Неудавшийся союз : Военно-политическое сотрудничество СССР и Франции накануне Второй мировой войны (1930–1939 гг.).

Нестор-История Санкт-Петербург 2024 УДК 93/94 ББК 63.3 В 37 Издание подготовлено при поддержке Российского научного фонда (РНФ), проект № 20-78-10014 «От Согласия к Пакту: франко-русские / франко-советские отношения в 1890–1930-е гг.» Рецензенты: д.и.н. С. В. Девятов (МГУ им. М. В. Ломоносова) д.и.н. Г. Н. Канинская (ЯрГУ им. П. Г. Демидова) к.и.н. А. И. Остапенко (МГУ им. М. В. Ломоносова) Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова от 21.06.2023 г. (протокол № 6) В 37 Вершинин А. А. Неудавшийся союз : Военно-политическое сотрудничество СССР и Франции накануне Второй мировой войны (1930–1939 гг.). — СПб. : Нестор-История, 2024. — 796 с., ил. ISBN 978-5-4469-2182-9 Монография посвящена истории военно-политического сотрудничества между СССР и Францией накануне Второй мировой войны. Рост военной угрозы в Европе в начале 1930-х гг. объективно подталкивал две страны навстречу друг другу. И в Москве, и в Париже были те, кто считал, что лишь новое издание русско-французского союза сможет противостоять гитлеровскому реваншизму. Однако шлейф взаимного недоверия, восходящего к временам Первой мировой войны и революции 1917 г., идеологические расхождения, предубеждения и опасения в конечном итоге оказались сильнее стратегических соображений. Пульс советско-французских военно-политических контактов, как ничто другое, фиксировал все перепады ожиданий и разочарований в двусторонних отношениях. С опорой на многочисленные документы из российских и французских архивов, в том числе ранее не введенные в научный оборот, автор детально реконструирует историю сотрудничества двух армий накануне судьбоносных испытаний и связанный с ними комплекс дипломатических и политических сюжетов. Монография предназначена вниманию историков, специалистов по истории международных отношений и дипломатии и более широкого круга читателей. В оформлении обложки использована фотография командиров РККА на манёврах французской армии в 1935 г. из фондов РГАКФД УДК 93/94 ББК 63.3 © А. А. Вершинин, 2024 Оглавление Сокращения ..................................................................................................................4 Введение .........................................................................................................................5 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего: советско-французские отношения на распутье (1920-е — начало 1930-х гг.) ...........................................................................14 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного сотрудничества ...............................................................70 Глава III. «Мне надо влезть в армию»: начало деятельности советского военного атташе С. И. Венцова во Франции (1933–1934 гг.) ................................................................................................. 124 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности»: трудности военно-технического сотрудничества СССР и Франции ............................................................................................ 178 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд ..................................................................................................... 224 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований...................................................................................... 269 Глава VII. СССР и Франция глазами двух армий: советский взгляд .............................................................................................. 321 Глава VIII. СССР и Франция глазами двух армий: французский взгляд........................................................................................ 386 Глава IX. Военное измерение советско-французского пакта о взаимопомощи 1935 г.................................................................................. 455 Глава X. «Время потеряно только благодаря французам»: советско-французские переговоры о заключении военной конвенции (1936–1937 гг.) ........................................................................... 525 Глава XI. Мюнхен: момент истины (1938 г.) ............................................... 596 Глава XII. Последний шанс Литвинова (январь — май 1939 г.) ........... 668 Глава XIII. «Что мы предложим русским, чтобы побудить их действовать?»: англо-франко-советские военные переговоры (май — август 1939 г.)..................................................................................... 719 Заключение .............................................................................................................. 775 Источники и литература ..................................................................................... 786 Сокращения АВП РФ ГА РФ ДВП СССР РГА ВМФ — Архив внешней политики Российской Федерации — Государственный архив Российской Федерации — Документы внешней политики СССР — Российский государственный архив военно-морского флота РГАКФД — Российский государственный архив кинофотодокументов РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории РГВА — Российский государственный военный архив AMAE — Archives du Ministère des Affaires étrangères (France) DDF — Documents diplomatiques français SHD-DAT — Archives du Service Historique de la Défense — Département de l’Armée de Terre (France) Посвящается моим родителям Введение «Лишь на суде истории, где его, вероятно, назовут наиболее причудливым элементом европейской договорной системы, франко-советский пакт [о взаимопомощи] от 2 мая 1935 г. сможет получить свою оценку»1, — эти слова из аналитического доклада французской военной разведки за 1936 г. оказались пророческими. Оценить практическую эффективность нового издания франко-русского союза современникам не удалось: он скончался в 1939 г., так и не став реально действующим механизмом обеспечения европейской безопасности перед лицом набиравшего обороты германского реваншизма. О его «причудливости» до сих пор спорят историки, что вполне понятно. Потенциальный военнополитический блок СССР и Франции, по замечанию французского исследователя Ф. Гельтона, в 1930-е гг. «наверняка изменил бы ход истории»2. «Только Советский Союз мог обеспечить возможность войны на два фронта, необходимой для того, чтобы гарантировать безопасность Франции», — поясняет эту мысль британский историк З. Стейнер3. Перипетии советско-французских контактов в межвоенный период давно изучаются с политической и дипломатической точек зрения4, но те факты, которые становятся известными, создают SHD-DAT. GR7 NN2566. La puissance militaire de l’Union des Républiques Soviétistes Socialistes. Giraudon. 2 Guelton F. Les relations militaires franco-soviétiques dans les années trente // Sous la dir. de M. M. Narinski, E. du Réau, G.-H. Soutou, A. O. Tchoubarian. La France et l’URSS dans l’Europe des années 30. Paris, 2005. P. 72. 3 Steiner Z. The Triumph of the Dark. European International History, 1933–1939. New York, 2011. P. 408. 4 Duroselle J.-B. La Décadence, 1932–1939. Paris, 1979; Girault R. Les relations franco-soviétiques à la veille de la Seconde Guerre mondiale: bilan des 1 5 А. А. Вершинин Неудавшийся союз лишь дополнительные вопросы. Почему стратегическая комбинация, призванная сдерживать германскую агрессивность, напрашивающаяся при первом же взгляде на карту Европы и апробированная в прошлом, была реализована лишь в 1935 г.? Что помешало превратить ее в реальный союз? В чем причина того, что политическое сближение СССР и Франции фактически исчерпало себя уже в 1937 г., несмотря на лишь обострявшуюся военную опасность? Мог ли Чехословацкий кризис 1938 г. до своего бесславного мюнхенского завершения активизировать сотрудничество между двумя странами? Наконец, одна из ключевых проблем всей прелюдии Второй мировой войны — какая из сторон несет основную ответственность за провал англо-франко-советских переговоров августа 1939 г.? Сейчас уже понятно, что советско-французские контакты в этот период происходили не только в дипломатической плоскости. Более того, дипломаты часто не владели всей полнотой информации и говорили друг с другом на разных языках, оперируя различными внешнеполитическими дискурсами1. Противоречия между стратегическими культурами, сложившимися на Западе и в Советской России после окончания Первой мировой войны, формировали в умах их носителей альтернативные картины мира. В этой связи важно найти то измерение, где стороны по умолчанию использовали бы общий категориальный аппарат, дававший возможность минимизировать двусмысленность и недопонимание, а также называть вещи своими именами. В этом смысле проблематика военного сотрудничества являтся важным покаannées 1937–1940 // Revue des études slaves. 1977. Vol. 50. Fasc. 3. P. 417– 428; Mourin M. Les relations franco-soviétiques de 1917 à 1967. Paris, 1967; Scott W. E. Alliance against Hitler. The Origins of the Franco-Soviet Pact. Durham, 1962; Белоусова З. С. Франция и европейская безопасность, 1929–1939. М., 1976; Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны. М., 2005; Дюллен С. Сталин и его дипломаты: Советский Союз и Европа, 1930–1939 гг. М., 2009. 1 Jackson P. The failure of diplomacy, 1933–1940 / Ed by. R. J. B. Bosworth, J. Maiolo. The Cambridge History of the Second World War: Vol. 2: Politics and Ideology. Cambridge, 2015. P. 216–252. 6 Введение зателем того, чего именно они хотели и насколько далеко были готовы зайти. При всех потугах послевоенной европейской дипломатии выхолостить военно-стратегическую природу понятия безопасности оно по своей сути всегда сводилось к вопросам обороноспособности в широком смысле этого слова. Даже если политики, как в случае с Францией, пытались табуировать саму возможность применения силовых инструментов сохранения статус-кво, ограниченность и ущербность их целеполагания становились очевидными при взгляде на события под углом стратегического планирования. Отсюда вытекает ключевая задача, до сих пор не реализованная в полной мере в историографии, — посмотреть на советско-французские отношения в 1930-е гг. через призму военно-политического сотрудничества двух стран. Над этой проблемой в последние десятилетия работают зарубежные историки, исследуя преимущественно французский материал1, однако советские подходы остаются в основном неизученными2. Между тем именно позиция Bach A. Le colonel Mendras et les relations militaires franco-soviétiques: 1932–1935. Mémoire de maîtrise d’Histoire. Paris, 1981; Buffotot P. The French high command and the Franco-Soviet alliance 1933–1939 // Journal of Strategic Studies. 1982. Vol. 5. No. 4. P. 546–559; Vaïsse M. Les militaires français et l’alliance franco-soviétique au cours des années 1930 // Forces armées et systèmes d’alliance: Colloque international d’histoire militaire et d’études de défense nationale, Montpellier, 2–6 septembre 1981. Paris: Fondation pour les études de défense nationale, 1983. P. 689–703; Alexander M. S. The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1935–1940. Cambridge, 1992; Réau E. du. Ėdouard Daladier, 1884–1970. Paris, 1993; Guelton F. Les relations militaires franco-soviétiques dans les années trente; Guelton F. Jean de Lattre de Tassigny et les relations franco-soviétiques au début des années trente // Revue Historique des Armées. 2002. No. 2. P. 3–10; Burigana D. Armi e diplomazia. L’Unione Sovietica e le origini della Seconda Guerra Mondiale (1919–1939). Firenze, 2006; Vidal G. Une alliance improbable: l’armée française et la Russie soviétique 1917–1939. Rennes, 2015; Catros S. La guerre inéluctable. Les chefs militaires français et la politique étrangère, 1935–1939. Rennes, 2020. 2 Отдельные аспекты проблемы отражены в статьях: Орлов Б. М. В поисках союзников: командование Красной армии и проблемы внешней 1 7 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Москвы в отношениях с внешними игроками в межвоенные годы в наибольшей степени следовала стратегической логике. Политическое мышление лидеров советского государства, закаленное в огне революции, пропитанное марксистско-ленинской идеологией с ее абсолютизацией классовой борьбы, учением о конфликтогенной природе капитализма и прогнозом его неизбежного столкновения с социализмом, тяготело к акцентированию фактора силы. Мир с этой позиции виделся как пространство, существующее в условиях непрерывного противоборства, обостряющегося или затухающего. Еще до 1917 г. В. И. Ленин органично усвоил идею К. фон Клаузевица о войне как продолжении политики иными средствами, которая хорошо укладывалась в его концепцию государства как инструмента подавления одного класса другим и в учение об империализме. Однако если в трудах немецкого генерала война все же ограничивалась, осмысляясь как продолжение политического процесса, то советский лидер в конечном итоге пришел к милитаризации самой политики. «Поместив войну в центр своего анализа капитализма, Ленин и его последователи, столкнувшиеся с гражданской войной и иностранной интервенцией, рассматривали ее расширительно и считали систематическую подготовку к войне необходимым условием выживания советского государства, окруженного капиталистическими державами. Ленин собирался использовать политику мирного сосуществования, чтополитики СССР в 30-х годах // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 40–53; Дессберг Ф., Кен О. Н. 1937–1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе // Вопросы истории. 2004. № 10. С. 22–42; Карлей М. Дж. «Комедия, обернутая иронией внутри трагедии»: Франкосоветские попытки консультаций между генштабами (1936–1937) // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2021. № 1. С. 45–91; Vershinin A. ‘My task is to get into the French army’: Soviet strategy and the origins of Soviet-French military cooperation in the 1930s // Journal of Strategic Studies. 2021. Vol. 44. No. 5. P. 685–714; Вершинин А. А. Несостоявшийся союз: провал переговоров о советскофранцузской военной конвенции против немецкого реваншизма // Quaestio Rossica. 2022. Т. 10. № 2. С. 739–754. 8 Введение бы содействовать восстановлению советской экономики и предотвратить формирование большой антисоветской коалиции. Здесь он рассчитывал на фактор нестабильного развития капитализма и геополитические условия: они должны были помочь его режиму получить мирную передышку»1, — резюмирует американский военный историк. Подобный ход мыслей был присущ и И. В. Сталину. В январе 1925 г. он произнес свою известную речь, где констатировал рост военной опасности и очертил открывавшуюся в этой связи перед советским государством перспективу: «Это не значит, что мы должны обязательно идти при такой обстановке на активное выступление против кого-нибудь. Это неверно. Если у кого-нибудь такая нотка проскальзывает — то это неправильно. Наше знамя остается по-старому знаменем мира. Но если война начнется, то нам не придется сидеть сложа руки — нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить. Отсюда вывод: быть готовыми ко всему, готовить свою армию»2. Вытекал ли этот вывод из марксистско-ленинской идеологии или диктовался «международным консенсусом» по поводу того, что «война у дверей — и это будет ещё более страшная война, чем пережитая только что, в 1914–1918 гг.»3, вел он к четкой последовательности действий. Дипломатии же отводилась важная, но, в общем, служебная задача — «позволить государству избежать вооруженных столкновений с соседями в нежелательную для него минуту»4. Две стратегические линии развивались параллельно, часто совпадая, но время от времени демонстрируя различные динамики, и слово военных значило для Сталина не меньше, а порой и больше, чем слово дипломатов. «“Политический вождь” Kipp J. W. Lenin and Clausewitz: The Militarization of Marxism, 1914– 1921 // Military Affairs. 1985. Vol. 49. No. 4. P. 189. 2 Сталин И. В. Сочинения. Т. 7. М., 1952. С. 11–14. 3 Колеров М. А. Сталин: от Фихте к Берия. Очерки по истории языка сталинского коммунизма. М., 2017. С. 356. 4 Свечин А. А. Стратегия. М, 1926. С. 106. 1 9 А. А. Вершинин Неудавшийся союз и “боевой штаб” у Сталина полностью совпадают»1, — констатирует российский историк О. Н. Кен. Подготовка к войне являлась сутью сталинской внешней политики в 1930-е гг. В этой связи возникает целый ряд вопросов применительно к проблеме советско-французских отношений в межвоенные годы. Как с магистральным курсом Кремля соотносилась активная деятельность наркомата по иностранным делам (НКИД) по встраиванию СССР в систему коллективной безопасности, где Франция играла ключевую роль? Воспринимался ли Париж в Москве как полноценный союзник? Чего именно ожидали от Франции с точки зрения императивов укрепления советской безопасности и обороноспособности? Менялся ли этот подход по мере дестабилизации международной обстановки и если да, то какова была суть этих изменений? Какой характер приобретало военнотехническое сотрудничество между Советским Союзом и Третьей республикой? Не менее важные выводы напрашиваются при рассмотрении сюжета взаимодействия двух армий. Проблема понимания истинных целей партнера встает здесь в полный рост. Для военного доверие — ресурс еще более важный, чем для дипломата, так как цена ошибки в его случае гораздо выше. Допуск иностранцев в вооруженные силы недвусмысленно свидетельствует о далеко идущих намерениях политического руководства в отношении той или иной страны, а сотрудничество военных, прежде всего офицеров, на личном уровне часто больше говорит о реальном взаимопонимании элит, чем контакты дипломатов, которые всегда и везде скрывают свои истинные устремления. Этот аспект обретает особое значение в ситуации, когда на повестке дня стоит перспектива вооруженного конфликта, где армиям, возможно, придется сражаться плечом к плечу. Динамика военных контактов представляет собой универсальный показатель реальной политической близости двух сувеКен О. Н. Сталин как стратег (между двумя войнами) / Под ред. Г. О. Павловского. Войны XX века. М., 2004. С. 53. 1 10 Введение ренных государств. Наглядным примером в данном случае могут служить связи, возникшие между Красной армией и рейхсвером в 1920-х — начале 1930-х гг. С. А. Горлов, детально изучивший этот сюжет, заключил, что «лидеры СССР рассматривали военное сотрудничество как основу рапалльской политики»1: наибольшая интенсивность военно-технического сотрудничества СССР и Германии была достигнута в момент пика политической нормализации и уменьшалась по мере того, как Москва и Берлин осознавали объективные ограничения двустороннего сближения. Составление аналогичной «карты» советско-французских отношений позволило бы наполнить проблематику дипломатического взаимодействия двух стран новым содержанием и предметно говорить о стратегической направленности «неудавшегося союза». Эта задача требует привлечения большого объема архивных документов. Однако здесь исследователь сталкивается с проблемой: если фонды французских военных и дипломатических ведомств за 1930-е гг. в основном открыты для изучения, то аналогичные советские материалы до сих пор доступны лишь частично. Так, ограничен доступ к документации советских военных атташе во Франции — ключевому источнику, отражающему политику Москвы в отношении французской армии. Их отчеты фрагментарно отложились в фондах секретариата наркома по военным и морским делам (наркомвоенмора, с 1934 г. — наркома обороны) и личном архиве Сталина. Вместе с тем те документы, которые были рассекречены в 1990–2000-х гг., во многом позволяют закрыть эту лакуну. Служебная переписка наркомвоенмора К. Е. Ворошилова и его доклады в Политбюро зафиксировали все основные аспекты сотрудничества Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) и французской армии, обсуждавшиеся высшим политическим руководством страны (РГВА, РГАСПИ). Документы НКИД, частично изданные, но в массе своей хранящиеся в АВП РФ, также уделяли большое внимание военным вопросам. Богатый материал РГВА, Горлов С. А. Совершенно секретно: Альянс Москва — Берлин, 1920– 1933 гг. М., 2001. С. 321. 1 11 А. А. Вершинин Неудавшийся союз РГА ВМФ и ГА РФ освещает перипетии военно-технических контактов СССР и Франции. Там же хранится комплекс отчетов советских представителей, в том или ином качестве знакомившихся с внутренним устройством французской армии и французского военно-промышленного комплекса. Доступные в большом количестве французские архивные источники позволяют выявить подходы военно-политического руководства Третьей республики к сотрудничеству с СССР в оборонной сфере. Особую ценность с этой точки зрения представляют фонды архива исторической службы министерства обороны (SHD-DAT), в которых собраны документы военного министерства и Генштаба сухопутных сил. Особый интерес среди них представляют донесения французских военных атташе в Москве. Здесь же хранятся многостраничные отчеты французских военных миссий, работавших в СССР, демонстрирующие пример не только детальной аналитики, но и подробного изучения общественнополитической жизни страны пребывания. Переписка министерства иностранных дел1 (AMAE) также уделяла большое внимание военным вопросам. Практически все французские официальные лица, вовлеченные в процесс переговоров с СССР по проблеме военного сотрудничества, были внимательными наблюдателями и, хотя и оставались во власти клише и предрассудков, пытались понять поведение своих партнеров, а также собирали о них всю возможную информацию. Значительная часть документов из семи архивных собраний России и Франции, использованных при написании книги, впервые вводится в научный оборот. Результаты их анализа представлены в виде 12 глав, которые композиционно охватывают все аспекты военно-политического сотрудничества Советского Союза и французской Третьей республики с 1932 г., когда на повестку дня впервые был вынесен вопрос обмена военными атташе и выстраивания регулярных связей между двумя армиями, до трехКэ д’Орсэ — по названию набережной в Париже, на которой находится историческое здание ведомства. 1 12 Введение сторонних англо-франко-советских переговоров августа 1939 г., ставших последним аккордом широко задуманного, но провалившегося проекта военно-стратегического сближения Москвы и Парижа. Отдельная глава вводит читателя в контекст советско-французских отношений после Октябрьской революции и до начала активных политических контактов в начале 1930-х гг. Выводы, к которым приходит автор, далеко не окончательны. Картина непростого диалога Москвы и Парижа остается неполной без подробного изучения их экономического сотрудничества, практически не освещенного в литературе. Но одно бесспорно: причины фиаско «неудавшегося союза» более глубоки, чем принято считать, и их комплексное исследование является важным шагом к расширению нашего представления об истоках Второй мировой войны. Глава I Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего: советско-французские отношения на распутье (1920-е — начало 1930-х гг.) В июне 1930 г. И. В. Сталин, выступая на XVI съезде ВКП(б), назвал Францию «самой агрессивной и милитаристской страной из всех агрессивных и милитаристских стран»1. В этой констатации отразилось все то недоверие и раздражение, которые накопились между двумя странами за истекшие годы. С 1924 г. они поддерживали регулярные дипломатические контакты на уровне посольств, но двусторонние отношения фактически стагнировали. По словам французского историка Ж.-А. Суту, акт признания советской власти Францией был сделан «на скорую руку»2. Миссии двух стран функционировали преимущественно как консульские учреждения, конструктивная повестка для политического диалога практически отсутствовала. В ней доминировали заведомо конфликтные сюжеты: вопрос о возврате дореволюционных долгов и национализированной собственности, требования Парижа прекратить революционную агитацию, исходившие из Москвы обвинения Франции в поддержке антисоветской политики восточноевропейских стран. В двусторонних связях наблюдалась очевидная асимметрия. Цели советского руководства на французском направлении были в целом понятны. К середине 1920-х гг. Москва отошла от курса на разжигание мировой революции и в рамках политики главы Сталин И. В. Сочинения. Т. 12. М., 1949. С. 256. Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno, 1924–1929 // L’URSS et l’Europe dans les années 20 / Sous la dir. de M. Narinskiy, E. du Réau, G.-H. Soutou, A. Tchoubarian. Paris, 2000. P. 67. 1 2 14 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего НКИД Г. В. Чичерина поставила перед собой задачу налаживания рабочих отношений с основными западными державами, дополнявшую внутренний поворот к новой экономической политике. Молодое государство с трудной историей становления хотело добиться полноценной нормализации отношений с внешним миром, разблокировать торгово-экономические контакты, жизненно необходимые для восстановления экономики страны, и демонстрировало готовность пойти ради этого на уступки в ключевом вопросе возвращения дореволюционных долгов и компенсации в той или иной форме потерь иностранных владельцев национализированной собственности. Первая серьезная попытка продвинуться в этом направлении, предпринятая на международной конференции в Генуе в апреле — мае 1922 г., завершилась неудачей. Переговоры показали, что предлагаемый выступавшими с позиции силы западными демократиями вариант нормализации отношений с Советской Россией предполагал такие уступки со стороны последней, которые фактически вели к полной реставрации капитализма, рыночных отношений и встраиванию страны в международное разделение труда со всеми вытекающими отсюда последствиями для властной монополии большевистской партии1. В качестве ответа на консолидированный демарш Запада в Генуе Советская Россия пошла на сближение с Германией, заключив с ней в г. Рапалло договор о восстановлении дипломатических отношений и урегулировании всех спорных вопросов2. Рапалльское соглашение стало неприятной новостью для Лондона и Парижа, но для Москвы положения дел оно принципиально не изменило. Комбинация с Германией, следовавшая логике использования межимпериалистических противоречий, позволяла политически давить на западные столицы и приблизила «полосу признания» Хормач И. А. Советское государство на международной конференции в Генуе по экономическим и финансовым вопросам. 10 апреля — 19 мая 1922 года // Новая и новейшая история. 2020. № 3. С. 98. 