реального и чувственно, возвышенно ощутимого, уводящего в символическое пространство Италии, дает Владимиру еще и осознание свободы, личностной сокровенности и полноты. Так, в ресторане после заключения сделки Ольги и Докучаева для Владимира вновь оказывается предельно необходимо ощущение счастья любви как осознания того, что он в этом мире существует, как и существует прекрасная, вечная любовь и возможность ее испытывать. После поступков Ольги и реакции на них Владимира нет и невозможны для него желание и готовность «ударить в всполошные колокола, чтобы каждая собака, проживающая в этом сумасшедшем городе, разлегшемся, подобно Риму и Византии, на семи холмах, знала о таком величайшем событии, как моя любовь» [7, с. 139]. Но жажда любви, прекрасного и счастья как условия личностного самосохранения у героя остаются. Снова, как после первой измены Ольги, сходятся предельно интимное, потаенное, подброшенное игрой Случая, Судьбы, и социальное, образуя и спасительную для него способность любоваться, пусть сторонней женщиной, ощущать...
Keeping the Candle Aflame: Andrey Tarkovsky’s Search for Spirituality in a Foreign Land
Migration and Stereotypes in Performance and Culture, 2020
Unable to work in Russia because of political interference, filmmaker Andrey Tarkovsky received p... more Unable to work in Russia because of political interference, filmmaker Andrey Tarkovsky received permission to shoot his film Nostalghia (1983) in Italy. The film’s protagonist Gorchakov represents Tarkovsky’s alienation as a deeply religious Russian in a western country with very different values. The title references this alienation, not a longing for the past. The Savonarola-like figure of the Italian Domenico is a stereotypical caricature; his pointless self-immolation after a bombastic speech contrasts with Gorchakov’s silent, pious gesture of carrying a candle across the empty Roman bath to his death, a metaphor for Tarkovsky’s work abroad foreshadowing his own end.
Uploads
Videos by J. Douglas Clayton / Даглас Клэйтон
Papers by J. Douglas Clayton / Даглас Клэйтон
enormity of the crime of genocide and the (contradictory) need to bear witness. In Celan’s famous poem “Todesfuge” (Death Fugue) the poet adopts the voice of a prisoner in a German death camp. Celan subsequently abandoned traditional formal poetic devices. His poetry became increasingly hermetic. The title of Celan’s poem contains the word “death,” as does that of Sachs’s first post-Shoah cycle “In den Wohnungen des Todes.” it is the unspoken thread in their work. Sachs turned to her Jewish background to construct a historical vision of the people of Israel and applied the notion of metamorphosis (Verwandlung) to articulate her status as a survivor. In his poem “Und mit dem Buch aus Tarussa” Celan links his fate to that of Marina Tsvetaeva, adumbrating his future suicide. Sachs survived the trauma, by embracing a solid set of religious values.
changed by his analysis of patient’s neuroses. In The Seagull the dramatic text ceases to be a coherent dialogue and consists of characters exhibiting their psychological problems in their speech, while the playwright leaves it to the viewer to interpret them. Silence about the “elephant in the room” becomes a dramaturgical strategy. Hints as to how to understand the psychological undercurrents are scattered in the speech of different characters. A careful reading reveals the importance of the play La Dame aux camélias as the key intertext. The author leaves it to the audience to divine that
in Act Four Nina is in the final stages of tuberculosis. Treplev’s playlet in Act One envisages a timewhen silence will reign overall.