2 О’Коннор Т. Георгий Чичерин и советская внешняя политика, 1918– 1930. М., 1991. С. 131–133. 1 15 А. А. Вершинин Неудавшийся союз СССР, начавшуюся в 1924 г., но не открывала мировых рынков сбыта и капитала, а также предоставляла лишь ограниченный доступ к технологиям. Берлин, сам в то время являвшийся изгоем Версальского порядка, не мог стать полноценным партнером Советской России в Европе. Уже тогда можно было предположить, что Германия по мере восстановления своих международных позиций начнет отходить от «духа Рапалло», хотя в НКИД преобладали иные ожидания. Чичерин и советское руководство в целом верили (ошибочно, как покажет будущее), что в рамках послевоенного порядка «укрепление Германии ведет к повышению заинтересованности Германии в отношениях [с Советской Россией]»1. Таким образом, интерес Москвы к развитию отношений с Францией имел двоякий характер. Во-первых, после Генуи, где французский представитель Л. Барту задавал тон антисоветской линии, стало ясно, что ее выход из международной изоляции во многом зависел от позиции Парижа, главного хранителя статус-кво в послевоенной Европе. Во-вторых, Франция могла стать важным источником ресурсов для реконструкции и модернизации советского народного хозяйства. Тема развития торгово-экономических отношений стала главной для НКИД в преддверии установления дипломатических отношений в октябре 1924 г. и фактически формировала для него повестку будущих советско-французских отношений2. Чичеринские дипломаты из раза в раз подчеркивали одну и ту же мысль: интересы СССР и Франции непосредственно не сталкивались ни в одном регионе мира3. Долгосрочной стратегии в отношении Франции у советского руководства не было и, вероятно, не могло быть в ситуации, когда само международное положение СССР оставалось шатким, а внешняя политика страны осуществлялась фактически в ручном режиме и сводилась к решеЦит. по: Кантор Ю. З. Заклятая дружба. Секретное сотрудничество СССР и Германии 20–30-х годов. М., 2014. С. 37. 2 См. интервью Г. В. Чичерина французской газете «Тан» 26 января 1924 г.: ДВП СССР. Т. 7. М., 1963. С. 46–49. 3 Carley M. J. Episodes from the Early Cold War: Franco-Soviet Relations, 1917–1927 // Europe-Asia Studies. 2000. Vol. 52. No. 7. P. 1278. 1 16 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего нию ограниченного числа конкретных проблем. Однако Москва точно знала, чего хочет от Парижа. В то же время французские интересы выглядели куда более ограниченными. Париж, безусловно, желал решить долговой вопрос с максимальной для себя выгодой. Миллион держателей бывших русских ценных бумаг представлял собой серьезный фактор внутриполитической жизни Франции1. Однако в целом место Советского Союза во внешней политике Третьей республики оставалось неопределенным. Для дипломатии Кэ д’Орсэ СССР являлся своего рода terra incognita. Сам факт возникновения этого государства вызывал вопросы. Первоначальная линия французского правительства, сформулированная его главой Жоржем Клемансо и министром иностранных дел Стефаном Пишоном в первые месяцы 1918 г., сводилась к полному отрицанию легитимности советской власти. С формальной точки зрения речь шла о непризнании «максималистского» переворота 25 октября, свергнувшего Временное правительство А. Ф. Керенского, считавшееся во Франции законной русской властью. Мало кто сомневался в том, что фактически сказались и другие обстоятельства. Объявленный большевиками дефолт по внешним долгам, национализация собственности иностранных граждан, наконец сепаратный Брестский мир закрыли все каналы, через которые могло бы происходить их взаимодействие с французами. Первое воспринималось как неприкрытый грабеж, второе — как акт измены союзническому долгу. В конце 1917 — начале 1918 г. Франция переживала наиболее трудный момент за все годы Первой мировой войны, и действия большевиков воспринимались особенно болезненно. Но, вероятно, имели место и более глубокие мотивы, непосредственно не связанные с первыми шагами советской власти. Отношение французов к России в начале XX в. во многом определялось фактом наличия между двумя странами Враг, противник, союзник? Россия во внешней политике Франции в 1917–1924 гг. / Отв. ред. А. Ю. Павлов. Т. 1. СПб., 2021. С. 468–472. 1 17 А. А. Вершинин Неудавшийся союз военно-политического союза. Заключенный в 1891 г., он породил стратегический нарратив, который во многом формировал внешнеполитическое мировоззрение французских элит и настроения общественного мнения. С русским союзом были связаны надежды Парижа сначала на сдерживание Германии, а затем на возникновение нового миропорядка, в котором Франция заняла бы место одного из гегемонов. Именно это целеполагание двигало французским руководством летом 1914 г., когда оно принимало решение о вступлении страны в мировую войну и определяло его стратегию вплоть до 1916 г. Превращение войны в затяжной тотальный конфликт, с одной стороны, выявило структурную слабость Российской империи, а с другой продемонстрировало потенциал тесного сотрудничества с англосаксонскими державами1. Франция постепенно разочаровывалась в русском союзнике, подозревая его (ложно) в тайном намерении заключить сепаратный мир. Ожидавшийся коллапс России стал самосбывающимся пророчеством: в феврале 1917 г. Париж активно поддержал Февральскую революцию, чтобы уже через несколько месяцев прийти к выводу о том, что развал русской армии и выход Петрограда из войны неизбежны. В начале 1918 г. Россию как великую державу во Франции многие списали на свалку истории, успех большевиков же представлялся зримым подтверждением этой реальности2. Отсюда — та непримиримая позиция, которую французское руководство заняло в ходе Гражданской войны. Большевиков считали в лучшем случае опасными бунтарями, в худшем — агентурой германского Генерального штаба3. При любой трактовке они сеяли вокруг себя лишь хаос. Возрождение России как субъекта мировой политики представлялось сомнительным. Более вероятной считалась перспектива ее превращения в незатухающий очаг неSoutou G.-H. La grande illusion. Quand la France perdait la paix, 1914– 1920. Paris, 2015. P. 65–88. 2 Вершинин А. А. Революция 1917 г. в России глазами французских политиков // Новая и новейшая история. 2017. № 5. С. 126–148. 3 Cœuré S. La grande lueur à l’Est. Les Français et l’Union soviétique, 1917–1939. Paris, 2017. P. 36–41. 1 18 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего стабильности. Альтернативы курсу на создание «санитарного кордона» долгое время вообще не рассматривались. Однако утверждение советской власти и победоносный для нее исход Гражданской войны заставили Париж пересмотреть свою линию. Большевики не сгинули в пучине ими же спровоцированного насилия, сохранили целостность страны и встали у ее руля. Налаживание с ними регулярных отношений виделось неизбежным из-за той роли, которую Россия играла в международных отношениях просто в силу своих масштабов. Рапалльское соглашение являлось первым сигналом о том, что Советы вполне могут успешно вставлять палки в колеса французской внешней политики. Сказывался и экономический фактор. Аристид Бриан, занимавший в 1921–1922 гг. пост председателя правительства Третьей республики, не собираясь официально признавать большевистское правительство, не возражал против возобновления торговых связей с Россией, чтобы не отдавать ее рынок британцам и немцам. С 1922 г. в Париже находился советский торговый представитель1. Особую роль для французов играли обстоятельства внутриполитического характера: признание СССР в 1924 г. правительством радикала Эдуарда Эррио являлось очевидным шагом навстречу пожеланиям той части общества, которая сочувствовала левым идеям2. Но дальнейшая перспектива оставалась неопределенной. Инструктируя первого посла в СССР Жана Эрбета, Эррио ставил перед ним лишь тактические задачи: собирать информацию о положении дел в стране и намерениях ее правительства, настаивать при контактах с советским руководством на сворачивании любой пропагандистской деятельности во Франции, выяснить, каким образом уместно поднять вопрос о возвращении дореволюционных долгов3. Carley M. J. Episodes from the Early Cold War. P. 1278. Hogenhuis-Seliverstoff A. Les relations franco-soviétiques, 1917–1924. Paris, 1981. P. 262. 3 Dessberg F. Le triangle impossible: les relations franco-soviétiques et le facteur polonais dans les questions de sécurité en Europe (1924–1935). Bruxelles, 2009. P. 78. 1 2 19 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Тезис об историческом банкротстве российской государственности во французском официальном дискурсе так и не был отброшен. Он растворился в дискурсе о «стране-аномалии», реализующей заведомо нежизнеспособный проект общественного развития. В 1920-е гг. Советский Союз вызывал у французов определенный интерес, его с неофициальными визитами посещали многие видные государственные деятели Третьей республики. Некоторые из их числа, например, депутат-левоцентрист Анатоль де Монзи или тот же Эррио, заслужили репутацию знатоков советского строя1. В 1924–1925 гг. при участии де Монзи в Париже возникла франко-советская парламентская группа, включавшая в себя ряд политиков, выступавших за углубление отношений с Москвой2. Однако среди французских элит преобладало непонимание этой страны, смешанное со страхом перед разрушительной коммунистической идеологией, дальнейшим сближением Советской России с Германией, а также болезненной памятью о провале франко-русского «большого альянса». Общим местом оставались ощущение нестабильности советской системы и предчувствие ее скорой трансформации. Последнее обстоятельство заставляло с настороженностью относиться к любым инициативам по углублению советско-французских отношений, тем более что в 1919–1925 гг. усилиями дипломатии Кэ д’Орсэ была создана модель европейской безопасности, которая, как казалось, успешно функционировала и без участия Москвы. Ее первая итерация предполагала изоляцию, а затем сдерживание Советской России. Версальский договор подписывался без участия российских представителей, причем Клемансо уверенно отводил все попытки лидеров США и Великобритании сделать разрешение русского вопроса элементом послевоенного урегулирования3. В ходе переговоров на Парижской мирной конВраг, противник, союзник? Т. 1. С. 540–554. Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 155. 3 Сергеев Е. Ю. Большевики и англичане. Советско-британские отношения, 1918–1924 гг.: от интервенции к признанию. СПб., 2019. С. 209–212. 1 2 20 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего ференции он все еще надеялся на то, что в будущем международные позиции Франции удастся обеспечить за счет тесного взаимодействия с англосаксонскими демократиями1. Быстро проявившаяся несостоятельность этих планов заставила французов вернуться к старому инструменту противодействия германской мощи. В 1920–1924 гг. Париж обзавелся системой так называемых тыловых союзов в Центральной и Восточной Европе. С самого начала она выглядела довольно рыхлой2, но сам факт ее наличия придавал элитам и общественному мнению уверенность в том, что к востоку от Одера по-прежнему существует центр силы, на который Франция сможет опереться в случае обострения военной опасности. Советская Россия, заключившая с Германией в 1922 г. соглашение в Рапалло, при этом виделась скорее как потенциальный противник. Оформленный в 1920–1921 гг. франкопольский союз хотя и был формально направлен против Берлина, рассматривался в Варшаве, а также многими в Париже как обоюдоострое оружие и против Москвы, тем более что у двух стран имелся опыт военного сотрудничества при отражении советского наступления на Висле в августе 1920 г.3 В 1924 г. Эррио думал о перенастройке этой модели и превращении СССР в полноценного партнера Франции. Но аппарат Кэ д’Орсэ всячески противился реализации подобного сценария. Как утверждалось, он «не учитывал ни обязательств Франции перед ее восточными союзниками, ни основополагающего и приоритетного взаимодействия в сфере безопасности между Парижем и Лондоном, чьи отношения с СССР находились в плохом состоянии, “ни настроений французского общественного мнения, ни реального состояния русских вооруженных сил”, не позволявшего серьезно рассматривать возможность превращения все еще нестабильного Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М., 2019. С. 328. 2 Wandycz P. S. France and her eastern allies, 1919–1925: French-Czechoslovak-Polish relations from the Paris Peace Conference to Locarno. Minneapolis, 1962. P. 135–147. 3 Враг, противник, союзник? Т. 2. СПб., 2021. С. 71–83. 1 21 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Советского Союза в противовес Германии. Действительно, признание [советской власти] оказалось полезным как инструмент “срыва германо-русского двустороннего диалога”, но Франция должна, “прежде всего, выжидать и воздерживаться в равной степени от довоенного курса на создание альянса и от политики окружения, некогда приведшей к Крымской войне”»1. Именно эту линию начал проводить занявший в 1925 г. пост министра иностранных дел Бриан. Он хорошо понимал, что вариант силового обеспечения выполнения Версальского договора на деле не работал. Франция не располагала возможностью заставить немцев постоянно «чувствовать твердую руку у себя на воротнике»2, а рассчитывать в этом на помощь Великобритании и США не приходилось. Единственной альтернативой оставался диалог с Берлином с целью создания общеевропейского формата коллективной безопасности. Эта идея начала реализовываться по итогам работы Локарнской конференции 1925 г. Германия под британские и итальянские гарантии добровольно согласилась признать послевоенные контуры своей западной границы и вступила в Лигу Наций, что открыло путь для ее интеграции в послевоенный порядок на правах великой державы. В случае своего логического завершения франко-германская нормализация избавляла Париж от необходимости поддерживать громоздкую систему «тыловых союзов», нивелировала страхи перед советско-германским сближением, но, главное, создавала единое пространство политического и социально-экономического развития европейских стран3. Бриан в интервью откровенно объяснял суть своей политики в советско-германском вопросе: «У вас, — заявил он немцам, — есть выбор между двумя подходами: сохранить солидарность с европейским сообществом или вступить в сговор с Советами, изолировав таким образом себя от Запада… Главная ошибка, которую Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno. P. 70. Jackson P. Beyond the Balance of Power. France and the Politics of National Security in the Era of the First World War. Cambridge, 2013. P. 362. 3 Магадеев И. Э. В тени Первой мировой войны: Дилеммы европейской безопасности в 1920-е годы. М., 2021. С. 499–504, 525–527. 1 2 22 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего допустили Советы в отношении Германии, заключалась в том, что они не верили в то, что она однажды может стать частью Лиги Наций… Заключенные пакты не содержат в себе никакой угрозы Советам. Напротив: возможно, они приведут Россию, верную определенным традициям и идеалу цивилизации, в европейское сообщество»1. В конечном итоге предполагалось «постепенно включать Россию в европейский концерт, сочетая политическое давление с предложениями экономического сотрудничества, противодействуя попыткам Москвы расколоть лагерь западноевропейских стран»2. Отношения с Россией, некогда лежавшие в основе французской внешней политики, теперь мыслились лишь как составная и не самая важная часть бриановского проекта единой Европы3. В Москве Локарнские соглашения воспринимались как попытка возвести вокруг СССР новый «санитарный кордон» и создать коалицию империалистических держав для новой войны против социалистического государства. Об этом на XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. заявил И. В. Сталин, отметивший, что подлинным бенефициаром Локарно является Великобритания4. Замысел Бриана остался не прочитан. Советская дипломатия констатировала наступление Лондона на позиции Парижа с целью ослабить его влияние на континенте, из чего в духе тезиса о межимпериалистических противоречиях был сделан неверный вывод о том, что перед Москвой открывалось окно возможностей для достижения большой договоренности с Францией. Уже в ноябре 1925 г. Чичерин прибыл в Париж для официальных переговоров с французским руководством. Нарком говорил Цит. по: Suarez G. Briand, sa vie, son œuvre avec son journal et de nombreux documents inédits. T. 6. Paris, 1952. P. 136. 2 Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno. P. 89. 3 D’Agostino A. The Rise of Global Powers: International Politics in the Era of the World Wars. New York, 2012. P. 195. 4 Матвеев Г. Ф., Матвеева Е. Ю. Локарнский поворот 1925 г. глазами советских газетных комментаторов и политиков // Вестник Московского университета. Сер. 8: История. 2020. № 3. С. 118–121. 1 23 А. А. Вершинин Неудавшийся союз о «создании Англией единого фронта против нас и о привлечении к нему Германии»1, пытаясь сделать эту мысль отправной точкой советско-французского диалога, однако французы в ответ вновь поднимали вопрос о долгах и национализированной собственности2. Для их урегулирования в феврале 1926 г. в Париже была созвана советско-французская конференция3. Фактически французы вновь возвращались к повестке дня Генуи. Как и тогда, помимо долгов обсуждалась возможность создания при участии Веймарской республики международного консорциума для инвестирования в советскую экономику, что позволяло бы одновременно решить проблему и русских займов, и германских репараций. В беседе с главой германского МИД Г. Штреземаном Бриан высказывал сомнения в жизнеспособности советской власти как таковой4. Начавшийся диалог таким образом велся с разных исходных позиций. Москва пыталась сбалансировать начавшийся дрейф Германии на Запад. Переговоры по долгам перемежались ее инициативами о заключении пактов о ненападении между СССР, Францией и союзной Франции Польшей. «Подстегнуть» французов должно было подписание в апреле 1926 г. советско-германского договора о нейтралитете, продолжавшего линию Рапалло. Ко всем этим маневрам Париж относился достаточно отстраненно. Локарнский формат взаимодействия с Берлином и Лондоном позволял ему чувствовать себя уверенно на международной арене и лишь по необходимости учитывать советские интересы. Подписание пакта о ненападении с Москвой совершенно не вписывалось в эту схему: «…не имело смысла пугать Германию призраком нового франко-русского сближения»5. ДВП СССР. Т. 8. М., 1963. С. 692. О’Коннор Т. Георгий Чичерин. С. 156–157. 3 Осипов Е. А. К вопросу о долгах Царской России. Советско-французская конференция 1926–1927 годов по материалам архива МИД Франции // Новая и новейшая история. 2022. № 5. С. 131–141. 4 История дипломатии / Под ред. А. А. Громыко и др. Т. 3. М., 1964. С. 464; Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno. P. 80–81. 5 Scott W. E. Alliance against Hitler. P. 10. 1 2 24 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего На переговорах о долгах французская позиция не только не смягчалась, но ужесточалась. К лету 1926 г. сторонам удалось согласовать график выплаты части дореволюционных долгов при условии предоставления Советскому Союзу кредитов на развитие экономики. Однако весной 1927 г. новый председатель Совета министров Раймон Пуанкаре резко ужесточил французскую позицию, потребовав компенсации всего объема попавших под дефолт кредитов и согласившись на предоставление займов Советскому Союзу лишь по линии частных банков1. Особый акцент делался на гарантиях невмешательства Москвы во французскую внутриполитическую жизнь посредством поддержки коммунистической пропаганды. Диалог зашел в тупик, хотя в Москве смотрели на ситуацию с некоторым оптимизмом. В мае 1927 г. полпред СССР во Франции Х. Г. Раковский был уверен в том, что «проведение плана Пуанкаре означает провал всех переговоров и, таким образом, на нем будет лежать ответственность за нерешение вопроса о долгах. Но… Пуанкаре вряд ли решится на такой шаг, тем паче, что через год будут законодательные выборы и наше предложение… явится хорошим избирательным оружием во время выборной кампании против Пуанкаре»2. Советская сторона переоценивала важность успешного исхода переговоров для французов и ошибалась в своем анализе предвыборных раскладов. Советско-французские отношения не выходили из порочного круга, и в Кремле это окончательно поняли летом 1927 г. в ходе так называемой военной тревоги, спровоцированной резким ухудшением советско-британских отношений3. Она ознаменовала собой провал чичеринской дипломатии. Ставка на взаимопонимание с Германией оказалась бита: Берлин не только не поддержал Москву в ходе ее конфликта с Лондоном, но и фактически выступил Mourin M. Les relations franco-soviétiques. P. 163–164. ДВП СССР. Т. 10. М., 1956. С. 190. 3 Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 годах и истоки Второй Мировой войны. М., 2020. С. 145–150. 1 2 25 А. А. Вершинин Неудавшийся союз от лица Лиги Наций, призывая Москву к сдержанности1. Сотрудничество с Францией не повлияло на состояние стабильно плохих отношений с Польшей, которую считали авангардом потенциальной антисоветской интервенции. Курс на использование межимпериалистических противоречий дал очевидный сбой и не предотвратил формирование единого фронта западных держав. Вопрос о том, существовал ли этот фронт на самом деле и имела ли место военная угроза, можно оставить за скобками: в Москве их считали объективной реальностью, и эта реальность недвусмысленно сигнализировала о неудаче курса на ограниченную интеграцию в послевоенный мировой порядок, которая дала бы возможность воспользоваться всеми его преимуществами, не жертвуя основополагающими для советского строя институтами. Суть проблемы точно описал член ЦК ВКП(б), заместитель председателя Госплана СССР Г. Я. Сокольников: «Я думаю, что мы действительно можем сказать, что здесь как бы ножом отрезан один период и начался период другой. В течение целого ряда лет передышка, которая была нами получена, приводила к тому, что одно за другим капиталистические государства нас признавали. В общем и целом линия шла на установление более и более тесных политических и экономических отношений между нами и государствами капиталистического окружения. Англосоветский разрыв, конечно, обозначает, что открывается новая полоса, и в этой полосе отношения между нами и государствами капитализма складываются иначе»2. Лейтмотивом дискуссий, развернувшихся летом 1927 г. в партийных верхах, была возможность «откупиться» от близкой, как казалось, войны, иными словами, вопрос о том, на какие дальнейшие уступки может пойти СССР с целью нормализации отношений с Западом. Ходили слухи, что в недрах НКИД вызревал проект Dyck H. L. German-Soviet Relations and the Anglo-Soviet Break, 1927 // Slavic Review. 1966. Vol. 25. No. 1. P. 78–80. 2 Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б). 29 июля — 9 августа 1927 г. Документы и материалы. М., 2020. С. 292. 1 26 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего большого соглашения, предполагавший полное признание дореволюционных долгов, свертывание деятельности Коминтерна в ряде регионов мира и ограничение монополии внешней торговли1. Сталин отмел подобный сценарий, но признал: «А вот по части денег, по части долгов и кредитов мы можем уступить для того, чтобы оттянуть войну, выиграть время»2. Руководство СССР оказалось в узком коридоре принятия решений между умозрительной, но пугающей перспективой «термидора» в его самой тяжелой для советской власти форме (полная реставрация капитализма и включение страны в международное разделение труда) и левой альтернативой, предполагавшей возвращение к революционной штурмовщине первых послеоктябрьских лет. Эта неопределенность лишь усиливалась очередным кризисом новой экономической политики, имевшей важное международное измерение, и острой фракционной борьбой внутри партии. Между тем отсутствие очевидных вариантов выхода из внешнеполитического тупика лишь усугубляло напряженность в отношениях с Западом. Летом 1927 г. Чичерин, пытаясь найти слабое звено во фронте империалистических держав, заявлял: «Во Франции мы тоже имеем ряд и выгодных, и невыгодных факторов, причем, конечно, во Франции соотношение сил выгоднее для нас, чем в Англии»3. Париж действительно не был непосредственно вовлечен в советско-британский конфликт, но позиция, занятая Пуанкаре, к концу 1927 г. ничуть не смягчилась. Более того, на фоне тревожных советских ожиданий в конце лета — осенью в двусторонних отношениях разразился громкий скандал. 9 августа полпред Раковский поставил свою подпись под опубликованным ЦК ВКП(б) воззванием к рабочим западных стран в случае войны способствовать поражению своих правительств, а солдатам — дезертировать Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 20-х — середина 30-х гг.). М., 2008. С. 47–48. 2 Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б). 29 июля — 9 августа 1927 г. С. 284. 3 Там же. С. 67. 1 27 А. А. Вершинин Неудавшийся союз из вооруженных сил. На Кэ д’Орсэ потребовали замены полпреда, а часть политиков и общественного мнения начала кампанию за разрыв дипломатических отношений с СССР по примеру Великобритании1. Бриану пришлось приложить серьезные усилия, чтобы избежать развития событий по наихудшему сценарию. Общественнополитическая атмосфера во Франции была наэлектризована: набирала обороты антисоветская информационная кампания. В преддверии парламентских выборов 1928 г. советский фактор действительно начинал играть важную внутриполитическую роль, но отнюдь не в том смысле, который подразумевал Раковский: правые «разгоняли» лозунг коммунистической угрозы, используя его как оружие против левых2. На этом фоне французские власти теряли интерес к переговорам по долговому вопросу, которые и без того окончательно забуксовали. Чиновник министерства финансов, спросивший своих коллег, что они предпримут, если Чичерин согласится на все французские условия, получил откровенный ответ: «Мы выдвинем два новых условия»3. В октябре Раковского отозвали на родину, однако еще раньше французское правительство прервало переговоры по долговому вопросу. Советские акции во Франции котировались как никогда низко, а двусторонние связи находились «в точке замерзания»4. В Париже не видели смысла в нормализации отношений. Ощущение стабильно функционирующего Локарнского порядка позволяло относиться к Москве как к «пятому колесу в телеге» и, не задумываясь о международных последствиях, использовать «красный» фактор во внутриполитических пикировках, хотя «отец Локарно» Бриан дальновидно предполагал, что сохранение контактов с МоCarley M. J. A Soviet Eye on France from the rue de Grenelle in Paris, 1924–1940 // Diplomacy & Statecraft. 2006. Vol. 17. No. 2. P. 309. 2 Winock M. La rupture des équilibres, 1914–1939 // Sous la dir. de S. Berstein, M. Winock. Histoire de la France politique. Vol. 4: La République recommencée. De 1914 à nos jours. Paris, 2008. P. 102. 3 Carley M. J. Episodes from the Early Cold War. P. 1293. 4 Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno. P. 87. 1 28 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего сквой — это лучше, чем их ликвидация. Впрочем, обосновать эту позицию было нелегко. В конце 1920-х гг. советскую внешнюю политику, пережившую в 1927 г. момент истины, лихорадило. Наладить рабочие каналы сотрудничества с Западом хотя бы в прежнем формате не удавалось. «Рапалльский» формат взаимодействия с Веймарской республикой явно клонился к закату: восстановив силы и вернув себе статус великой державы, Германия обретала вкус к самостоятельной активной политике1. В этой ситуации деятельный заместитель Чичерина М. М. Литвинов пытался нащупать новый курс на международной арене. С его подачи СССР предпринял ряд шагов в направлении более тесного сотрудничества с Лигой Наций. В декабре 1927 г. советская делегация приняла участие в заседании подготовительной комиссии международной конференции по разоружению, после чего включилась в ее работу на постоянной основе, а в следующем году Советский Союз подписал пакт Бриана — Келлога об отказе от войны в качестве орудия национальной политики, первым введя его в действие, заключив в 1929 г. отдельное соглашение со своими восточноевропейскими соседями (так называемый Московский протокол, или протокол Литвинова)2. Речь шла о том, чтобы создать новую повестку в отношениях с Западом, выходящую за рамки спора о долгах и обвинений в подрывной пропаганде, но существенного укрепления советских позиций добиться не удалось. Зримым свидетельством деградации советско-французских отношений являлась эволюция взглядов Эрбета3. В первые годы своей работы в качестве посла в Москве он в полной мере разделял надежды Эррио на то, что за налаживанием дипломатических отношений между двумя странами последует качественное их развитие. Ватлин А. Ю. Германия в XX веке. М., 2005. С. 66. Хормач И. А. Возвращение в мировое сообщество: борьба и сотрудничество Советского государства с Лигой Наций в 1919–1934 гг. М., 2011. С. 309–372. 3 См. подробнее: Denéchère Y. Jean Herbette (1878–1960): journaliste et ambassadeur. Bruxelles, 2003. 1 2 29 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Эрбет демонстрировал редкий для французских официальных лиц энтузиазм: он «не собирался останавливаться на поиске возможностей для предотвращения формирования германо-советской коалиции и рассматривал перспективу превращения России в противовес Германии, практически доходя до мысли о восстановлении франко-русского союза»1. В своих первых отчетах в Париж он писал о том, что встречает у советских дипломатов искреннее стремление к улучшению отношений2. В конце 1920-х — начале 1930-х гг. Эрбет полностью поменял свою точку зрения на политику СССР. По его мнению, Советы в союзе с Берлином и с опорой на свою разрушительную идеологию готовили новую мировую войну, целью которой являлось сокрушение западных демократий. В этой связи он предлагал забыть о возможности построения каких-либо стабильных рабочих отношений с Советским Союзом. Лучшее, что мог сделать Париж, — занять выжидающую позицию и отказаться от углубления любых связей с Москвой3. Эрбет не скрывал своих взглядов, и в 1928 г. раздражение от его действий достигло кульминации. Литвинов писал, что поведение посла стало «невыносимым», а столкновения с ним приобрели форму «открытой борьбы». НКИД настаивал на его отзыве, но французская сторона отказывалась идти навстречу этой просьбе до 1931 г.4 Ситуацию пытался спасти советский полпред В. С. Довгалевский, заменивший в 1928 г. в Париже Раковского, однако его регулярные контакты с Кэ д’Орсэ мало способствовали ее нормализации. Победа правоцентристов на парламентских выборах во Франции в 1928 г. еще дальше отодвигала перспективу потепления в советско-французских отношениях. Их деградация проявлялась даже в такой «деполитизированной» сфере, как кульSoutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno. P. 69. Carley M. J. Episodes from the Early Cold War. P. 1286–1287. 3 AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 959. Note sur les relations entre l’URSS et les “Puissances capitalistes”, le 26 mars 1931; Ibid. 1001. M. Jean Herbette, Ambassadeur de la République Française à Moscou à M. le Ministre des Affaires Etrangères, le 7 janvier 1930. 4 Carley M. J. A Soviet Eye on France. P. 310. 1 2 30 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего турные и научные контакты. Едва начавшие налаживаться после установления дипломатических связей, в 1928 г. они начали сворачиваться: резко сократилось количество научных командировок из Советского Союза во Францию, были свернуты совместные мероприятия. Ряд представителей французских интеллектуальных кругов включились в антисоветскую кампанию, развернувшуюся в 1927–1928 гг.1 Низшей точки падения советско-французские отношения достигли в 1930 г. В январе в центре Парижа агенты иностранного отдела (ИНО) ОГПУ похитили главу Русского общевоинского союза (РОВС) белогвардейского генерала А. П. Кутепова, что спровоцировало мощную антисоветскую волну в прессе2. В марте французский суд вынес решение в пользу некоего Хертцфельда, держателя русских ценных бумаг, пострадавшего в результате дефолта 1918 г., и санкционировал конфискацию в его пользу имущества советских торговых фирм, действовавших на территории Третьей республики. Реакция Москвы была жесткой. В июле Литвинов, только что назначенный наркомом вместо Чичерина, заявил Эрбету: «Мы не можем допустить, чтобы Париж стал центром притяжения для всех международных мошенников и чтобы наше парижское торгпредство стало источником удовлетворения жадных аппетитов этих мошенников при помощи французских трибуналов»3. Французам предложили принудительно изымать советскую собственность, неся при этом все политические и имиджевые издержки, в то время как товары из СССР перенаправлялись в германские порты. На этом и без того неблагоприятном фоне в октябре правительство Андре Тардье в качестве меры защиты национального рынка в тяжелых условиях мирового экономического кризиса ввело ограничения на импорт советской сельхозпродукции. СССР в ответ полностью запретил ввоз товаров Миронова Т. П. Советско-французские научные и культурные связи в 20-е годы ХХ в.: дис. … к. и. н. Орел, 1999. С. 37–38. 2 Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. КГБ: Спецоперации советской разведки. М., 2000. С. 55–65. 3 ДВП СССР. Т. 13. М., 1967. С. 429. 1 31 А. А. Вершинин Неудавшийся союз из Франции1. «Известия» констатировали, что Советскому Союзу объявлена экономическая война2. Все это шло под аккомпанемент широкой антисоветской кампании в прессе. *** Неудивительно, что на фоне столь глубокого отчуждения не могло идти и речи о развитии советско-французских контактов в военной сфере. Правильнее будет сказать, что именно здесь политические разногласия проявлялись ярче всего. Русско-французский разрыв в 1917–1918 гг. являлся прежде всего разрывом между двумя союзными армиями. Он был подготовлен всем ходом Первой мировой войны. Французские военные, как и политики, постепенно разочаровывались в боевых возможностях русского «парового катка». В октябре 1916 г. генерал Фердинанд Фош сетовал: «То, как русские воюют, их воля, их мораль в ходе столь затяжной войны серьезно отличаются от того, что мы видим в Англии и Франции… Каркас, структура этой страны совсем не те, что у нас»3. Военный крах России в 1917 г. если не ожидался, то предчувствовался. В июле, после провала русского наступления на Юго-Западном фронте, с которым у союзного командования были связаны особые надежды4, генералы Филипп Петэн и Фош начали разрабатывать планы на случай дальнейшей дестабилизации Восточного фронта5. Однако большевики, придя к власти, не просто подвели черту под тем кризисом, в который русская армия погружалась несколько лет. Принятый ими 26 октября (8 ноября) 1917 г. декрет о мире Haslam J. Soviet Foreign Policy, 1930–1933: The Impact of the Depression. London, 1983. P. 43–46. 2 Известия. 1930. 5 окт. 3 Recouly R. Le Mémorial de Foch. Mes entretiens avec le Maréchal. Paris, 1929. P. 247. 4 Павлов А. Ю., Гельтон Ф. В кабинетах и окопах: французские военные миссии в России в годы Первой мировой войны. СПб., 2019. С. 158–159. 5 Greenhalgh E. Foch in Command. The Forging of a First World War General. New York, 2011. P. 268. 1 32 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего порывал с самой идеей союзничества, заменяя ее лозунгом классовой солидарности воюющих народов, и привносил революционные идеи в ряды вооруженных сил. На следующий день после его опубликования глава французской военной миссии при Ставке Верховного главнокомандующего русской армии Морис Жанен констатировал: «Россия нам больше не союзница»1. Посол Франции в России Жозеф Нуланс впоследствии вспоминал: «Я испытал прилив возмущения, когда узнал о той помощи, которую подписавшие договор оказали нашим врагам. Я не мог простить акта измены, на которую с циничной бесцеремонностью пошло правительство государства, чьи национальные амбиции втянули нашу страну в войну»2. Через 17 лет, беседуя с высокопоставленным командиром РККА, заместитель начальника Генштаба сухопутных войск Франции генерал Люсьен Луазо будет вспоминать: «Если вы можете меня понять, то я скажу, что ваш выход из войны в 1917 г. и мир с Вильгельмом был страшным ударом по всем нашим симпатиям к России. Больше того, мне кажется, вы тогда много потеряли в отношении французского народа к происшедшей у вас революции. Революция была очень скомпрометирована этим Брест-Литовским миром. Теперь-то понятно, что ваше положение было не из легких, хотя еще трудно нам согласиться, что у вас не было совсем другого выхода»3. Однако в разгар мировой войны на первом плане стояли отнюдь не эмоции, вполне понятные и разделяемые большей частью французской армии. Вопрос звучал куда более злободневно: «…не превращался ли бывший союзник на Востоке в нового противника, несущего с собой революционный вирус?»4 Это опасение еще весной Janin M. En mission dans la Russie en guerre (1916–1917). Paris, 2015. P. 242. 2 Noulens J. Mon ambassade en Russie soviétique: 1917–1919. T.1. Paris, 1933. P. 223. 3 РГВА. Ф. 31811. Оп. 2. Д. 452. Л. 110е. 4 Delmas J. L’état-major français et le gouvernement bolchevique (1917– 1918). Stratégie et idéologie // Relations internationales. 1983. No. 35. P. 293. 1 33 А. А. Вершинин Неудавшийся союз 1917 г. после волны массовых мятежей во французской армии озвучил Петэн: «Угроза со стороны 75 германских дивизий, готовящихся нас атаковать, гораздо менее существенна, чем деморализация нашей армии»1. После заключения Брестского мира в марте 1918 г. подобная перспектива заботила французских генералов не меньше, чем сам выход России из войны и созданный им стратегический дисбаланс на европейском театре военных действий. Преемник Жанена Анри Ниссель считал, что после Бреста не существовало никакой альтернативы сокрушению большевиков силой2, хотя вплоть до выступения Чехословацкого корпуса в мае 1918 г. у французов сохранялись призрачные надежды на изменение ситуации3. Негодование против измены союзническому долгу, страх перед разрушительной большевистской пропагандой, быстро затронувшей французские войска, участвовавшие в интервенции стран Антанты в России, сформировали те сложные чувства, которые французские военные испытывали в отношении новой русской власти. Они оказались созвучны важным архетипам их корпоративного сознания. Как поясняет германский историк К.-Ю. Мюллер, «a posteriori многие офицеры видели в Парижской Коммуне 1871 г. что-то вроде раннего большевизма. Они были травмированы опытом русской революции 1917 г., восстаниями на французском флоте в Черном море в 1919 г., наконец подрывной риторикой коммунистической партии, провозгласившей лозунг “революционного пораженчества”. Таким образом, врожденный антикоммунизм стал центральным элементом идеологического фундамента французского офицерского корпуса»4. Цит. по: Forcade O. La République Secrète. Histoire des services spéciaux français de 1918 à 1939. Paris, 2008. P. 2. 2 Галкина Ю. М. Позиция французской военной миссии в России в событиях марта — августа 1918 г. // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2016. Т. 18. № 4 (157). С. 273. 3 Враг, противник, союзник? Т. 1. С. 106–107. 4 Muller K.-J. L’anticommunisme et les militaires en France et en Allemagne (1920–1940) // Militaires en république, 1870–1962: les officiers, le pouvoir 1 34 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего В марте 1919 г. в ходе работы Парижской мирной конференции Фош сформулировал концепцию отношений с Советской Россией, которая стала основополагающей для французской стратегии после неудачной попытки ликвидировать советскую власть путем поддержки белых сил в ходе Гражданской войны: «Чтобы остановить проникновение большевизма, необходимо создать барьер в Польше и Румынии, закрывая брешь в районе Лемберга (современный Львов. — А. В.), и очистить тыловые позиции, которые могут быть затронуты, например Венгрию, обеспечив коммуникации через Вену… Против болезни, перешедшей в эпидемию, создают санитарный кордон: через каждый 200 метров ставят инспектора, который препятствует перемещению»1. В 1918–1919 гг. свою работу развернула французская военная миссия в Варшаве, которая летом 1920 г., действуя под руководством близкого сотрудника Фоша генерала Максима Вейгана, внесла свой вклад в подготовку разгрома РККА на Висле2. «Санитарный кордон» должен был одновременно изолировать Россию как носительницу «революционной заразы» и выполнять ту функцию, которую она имела в рамках франко-русского альянса — сдерживать Германию на востоке Европы3. Однако в этой двойственности крылась важная ахиллесова пята французской стратегии. Уже при заключении франко-польского союза в 1921 г. именно французские военные высказывали сомнения в его эффективности. Фош и Вейган считали, что Польша еще не сложилась et la vie politique en France / Sous la dir. de O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial. Paris, 1999. P. 445. 1 Цит. по: Cœuré S. Endiguer le bolchevisme? La “double frontière” dans le répertoire de l’anticommunisme (1917–1941) // Sous la dir. de S. Cœuré, S. Dullin. Frontières du communisme. Paris, 2007. P. 44. 2 Guelton F. La France et la guerre polono-bolchevique // Annales — Centre scientifique de l’Académie polonaise des sciences à Paris. 2010. Vol. 13. P. 89–124; Schramm T. Pologne, été 1920: la Mission militaire française et le général Weygand // Nations, cultures et sociétés d’Europe centrale aux XIXe et XXe siècles / Sous la dir. de C. Horel. Paris, 2006. P. 67–82. 3 Враг, противник, союзник? Т. 2. С. 21–24. 35 А. А. Вершинин Неудавшийся союз как государство, не имела четко зафиксированных границ и дееспособной армии, а следовательно, союз с ней являлся преждевременным1. «Восточный барьер», включавший помимо Польши Румынию и Чехословакию, по своей природе являлся рыхлым образованием. Эту мысль никто из французских генералов не проговаривал вслух, но из всей их критики «тыловых союзов» вытекало молчаливое признание того факта, что без большевистской России создать второй фронт против Германии не удастся. Возникший таким образом конфликт между стратегией и идеологией предопределил сложные взаимоотношения СССР и Франции в военной сфере, сохранявшиеся в 1920–1930-е гг.2 Генералы находились под влиянием тех же факторов, что и политики: неуверенности в будущем России как страны и советской власти как политического строя, неприязни к коммунистической идеологии. В вопросе обеспечения безопасности страны они первоначально также возлагали свои надежды на механизмы коллективной безопасности и «дух Локарно»3. Но профессиональный взгляд на международную обстановку, привычка мыслить категориями баланса сил заставляли военных иначе расставлять акценты. Это внутреннее противоречие в сочетании с республиканской традицией подчинения армейского командования гражданским властям помешали высшим офицерам сыграть ту роль лоббистов русского союза, которую они взяли на себя в конце XIX в. Их постоянные колебания и стремление снять с себя ответственность отдали всю инициативу в руки политиков. Уже Фош, формулируя в 1919 г. замысел «санитарного кордона», делал важную оговорку: «Рано или поздно эти русские вопросы придется решать, иначе мы утратим все плоды победы — или Wandycz P. S. France and her eastern allies. P. 214–215; Матвеев Г. Ф. Пилсудский. М., 2008. С. 297. 2 Delmas J. L’état-major français et le gouvernement bolchevique. P. 302. 3 Dessberg F. La pensée et les projets stratégiques du maréchal Foch en Europe centrale et orientale (1921–1929) // Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser / Sous la dir. de F. Cochet, R. Porte. Paris, 2010. P. 328– 329. 1 36 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего в результате союза между Германией и Россией, или вследствие завоевания Германии большевизмом»1. С поправкой на иллюзорные опасения советизации Веймарской республики в этих словах маршала содержалась ключевая мысль для французской стратегии. Однако на протяжении всех 1920-х гг. Советский Союз и Красная армия оставались на периферии внимания французского Генерального штаба. Победа поляков на Висле сняла для его руководства актуальную проблему стратегических последствий большевизации Восточной Европы2. В октябре 1920 г. Второе бюро Генштаба сухопутных сил (военная разведка) выпустило доклад, в котором делался вывод о сокращении советских военных возможностей и пересмотре Москвой курса на силовое провоцирование европейской революции. Аналитики Генштаба солидаризировались с теми политиками, которые в среднесрочной перспективе ожидали изменения самого характера советского режима, что могло в принципе снять проблему его сдерживания3. Курс на нормализацию отношений с Советским Союзом, взятый политическим руководством Франции в 1924 г., вызвал у военных скорее безразличие, чем недовольство. Постепенно уходили опасения, что распространение советской идеологии во Франции посредством Французской коммунистической партии (ФКП) могло повредить обороноспособности страны. Во второй половине 1920-х гг. на фоне роста военных ожиданий в Москве коммунисты попытались активизировать свою подрывную работу в вооруженных силах, однако ее результаты оказались незначительными и не вызвали сколько-нибудь серьезной озабоченности у армейского командования4, хотя симпатий к СССР это, безусловно, не добавляло. «В послевоенный период [французская] Цит. по: Notin J.-C. Foch. Paris, 2008. P. 450. Враг, противник, союзник? Т. 2. С. 32. 3 SHD-DAT. 7N3138. Etat-Major de l’Armée (EMA), 2e Bureau sur la situation du bolchevisme au moment de l’armistice polono-russe, 18 octobre 1920. 4 Vidal G. L’armée française et l’ennemi intérieur, 1917–1939. Enjeux stratégiques et culture politique. Rennes, 2015. P. 42–48. 1 2 37 А. А. Вершинин Неудавшийся союз армия неизменно сталкивалась с позицией коммунистов по вопросам Версальского договора, автономии Эльзаса, оккупации Рура, Рифской войны. [Их] выраженное стремление подорвать военный институт вызывало враждебность у офицерского корпуса»1, — отмечает военный историк А. Баш. На общем восприятии СССР и его армии сказывалась и продолжавшаяся в общественном мнении рефлексия по поводу бесславного финала франко-русского альянса. В 1927 г. в свет вышла книга историка Жоржа Мишона, на страницах которой нашла отражение вся глубина разочарования французов во вчерашнем союзнике. «Франко-русский союз, — констатировал ее автор, — является одной из самых темных страниц нашей истории. Под каким углом его ни рассматривай, он остается крупнейшим провалом»2. И хотя Мишон пытался переложить всю ответственность за события после 1917 г. на царизм и даже оправдывал политику большевиков, в глазах общественности его диагноз распространялся и на современный Советский Союз. Дискурс о ненадежности России как союзника пустил глубокие корни во Франции, а работа Мишона выдержала переиздание в 1936 г., в разгар обсуждения перспектив советско-французского военного соглашения. Неудивительно, что до конца 1920-х гг. французские военные аналитики уделяли Красной армии небольшое внимание. Роль «специалистов по России» в Генштабе играли в основном офицеры, служившие на территории бывшей Российской империи и восточноевропейских государств в составе французских военных миссий. К советской власти они относились в лучшем случае безразлично и, как правило, сохраняли чувство глубокого разочарования в России3. Однако по линии Второго бюро регулярно поступала информация, которая в целом отражала те процессы, которые происходили в советских вооруженных силах. В 1924 г. разведка представила доклад, в котором проанализировала итоги переBach A. Le colonel Mendras. P. 12. Michon G. L’alliance franco-russe, 1891–1917. Paris, 1927. P. 305. 3 Bach A. Le colonel Mendras. P. 12. 1 2 38 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего стройки РККА после Гражданской войны и введения в ней территориальной системы комплектования, справедливо отметив, что реформа, хотя и была объективно обусловлена необходимостью удешевления вооруженных сил, но вела к их структурному ослаблению по сравнению с армиями стран Европы1. Эта оценка долгое время оставалась неизменной. Единственным обстоятельством, которое в 1920-е гг. устойчиво сохраняло «русскую проблему» в повестке дня Генштаба, являлось советско-германское военное сотрудничество, развернувшееся после заключения Рапалльского договора. Еще в 1917–1918 гг. среди французского высшего офицерства распространилось мнение о том, что большевики непосредственно связаны с Берлином, который взрастил их как «пятую колонну» с целью вывода России из войны. В крайней форме его выразил генерал Анри Бертело, глава французской военной миссии в Румынии, который совершенно однозначно считал большевиков даже не агентами немцев, а «непосредственно — немцами, “только с другой этикеткой”»2. В отличие от политиков, которые к середине 1920-х гг. перестали всерьез рассматривать эту версию и начали воспринимать В. И. Ленина и его соратников как новую русскую власть, проецируя на них нарративы о России, сложившиеся еще до 1917 г., военные продолжали исходить из того, что немцы обладают особым влиянием на политику Советов. Подписание Рапалльского договора вызвало целый шквал негативных оценок и прогнозов со стороны Генштаба французской армии, в которых отразилось его противоречивое отношение к «советской проблеме». В мае 1922 г. Второе бюро сообщало SHD-DAT. 7N3138. EMA, 2e Bureau. Notice spéciale sur l’Armée rouge, 11 juin 1924. 2 Галкина Ю. М. «Большевики — те же немцы»: деятельность представителей французской военной миссии на юге России в 1918–1919 гг. // Военно-исторические аспекты жизни Юга России XVII–XXI вв.: вопросы изучения и музеефикации. Материалы III международной научно-практической конференции / Под ред. С. А. Иванюка и др. Волгоград, 2021. С. 310. 1 39 А. А. Вершинин Неудавшийся союз о расширении военных контактов между Германией и Советской России и предупреждало о последствиях реорганизации Красной армии при участии офицеров рейхсвера. Самым опасным из них стало бы начало большой войны в Восточной Европе, которую при поддержке Берлина способен развязать большевистский режим, якобы стоявший на грани коллапса и видевший в вооруженном конфликте с союзниками Франции инструмент своей внутренней консолидации. Однако в то же время аналитики Генштаба признавали, что реальные условия для подобного сценария не сложились: стратегическое положение гипотетического германо-советского блока было уязвимым, а РККА с ее «низким уровнем подготовки личного состава, нехваткой технических средств» даже при учете немецкой помощи находилась не в той форме, чтобы начать войну1. Явная тревога при понимании того факта, что под ней отсутствуют серьезные основания, отмечает практически все доклады французского Генштаба, касавшиеся советско-германского сотрудничества. В феврале 1927 г. Второе бюро констатировало: «Ничто не позволяет утверждать, что между германским Рейхом и советами заключена военная конвенция. Тем не менее не вызывает сомнения тот факт, что германские военные круги положительно рассматривают сотрудничество с русскими вооруженными силами»2. Еще более ярко эта тенденция проявлялась на страницах печатного органа военного министерства газеты «Франс Милитэр». При оценке внешнеполитических планов СССР ее авторы (часто одни и те же люди) высказывали диаметрально противоположные мнения. В январе 1927 г. генерал Э. Фонвиль в статье «Политика Рейхсвера» предрекал возможную войну между Германией и Польшей, в которую активно включится и Советский Союз3. В сентябре тот же комSHD-DAT. 7N3148. Note sur l’éventualité de prochaines hostilités en Europe Orientale, 1er mai 1922. 2 Ibid. 7N3143. EMA, 2e bureau sur la collusion de la Reichswehr et des autorités soviétiques, 28 février 1927. 3 La France militaire. 1927. 19 janv. 1 40 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего ментатор, высказываясь о стратегических планах Москвы в свете военной тревоги, писал: «Что касается войны, то не только никто ей не угрожает России, но и сама Россия с военной точки зрения не способна ее вести, даже если речь идет о странах Прибалтики. Военная опасность — всего лишь блеф»1. Последнее утверждение находило отражение и в реальных планах французского Генштаба. Французский историк Ж. Видаль, изучивший его архивы, констатирует, что в 1922–1931 гг. из внутренней переписки ведомства практически исчезла тема советской угрозы как чего-то осязаемого и более или менее детально описанного в документах. Панические атаки Эрбета, в 1929 г. предсказывавшего, что Советский Союз готовится развязать европейскую войну, не находили понимания у армейского командования2. Кроме того, в штабной документации, как показывают исследователи, нет следов того, что французские штабисты в межвоенные годы сами разрабатывали проекты нападения на СССР или рассматривали возможные варианты поддержки антисоветского подполья3. В 1920-е гг. Советский Союз как самостоятельный фактор европейской политики волновал их гораздо меньше, чем возможность того, что он однажды сможет оказать Германии критически необходимую ей помощь при реализации попытки силовой ревизии Версальского порядка. Подходы начали быстро меняться в конце десятилетия. Давние ожидания того, что советский строй будет трансформироваться, реализовывались, но не в том направлении, которое предвидели в Париже. Осуществление пятилетнего плана в СССР для военных в большей степени, чем для политиков, являлось сигналом: Красная армия, какой ее до сих пор знали и критиковали, скоро полностью изменится. В ходе слушаний в сенатской La France militaire. 1927. 22 sept. Vidal G. Une alliance improbable. P. 195. 3 Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale (1920– 1939) // Revue historique des armées. 1999. No. 4. P. 13–22; Dessberg F. Le triangle impossible. P. 36. 1 2 41 А. А. Вершинин Неудавшийся союз комиссии по международным делам в январе 1932 г. прозвучала важная констатация: «Выполнение пятилетнего плана первоначально казалось нам экономической угрозой, но если мы посмотрим на проблему внимательнее, то увидим, что оно представляет собой, прежде всего, военную опасность»1. Как поведет себя оснащенный современным оружием «паровой каток», управляемый людьми, руководствовавшимися революционной идеологией? Ответ на этот вопрос мог полностью перевернуть прежние стратегические расклады французов. С конца 1920-х гг. Второе бюро и французская военная периодика начали пересматривать свое отношение к Советскому Союзу и его вооруженным силам. В начале 1929 г. военная разведка сообщала, что качественный рост РККА бесспорен, и основное внимание ее командования обращено на формирование однородного профессионального офицерского корпуса. По ее данным, в Москве осознавали недостатки смешанной территориально-кадровой системы комплектования войск, внедренной после реформы 1925 г., и готовились к постепенному отказу от нее2. В 1928 г., комментируя создание в СССР Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству (Осоавиахима), Второе бюро констатировало начало процесса милитаризации социальноэкономической жизни страны. Ожидалось, что выполнение пятилетнего плана позволит серьезно поднять технический уровень вооруженных сил3. На страницах газеты военного министерства «Ревю д’Энфантери» публиковались статьи полковника Эдмона Мандраса, которые отличались глубоким анализом тенденций развития советских вооруженных сил. «При чтении русских военных журналов, — писал Мандрас, — мы получаем доказательство тому, что Красная армия SHD-DAT. 7N3138. Commission des affaires étrangères et de l’armée, séance du 15 janvier 1932, expose de M. le Sénateur Eccard. 2 Ibidem. EMA, 2e Bureau sur l’armée soviétique, 15 avril 1929; Ibidem. EMA, 2e Bureau. Notice sur l’armée de l’URSS, 10 octobre 1929. 3 Vidal G. Une alliance improbable. P. 88. 1 42 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего работает. Ее традиции не имеют большой давности по сравнению с традициями царской армии. Но вместе с тем, по количеству пытливых умов и лиц, одаренных изобретательскими талантами, она превосходит остальные. Она имеет неисчерпаемый запас людского материала. Воодушевляющие ее чувства идеи и идеалы могут оспариваться ([будучи категориями] сомнительного свойства). Но они просты и способны возбуждать к совершению геройских подвигов. Выполнение же пятилетки дало бы армии то, чего ей больше всего не хватает и что необходимо каждой современной армии — прочную базу национальной промышленности». Соединение технического прогресса и заквашенной на сциентизме идеологии может полностью преобразить Красную армию: «Необходимо помнить, что в России господствует мистика научного прогресса и что в электрификации Ленин видел одно из наиболее надежных средств для осуществления на земле коммунистического строя. Подобно этому Красная армия ревностно поклоняется двум идолам будущей войны — воздушному и химическому»1. Революции в восприятии Красной армии не произошло: представление о ней как о структурно слабой имело глубокие корни и восходило к критике еще царской армии. Сказывался и субъективный фактор: многие офицеры были не готовы пересмотреть свое отношение к Советскому Союзу. В 1932–1934 гг. генерал Ниссель опубликовал на страницах «Франс Милитэр» серию статей, в которых доказывал тезис о низкой боевой ценности РККА, объясняя ее господствующим «классовым подходом» к комплектованию командного состава, наличием дополнительной «комиссарской» вертикали управления, политизацией и идеологизацией всей армейской жизни. В начале 1933 г. Второе бюро констатировало, что Красная армия сталкивается с рядом серьезных проблем, выделяя среди них низкий уровень подготовки командования и выучки рядового состава, а также трудности в освоении современной техники2. 1 2 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 205. Л. 93–94. Vidal G. Une alliance improbable. P. 90. 43 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Однако представлять СССР, быстро наращивавшего военную мощь, младшим союзником Германии становилось все сложнее. В начале 1931 г. аналитики Генштаба подготовили два доклада, в которых рисовали мрачную перспективу на ближайшие годы. Первый из них предрекал скорую войну, вызванную общей деградацией международной обстановки на фоне углубления экономического кризиса и набиравшего темп распада Локарнского порядка. Предполагалось, что война могла начаться с межэтнических столкновений между немцами и поляками на территории Польши, чем воспользовалась бы Москва для концентрации войск и развертывания наступления одновременно против Польши и союзной ей Румынии. За этим следовало венгерское вмешательство в Трансильвании, которое, в свою очередь, запускало гарантийный механизм Малой Антанты и вовлекало в войну Чехословакию и Югославию. На завершающем этапе в войну вступали Италия и Германия, Франция объявляла мобилизацию и конфликт превращался в общеевропейский1. Москве по традиции отводилась роль поджигателя войны в интересах Берлина, но этот подход менялся. Второй доклад, составленный в это же время, был полностью посвящен Советскому Союзу. В нем давалась развернутая характеристика страны и ее населения, причем воспроизводились самые негативные их образы, сформировавшиеся во французской и, шире, западной культурной традиции в XIX в. СССР (авторы доклада предпочитали использовать слово «Россия») представлялся как государство азиатского типа, чуждое европейским ценностям, консолидированное однопартийной диктатурой и властью «красного царя», в международных вопросах руководствовавшееся разрушительной коммунистической идеологией и нацеленное на разжигание войны. Между Москвой и Берлином, по мнению авторов доклада, сохранялись близкие отношения, особенно динамично развивавшиеся в военной сфере, однако Советский Союз уже не рассматривался как слабейший младший союзник ВеймарSHD-DAT. 7N3148. EMA, 2e Bureau. Hypothèse sur la forme et le développement d’un conflit européen, 26 février 1931. 1 44 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего ской республики. Активная социально-экономическая модернизация СССР, разворачивавшаяся при участии Германии, вела к пропорциональному росту его военной мощи. «В этом заключается новая реальность, последствия которой невозможно предвидеть, но которую отныне необходимо учитывать при обсуждении проблемы военной безопасности Восточной Европы»1, — подытоживалось в докладе. В начале 1930-х гг. в умах французских военных сложилось противоречивое восприятие советской мощи. Понимание того, что она возрождается на основе современной техники, сосуществовало с сомнениями в том, что новое вооружение позволит быстро решить застарелые проблемы боевой подготовки войск, глубоко засевшими штампами и предубеждениями, неизбывным отторжением коммунистической идеологии и острой нехваткой информации. Советский строй не переродился, как многие надеялись в 1920-е гг. С СССР приходилось считаться как с самостоятельной силой в ситуации резкого обострения международной обстановки и распада прежних механизмов обеспечения безопасности. Но как оценить советские намерения и потенциал? Предстояло ли Франции вновь столкнуться с попытками экспорта мировой революции, на этот раз гораздо более опасными, как того опасался посол Эрбет? Могла ли внешняя политика СССР по мере усиления его оборонного потенциала эволюционировать в сторону Realpolitik? Цельное стратегическое ви`дение перспектив «советского направления» во французском Генштабе отсутствовало. Его руководство находилось перед сложным выбором, который во многом зависел от того, по какой траектории будут развиваться политические отношения между двумя странами. *** Военно-политическое руководство в Москве и Штаб РККА на протяжении 1920-х гг. воспринимали французскую армию как противника вне зависимости от той линии, которую формулировал 1 Ibid. 7N3138. EMA, 2e Bureau. Note sur la Russie au début de 1931. 45 А. А. Вершинин Неудавшийся союз НКИД. Прямая и косвенная интервенция Франции 1918–1920 гг. четко расставила стратегические приоритеты, сохранявшиеся вплоть до первой половины 1930-х гг.: в будущей войне СССР придется иметь дело с французами, либо выступающими непосредственно, либо, что вероятнее, так или иначе помогающими своим восточноевропейским союзникам. Франция оставалась одним из основных очагов белой эмиграции и местом расположения штаб-квартиры главной белогвардейской организации — РОВС, которая, по информации советской разведки, тесно сотрудничала с французскими спецслужбами в деле подготовки «офицерских террористических групп»1 и их заброски на территорию Советского Союза. Советское руководство хорошо помнило про так называемую Бизертскую эскадру — часть Черноморского флота, выведенную отступавшими силами П. Н. Врангеля из Крыма и, в конце концов, оказавшуюся на приколе в порту Бизерты во французском Тунисе. Курс чичеринской дипломатии на нормализацию отношений с западными демократиями мало влиял на оценку международной ситуации командованием Красной армии2. Одним из главных глашатаев неизбежности прямого столкновения с ними являлся М. В. Фрунзе, в 1925 г. занимавший пост главы наркомата по военным и морским делам (НКВМ). В 1922 г. он заявил: «Факт глубокого, принципиального противоречия между строем пролетарской государственности, с одной стороны, и окружающим буржуазно-капиталистическим миром — с другой, делает неизбежным столкновения и борьбу этих двух враждебных миров. В соответствии с этим задачей политического воспитания Красной армии является поддержание и укрепление ее в постоянной готовности выступить на борьбу с мировым капиталом»3. Франция, по мнеИстория российской внешней разведки: Очерки: в 6 т. / Под ред. Е. М. Примакова Т. 2. 1917–1933 годы. М., 2014. С. 85. 2 См. подробнее: Кокошин А. А. Армия и политика. Советская военнополитическая и военно-стратегическая мысль, 1918–1991 годы. М., 1995. 3 Военный вестник. 1922. № 5–6. С. 33. 1 46 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего нию Фрунзе, являлась одним из главных моторов будущей антисоветской интервенции, хотя ее военная стратегия и могла вводить в заблуждение. В программной работе «Единая военная доктрина и Красная армия» (1921 г.) он подчеркивал, что «военная доктрина армии “Третьей республики”» отличалась «чувством неуверенности в своих силах, отсутствием широких нападательных планов, неспособностью смело искать решения боя, стремясь навязать свою волю противнику и не считаясь с волей последнего», что было связано с особенностями французского капитализма. Однако угроза со стороны Франции не становилась от этого меньше. Ее военной доктрине свойственно «стремление разгадать план противника, занять для этого выжидательное положение и лишь по выяснении обстановки искать решения в общем наступлении»1. Французская армия, подчеркивал Фрунзе, является сильнейшей среди вооруженных сил империалистических держав, и именно ее советскому государству следует опасаться в первую очередь, однако она в силу своей классовой природы и механически усвоенных уроков Первой мировой войны уязвима. В работе «Европейские цивилизаторы и Марокко» (1925) командарм отмечал, что «французская армия со своими громоздкими и неповоротливыми тылами», действовавшая нерешительно и осторожно, оказывалась в проигрышном положении, будучи вынуждена воевать против кочевых племен Северной Африки, делавших ставку на проведение наступлений с «величайшей стремительностью и энергией». На фоне обострения классовой борьбы пролетариата и нарастания антивоенных настроений в тылу Франция при всей своей мощи оказывалась в тяжелом стратегическом положении2. После смерти Фрунзе в 1925 г. проблемой планирования войны между СССР и коалицией европейских государств занялся начальник Штаба РККА М. Н. Тухачевский. В 1926–1928 гг. по его поручению разведывательное управление подготовило объемный Единая военная доктрина и Красная армия // Фрунзе М. В. Избранные произведения. М., 1951. С. 146. 2 Европейские цивилизаторы и Марокко // Там же. С. 517–559. 1 47 А. А. Вершинин Неудавшийся союз труд «Будущая война». Штабные аналитики исходили из предпосылки о неизбежности столкновения Советского Союза с западными державами. Все основные страны мира группировались в зависимости от степени их враждебности Советскому Союзу. В первую группу наиболее опасных из их числа, наряду с Польшей, Румынией, Великобританией и странами Прибалтики, попала и Франция. Война должна была начаться с выступления польско-румынской коалиции, действующей при поддержке Лондона и Парижа. Непосредственное вовлечение французских войск в операции против РККА считалось маловероятным, но одной материальной помощи полякам по примеру сотрудничества в советско-польскую войну хватило бы для того, что превратить конфликт в затяжное противостояние с неопределенными перспективами и лишить советскую сторону возможности нанести сокрушающий удар1. Париж, таким образом, фигурировал в качестве важнейшего спонсора антисоветского блока. Единственное, что могло остудить воинственные настроения французского империализма, — внутриполитические и экономические трудности. Трудно сказать, насколько этот вывод опирался на объективные данные разведки или являлся проекцией все того же опыта Гражданской войны. У Москвы в 1920-е гг., видимо, отсутствовали надежные источники информации о планах французского военно-политического руководства. По линии ИНО ОГПУ в Париже действовала разветвленная агентура, боровшаяся в частности против антисоветских белогвардейских структур, однако неясно, имела ли она доступ в армейскую среду2. При установлении дипломатических отношений в 1924 г. советской стороной поднимался вопрос об обмене военными атташе, однако французы тогда высказались против этого3. Определенная информация могла поСамуэльсон Л. Красный колосс. Становление военно-промышленного комплекса СССР. 1921–1941. М., 2001. С. 29–40. 2 История российской внешней разведки / Под ред. Е. М. Примакова. С. 42–47. 3 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 14 об. 1 48 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего ступать от резидентуры в странах Восточной Европы (советские военные атташе работали в Польше и Прибалтике), в Великобритании и Германии. Чтобы собрать эти разрозненные фрагменты часто противоречивой информации воедино, требовалась мощная аналитическая служба, которая в СССР в эти годы лишь формировалась. Роль «матрицы» часто играл комплекс идейно-политических представлений о сути современного империализма, в значительной степени опиравшийся на опыт Первой мировой войны. Его базовым постулатом являлся тезис о форсированной милитаризации западных обществ, разворачивавшейся при активном участии монополистического капитала, фактически подчинившего себе государственные институты. Судя по немногочисленным бюллетеням Четвертого (разведывательного) управления Штаба РККА, доступным для исследования, именно на него ориентировались советские аналитики, формировавшие общую картину того, что происходило с вооруженными силами западных стран. В мае 1926 г. «Военно-технический бюллетень» Четвертого управления сообщал о разворачивающейся во Франции борьбе между частным капиталом и верхушкой вооруженных сил за полный контроль над государственными военными заказами и констатировал, что приходится говорить о «предстоящем захвате частной промышленностью обширнейших функций по изготовлению материальной части, текущему снабжению армии и хранению материальных запасов»1. Авторы «Бюллетеня» прогнозировали рост численности и технической оснащенности французской армии. В апреле 1926 г. они писали о фактическом старте большой программы переоснащения ее бронетанковых сил — формировании пяти новых полков, вооруженных тяжелым танком 2С весом 69 тонн, и скором появлении новых сверхтяжелых машин весом 130 и 700 тонн2. Схожие мысли высказывались на страницах открытой советской военной аналитики. В 1928 г. сотрудник информационно1 2 РГВА. Ф. 29. Оп. 35. Д. 1. Л. 122. Там же. Л. 80. 49 А. А. Вершинин Неудавшийся союз статистического отдела Штаба РККА С. М. Вишнев, сделав обзор состояния различных сфер французской экономики, пришел к выводу о том, что «во Франции экономическая подготовка к новой войне ведется с исключительным размахом и большой энергией». Написавший предисловие к работе Вишнева преподаватель Военной академии РККА, помощник наркомвоенмора К. Е. Ворошилова С. И. Венцов констатировал: «Франция после окончания мировой войны с наибольшим размахом и последовательностью развертывает работу по укреплению воооруженных сил, милитаризации населения, подготовке материальных ресурсов и государственного аппарата к новым вооруженным столкновениям»1. Этот тезис Венцов развивал в отдельном исследовании. Образ французской армии как враждебной силы, готовящейся в большой войне, получал на его страницах законченные очертания. Рассмотрев последствия военных реформ, осуществленных французским правительством в 1927–1928 гг., автор сделал вывод о «решительной и полной милитаризации всей национальной жизни еще в мирное время». Венцов доказывал, что «под прикрытием пацифистской идеологии, взятой напрокат у социалистов», во Франции «разворачивается широчайшая работа по втягиванию гражданского аппарата в дело обороны и по военизации населения Французского республики… Мобилизация вооруженных сил… возлагается на специальные, мощно развитые мобилизационные центры, тесно связанные в своей работе с местными гражданскими административными аппаратами. В значительной мере расширяется участие гражданских чиновников в аппаратах управления и снабженческих частях армии». Одновременно формировался механизм для ускоренной военизации экономики. Венчало всю эту конструкцию создание «сильнейшей армии первого удара», укомплектованной политически благонадежными контингентами профессиональных солВишнев С. М. Экономическая подготовка Франции к будущей войне. М.; Л., 1928. С. 1, 174. 1 50 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего дат. За ее спиной «вся Франция, и европейская, и колониальная, должна превратиться в вооруженную нацию. Однако именно эта “вооруженная нация” и является гибельным фактором для французского империализма»1. Эти мысли несли на себе явный отпечаток атмосферы военной тревоги 1927 г. и опирались на слабую источниковую базу. Вишнев по итогам своего исследования признавал, что «материалы… нередко приходилось вычитывать между строк совершенно “невинных” документов или же составлять мозаичным способом из мелких кусочков», не забывая при этом напомнить, что «работа по подготовке к войне ведется с максимальной скрытностью»2. Между тем в реалиях второй половины 1920-х гг. Франция скорее демилитаризировалась, чем готовилась к новому европейскому вооруженному конфликту. Тезис об активном проникновении частного монополистического капитала в сферу военного производства не соответствовал французским реалиям: наблюдался обратный процесс сворачивания тех мощностей по производству вооружений, которые частные предприниматели во взаимодействии с государством создали в годы Первой мировой войны. Франция практически перестала выпускать новое оружие, используя те огромные запасы, которые остались на складах с военных лет3. Хотя французская промышленность и занималась экспериментами в области проектирования сверхтяжелых танков весом около 600 тонн4, последние машины 2С вышли из цехов в 1921 г., после чего во Франции на протяжении 10 лет танки для национальных вооруженных сил серийно не производились, а конструкторская Венцов С. И. Военная система современной Франции. М.; Л., 1928. С. 44, 53–55. 2 Вишнев С. М. Экономическая подготовка Франции. С. 179. 3 Вершинин А. А., Наумова Н. Н. От триумфа к катастрофе. Военнополитическое поражение Франции 1940 г. и его истоки. СПб., 2022. С. 150–151. 4 Malmassari P. Les Maxi-Chars au-delà du Char Lourd, 1e partie — 1916– 1927: Du char de rupture au char de forteresse // Histoire de Guerre, Blindés & Matériel. 2013. No. 106. P. 39–48. 1 51 А. А. Вершинин Неудавшийся союз мысль сконцентрировалась на разработке средних и легких образцов, пошедших в серию уже в 1930-е гг.1 Законодательство 1927–1928 гг. пыталось учесть опыт 1914– 1918 гг. для создания правового механизма подготовки страны к современной индустриальной войне, что отнюдь не означало фактической милитаризации общественной жизни, и в то же время отталкивалось от широко распространившихся в обществе пацифистских настроений, разделявшихся отнюдь не только одними социалистами. Главная реформа из проведенных — сокращение срока службы в армии до одного года — привела к демонтажу действующей армии и ее превращению в костяк для проведения мобилизации2. Сложилась та самая ситуация военного бессилия Франции, сделавшая возможными авантюрные шаги Адольфа Гитлера по ревизии Версальского договора. Вместе с тем взгляд на Третью республику через призму милитаризма объяснялся не одним влиянием событий военной тревоги и уроками Первой мировой войны. Еще более важными были те устойчивые образы и клише, которые сложились в умах не только командования РККА, но и политического руководства СССР. Марксистско-ленинское восприятие французской буржуазной демократии традиционно отличалось рядом особенностей. Именно на французском материале Карл Маркс изучал феномен бонапартизма — специфическую форму организации господства буржуазии, при которой она, будучи слишком слабой для того, чтобы самостоятельно отправлять власть, отдает бразды правления в руки военного диктатора, действующего в ее классовых интересах3. Этот взгляд усвоили и большевики. В представлении Ленина во Франции власть «крупной буржуазии», которую олицетворяло собой любое правое или правоцентристское правительство, всегда явHamiot J. Le char, moteur de l’évolution de l’industrie de guerre // Revue Défense Nationale. 2017. Vol. 803. No. 8. P. 91–92. 2 Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire. 1871–2015. Paris, 2015. P. 348–351. 3 Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 8. М., 1957. С. 210–217. 1 52 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего лялась оборотной стороной господства «клерикально-феодальной реакции»1, «векового союза кропила и сабли»2. В 1919 г. Троцкий писал о совместной политике «Клемансо — Фоша»3. В 1920 г. II Конгресс Коминтерна называл того же Фоша «военным оракулом французской буржуазии»4. В марте — апреле 1931 г. XI Пленум Коминтерна обличал «организатора международного империалистского антисоветского фронта — реакционно-военную Францию Пуанкаре, Тардье и Бриана»5. Идеологически окрашенный образ реакционно-милитаристской Франции проник и в пропаганду: именно через фигуру военного советские карикатуристы зачастую отображали актуальные внутри- и внешнеполитические реалии Третьей республики6. Вожди французского реакционного милитаризма, вдохновлявшие интервенцию, — Клемансо, Фош, Пуанкаре — рассматривались как главные враги советской власти, опиравшиеся прежде всего на вооруженные силы, а перспектива потенциального «бонапартистского заговора» против центристских и левоцентристских правительств никогда не сбрасывалась со счетов. Главным инструментом борьбы против французского милитаризма на протяжении 1920-х гг. виделись операции на «внутреннем фронте». Задачу его дестабилизации Фрунзе ставил в рамках единой военной доктрины, предполагавшей ведение революционной войны, но к концу десятилетия она утратила свою актуальность, оставшись в сфере Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 22. М., 1968. С. 293. 2 Выражение приписывается Ж. Клемансо: Winock M. Clemenceau. Paris, 2007. P. 271. 3 Троцкий Л. Д. Жан Лонгэ // Коммунистический Интернационал. 1919. № 7–8. С. 971. 4 Коммунистический Интернационал в документах. Решения, тезисы и воззвания Конгрессов Коминтерна и Пленумов ИККИ. 1919–1932. М., 1933. С. 142. 5 Там же. С. 969. 6 Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу Республику»: Советское общество и внешняя угроза в 1920–1940-е гг. М., 2008. С. 217, 222–223. 1 53 А. А. Вершинин Неудавшийся союз компетенции Коминтерна. С точки зрения военно-политического руководства страны, в это время наступила определенная стабилизация напряженности. В отношении французов сформировались вполне четкие ожидания (чего нельзя было сказать о восприятии СССР французским гражданским и армейским истеблишментом), и это создавало некоторое пространство для маневра. На дипломатическом поле оно оставалось слишком узким, чтобы добиться каких-то результатов, однако военные полагали, что могут «сыграть» на двух важных для французской стороны сюжетах. Французская разведка знала, что советско-германское сотрудничество складывалось не безоблачно, но не догадывалась о том, что в ключевой военной сфере к концу 1920-х гг. оно себя практически исчерпало. Германия не стремилась к полномасштабному военнотехническому сотрудничеству и в 1926 г. отклонила соответствующие советские предложения, которые в случае их реализации, как того опасались немцы, лишили бы «Германию всякого политического кредита в мире»1. В 1932 г. на излете советско-германского партнерства Ворошилов писал: «Мы никогда не забывали, что рейхсвер с нами “дружит” (в душе ненавидя нас) лишь в силу создавшихся условий, в силу необходимости иметь “отдушину” на востоке, иметь хоть какой-нибудь козырь, чем пугать Европу. Вся “дружба” и сотрудничество рейхсвера шли по линии стремления дать нам похуже и поменьше, но использовать нас возможно полнее»2. Уже в 1927 г., несмотря на возражения той части руководства НКИД, которая сохраняла ориентацию на Германию (Чичерин, полпред в Германии Н. Н. Крестинский), в ведомстве Ворошилова склонялись к постепенному свертыванию контактов с рейхсвером3. Иными словами, сотрудничество Москвы и Берлина, которого столь опасались в Париже, уже не рассматривалось НКВМ в каГорлов С. А. Совершенно секретно. С. 176. Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР. Красная Армия и рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. М., 1992. С. 132. 3 Кантор Ю. З. Заклятая дружба. С. 82–83. 1 2 54 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего честве ключевого фактора военного строительства в СССР и, как следствие, могло использоваться как разменная карта. В 1926 г. в ходе переговоров с немцами советские представители делали «довольно прозрачные намеки… на возможность в случае нежелания Германии вместе создавать советскую военную промышленность обратиться к заклятому врагу Германии — Франции»1. Подобная тактика хотя и не меняла той линии, которой придерживались германские официальные лица, но возрождала у них в умах образ русско-французской Антанты. В ноябре 1931 г. в ходе переговоров с Ворошиловым начальник Войскового управления рейхсвера В. Адам, реагируя на слухи о возможном сближении Москвы и Парижа, заявил об обеспокоенности «общественного мнения [германских] солдат» и выразил надежду на то, что «это идет не от сердца, а исходит из материальных расчетов». Нарком «самым категорическим образом» заверил своего собеседника, что «в переговорах с Францией нет и не может быть ничего, направленного против Германии»2. Это было правдой: Москва лишь играла на франко-германском антагонизме, который в военной сфере оставался достаточно острым, пытаясь диверсифицировать каналы сотрудничества с европейскими армиями. Во второй половине 1920-х гг. Францию начали посещать советские миссии, изучавшие возможности военно-технического сотрудничества. Эти контакты, хотя и не согласовывались на уровне военных ведомств, между которыми тогда отсутствовали официальные связи, вызывали определенный интерес у французских предпринимателей. После 1918 г. правительство Третьей республики практически полностью прекратило закупать вооружение, материалы и оборудование для армии, что заставило владельцев частных производств, составлявших ядро французской военной промышленности, искать заказчиков за рубежом3. В 1929 г. Горлов С. А. Совершенно секретно. С. 181. Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР. С. 124. 3 Jacomet R. L’Armement de la France: 1936–1939. Paris, 1945. P. 90–93. 1 2 55 А. А. Вершинин Неудавшийся союз во Франции побывали две советские делегации во главе с высокопоставленными представителями РККА. Начальник ее военнотехнического управления И. А. Халепский, осмотрев производства десятка фирм, поставил перед руководством НКВМ вопрос о развитии сотрудничества в области применения коротких волн и звукоулавливания1. Начальник военно-воздушных сил Я. И. Алкснис, занимавшийся закупками авиационных двигателей «Юпитер VI» у фирмы «Гном-Рон», посетил заводы всех крупнейших французских авиационных фирм, выделив «с точки зрения организации и рационализации производства» завод «Бреге», куда предложил командировать советских специалистов2. В августе 1931 г. Управление ВВС Красной армии запрашивало Четвертое управление Штаба РККА о возможности получения подробных данных или чертежей нового мотора «Рено», о разработке которого сообщала советская разведка3. Внимание НКВМ привлекала информация спецслужб о наличии у французов «супероружия». В июле 1928 г. Четвертое управление сообщало о том, что «один французский ученый изобрел прибор для возбуждения ультра-звучащих волн, непереносимых человеческим ухом. Согласно поступившим сообщениям, ультра-звучащие волны, излучаемые в виде сосредоточенного пучка, настолько сильно воздействуют на нервную систему лиц, попавших в поле действия волн, что заставляют их спасаться бегством от преследующих их звуков. Французские военные техники собираются использовать этот тип прибора для военных оборонительных и наступательных целей»4. Вместе с тем уже эти первые контакты показали, что без налаживания официальных связей с французскими министерствами, отвечавшими за оборону, а также генштабами родов войск полноценное развитие военно-технического сотрудничества невозРГВА. Ф. 33988. Оп. 1. Д. 637. Л. 38, 58–60. Там же. Ф. 4. Оп. 2. Д. 530. Л. 3–4. 3 Там же. Ф. 29. Оп. 49. Д. 6. Л. 1. 4 Там же. Оп. 35. Д. 1. Л. 247 об. 1 2 56 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего можно. Парижское торгпредство, к которому был прикреплен специальный уполномоченный НКВМ, связывалось с фирмами напрямую и было вынуждено вести с ними дела без всяких гарантий, по всем правилам свободного рынка, сталкиваясь с «задиристостью, заносчивостью, беспринципностью, рвачеством и жульничеством» предпринимателей. В октябре 1928 г. торгпредство получило ряд анонимных писем, дискредитировавших закупаемые Советским Союзом двигатели «Гном-Рон», а также их производителя1. Уполномоченный НКВМ Терьян обоснованно указывал на недобросовестную конкуренцию2, однако сам тот факт, что это рядовое дело потребовало вовлечения высших чинов наркомата, включая заместителя Ворошилова И. С. Уншлихта, говорил об общей неуверенности советской стороны, действовавшей на французском рынке на свой страх и риск. Миссия Алксниса была отправлена во Францию именно потому, что торгпредство не могло самостоятельно завершить дела с «Гном-Рон»: стороны друг другу не доверяли, механизм перечисления средств и приемки продукции не был отработан, как и процедура урегулирования претензий. Официальные французские власти не спешили вступать в прямой контакт с советскими эмиссарами. Полпредство смогло организовать для Алксниса встречу с министром авиации, однако тот фактически отказался содействовать представителю РККА3. Военно-промышленный шпионаж в ситуации отсутствия легального военного представительства, которое могло бы выступать в качестве прикрытия, также не давал серьезных результатов. С середины 1920-х гг. Москву интересовали последние французские разработки в области бронетехники. На фоне активизации советской программы танкостроения в конце 1931 г. Халепский, ставший к этому времени начальником управления механизации и моторизации РККА, получил распоряжение Сталина и Ворошилова Там же. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 95. Л. 269. Там же. Л. 261. 3 Там же. Ф. 4. Оп. 2. Д. 530. Л. 3–4. 1 2 57 А. А. Вершинин Неудавшийся союз найти информацию о французском 74-тонном тяжелом танке (речь, видимо, шла о модифицированном танке времен Первой мировой войны 2C bis). Как видно из отчета Халепского, у Четвертого управления Штаба РККА отсутствовала во Франции постоянная резидентура, которая могла бы заняться решением этой задачи, поэтому после того, как «легальные возможности не привели ни к каким результатам», в Париж пришлось нелегально командировать сотрудника для особых поручений НКВМ И. М. Ратнера. Проведя во Франции полгода, он представил руководству отчет, в котором констатировал: «Наша матчасть является более передовой, более отвечающей требованиям боя и современной операции… наш подход к конструированию является технически более сильным». Впрочем, Ворошилов писал Сталину о том, что информации Ратнера полностью доверять нельзя как «не безусловно достоверной»1. В начале 1930-х гг. в Москве не могли не понимать, что без выхода из политического тупика в отношениях с Парижем воспользоваться франко-германскими противоречиями для создания нового канала доступа к оборонным технологиям не получится. Однако международная обстановка мало способствовала решению этой фундаментальной проблемы. 1930–1931 гг. ознаменовались новым серьезным витком военных ожиданий. В то время как аналитики французского Генштаба опасались, что распад Локарнского порядка приведет к совместному советско-германскому вооруженному выступлению в Восточной Европе, в Кремле считали, что находятся перед лицом еще более опасного вызова, чем в 1927 г. Объявленный в 1929 г. «великий перелом», сопровождавшийся форсированием индустриализации, сплошной коллективизацией и становлением сталинского единовластия, привел к резкому обострению социально-политической обстановки2. Разворачивавшиеся события, являвшиеся наиболее острым вызовом внутренней РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 431. Л. 94, 103. Хлевнюк О. В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М., 2010. С. 35–44. 1 2 58 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего стабильности советского государства с 1921 г., руководство СССР, безусловно, воспринимало через призму собственного опыта десятилетней давности. Он недвусмысленно говорил о том, что внутренний конфликт не может не сопровождаться вмешательством извне. Доклады спецслужб, ложившиеся на стол Сталина, прогнозировали близкое выступление объединенных сил антисоветской коалиции, действовавшей при участии практически всех основных империалистических держав. Франции в этих планах отводилось одно из центральных мест. ИНО ОГПУ сообщал о существовании так называемого «плана генштабов», предусматривавшего «ликвидацию мирового кризиса путем интервенции против СССР». Разведка докладывала, что командование армии, действующее совместно с частью политического руководства страны, готовило во Франции государственный переворот с целью формирования правого правительства с диктаторскими полномочиями. После своего прихода к власти оно якобы собиралось сформировать широкую антисоветскую коалицию при участии Польши, Румынии, Германии, причем и действующее правительство Веймарской республики, и нацисты рассматривались как марионетки Парижа1. «Антисоветский поход» должны были поддержать США, Великобритания, Япония. В апреле 1930 г. Ворошилов представил Сталину полученный агентурным путем доклад командующего французской армией генерала Вейгана о «политике Франции по обеспечению безопасности Польши в случае войны с СССР»2. В документе анализировалась возможная позиция Германии в случае начала советско-польской войны. По мнению генерала, она в любом случае тяготела бы к той или иной форме нейтралитета, вероятнее всего благожелательного Москве. Отсюда Вейган выводил приоритетную задачу для французской дипломатии: давить всеми возможными путями на Германию, в том числе по каналам Лиги Наций, 1 2 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 185. Л. 65–70. Там же. Д. 429. Л. 157. 59 А. А. Вершинин Неудавшийся союз чтобы обеспечить ее реальное невмешательство1. Вопрос о подлинности представленного доклада остается без ответа, однако Ворошилов отмечал, что «достоверность материала не вызывает сомнений». Судя по тому, что Сталин внимательно прочитал документ с карандашом в руках, он действительно серьезно относился к перспективе перетягивания Германии в агрессивный лагерь, руководимый из Парижа. Тревожная информация на этот счет приходила и по другим каналам. 1 августа 1931 г. военный атташе в Берлине Я. И. Зюсь-Яковенко сообщал о том, что Франция при поддержке Великобритании и США требовала от немцев разрыва отношений с СССР, после чего Германия бы превратилась в «орудие французского империализма» в Европе2. Степень алармизма материалов Четвертого управления зашкаливала. В мае 1930 г. его аналитики по личному поручению Сталина подготовили объемную записку «Рост и характер вооружений капиталистического мира». Уже во введении звучал главный вывод: «капитализм в настоящую эпоху вооружается более сильным темпом, чем это имело место даже до мировой войны (здесь и ниже в источнике выделено в тексте Сталиным. — А. В.)»3. Выкладки, подтверждавшие этот тезис (сами по себе небесспорные), вели к заключениям политического свойства: «За истекшие два с лишним года опасность войны империалистических держав с СССР не только не ослабела, а, наоборот, чрезвычайно возросла, временами превращаясь в совершенно открытую провокацию войны. Приближение войны чувствуют и сами империалисты, и лишь политическая или военная неготовность к ней вынуждают их к прокламированию таких политических актов, которые могли бы, с одной стороны, усыпить пролетариат и общественное мнение противников войны… а с другой — позволили бы под их прикрытием закончить политические блокировки и союзы и довести материальную оснастку армий до возможно совершенного предела»4. Там же. Д. 185. Л. 158–162. РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 205. Л. 77. 3 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 429. Л. 3. 4 Там же. Л. 22. 1 2 60 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего Орудиями «провокаций войны» выступали восточноевропейские государства, непосредственные соседи СССР. В докладе Штаба РККА «О вооружениях капиталистических стран» (1931 г.) воспроизводилась важная мысль, обозначенная в работе «Будущая война»: западные соседи СССР не играют самостоятельной роли в международных делах и выступают лишь как инструмент Парижа и Лондона, используемый крупными империалистическими державами для ослабления единственного в мире социалистического государства1. Соответственно выстраивалось и стратегическое планирование СССР на случай войны: «Представления о новой роли Германии и о контроле “больших империалистов” над лимитрофами сопрягались с молчаливо принятой установкой на то, что СССР придется столкнуться как с объединением своих западных соседей, так и с крупнейшей сухопутной державой мира — Францией»2. Именно Париж наряду с Лондоном представлялся в качестве главного поджигателя войны. В направленной Сталину записке «Рост и характер вооружений капиталистического мира» отмечалось, что Франция «существеннейшим образом усилила свои позиции как гегемона на европейском континенте и развязала себе руки с тем, чтобы мобилизовать не только “общественное мнение”… против СССР, но и, пользуясь моментом, принять все меры военной подготовки не только у себя, но и у своих союзников». Тезис о форсированной милитаризации французской социальноэкономической жизни, по форме и содержанию близкий тому, что двумя годами ранее писал Венцов, подкреплялся соображениями политического характера: «Франция выдвигает на политическую сцену старую пуанкаристскую гвардию — Тардье, нач[альника] ген[ерального] штаба ген[ерала] Вейгана, того самого, который в польско-советской войне 1919–1920 гг. руководил действиями Пилсудского против Красной армии». Ken O. Le double aspect de la stratégie soviétique en Europe centrale et orientale, 1925–1939 // Communisme. 2003. No. 74/75. P. 54. 2 Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения. С. 192. 1 61 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Далее следовал пространный список французских выпадов, так или иначе направленных против СССР, центральное место в котором занимало разоблачение подрывной работы Парижа в Восточной Европе: «…французский генштаб ежегодно инспектирует и инструктирует армии Польши и Румынии… Франция финансирует военную промышленность Польши и Румынии… В странах Малой Антанты французский генштаб неустанно организует военные силы для борьбы против СССР. Чехословакия с благословения Франции превратилась в военно-снабженческую базу для Польши, Румынии и Югославии». Особо отмечалась помощь Парижа Варшаве в оборудовании порта в Гдыне, который, по мнению разведки, должен был служить ему военной базой. Констатировалось, что «по-видимому, [французский] морской генер[альный] штаб в своих планах против СССР не уступает сухопутному»1. Показательно, что и здесь в качестве главного «оператора» антисоветской политики фигурировал именно Генштаб, что очевидно подчеркивало убежденность советских наблюдателей в ключевой политической роли военных во Франции. Планы агрессии антисоветского блока обретали конкретные очертания в другом докладе военной разведки, представленном Ворошилову тогда же в мае 1930 г. В нем фигурировала угрожающая картина стратегической обстановки вдоль границ СССР на всей их протяженности: «а) главное направление — Западный театр: Польша, Румыния, Эстония, Финляндия, Латвия при организационном и материальном содействии “великих” и помощи некоторых “малых” держав; б) вспомогательные операции: 1) в бассейне Черного моря — Англия, Франция, 2) в Балтике и Белом море — Англия, возможно Франция». Британская угроза представлялась основной на всем южном фасе советской границы, от Закавказья до Китая, однако в роли «главного кулака» должен был выступить «блок» западных соседей Советского Союза в составе Польши и Румынии, причем Польша фигурировала в качестве «основного “физического” противника». За спиной Польши стояла Франция: при ее под1 62 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 429. Л. 27–28. Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего держке Варшава развила «активнейшую деятельность по улучшению и замене техники более совершенными образцами», а также осуществляла военное планирование с расчетом на массированную зарубежную помощь. Выкладки Четвертого управления показывали, что уже в первый год войны польские потребности в боеприпасах будут на 30–40% закрываться крупными западными державами, в винтовках — на 25–30%, в артиллерийском снаряжении — на 30– 40%, в автомобилях и танках — на 50%. В случае с Румынией эти показатели достигали 70–80%1. В своих публичных выступлениях осенью 1930 г. Ворошилов прямо указывал на Францию как на враждебную Советскому Союзу силу. В ходе расследования инспирированного тогда же «дела Промпартии» открыто говорилось «о подготовке интервенции против СССР силами остатков белых армий и внутренних “антисоветских организаций” при поддержке Франции, Польши, Румынии и прибалтийских государств»2. В НКВМ и Штабе РККА фиксировали рост интереса к советским вооруженным силам во французской военной литературе и периодике и приходили к тревожным выводам. В июле 1931 г. начальник Четвертого управления Штаба РККА в докладной на имя заместителя наркома Тухачевского отмечал: «Необходимо отметить, что в последнее время французы начинают уделять серьезное внимание нашей армии… Этот перелом во взглядах, сведения о характере подготовки Францией войны против нас, а также учет возможностей французского командования в отношении использования своего экспедиционного корпуса на любом фронте, независимо от соотношения классовых сил в стране, подтверждают гипотезу о том, что в случае войны с лимитрофами французское командование не ограничится оказанием им материальной помощи, но сочтет необходимым располагать для борьбы с Красной армией французскими дивизиями и французскими авиационными частями»3. РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 332. Л. 112, 115, 118–119. Хлевнюк О. В. Хозяин. С. 56. 3 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 205. Л. 97. 1 2 63 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Впервые со времен Фрунзе допускалось, что «соотношения классовых сил в стране» могут не сыграть роль сдерживающего фактора для французской интервенции. Более того, агрессор сам собирался воспользоваться «национальными и классовыми противоречиями» внутри СССР. Эта мысль, явно отсылавшая к социальным последствиям «великого перелома», содержалась в анализе вышедшей в Париже книги белогвардейского генерала А. В. Геруа «Красная армия и социальная война», который тогда же лег на стол Тухачевского. Авторы обзора констатировали, что на Советский Союз во Франции смотрели как на агрессивную державу, целью которой являлось «уничтожение цивилизации путем организации мировой революции». Для противостояния ему предлагалось развивать новые типы вооружений, прежде всего «моторизованные, механизированные армии»1. Тухачевский обратил особое внимание на статьи полковника Мандраса, представленные ему в изложении аналитиков Четвертого управления, и запросил их полный текст в подлиннике2. По данным военной разведки, вооруженные силы Франции наращивали свою боеспособность и готовились к проведению крупных операций. В докладе заместителю наркома отмечалось, что большие маневры 1931 г. «явились шагом вперед в области увеличения маневренной способности и мотомеханизации французской армии». На них отрабатывались схемы проведения концентрического наступления, флангового удара и сражения с повернутым фронтом. Войска при этом «были богато насыщены техникой. Испытывались новые машины: быстроходные танки, танкетки с прицепами, транспортеры боеприпасов, бронемашины, вездеходные машины, мотоциклы. Был произведен воздушный десант»3. Французская армия по-прежнему опиралась на оперативно-тактические модели позиционной войны, но советская разведка наблюдала очевидный отход от старых шаблонов. Там же. Л. 115–117. Там же. Л. 95. 3 Там же. Д. 252. Л. 198–200. 1 2 64 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего О том же писала и советская военная периодика. Ее авторы отмечали, что командование французской армии отходит от старых организационных схем, опробованных в годы Первой мировой войны: «Призыв к приемам подвижных операций уже без всяких оговорок раздался… из уст самого генерала Вейгана, по требованиям которого, надо ожидать, скоро перестроится вся французская доктрина». Издаваемый НКВМ журнал «Военный зарубежник» ссылался на статью, опубликованную в ведущем военном периодическом издании Франции. В ней французский главнокомандующий доказывал, что превосходство в современной войне обеспечивается не только мощностью, но и подвижностью материальных средств1. «Военный зарубежник» представлял читателю картину серьезных изменений в части осмысления во Франции наступательной доктрины, отмечая «дальнейшую эволюцию (французской. — А. В.) военной мысли в сторону разработки приемов подвижной, маневренной войны и приспособление к требованиям той же войны организации и тактики пехоты»2. В переведенных на русский статьях капитана Ж. Лустано-Лако отмечалось, что именно танк является главным оружием наступления в современной войне3, а генерал А. Шаллеа доказывал, что применение танка целесообразно в сочетании с воздушными десантами в тылу противника в рамках операции, в которой достигнута оперативная внезапность4. С точки зрения советского военного руководства, все это говорило о подготовке к наступательной войне. Генерала Вейгана, командовавшего французской армией с 1930 г., хорошо помнили Основные вопросы иностранной военной мысли // Военный зарубежник. 1932. № 7. С. 158. 2 Там же. 3 Лустано-Лако Ж. Возврат к маневренности // Военный зарубежник. 1932. № 3. С. 60–67; № 4. С. 22–37. 4 Шаллеа Ж. Тактика и вооружения // Военный зарубежник. 1932. № 5. С. 43–57; Шаллеа Ж. Тактика и материальные средства // Военный зарубежник. 1932. № 6. С. 2–10. 1 65 А. А. Вершинин Неудавшийся союз как организатора разгрома Красной армии под Варшавой в 1920 г. и знали о его антикоммунистических убеждениях. В докладах ИНО ОГПУ он фигурировал в качестве участника антиправительственного заговора военных с целью ликвидации во Франции республиканского строя и одного из вдохновителей «плана генштабов». Придя к власти, генералитет намеревался якобы войти в контакт с германскими нацистами, действующими в согласии с командованием рейхсвера, и после ожидавшейся победы Гитлера в Германии привлечь их к выступлению против СССР в составе широкой коалиции европейских стран1. По мнению сотрудников Четвертого управления, участие Франции в международной конференции по разоружению, открывшейся в феврале 1932 г. в Женеве, являлось лишь прикрытием для ее агрессивных замыслов2. При этом надежд на то, что классовая борьба в тылу воспрепятствует новой антисоветской интервенции, оставалось все меньше. В докладе заместителю наркомвоенмора Тухачевскому от 15 октября 1932 г. военная разведка констатировала: «Политико-моральное состояние французской армии в настоящее время не может служить препятствием для начала войны»3. Командование РККА составляло конкретные планы по разгрому Польши и Румынии, пользовавшихся поддержкой Франции и Великобритании4. В мае военная разведка подготовила для руководства НКВМ записку с говорящим названием — «Участие французских войск в войне против СССР». Ее первая же фраза расставляла точки над i: «Политическая обстановка и военные мероприятия французского командования заставляют учитывать вероятность появления против СССР сухопутных, воздушных и военно-морских сил Франции». Четвертое управление сообщало о недавнем виРГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 185. Л. 67–68; Лубянка. Сталин и ВЧКГПУ-ОГПУ-НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 — декабрь 1936. М., 2003. С. 534. 2 РГВА. Ф. 29. Оп. 35. Д. 17. Л. 104. 3 Там же. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 252. Л. 191. 4 Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР. С. 132. 1 66 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего зите французской военной миссии в прибалтийские государства, Польшу и Румынию, предполагая, что она носила «ознакомительный характер с будущими районами военных действий», и предупреждало, что «тактическая подготовка французской армии не ограничивается только западноевропейскими условиями; недавно вышедший кавалерийский устав требует от войск умения действовать в условиях востока»1. Авангардом французских сил, отправляемых в помощь полякам и румынам, должна была стать воздушная дивизия «из группировки резерва главного командования» численностью до 630 самолетов различных типов. В качестве наиболее вероятной зоны ее базирования рассматривался район Ровно — Коломыя — Львов — Люблин, что позволяло бы французской авиации оказывать поддержку польским войскам при их наступлении в общем направлении на Киев. Характерно, что вариант с размещением воздушной дивизии в Западной Белоруссии считался менее вероятным: именно Украина фигурировала как самое слабое место в обороне СССР, наиболее подверженное силовому воздействию извне. Угроза исходила не только от собственно французской авиации, но и от польских ВВС. Еще в 1926 г. аналитики советской военной разведки констатировали, что Польша, опираясь на финансовую и техническую помощь Франции, «полностью перевооружила свой воздушный флот новейшими образцами боевых самолетов и моторов. Самое новое и лучшее, что могла дать авиационная техника Европы, поступило сейчас на вооружение Польши»2. Варшава имела возможность оперативно нанести воздушный удар по Москве уже «со дня разрыва дипломатических отношений», причем польские бомбардировщики могли пилотироваться, в том числе, французскими летчиками3. В зоне возможных боевых действий потенциально оказывались также Балтийское и Черное моря, где французскому флоту предстояло обеспечивать «морские коммуникации Польши и Румынии РГВА. Ф. 29. Оп. 35. Д. 23. Л. 8–10. Там же. Д. 1. Л. 150 об. 3 Там же. Ф. 33988. Оп. 3. Д. 95. Л. 91–95. 1 2 67 А. А. Вершинин Неудавшийся союз с Западно-Европейскими государствами». «В Балтийском море, — сообщалось в докладе Четвертого управления от мая 1930 г., — французский флот будет находиться в южной части, в районе коммуникаций Польши с Западом… В Черном море… будет происходить постоянное крейсирование французского флота вблизи Советских берегов. Отсюда, в случае отступления или наступления Румынской армии, активное участие французского флота неизбежно»1. При этом предполагалось, что эскадры будут опираться на мощную поддержку с воздуха: на Балтику могло быть переброшено до 25% всей французской морской авиации, на Черное море — 70 самолетов с авианосцем «Беарн»2. Аналитики военной разведки признавали, что не располагают надежным документальным подтверждением своих прогнозов в отношении вовлечения Франции в войну против СССР и опираются лишь на отдельные агентурные донесения3. Фактически же имело место механическое совмещение имевшейся информации о численном составе и расположении французских сил с общими представлениями о стратегических планах и «экономических интересах» Парижа, которые в свою очередь выводились из исторического опыта Гражданской войны и интервенции 1918–1922 гг., а также ориентировались на некоторые идеологические и политические установки. Так, рассуждая о перспективах боевого применения англо-французского флота против Советского Союза, авторы доклада Четвертого управления полагали, что его основные усилия будут сконцентрированы на Черном море ввиду, в числе прочего, «значительного процента кулацких хозяйств» на юге страны и фактора украинского сепаратизма, что позволяло бы интервентам рассчитывать на поддержку «пятой колонны». Операции же на Балтике должны были «преодолевать большое сопротивление Ленинграда, пролетарского центра» и потому могли играть лишь вспомогательную роль4. Там же. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 332. Л. 125. Там же. Ф. 29. Оп. 35. Д. 23. Л. 11. 3 Там же. Л. 8; Там же. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 332. Л. 124. 4 Там же. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 332. Л. 124. 1 2 68 Глава I. Тяжелое наследие прошлого и актуальные вызовы будущего В реальности ни СССР, ни Франция в начале 1930-х гг. не собирались нападать друг на друга, но искаженное представление о намерениях оппонента, нехватка информации и пропасть недоверия между армиями заставляли руководства двух стран и командования вооруженных сил готовиться к худшему сценарию. При этом задел для снижения напряженности и даже сближения оставался. Для французов на первый план выходил вопрос советско-германского сотрудничества, которое представлялось опасным для устойчивости системы «тыловых союзов» и Локарнского порядка в целом. Советский Союз стремился получить доступ к французским военным технологиям. Необходимость расширения представления о реальном военном потенциале друг друга, от чего зависели бы все последующие шаги в рамках выстраивания стратегических взаимоотношений, играла большую роль для обеих сторон. Вкладывать меч в ножны не собирались ни в Москве, ни в Париже, но прежде чем ввязываться в бой, требовалось лучше узнать противника, понять его слабые и сильные места, укрепить собственные позиции. Впрочем, здесь все зависело от дальнейшего развития политических контактов. Глава II Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного сотрудничества Негативный тренд в советско-французских отношениях, портившихся с 1927 г. и не демонстрировавших никаких положительных симптомов, имел под собой глубокие основания. Для того чтобы его повернуть, требовались события, которые оказали бы коренное влияние на всю французскую внешнюю политику. С середины десятилетия она реализовывалась в рамках Локарнского порядка, который закреплял периферийное положение СССР на международной арене. При всех противоречиях между победителями и проигравшими в Первой мировой войне будущее Локарно не выглядело бесперспективным: «…в конце 1920-х гг. Европа решала свои проблемы. Если она и не полностью восстановилась после Великой войны, то, по крайней мере, шла по пути к восстановлению. Локарно означало мирную ревизию условий Версальского договора. Германия вскоре получила бы что-то, примерно соответствовавшее ее границам и европейским амбициям до 1914 г. Франция и Великобритания содействовали бы этому процессу при поддержке Соединенных Штатов. Государственные деятели эпохи Локарно, даже ревизионист Штреземан, не имели никакой реальной склонности к войне, тем более такой, которая произошла в 1939–1945 гг. Только крах 1929 года и Великая депрессия все разрушили»1. Германия одной из первых ощутила на себе тяжелые последствия мирового экономического кризиса. Падение промышленного производства сокращало доходы государства и разгоняло маховик безработицы2. Ответом правительства канцлера Г. Брюнинга 1 2 70 D’Agostino A. The Rise of Global Powers. P. 215. Ватлин А. Ю. Германия в ХХ веке. С. 408. Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного на кризис стал жесткий курс на сокращение государственных расходов, что еще больше подогревало массовое недовольство. Социально-политическая ситуация в Германии быстро дестабилизировалась. На выборах в Рейхстаг в сентябре 1930 г. ошеломляющий успех сопутствовал нацистской партии (НСДАП), которая сформировала вторую по численности фракцию в парламенте. Ее лидер Гитлер открыто говорил о том, что Веймарский режим — «не что иное, как дань врагам и худшее из кабальных условий Версальского договора»1. Социально-политическая дестабилизация Веймарской республики резко обострила те внутренние противоречия, которые были изначально заложены в Локарнском порядке. Как отмечает британский историк А. Туз, «если у правительства Брюнинга в 1930 и в начале 1931 г. имелось пространство для маневра, то лишь в сфере внешней политики, а не экономики, и оно воспользовалось этим пространством самым пагубным образом»2. Пытаясь перехватить часть лозунгов националистов и выйти из внутриполитического тупика, канцлер начал реализовывать более агрессивную внешнеполитическую программу. Берлин активизировал свою политику в Центральной и Юго-Восточной Европе, предложив Венгрии и Румынии заключить эксклюзивные двусторонние торговые соглашения. В то же время было объявлено о проекте создания германско-австрийского таможенного союза, что походило на первый шаг к аншлюсу и явно противоречило положениям Версальского договора. Кроме того, германское правительство заявило о необходимости введения моратория на уплату репараций. Франко-германское сотрудничество себя очевидно исчерпывало3. Фест И. Гитлер. Биография. Путь наверх. М., 2006. С. 473. Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2019. С. 46. 3 Сергеев Е. Ю. Версальско-Вашингтонская система международных отношений // Всемирная история: в 6 т. / Отв. ред. А. О. Чубарьян. Т. 6: Мир в XX веке: эпоха глобальных трансформаций. Кн. 1. М., 2017. С. 331–332. 1 2 71 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Локарнская конструкция, опиравшаяся на Лигу Наций и модель коллективной безопасности, проседала, но в Париже не рассматривали возможность отхода от нее. «Мистика Лиги Наций, хотя она и не вызывала в той же степени былого энтузиазма и не внушала той веры, [что раньше], оставалась ключевым элементом нашей внешней политики, а также определяла ход внутренних дел»1, — вспоминал начальник Генштаба французской армии генерал Морис Гамелен. Тем не менее на поворот Германии к более самостоятельной и агрессивной политике требовалось дать ответ, который обозначил бы ей границы возможного. По точному замечанию британского историка Дж. Хэслэма, СССР потребовался Франции «как противовес»2. Негативные последствия объявленной в 1930 г. торговой войны также давали о себе знать. На фоне нараставшего экономического кризиса французские предприниматели все более активно высказывались за разблокирование коммерческих связей между СССР и Францией3. Начиная с осени 1930 г. в переписке аппарата МИД подчеркивалась необходимость отреагировать на поступившие из Москвы запросы о заключении пакта о ненападении4. В марте 1931 г. французская сторона сделала символически важный жест — отозвала на родину Эрбета, который самой своей персоной символизировал тупик в советско-французских отношениях, заменив его Франсуа Дежаном, настроенным на конструктивную работу в Москве5. Однако лишь новости Gamelin M. Servir. Vol. 2. Paris, 1946. P. 56. Haslam J. Soviet Foreign Policy. P. 63. 3 Carley M. J. Five kopecks for five kopecks: Franco-Soviet trade negotiations, 1928–1939 // Cahiers du monde russe et soviétique. 1992. Vol. 33. No. 1. P. 33. 4 Réau E. du. Du plan Briand au traité de non-agression franco-soviétique. Les relations franco-soviétiques au début des années trente: vers un rapprochement des deux Etats (1930–1933) // L’URSS et l’Europe dans les années 20 / Sous la dir. de M. M. Narinski, E. du Réau, G.-H. Soutou, A. O. Tchoubarian. P. 171. 5 Dessberg F. Le triangle impossible. P. 286. 1 2 72 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного о германо-австрийском таможенном союзе, поступившие в марте 1931 г., заставили французов предпринять конкретные шаги. 20 апреля 1931 г. генеральный секретарь Кэ д’Орсэ Филипп Бертело по поручению Бриана попросил Довгалевского о встрече и, ввиду болезни полпреда, лично явился в здание советской миссии на улице Гренель в Париже. В ходе беседы французский дипломат выдвинул идею полного урегулирования экономических и политических разногласий между двумя странами путем заключения пакта о ненападении с согласительной процедурой и торгового соглашения со снятием взаимных ограничений, при этом делая важную оговорку, подтверждавшую серьезность намерений французской стороны: «Вопрос о долгах встанет в последнюю очередь. Возможно, будет удобнее рассмотреть его и решить после того, как между русской и французской экономиками восстановятся регулярные и равноправные связи». «Улучшение франко-советских отношений, — отмечал Бертело в отчете о встрече с Довгалевским, — представляется необходимым как с экономической (восстановить торговый баланс), так и с политической точек зрения, так как нынешняя напряженность в случае ее сохранения лишь навредит нашим интересам и пойдет на пользу третьим странам»1. Литвинов быстро санкционировал начало полномасштабных переговоров с французами с целью заключения политического и экономического соглашения2. Но руководствовался он, безусловно, не заботой о будущем Локарно, а советскими интересами, которые с конца 1920-х гг. претерпели свою эволюцию. Становясь во главе НКИД в июле 1930 г., Литвинов утверждал, что его назначение «не может ни в какой мере означать какихлибо изменений во внешней политике Союза»3. Цели перед ним действительно стояли те же, что и перед Чичериным, — выстроить AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 1006. Note sur la conversation avec M. Dovgalevsky, 20 avril 1931. 2 ДВП СССР. Т. 14. М., 1968. С. 266. 3 Там же. Т. 13. М., 1967. С. 424. 1 73 А. А. Вершинин Неудавшийся союз рабочие отношения с ключевыми мировыми игроками и не допустить изоляции СССР. Однако старые способы их достижения больше не действовали. Рапалльская политика выдыхалась. Переориентация международного курса Веймарской республики, начавшаяся после заключения Локарнских соглашений, продолжалась и закрывала те перспективы, которые, как казалось, возникли после 1922 г. Двусмысленная позиция Берлина в ходе военной тревоги 1927 г. показала, что рассчитывать на его поддержку или, по крайней мере, благожелательный нейтралитет в случае войны не приходилось. Наряду с пробуксовкой военно-технического сотрудничества возникли сложности в сфере торгово-экономических отношений. Кредитовать советскую экономику немцы не спешили1. На фоне обострения социально-политической обстановки в СССР в начале 1930 г. германская печать при участии ряда политиков развернула мощную антисоветскую кампанию. «Эта кампания, — сообщал Литвинов в Политбюро ЦК ВКП(б), — вызвала резкое ухудшение не только советско-германских отношений, но всего нашего международного положения. На политических биржах Европы, Америки и Азии уже учитывался окончательный отход Германии от СССР и политическая изоляция Советского Союза, что, в свою очередь, усиливало антисоветские выпады во всех странах»2. Осенью 1930 г. Берлин поставил под вопрос продление договора о нейтралитете от 1926 г.3 Отказ от развития сотрудничества с Германией не входил в планы советского руководства, однако ориентация лишь на один из европейских центров силы показала все свои издержки. Не имея возможности балансировать, Москва оказывалась заложницей меняющихся настроений на берегах Шпрее. В ситуации фактической Москва — Берлин: политика и дипломатия Кремля, 1920–1941: сб. док.: в 3 т. / Отв. ред. Г. Н. Севостьянов. Т. 2. М., 2011. С. 144–149, 316– 328. 2 Дух Рапалло: Советско-германские отношения. 1925–1933 / Отв. ред. Г. Н. Севостьянов. Екатеринбург, 1997. С. 193. 3 Haslam J. Soviet Foreign Policy. P. 62. 1 74 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного международной изоляции, в которой СССР пребывал с 1927 г., это несло с собой серьезные угрозы. Поворот внешнеполитического курса становился таким образом неизбежным, и Литвинов на посту наркома по иностранным делам подходил для решения этой задачи как никто другой. В НКИД он считался «специалистом по Западу»1: многие годы жил и работал в Великобритании, имел опыт взаимодействия с западными политиками, но главное — успел заработать в их глазах репутацию договороспособного дипломата. Его регулярные выступления на международных форумах под эгидой Лиги Наций не имели больших практических результатов, но способствовали налаживанию важных контактов и создавали задел для диалога на межгосударственном уровне2. Этому способствовали заявления и вся риторика Литвинова, выдержанная в духе идей коллективной безопасности. Дипломат, говоривший на хорошем английском языке о разоружении, о том, что «мир неделим», война есть априорное зло и предотвратить ее можно лишь общим усилием всех стран, выглядел на Западе человеком, с которым можно иметь дело. Для самого Литвинова трибуна Лиги Наций была прежде всего площадкой для реализации советских интересов, главный из которых заключался в возвращении СССР статуса великой державы. Интеграция в Локарнский порядок имела, таким образом, сугубо прикладную цель, но чтобы добиться ее, требовалось принять правила международной игры, сложившиеся после 1918 г. В первую очередь это предполагало изменение самого отношения к Западу, который из объекта революционной агрессии и империалистического жупела должен был превратиться в партнера. Чтобы договариться с европейцами о безопасности и торговле, приходилось перенимать их международную повестку, высказываться по проблемам, имевшим общее значение, совместно их решать. Литвинов, безусловно, сам сочувствовал идеям «неделимого мира», Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 18. Réau E. du. Du plan Briand au traité de non-agression franco-soviétique. P. 170. 1 2 75 А. А. Вершинин Неудавшийся союз в который так или иначе должен был встроиться Советский Союз: с верой в мировую революцию нарком покончил раньше других большевиков, еще в 1918 г.1 Однако они виделись ему в качестве фундамента нового «большого концерта», основы сотрудничества великих держав. Сталин едва ли разделял литвиновскую философию. С точки зрения усвоенной им марксистско-ленинской догмы борьба за мир как самоцель не имела смысла — война являлась неизбежным порождением современного капитализма. По-настоящему «неделимым» мир мог стать лишь после победы социализма в глобальном масштабе, что было невозможно без столкновения двух систем2. Традиционно алармистский тон донесений советских спецслужб по поводу намерений западных стран объяснялся не только объективными обстоятельствами напряженной международной обстановки, но и субъективными причинами. По мнению Сталина, Советский Союз находился в состоянии экзистенциального противоборства с капиталистическими государствами, окружающими его по всему периметру западной границы. Эта конфронтация шла с разной степенью интенсивности, временами затухая и практически сходя с актуальной повестки дня, однако никогда не прекращалась и в конечном итоге мыслилась как столкновение эпических масштабов, от исхода которого зависело само будущее социализма. Ввиду того, что баланс сил между двумя лагерями заведомо сводился с очевидным перекосом в пользу Запада, советское руководство оказывалось в ситуации, требовавшей активного маневрирования на международной арене. По умолчанию в борьбе против империализма СССР должен был рассчитывать прежде всего на собственные силы. Однако интерес представляло и все то, что ослабляло потенциал противниFischer L. Men and Politics. New York, 1941. P. 127. Pons S. Stalin and the Inevitable War, 1936–1941. London; Portland, 2002. P. 1–4; Harris J. Encircled by Enemies: Stalin’s Perceptions of the Capitalist World, 1918–1941 // Journal of Strategic Studies. 2007. Vol. 30. No. 3. P. 513–545. 1 2 76 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного ка. Именно в этой категории фигурировали возможные союзники Москвы. Помимо «пролетариата развитых стран», в реальных возможностях которого советское руководство постепенно разочаровывалось, а также «угнетенных народов в мало развитых странах», которые еще не сказали своего слова, особое значение Сталин придавал «третьему союзнику, неуловимому, безличному, но в высшей степени важному». «Это, — пояснял он, — те конфликты и противоречия между капиталистическими странами, которые лица не имеют, но, безусловно, являются величайшей поддержкой нашей власти и нашей революции»1. Важнейшая задача советской внешней политики — умело использовать межимпериалистические противоречия, заключая при необходимости тактические соглашения с потенциальными противниками, чтобы тем самым воспрепятствовать формированию антисоветского блока. Этот «прагматический оппортунизм»2 предполагал особый подход к выстраиванию диалога с внешними игроками, который реализовывала советская дипломатия. Представители СССР избегали ситуации, при которой могло сложиться впечатление, что они больше, чем визави, заинтересованы в его успешном результате. Советская позиция излагалась лишь в самых общих чертах, после чего вся инициатива отдавалась в руки партнеров, которым предоставлялась возможность доказать серьезность намерений путем четкого формулирования собственных обязательств. Американский историк Ш. Фицпатрик считает это характерным стилем сталинской модели управления и коммуникации: «…о важнейших изменениях в политике чаще всего “сигнализировали”, а не сообщали в форме четкой и подробной директивы»3. В сфере международных контактов этот стиль позволял постоянно маневрировать, скрывать собственные цели, избегать риска «потерять лицо», выступив с предложением, оказавшимся Сталин И. В. Сочинения. Т. 7. С. 26–27. Сетов Р. А. Тектоника войны. 1939 год. М., 2020. С. 82. 3 Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм: Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2008. С. 36. 1 2 77 А. А. Вершинин Неудавшийся союз отвергнутым, но главное — всегда сохранять возможность выбора. «Сталин, — пишет в этой связи Дж. Хэслэм, — всегда склонялся к тому, чтобы дать событиям плыть по течению, предпочитая откладывать решение до того момента, когда их ход окончательно определится, а ситуация достаточно прояснится, чтобы вынести о ней суждение… Это зачастую вело к тому, что затянувшиеся споры оставались неразрешенными, противоположные политические линии могли реализовываться в одно и то же время, а решения, принятые внизу, — внезапно пересматриваться неожиданным вмешательством сверху»1. Литвинов, как и другие советские дипломаты, нравилось им это или нет, был вынужден следовать в этом русле сталинского ви`дения природы международных отношений, хотя именно в силу его специфики они на первоначальном этапе имели и определенную свободу в определении тактических целей и методов их достижения. С точки зрения Кремля, перед НКИД в начале 1930-х гг. стояло несколько конкретных и очень важных задач. События 1930 г. ознаменовали резкий рост военной опасности, что четко выстраивало иерархию внешнеполитических приоритетов. Во-первых, Москве требовался мир на внешнем контуре границ. «Великий перелом», закладывавший основы могущества страны в будущем, вел к ее временному ослаблению здесь и сейчас. Кроме того, укрепление оборонного потенциала оплота социализма очевидно противоречило интересам империалистических держав, которые могли воспользоваться моментом для нанесения упреждающего удара2. Потенциальные агрессоры не нуждались в поименовании: задача дипломатии заключалась в том, чтобы сдержать их в тот момент, когда нападение на Советский Союз несло с собой наибольшую опасность. Во-вторых, модернизация советской экономики, главное условие создания боеспособных вооруженных сил, критически зависела от помощи извне. Два главных ресурса индустриализации — 1 2 78 Haslam J. Soviet Foreign Policy. P. 20. Ibid. P. 25. Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного технологии и капиталы — мог дать только Запад. Германское «окно» закрывалось, а альтернативных надежных каналов не существовало. Практиковавшееся до сих пор развитие торговых контактов с Европой и Америкой в отрыве от политической нормализации себя не оправдывало: без прочных межгосударственных связей и заключенных на их основе соглашений экономическое сотрудничество могло прерваться в любой момент, подтверждением чему являлись ограничения на советский экспорт, наложенные европейскими правительствами в разгар первой пятилетки, в 1930– 1932 гг.1 В Кремле понимали, что в реалиях начала 1930-х гг. после краха рапалльской политики решить эти задачи можно было лишь в сотрудничестве с державами — победительницами в Первой мировой войне — Великобританией и Францией, причем в стратегическом плане именно сближение с Парижем сулило наибольший выигрыш. Советско-французские отношения, в отличие от советскобританских, по-прежнему непосредственно не сталкивались ни в одном регионе мира, на что справедливо указывал Литвинов2. В то же время, являясь, по мнению советских лидеров, «дирижерами» антисоветских замыслов восточноевропейских стран, французы могли обеспечить Москве столь необходимую ей мирную передышку. Как источник технологий и кредитов Франция также представляла интерес. Наконец, традиция коалиционного строительства подсказывала, что невозможность опереться на Берлин сама собой подразумевает сотрудничество с Парижем. Таким образом, совпали два целеполагания: литвиновская идея встраивания СССР в Локарнский порядок в качестве великой державы и прагматические расчеты Сталина и его окружения, готовивших страну к скорой войне. «Мы, — говорил Литвинов в 1931 г., — “сейчас танцуем на германской ноге”, поскольку с французами ничего пока нет»3. Речь о «смене ноги» не шла: Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 28–31. Carley M. J. A Soviet Eye on France. P. 313. 3 Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М., 2001. С. 107. 1 2 79 А. А. Вершинин Неудавшийся союз отношения с Берлином на данном этапе сохранялись и ограничивались лишь постольку, поскольку сами немцы теряли в них заинтересованность. Французская опора была необходима Москве для преодоления внешнеполитического тупика и качественного изменения ее роли на мировой арене. «Подобно тому, как Германия благодаря Локарнским соглашениям и вступлению в Лигу Наций вышла из изоляции, в которой оказалась в начале 1920-х гг., точно так же Литвинов в начале 1930-х гг. считал необходимым попробовать завоевать для СССР место на европейской дипломатической сцене, завязав контакты с Францией»1, — поясняет французский историк С. Дюллен. Международная обстановка создавала для этого необходимые условия и обеспечивала санкцию политического руководства. Сталин, вплотную занимавшийся решением сложных внутренних вопросов, дал наркому по иностранным делам карт-бланш на разворот всей советской внешней политики2. Сообщая в Москву об инициативе Кэ д’Орсэ, полпред во Франции высказывал «сомнение относительно искренности предложений Бриана», которому, возможно, требовалась лишь видимость диалога, чтобы надавить на Германию3. Это предположение во многом соответствовало действительности. Начавшиеся переговоры быстро утратили темп: французы попытались задним числом дезавуировать условия, озвученные Бертело Довгалевскому, и подняли «проклятый» вопрос о дореволюционных русских долгах. Полпред с горечью писал, что его партнеры способны дважды полностью поменять свою позицию даже в присутствии стенографистов4. При встрече с Брианом в Женеве на полях Лиги Наций Литвинов с удивлением обнаружил, что французский министр иностранных дел совершенно не в курДюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 96. Haslam J. Litvinov, Stalin and the Road Not Taken // Soviet Foreign Policy, 1917–1991: A Retrospective / Ed. by G. Gorodetsky. London, 1994. P. 57. 3 ДВП СССР. Т. 14. С. 256. 4 Carley M. J. A Soviet Eye on France. P. 311. 1 2 80 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного се процесса переговоров о пакте о ненападении1. Причиной этого были продолжавшиеся франко-германские маневры: в июле в Париже и в сентябре 1931 г. в Берлине прошли переговоры французского руководства с Брюнингом, в ходе которых канцлеру предложили вернуться к Локарнской политике в обмен на кредиты2. Текст торгового договора согласовать не удалось: стороны лишь условились снять ранее введенные взаимные ограничения на импорт. В политических вопросах удалось продвинуться дальше: 10 августа Довгалевский и Бертело парафировали проект советско-французского пакта о ненападении, причем французы настаивали на неразглашении договоренностей, опасаясь негативной реакции своих восточноевропейских партнеров3. Однако информация о пакте быстро стала достоянием прессы и спровоцировала негативную реакцию широких кругов общественного мнения. В результате уже подготовленный к подписанию договор был убран в долгий ящик, а французское правительство подняло вопрос о нормализации отношений между СССР и его западными соседями как предварительном условии окончательного заключения пакта4. В первую очередь речь шла о соглашении с Польшей. Литвинов без энтузиазма отнесся к перспективе договариваться с поляками. О. Н. Кен и А. И. Рупасов так разъясняют суть позиции НКИД: «В августе 1931 г. советская дипломатия была как никогда близка к участию в наметившемся “концерте великих держав”… Переговоры с Польшей не только обещали внести разлад в постепенное налаживание такого широкого взаимопонимания, но и представлялись излишними: как констатировали руководители НКИД, на всем протяжении переговоров с Советами Франция не поднимала вопроса о подключении к ним своего Haslam J. Soviet Foreign Policy. P. 64. Steiner Z. The Lights that Failed. European International History, 1919– 1933. New York, 2005. P. 677. 3 Carley M. J. A Soviet Eye on France. P. 311–312. 4 Scott W. E. Alliance against Hitler. P. 14–15. 1 2 81 А. А. Вершинин Неудавшийся союз главного восточноевропейского союзника»1. В Кремле, однако, на первый план ставили интересы непосредственной безопасности западной границы СССР, главная угроза которой, как считалось, исходила от Польши. В письме Л. М. Кагановичу 30 августа 1931 г. Сталин назвал заключение пакта о ненападении с Варшавой делом «почти решающим (на ближайшие 2–3 года)» и «вопросом о мире», а также выразил опасение, что «Литвинов… сведет его к пустышке»2. Советско-польское соглашение было парафировано 25 января 1932 г. и подписано шестью месяцами спустя. Аналогичные пакты были подписаны с Финляндией, Эстонией и Латвией. Линия Кэ д’Орсэ, впрочем, продолжала петлять. В первой половине 1932 г. Пьер Лаваль и Андре Тардье, вставшие у руля французской внешней политики после ухода из нее Бриана, сомневались в том, стоит ли вообще продолжать комбинацию с Советами. В конце 1931 г. обозначилась новая линия советско-французского размежевания — Маньчжурский кризис, связанный с фактическим захватом Японией северо-восточного Китая. Французы, опасавшиеся расширения японского влияния в Юго-Восточной Азии у ворот их колоний в Индокитае, пытались поддерживать благожелательные отношения с Токио, что сильно смущало Москву3. Лаваль сохранял надежду на восстановление мостов с Германией. Тардье не был германофилом, но и поклонником СССР не являлся. Все его внимание было сконцентировано на работе международной конференции по разоружению, открывшейся в Женеве в феврале 1932 г., где он собирался достичь договоренности с Лондоном и Берлином4. Кен О. Н., Рупасов А. И. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 1920-х — 1930-х гг.): Проблемы. Документы. Опыт комментария. Ч. 1. Декабрь 1928 — июнь 1934 г. СПб., 2000. С. 95. 2 Сталин и Каганович. Переписка. С. 71. 3 Haslam J. Soviet Foreign Policy. P. 97–98. 4 Vaïsse M. Sécurité d’abord: la politique française en matière de désarmement, 9 décembre 1930–17 avril 1934. Paris, 1981. P. 193–208. 1 82 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного Убийство в мае президента Третьей республики Поля Думера русским эмигрантом П. Т. Горгуловым лишь подлило масла в огонь, дав прессе повод заговорить об очередном «заговоре ОГПУ» и смутив и без того колебавшееся французское общественное мнение1. Определенная ясность по поводу намерений Франции наступила лишь после того, как в июне в результате победы на парламентских выборах левоцентристского блока было сформировано правительство во главе с Эррио, где он же занял пост министра иностранных дел. Новый глава Кэ д’Орсэ отклонил германское предложение о комплексной нормализации двусторонних отношений на основе совместного сдерживания большевизма, но под британским давлением постепенно сдавал позиции на Женевской конференции по разоружению, постепенно подходя к решению о признании за Германией права на равенство в вооружениях — важному шагу к отмене военных ограничений Версальского мирного договора2. В этой непростой ситуации советская карта оказалась французам кстати. В Париже активизировалась группа политиков, журналистов и предпринимателей, игравшая роль «русского лобби»3, и советско-французский пакт о ненападении был наконец подписан Эррио и Довгалевским 29 ноября 1932 г., а затем достаточно быстро ратифицирован президентом Альбером Лебреном 11 февраля 1933 г.4 Однако пакт о ненападении являлся лишь рамочным соглашением, которое могло наполниться конструктивным содержанием и превратиться в основу для углубления сотрудничества, а могло остаться простой дипломатической конструкцией сугубо инструментального значения. На Кэ д’Орсэ исходили из второго сценария: пакт выполнит свою задачу, если разрушит советско-германскую связку и поможет вернуть Берлин в русло Локарнской Cœuré S., Monier F. Paul Gorgulov, assassin de Paul Doumer (1932) // Vingtième Siècle. Revue d’histoire. 2000. No. 65. P. 35–46. 2 Vaïsse M. Sécurité d’abord. P. 264, 287–347. 3 Carley M. J. A Soviet Eye on France. P. 312. 4 ДВП СССР. Т. 15. М., 1969. С. 637–640. 1 83 А. А. Вершинин Неудавшийся союз политики1. Французская дипломатия не поменяла своего общего сдержанного отношения к Советскому Союзу с тех пор, как Л. Б. Красин, первый советский полпред в Париже, констатировал, что сотрудники Кэ д’Орсэ — «враги до последнего человека»2. Вместе с тем за пределами МИД все шире распространялось мнение, что Парижу необходима полноценная «русская политика» наподобие той, которую Третья республика проводила в отношении Российской империи накануне Первой мировой войны. Наряду с «группой Монзи» его активно разделяла часть французского офицерского корпуса. Командовавший французской армией с 1931 г. генерал Вейган, как верно догадывались в Москве, никогда не симпатизировал советской власти3. Тем труднее ему было решить для себя ту дилемму, которую еще в 1919 г. обозначил его патрон Фош: где проходит та линия в отношениях с Советами, за которой идеология должна отойти на второй план и уступить место стратегии? Маршал мог рассуждать об этом как об отдаленной перспективе: на рубеже 1910–1920-х гг. Советская Россия и ее вооруженные силы находились в таком положении, которое позволяло игнорировать их как фактор большой европейской политики. Через десять лет ситуация изменилась. Многие в Генштабе, не желая менять привычную оптику, продолжали смотреть на СССР как на локомотив мировой революции и строили апокалиптические прогнозы по поводу его внешнеполитических планов, но реалии международных отношений начала 1930-х гг. говорили армейскому командованию о том, что Франция стояла перед лицом куда более серьезного вызова. Для генералов кризис Локарно означал в первую очередь рост угрозы вооруженного конфликта между Францией и Германией. Они хорошо знали о секретном перевооружении рейхсвера, но долScott W. E. Alliance against Hitler. P. 73. Цит. по: Carley M. J. A Soviet Eye on France. P. 314. 3 Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations in modern France. Cambridge, 1967. P. 256; Schiavon M. Weygand. L’intransigeant. Paris, 2018. 1 2 84 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного гое время рассчитывали на свое общее военное превосходство, а также продолжавшуюся до 1930 г. оккупацию части Рейнской области Германии, которая могла использоваться как плацдарм для действия французских войск. Присутствовало и осознание того, что франко-германское политическое взаимопонимание серьезно снижало военные риски. В начале 1930-х гг. этот консенсус был нарушен. Досрочный вывод французских войск из Рейнской области, связанное с экономическим кризисом сокращение затрат на вооруженные силы и начавшиеся международные консультации о всеобщем разоружении в Женеве, по мнению армейского командования, серьезно ослабляли ресурс силового сдерживания Германии в тот момент, когда она начинала вести себя все более агрессивно1. Вейган без особого успеха конфликтовал с политиками, требуя сохранить военный бюджет и не допустить предоставления Германии права на равенство в вооружениях с победителями в Первой мировой войне2. На франко-германской границе начали спешно сооружать сеть укреплений, получившую впоследствии имя «линия Мажино». Стратегическая обстановка в Европе быстро менялась, соответственно переоценки требовал и советский фактор. Положение дел, при котором он при очевидном росте своего значения оставался неопределенной величиной во французском стратегическом уравнении, становилось неприемлемым. От Москвы требовался по крайней мере благожелательный нейтралитет, но политики, очевидно, не могли его обеспечить. Трудный ход переговоров о заключении пакта о ненападении побудил группу офицеров, близких к Вейгану, взять на себя инициативу в вопросе установления прочных связей с СССР и прежде всего с его вооруженными силами. Неформальным лидером этой группы являлся подполковник Жан де Латр де Тассиньи, в будущем сделавший большую карьеру: в годы Второй мировой войны он ярко проявит себя на поле Maiolo J. Cry Havoc: How the Arms Race Drove the World to War, 1931–1941. New York, 2012. P. 85–90. 2 Vaïsse M. Sécurité d’abord. P. 302–307. 1 85 А. А. Вершинин Неудавшийся союз боя, после чего станет активным участником движения «Свободная Франция» Шарля де Голля, 8 мая 1945 г. от лица Франции примет капитуляцию Германии в Карлсхорсте, посмертно удостоится звания маршала. Помимо де Латра, в группу входили бригадный генерал Люсьен Луазо, в 1934 г. занявший пост заместителя начальника Генштаба армии, бывший офицер морской разведки майор Робер Кероль, в отставке занявшийся нефтяным бизнесом, и полковник Эдмон Мандрас, автор публикаций о Красной армии и один из главных специалистов по СССР в Генштабе. Мотивы, двигавшие де Латром и его единомышленниками, известны благодаря нескольким запискам, адресованным им генералу Вейгану в конце 1932 — начале 1933 г. Подполковник уверенно отбрасывал все домыслы о военной слабости СССР, которые продолжали циркулировать во французской военной печати: «Россия с ее 160 миллионами жителей, мистикой коммунизма, вдохновляющей ролью III Интернационала, богатствами ее недр и амбициозным размахом ее усилий по наращиванию промышленного производства в контексте европейских и мировых дел является внушающей беспокойство неизвестной величиной, но также очевидной силой». Советскую мощь нельзя было больше ни игнорировать, ни заранее записывать в число угроз. «Впору задаться вопросом и сформулировать гипотезу, столь же реалистичную, сколь смелую, в то же время переходящую в надежду: нельзя ли ориентировать эту силу на сотрудничество ради сохранения мира?»1 — формулировал проблему де Латр. Москва, по его мнению, отходила от революционного радикализма, во все большей степени проникаясь «национальным чувством», и все более отчетливо осознавала уязвимость своего международного положения. Советско-германские отношения, по убеждению подполковника, переживали период заката, что отчетливо видели в Кремле и предпринимали попытки избежать изоляции, одновременно устраняя угрозу безопасности советLattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. Écrits 1914–1952. Paris, 1984. P. 132. 1 86 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного ских границ. Сближение с Францией стало бы для СССР наилучшим решением этой проблемы: «Сейчас они искренне стремятся к миру… возможно, чувствуют, что, если Франция и Россия будут следовать одним путем, он обязательно позволит избежать конфликта или снизить его риски… Русские хотят продолжать, закреплять и уточнять эту новую политику, избавляясь без лишнего шума от тех связей, которые их связывали с Германией, и устанавливая новые, более выгодные — с Францией, единственной страной, так же как они, стремящейся к миру и обладающей армией, способной его обеспечить»1. Впрочем, практические выводы де Латра звучали достаточно сдержанно. В политической сфере он выступал за продолжение работы по обеспечению «советского невмешательства [в потенциальный франко-германский конфликт], если пока трудно говорить о благожелательном нейтралитете». Задел, созданный подписанием пакта о ненападении, следовало расширять, неизменно стараясь препятствовать новому сближению между СССР и Германией. Особое значение подполковник придавал необходимости наладить систему сбора информации о «советском потенциале», в частности о состоянии Красной армии, путем обмена военными миссиями и постоянными представительствами. При этом угадывалось, что военное сотрудничество мыслилось де Латром как локомотив политического сближения. В случае его успеха появлялась возможность по-новому ставить «проклятые» вопросы советско-французского диалога, в частности проблему коммунистической пропаганды во Франции2. Идеи де Латра во многом перекликались с теми целями, которые ставила перед собой советская дипломатия. Если бы пакт о ненападении остался лишь подписанной бумагой, он бы мало способствовал выходу СССР из международной изоляции и восстановлению его статуса великой державы. Москве требовались полноценные динамично развивающиеся партнерские отношения 1 2 Ibid. P. 141–142. Ibid. P. 133, 142–143. 87 А. А. Вершинин Неудавшийся союз с Парижем, которые пришли бы на смену взаимной подозрительности и отчужденности. Литвинов был убежден в том, что именно этой задаче должно служить развитие экономических контактов1. Однако перспектива реанимации советско-французских экономических связей, обозначенная Бертело при встрече с Довгалевским 20 апреля 1931 г., быстро сошла на нет. Переговоры осенью 1932 г. показали, что в Париже отнюдь не увязывали политическое сближение с оживлением двусторонней торговли. Как писал 24 ноября в Москву временный поверенный в делах СССР во Франции М. И. Розенберг, «ничто не позволяет в данный момент утверждать, что заключение торгового соглашения с Францией окажется делом легким»2. Препятствием для установления прочных долговременных двусторонних контактов являлась и нестабильность французской политической жизни. Переформатирование парламентских коалиций по итогам выборов всегда (и не только во Франции) несло с собой изменения во внешней политике, что не могли не учитывать дипломаты. Однако в Третьей республике в 1920–1930-е гг. в силу рыхлости ее партийной системы все чаще складывалась ситуация, при которой прочное большинство в палате депутатов, на взгляды которого можно было ориентироваться при прогнозировании внешней политики правительств, как таковое отсутствовало. Подобное положение дел советские дипломаты могли наблюдать после 1925 г., когда без перевыборов парламента на смену настроенному на диалог с СССР правительству Эррио пришли кабинеты, в которых за международные дела отвечали нейтральновраждебно настроенные к Москве Бриан и Пуанкаре. Так как отношения с Советским Союзом все чаще выступали фактором внутриполитической жизни Франции, ожидать от ее руководства прагматизма в их выстраивании не приходилось. Чтобы нивелировать негативные последствия этой коллизии, требовалось подвести под советско-французские связи проч1 2 88 Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 33–37. ДВП СССР. Т. 15. С. 631. Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного ный фундамент, невосприимчивый к изменениям политической конъюнктуры. Советские дипломаты во Франции делали ставку на налаживание личных контактов с французскими политиками и средствами массовой информации. Парижское полпредство принимало в своих стенах самых разных людей. В начале 1930-х гг. частыми гостями здесь были депутаты-левоцентристы: Эррио, Жозеф Поль-Бонкур, Пьер Кот, Жак Кайзер, Эдуард Пфейфер1. Завязывались связи и с политиками, не принадлежавшими к просоветским кругам. 19 мая 1933 г. Литвинов писал Розенбергу: «Наше сближение с Францией имеет то слабое место, что оставляет сомнения относительно отношения к нему будущих более правых правительств. Отсутствие возражений против пакта в палате не совсем рассеивает эти опасения. Я рекомендовал бы, используя нынешние настроения, укреплять связи с Тардье и с его политическими единомышленниками и вообще с правыми партиями»2. Журналисты и редактора газет как левой, так и правой ориентации не только регулярно посещали особняк на улице Гренель в Париже, но и получали от полпредства значительные суммы денег. В 1936 г. благожелательные комментарии газеты «Тан», связанной с министерством иностранных дел, обходились ему в 500 тыс. франков ежегодно. Журналистка Женевьева Табуи, известная своими просоветскими симпатиями, получала 5 тыс. франков ежемесячно. Общий же бюджет, выделенный советским правительством для работы с французским общественным мнением, в 1936 г. достиг почти 3 млн франков3. Советские дипломаты искали во французском истеблишменте видную фигуру, которая взяла бы на себя постоянную роль проводника идеи сближения с СССР и стала бы, таким образом, краеугольным камнем двустороннего сотрудничества. Определенные надежды возлагались на Эррио, но ни он, ни кто-либо другой из числа просоветских симпатизантов не мог решить проблему Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 154–155. АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 64. Л. 5. 3 Carley M. J. A Soviet Eye on France. P. 319. 1 2 89 А. А. Вершинин Неудавшийся союз отсутствия во Франции субъекта, имевшего четкие и долговременные интересы в отношении Советского Союза. Крупный бизнес, выстраивая внешнеторговые контакты, традиционно оглядывался на позицию официальных властей. Рассчитывать на его лоббистский ресурс при отсутствии торгового договора и нерешенном вопросе о дореволюционных долгах не приходилось, несмотря на все желание французских предпринимателей, страдавших от последствий мирового экономического кризиса, получить доступ к советскому рынку1. Торгово-экономическое сотрудничество в обозримой перспективе не могло стать локомотивом советско-французских отношений. Напротив, для его активизации требовались значительные политические усилия. С этой точки зрения углубление контактов с армейскими кругами имело определенные перспективы. Высшие офицеры являлись частью истеблишмента, влияли на формирование внешней политики, мало зависели от парламентских избирательных циклов и опирались на институт, чей интерес, как можно было полагать, оставался стабильным и неизменным, несмотря на то, какая партия стояла у власти. Командование вооруженных сил имело прямой выход не только на политиков, но и на крупный бизнес, задействованный в военной промышленности. Оно сохраняло тяжелые воспоминания о Брестском мире, резко отвергало коммунистическую идеологию, но советские дипломаты позиционировали себя представителями государства, а не революционной партии. Кроме того, в НКИД не могли не понимать, что лубочный карикатурный образ французского военного, созданный советской пропагандой, имел мало общего с реальностью. *** Осенью 1932 г. перспективы военного сотрудничества обсуждались параллельно с переговорами о заключении пакта о ненападении. В последних числах августа в беседе с Розенбергом де Монзи 1 90 Carley M. J. Five kopecks for five kopecks. P. 28–29. Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного упомянул о возможности обмена военными атташе, о чем советник полпредства сразу сообщил в Москву. 5 сентября Литвинов телеграфировал в Париж: «Можно сказать де Монзи, что мы готовы обменяться военными атташе и будем ждать предложения французского правительства или готовы сами сделать предложение, если будем заранее знать о его приемлемости для французского правительства». Однако де Монзи фактически дезавуировал свое предложение: лишь 16 октября он сообщил Розенбергу, что вопрос больше не стоит на повестке дня, ссылаясь на кадровые перестановки в МИД и фактор британского влияния на французскую внешнюю политику1. Зондаж де Монзи, скорее всего, объяснялся простым желанием стимулировать шедшие параллельно политические переговоры и подчеркнуть свою собственную роль в них: как впоследствии выяснилось, никакими полномочиями поднимать вопрос о военных атташе он не располагал. Все это слишком походило на тот переговорный стиль французов, который хорошо знали в Москве. В результате вопрос, которому советские дипломаты уделяли особое внимание, быстро выпал из их сферы ведения. Переговоры вскоре возобновились, но уже без прямого участия НКИД и полпредства. Отношение советского военного ведомства к пакту о ненападении с Францией было более сложным. Он, безусловно, минимизировал угрозу совместной интервенции европейских стран против СССР, но не снимал ее полностью. В начале 1933 г. начальник Штаба РККА А. И. Егоров предписывал рассматривать до конца года в качестве основного варианта начала войны «одновременное нападение на СССР Польши и Румынии совместно с блоком прибалтийских государств (Финляндии, Эстонии, Латвии) при поддержке Англии и Франции»2. В марте 1933 г. разведка направила Ворошилову выдержки из доклада американского посла в Берлине, где упоминалось о «двух долгих конференциях между г[осподи]ном фон Папеном (в правительстве Гитлера занимал пост 1 2 ДВП СССР. Т. 15. С. 505, 509, 793, 794. Кен О. Н. Мобилизационное планирование. С. 360. 91 А. А. Вершинин Неудавшийся союз вице-канцлера. — А. В.) и здешним французским послом, в которых вопросы наступательного и оборонительного союза против “советской опасности” как внутренняя политическая необходимость для обеих стран продолжительно дискутировались (выделено в тексте документа Ворошиловым. — А. В.)»1. К этой «программе действий» должны были присоединиться Италия, а также Польша, которая взамен данцигского коридора, передаваемого Германии, получала бы компенсацию «за счет русской территории». Документ привлек внимание наркома, который запросил текст всего доклада. Все это создавало особый фон для развития контактов с Францией, ставя на одно из первых мест задачи общего зондажа обстановки в высших военных кругах Третьей республики и сбора информации о военно-стратегических планах и настроениях армии и ее командования. Свою значимость сохраняли те соображения, которые советское военно-политическое руководство традиционно акцентировало, устанавливая взаимоотношения с вооруженными силами иностранных государств — развитие военно-технического сотрудничества и обмен опытом военного строительства. Рапалльская эпоха оставалась в прошлом: в начале 1930-х гг. Советскому Союзу настоятельно требовался альтернативный Германии источник знаний и технологий для модернизации армии, авиации и флота. Франция имела репутацию враждебной, но первоклассной военной державы, которую надо было держать в поле зрения, но в то же время и использовать для собственной выгоды. С советской стороны за контакты с французскими военными отвечал уполномоченный Нефтесиндиката М. С. Островский, в прошлом не имевший никакого отношения к дипломатической работе2. В Гражданскую войну он служил комиссаром в Первой конной армии, где, вероятно, и познакомился с Ворошиловым. Во Франции Островский находился с 1930 г., однако коммерческая деятельРГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 497. Л. 122. Кен О. Н. М. С. Островский и советско-румынские отношения (1934– 1938 гг.) // Россия в XX веке: Сб. статей к 70-летию со дня рождения чл.корр. РАН проф. В. А. Шишкина. СПб., 2005. С. 336–337. 1 2 92 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного ность не являлась для него единственной. Вопрос о том, была ли эта должность прикрытием для деятельности в интересах военной разведки, остается без ответа. Во всяком случае С. И. Венцов, первый военный атташе СССР во Франции, в своем докладе Ворошилову прямо называл его «негласным военным представителем»1 СССР во Франции. Архивные данные свидетельствуют о наличии между Островским и Ворошиловым непосредственного рабочего контакта. Переписка, которую уполномоченный Нефтесиндиката вел с Москвой, шла в обход обычных дипломатических каналов. Посылая Сталину 26 декабря 1932 г. копию письма Островского о ходе переговоров с де Латром, Ворошилов писал: «Дорогой Коба! Посылаю копию последнего письма т[оварища] Островского, прошу изучить, интересно. Островскому я ответил в духе наших разговоров»2. Как видно, инструкции Островскому поступали непосредственно от Ворошилова — члена Политбюро ЦК ВКП(б) и одного из ближайших соратников Сталина. 8 декабря 1932 г., констатируя намечавшийся положительный исход переговоров об обмене военными атташе между СССР и Францией, он писал в Москву: «На этом, дорогой Климент Ефремович, я считаю свою миссию законченной, учитывая, что Ваше поручение из области предварительных разговоров перешло на рельсы официальных переговоров между аккредитованными инстанциями обоих правительств»3. Очевидно, с первых дней своего пребывания во Франции Островский решал задачу по установлению прямого контакта с французскими вооруженными силами, однако лишь появление в окружении Вейгана фигуры де Латра позволило перейти к практическим шагам. В качестве уполномоченного Нефтесиндиката он завязал деловые контакты с Керолем, занимавшимся закупкой советской нефти. Именно на ужине у Кероля 28 сентября 1932 г. Островский познакомился с де Латром. В ходе беседы он отметил «возможности франко-русского РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 139. Там же. Д. 431. Л. 146. 3 Там же. Л. 149. 1 2 93 А. А. Вершинин Неудавшийся союз сближения и преимущества, которые бы могла извлечь Франция из этой новой политики, чтобы ответить на угрозу, порождаемую секретным перевооружением Германии». Касаясь чувствительного для обеих сторон польского вопроса, эмиссар Ворошилова упомянул об обстоятельствах, которые могли существенно изменить советскую позицию: «Для России неприемлема перспектива, при которой Польша вновь станет германской… Перед лицом этой опасности на второй план отходят и украинский, и даже бессарабский вопросы»1. В этих заявлениях де Латр увидел шанс на реализацию собственных амбициозных планов. Островский быстро завоевал его доверие, убедив в том, что действует с ведома и по поручению Ворошилова и «обладает особо ценной информацией о воззрениях советских руководителей на проблемы международной политики»2. Весь октябрь у сторон ушел на обоюдный зондаж, и лишь к концу месяца начались переговоры по существу. 25 октября де Латр подал Вейгану доклад, в котором сформулировал свои первые осторожные соображения по поводу сотрудничества с СССР в военной сфере. Они легли в основу дальнейших шагов французской стороны3. Реконструировать ход мыслей тех, кто принимал решения в Москве, сложнее ввиду специфики имеющегося в распоряжении исследователя источника. Четыре копии отчетов Островского, датированных октябрем 1932 — февралем 1933 г. и касающихся переговоров, которые вел во Франции советский эмиссар по вопросу об обмене военными атташе, в отличие от аналитически составленных докладов де Латра, не отмечены попытками обосновать целесообразность или риски сближения двух стран. Островский передавал Ворошилову точную информацию и воздерживался от роли политического консультанта. Все доводы за и против взвешивались в Москве. Чтобы понять, на что при этом обращали главное Цит. по: Guelton F. Jean de Lattre de Tassigny et les relations francosoviétiques. P. 7. 2 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 134. 3 Ibid. P. 132–134. 1 94 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного внимание, необходимо оценить, как именно эмиссар наркомвоенмора, зная о приоритетах своего руководства, расставлял акценты в докладах. Первая тема, выделяемая Островским, — это особая заинтересованность Генштаба и лично Вейгана в сотрудничестве с СССР. «Из разговоров с де Латтром1, — сообщал эмиссар Ворошилова, — выяснилось следующее: Генеральный штаб во главе с Вейган[ом] поддерживают идею о скорейшем обмене с СССР военными атташе и настаивают на проведении этой идеи в жизнь»2. При этом де Латр признавался: «Вы себе не представляете, какое огромное значение придает мой патрон (ген[ерал] Вейган) установлению нормальных отношений между нашими странами и сердечных отношений между нашими армиями»3. Французы подчеркивали, что речь идет не о простой политической конъюнктуре. «Смею Вас уверить, — говорил Островскому Кероль, — что генеральные штабы здесь, взявшись за дело, которое они считают необходимым для обороны страны, не оставят его до того, как не выполнят его полностью. Министерства уходят — Генштаб остается. Падение или видоизменение нынешнего кабинета сможет только отсрочить проведение в жизнь задуманной комбинации, но не сможет повлиять на франц[узский] Ген[еральный] штаб в смысле отказа от нее»4. Во-вторых, Островский отмечал определенное недоверие, существовавшее между французскими военными и аппаратом Кэ д’Орсэ. Дипломаты, настойчиво намекал ему де Латр и его единомышленники, не испытывали особой заинтересованности в сближении двух армий. Первое, о чем попросил Кероль Островского, когда обоюдный зондаж перешел в переговоры по существу, — «не в состоянии ли я буду намекнуть об их демаршах здесь в Париже там у нас в Москве, без посредства нашего дипломатического В советских документах прослеживается различное написание фамилии де Латра. 2 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 431. Л. 124. 3 Там же. Л. 148. 4 Там же. Л. 122–123. 1 95 А. А. Вершинин Неудавшийся союз аппарата (“нашего”, разумеется, “нашего и французского”) и выяснить, как отнесутся в Москве к этой комбинации». На встрече 4 ноября 1932 г., вопреки сделанным до этого заявлениям об отсутствии серьезных препятствий к возможному обмену военными атташе, де Латр упомянул, что МИД настаивает на предварительной отправке в СССР особой миссии, которая выяснила бы целесообразность делегирования в Москву французского военного атташе. Получить разъяснения о целях и характере такой миссии Островский не смог, «так как де Латтр молчал (или отмалчивался), ссылаясь на то, что “это не идея моего патрона (Вейгана)”»1. С этим связана третья проблема, на которой делал акцент Островский, — скрывавшаяся за видимым энтузиазмом его французских партнеров неуверенность в том, что им удастся довести до конца начатое дело. 29 октября Кероль заявил советскому представителю, что продвинулся в консультациях в министерстве флота и Генштабе ВМФ по вопросу об обмене военно-морскими атташе с СССР. Однако 2 ноября де Латр фактически дезавуировал слова Кероля о том, что морское министерство готово к развитию контактов с советской стороной по линии военно-морских атташе, заявив, что «морминистр колеблется и размышляет»2. Определенное недоверие вызывала манера французов вести переговоры. Кероль и де Латр в присутствии Островского явно разыгрывали «домашние заготовки», то нарочито откровенно заявляя, что Франция не может позволить себе ждать лишние полгода, чтобы обменяться с Советским Союзом военными атташе3, то прибегая к элементам шантажа, намекая, что в качестве альтернативы соглашению с СССР в Париже рассматривают сближение с Германией4. Эти предупреждения Островский расценивал не иначе, как попытки его «попугать», и не считал их серьезными. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 431. Л. 124. Там же. Л. 125. 3 Там же. 4 Там же. Л. 148. 1 2 96 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного Складывавшаяся картина, вероятно, воспринималась в Москве с большой долей скепсиса. Стоило ли верить заявлениям де Латра о готовности французского Генштаба развивать контакты с Советским Союзом в то время, когда по каналам ИНО ОГПУ в Москву поступала информация о том, что генерал Вейган готовит антиправительственный заговор и вынашивает проект последующей интервенции против СССР? Настороженно-подозрительное отношение к Западу подсказывало Сталину и его окружению, что речь могла идти лишь о попытке отвлечь внимание советского руководства от истинных планов военно-политической верхушки Третьей республики. Имел ли Генштаб реальную возможность повлиять на действия политиков? Этот вопрос в будущем не раз будет занимать умы советских представителей во Франции и их руководства. На данном этапе становилось понятно, что действенного механизма влияния на дипломатов в том, что касалось отношений с СССР, у военных не имелось. Единство их мнений также вызывало сомнения, по крайней мере в части позиции командования ВМФ. Налицо было сопровождаемое активными закулисными маневрами желание людей, не наделенных каким-либо официальным статусом, вовлечь советскую сторону в переговоры и заставить ее принять на себя политические обязательства. Де Латр сообщал Вейгану о том, что Островский во время их встреч первым поднял вопрос о развитии военного сотрудничества, однако из докладов уполномоченного Нефтесиндиката следовал другой вывод. Во всяком случае, Ворошилов впоследствии писал Сталину о том, что именно де Латр «явился инициатором переговоров с т[оварищем] Островским об обмене военными атташе»1. В складывавшейся ситуации Москва не спешила связывать себя конкретными договоренностями. Сомнения начали отходить на второй план, видимо, не раньше ноября 1932 г. Именно этим временем датируется записка Ворошилова Сталину, поданная вместе с копиями донесений Островского и предлагающая «позондировать у Де-Латтра его мнение об обмене воен[ными] атташе»2. 1 2 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 500. Л. 55. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 431. Л. 120. 97 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Упомянутое подполковником в докладе Вейгану подчеркнутое стремление советского представителя прийти к соглашению с французами, похоже, не столько имело место на самом деле, сколько домысливалось1. В начале декабря французы уже наметили кандидата на должность военного атташе: в Москву должен был отправиться полковник Мандрас2. В это время советское руководство еще даже не обсуждало вопрос о том, кто мог бы представлять его в Париже. В Москве явно не спешили: выказать особую заинтересованность в договоренности значило ограничить свое поле для маневра и сыграть на руку французам, чьи намерения оставались неясны. Полпредство находилось в курсе этих негласных консультаций: Островский действовал независимо от Довгалевского, однако информировал его о ходе переговоров с де Латром. Несмотря на свою заинтересованность в углублении контактов с французами по военной линии, дипломаты также демонстрировали определенную осторожность. Розенберг писал Литвинову 1 января 1933 г.: «В Генштабе, по-видимому, имеются разные тенденции, но покамест нет достаточных оснований утверждать, что старая линия, отклоняющая непосредственный контакт с нами, окончательно скомпрометирована»3. На обеде у Кероля в начале января де Латр познакомился с Довгалевским. Впечатления советского дипломата от этой встречи также были сдержанными: «Делатр с увлечением развивал передо мною мысль о своевременности и ценности обмена военными и морскими атташе. Он несколько раз подчеркивал, что в генеральном штабе почва совершенно созрела, и что Генштаб рассматривал бы обмен военными и морскими атташе как “счастливое событие”. Делатр всячески уверял меня, что если бы мы сделали сейчас демарш в МИДе, то он увенчался бы успехом. Мой намек на то, что подобный демарш мог бы быть сделан французским Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 135. РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 148. 3 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 10. 1 2 98 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного правительством перед нами, Делатр, однако, в очень вежливой форме отклонил»1. Французы, по мнению Довгалевского, не были готовы взять на себя инициативу в деле запуска формальной процедуры обмена военными атташе, так как это походило бы «в некотором роде на Каноссу». Полпред полагал, что советской стороне следовало бы помочь Парижу сохранить лицо и самой сделать первый шаг «в тот или иной момент, который мы сочтем наиболее благоприятным»2. В своем отчете Вейгану от 17 января 1933 г., отмечая факт встречи с полпредом Советского Союза, де Латр писал о нем как о человеке, «движимом желанием добиться на разных направлениях сближения между руководящими кругами Франции и России»3. Однако в январе 1933 г. Довгалевский знал о том, что окончательное решение об обмене военными атташе в Кремле еще не принято. «Мне думается, — писал он в НКИД 9 января, — что мы нисколько не уронили бы свой престиж, если бы я получил от Вас поручение не в официальном, а только в официозном порядке затронуть этот вопрос с кем-либо из руководителей МИДа — с тем, чтобы в зависимости от этого разговора решить, поставить ли затем вопрос официально. Прошу срочных указаний»4. Впрочем, в Москве с указаниями не спешили. Параллельно с переговорами, которые велись по линии Островского и через полпредство, во Франции находилась советская военная миссия во главе с Б. М. Симоновым5, бывшим начальником Главного артиллерийского управления (ГАУ) РККА, направленная с целью переговоров с фирмой «Шнейдер» о приобретении образцов французских артиллерийских систем. Интерес к продукции этой Там же. Л. 14. Там же. Л. 14 об. 3 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 135. 4 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 14 об. 5 С. Дюллен ошибочно идентифицирует руководителя советской военной миссии как М. Е. Симонова, заместителя начальника административно-мобилизационного управления РККА (Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 97). 1 2 99 А. А. Вершинин Неудавшийся союз фирмы возник в Москве еще годом ранее. 11 ноября 1931 г. заместитель наркомвоенмора начальник вооружений РККА Тухачевский направил в Комиссию обороны при СНК СССР записку, в которой отмечалось, что «заводы Шнейдер-Крезо во Франции являются одними из крупнейших в мире по производству артиллерии и по качеству своих образцов несомненно ведущими». Они были не только «основным поставщиком новейших орудий для Франции», но и «снабжали своими системами также Польшу и Румынию»1, — основных потенциальных противников Советского Союза на западе. Советские представители прикладывали усилия к тому, чтобы попасть на производства «Шнейдера», однако получить такую возможность смогли лишь «в результате специально проведенного зондажа», установив связь «с одним из директоровраспорядителей фирмы». Советскую сторону интересовала целая линейка артиллерийских систем — «универсальные», дальнобойные, зенитные пушки, гаубицы, крупнокалиберные и самоходные орудия. «По большинству этих объектов, — пояснял Тухачевский, — мы в своих работах еще значительно отстали от заграницы, и овладение этими конструкциями явилось бы для нас весьма важным». По его сведениям, «Шнейдер» был готов к сотрудничеству на условиях заказа по меньшей мере нескольких десятков образцов артиллерийских систем, для чего заместитель наркомвоеномора просил выделить сумму в 1 млн руб. Правительственная комиссия в целом приняла предложение, однако ограничила бюджет закупки 500 тыс. руб.2 По неясным причинам отправка делегации задержалась на год. Лишь 10 декабря Политбюро ЦК ВКП(б) приняло соответствующее решение, оговорив мандат миссии, касающийся осмотра и покупки именно артиллерийских систем у «Шнейдера»3. Это, впрочем, была лишь одна из целей. Фактически, консультации о закупке отдельных образцов вооружения, безусГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 5. Д. 157. Л. 2. Там же. Л. 1. 3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 27. 1 2 100 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного ловно, важные сами по себе, рассматривались и как повод к обсуждению советско-французских военных отношений на самом высоком уровне1. Как и переговоры Островского, миссия Симонова во Франции осуществлялась в формате военной дипломатии. НКИД, к неудовольствию полпредства в Париже, не поставил его в известность о факте ее отправления. «Не скрою от Вас неприятного изумления по поводу того, что Полпредство не было поставлено в известность Наркоминделом о миссии представителя военного ведомства, тов[арища] Симонова. Для меня не подлежит сомнению, что Наркоминдел был в курсе этой миссии, которая безусловно носит гораздо более политический, чем коммерческий характер»2, — сообщал Крестинскому Довгалевский. Аппарат полпредства, тем не менее, сразу подключился к переговорам. Попытки Симонова добиться соглашения с фирмой «Шнейдер» столкнулись с трудностями. «Шнейдер, — отмечает С. Дюллен, — отказывался продавать оружие Красной армии, ссылаясь на незначительные объемы заказов, риск последующего копирования полученных образцов на территории СССР и возможные политические последствия подобной политики»3. Фирма, несмотря на свою объективную заинтересованность в заказах, не хотела выступать «первопроходцем» в торговле оружием с Советами и принимать на себя связанные с этим репутационные издержки4. Розенберг по согласованию с Симоновым апеллировал к Эдуарду Даладье, занимавшему тогда пост военного министра. Эррио, в ноябре подписавший пакт о ненападении с СССР, уже покинул свой пост, но у власти во Франции оставалась левоцентристская коалиция, в принципе настроенная на дальнейшее сотрудничество с Москвой. Даладье не видел серьезных причин отказываться от советских заказов. По его мнению, они пришлись бы кстати в ситуации АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 64. Л. 7. Там же. Д. 70. Л. 13. 3 Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 98. 4 Burigana D. Armi e diplomazia. P. 156–159. 1 2 101 А. А. Вершинин Неудавшийся союз нараставшего экономического кризиса, уже затронувшего ряд французских предприятий, занятых в военном производстве, в частности одного из крупнейших производителей орудий и снарядов фирму «Брандт». Министр отмечал, что конкуренция на рынке нарастала и нежеланием французов развивать деловые контакты с СССР охотно воспользуются британцы. Кроме того, в случае принятия советских предложений открывалась возможность урегулировать застарелую проблему советско-французской торговли — уменьшить ее отрицательное для французов сальдо, годами являвшееся предметом озабоченности Парижа1. Политический фон, по мнению Даладье, благоприятствовал установлению связей в военно-технической сфере: разрядка в отношениях между СССР и его западными соседями значительно снизила риск вооруженного конфликта, а «господин Литвинов, сторонник сближения с Францией, демонстрировал очевидную готовность поддержать в Женеве французские предложения по обеспечению безопасности (речь идет о международной конференции по разоружению в Женеве. — А. В.)»2. Министр брался переговорить с руководством фирмы «Шнейдер», однако допустил, «что в определенных кругах (по-видимому, в военном министерстве и Генштабе) были и есть отдельные противники переговоров с нами, заявлявшие, что “Ну вот, теперь Советы будут нашими же снарядами убивать наших друзей и союзников — поляков”»3. В качестве альтернативного варианта Даладье предложил разместить советские заказы на французских казенных военных заводах4. 28 декабря он издал распоряжение, предписывавшее относиться впредь к СССР так же, как ко всем другим иностранным державам, закупающим военную технику во Франции5. SHD-DAT. 7N3182. EMA, 2e Bureau. Note sur la question de cession de matériel de guerre à l’URSS, 14 janvier 1933. 2 Ibid. 3 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 15. 4 Там же. Л. 29. 5 Burigana D. Armi e diplomazia. P. 156. 1 102 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного Полпредство демонстрировало очевидный энтузиазм по поводу возможностей, открывавшихся с приездом во Францию миссии НКВМ. В докладе, отправленном 9 января 1933 г. на имя Сталина, Молотова, Ворошилова, Орджоникидзе, Литвинова и подписанном Розенбергом, торгпредом СССР во Франции М. Г. Гуревичем и Симоновым, вопрос ставился ребром: «Теперешнее Правительство относится весьма положительно к установлению серьезных связей с нами по линии военных заказов. Уже в теперешней стадии переговоров, кроме Министерства, принимает участие Генеральный штаб. Это придает переговорам более солидный характер. Каково будет отношение Штаба при перемене Правительства — неизвестно. Отсюда вывод: создавшуюся благоприятную обстановку необходимо максимально использовать, всячески форсируя переговоры. Необходимо создать реальный факт в виде законченной коммерческой сделки, дабы дальнейшие отношения стали бы более независимы от временных перемен политической обстановки»1. Советские дипломаты в Париже увидели реальную возможность заложить прочный фундамент взаимоотношений с французским военно-политическим руководством и крупным капиталом. Они настаивали на необходимости заключения крупной сделки именно с французским правительством, считая, что «прямая связь с военным министерством, Генштабом и казенными военными заводами имеет в политическом аспекте некоторый — и весьма ощутительный — преферанс перед сделкой со Шнейдером». Довгалевский сообщал в Москву: «Если, как к этому следует стремиться всеми силами, из переговоров тов[арища] Симонова проистечет серьезный заказ, то он нас свяжет с французским военным ведомством на длительный срок — возможно, от полутора до двух лет, и может явиться предпосылкой для дальнейших связей»2. Иными словами, заключая крупный контракт на поставку французских вооружений, СССР, по мнению полпредства, добивался 1 2 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 11. Там же. Л. 13 об. 103 А. А. Вершинин Неудавшийся союз успеха сразу на нескольких направлениях. Во-первых, возникал стабильный фундамент для развития двусторонних отношений, который серьезно ослаблял негативную роль политических и идеологических факторов. Во-вторых, советская сторона вступала в непосредственные отношения с военной верхушкой, что рассматривалось как важное преимущество на фоне нестабильности правительств Третьей республики. В-третьих, это создавало основу для дальнейшего расширения советского влияния во Франции, в частности в среде торгово-промышленных элит. Дипломаты не могли не ухватиться за столь удачную возможность. Переговоры, которые вел в Париже Симонов, сопровождались активными контактами с военно-политическими кругами страны. Эмиссар Москвы был хорошо отрекомендован полпредством. Даладье санкционировал его встречу со своим заместителем Ги Ла Шамбром. Ла Шамбр заявил, что «он “рад видеть у себя представителя советской армии”, что военное министерство не только не препятствует нашим переговорам, но наоборот, готово, чем нужно, помочь и что в частности сам министр (Даладье) взялся за это дело»1. Представителя советского правительства принимали официально, с соблюдением всех протокольных требований. Его переговоры с заместителем министра проходили в здании министерства, в присутствии чинов ведомства. Как сообщал Симонов Тухачевскому, курировавшему его миссию, «прием внешне был обставлен соответственно», что не давало никакого повода для недовольства. В ходе встреч с Даладье и Ла Шамбром Симонов поднял и вопрос о перспективах сотрудничества двух армий. Французской стороне было сообщено об имеющемся у советского представителя «попутном поручении» осмотреть поля сражений Первой мировой войны, однако не с познавательной, а «с чисто военной точки зрения». В военном министерстве благосклонно отнеслись к этой просьбе и выделили в сопровождение советским эмиссарам нескольких офицеров. Симонов особо отмечал свой успех на этом 1 104 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 15. Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного направлении: «Сам факт, что официально лицо высшего начсостава нашей армии сопровождают официально выделенные офицеры французской армии, по моему мнению, имеет большое значение, как первый случай установления непосредственной связи с французской армией»1. В ходе своих бесед Симонов приходил к мысли о том, что далеко не весь французский генералитет настроен антисоветски. В своем письме Тухачевскому он специально приводил характеристику генерала Вейгана, которую в своем разговоре с Розенбергом дал военный министр: «Даладье считает, что напрасно мы расцениваем Вейгана как самого активного нашего противника. По словам Даладье, Вейган не такого уж высокого мнения о военных доблестях поляков, и с другой стороны он очень “почтительно” и серьезно относится к Красной армии… По мнению Даладье, дело не столько в самом Вейгане, сколько в его ближайшем окружении, в “политиканствующих генералах”, как выразился Даладье»2. Все это давало Симонову основание считать, что путь к развитию контактов между РККА и французской армией в целом открыт. В первую неделю 1933 г. переговоры, которые вели в Париже советские дипломаты и сам Симонов, привели к важным результатам. 7 января в Военном министерстве эмиссару наркомата по военным и морским делам сделали окончательное коммерческое предложение о покупке у правительства Франции и у отдельных фирм при его посредничестве новейших артиллерийских систем. Речь шла о 24 батареях зенитных орудий калибром 75 мм с комплектующими стоимостью около 300 тыс. руб. каждая. Все предварительные испытания предлагалось провести на полигонах французской армии. Обговаривалась возможность закупки и других образцов вооружений. В письме, адресованном Сталину, Молотову и Ворошилову, Симонов высказывался за принятие в целом предложения французского правительства. Понимая глубоко пустившую 1 2 Там же. Л. 14. Там же. Л. 12. 105 А. А. Вершинин Неудавшийся союз корни подозрительность советского руководства, он особо подчеркивал, что французы, по его мнению, не вели двойную игру. Их мотивы сводились к стремлению заработать, но в первую очередь сказывалось желание помешать советско-германскому сотрудничеству: «…намерения французского правительства в данном вопросе не случайны, и нет оснований здесь опасаться какой-либо провокации». Для Москвы же французское предложение представляло большой интерес с точки зрения «политического значения этого факта». Оно позволило бы установить связь с Генштабом сухопутных сил, который, по мнению Симонова, при «частой смене кабинета остается единственным постоянным директивным органом». Здесь также можно было наладить контакт «со всей ведущей военной промышленностью Франции»1, а кроме того, с Комите де Форж — объединением французских предпринимателей, занятых в сфере тяжелой металлургии, ранее неизменно выступавшим против сотрудничества с Советами. Симонов брался выторговать у французов более выгодные условия по контракту, однако настаивал на выделении дополнительных средств — минимум 3 млн руб., считая при этом, что «лучше было бы исходить из суммы в 6 млн руб.»2. Номенклатуру образцов военной техники, предназначенной для закупки в интересах наркомата по военным и морским делам, он предлагал расширить, не ограничиваясь только дивизионной артиллерией. «Этой ценой, — считал Симонов, — можно заставить приоткрыть ворота французской военной промышленности и армии»3. К приобретению были намечены колесная и гусеничная техника, танки, тяжелые артиллерийские системы калибром более 200 мм4. Там же. Л. 26. Там же. Л. 25. 3 Там же. Л. 26. 4 Burigana D. Armi e diplomazia. P. 161–162. 1 2 106 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного *** Как это расценивали в Москве? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо посмотреть на ход и итоги миссии Симонова с точки зрения, отличной от позиции самого представителя НКВМ, а также советских дипломатов в Париже. В своем письме Литвинову от 1 января 1933 г. Розенберг отмечал, что активизация контактов по военной линии «целиком соответствует взглядам наших руководящих товарищей»1, однако эта оценка требует важных пояснений. Советское руководство придавало большое значение миссии Симонова, однако помимо задач общего зондажа французских военно-политических кругов ставило перед ней вполне конкретные цели. Центральной из них были именно переговоры с фирмой «Шнейдер» о возможности приобретения образцов дивизионной артиллерии в рамках программы размещения импортных заказов для нужд Красной армии в 1933 г. В этом смысле показательно, что решение Политбюро об отправке миссии Симонова было оформлено одним протоколом с санкционированием поездки начальника Управления моторизации и механизации РККА Халепского в США с целью покупки чертежей танка Кристи2. Большое значение придавалось возможности установления прямого контакта с высшим военно-политическим руководством Франции. В конце 1933 г., отвечая на вопрос французского военного атташе Э. Мандраса о причинах досрочного отзыва Симонова на родину, Ворошилов откровенно сказал, что эмиссар НКВМ «превысил свои полномочия»3. Симонов, с одной стороны, вышел за пределы первой задачи, которая ставилась перед ним в Москве, а с другой — практически не справился со второй. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить содержание его писем Тухачевскому до приезда во Францию и отчетов, направленных непосредственно из Парижа. 22 декабря, находясь еще в Берлине, но уже получая информацию АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 10. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 27. 3 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 44. 1 2 107 А. А. Вершинин Неудавшийся союз из Франции по телефону, он писал Тухачевскому исключительно о трудностях в переговорах с фирмой «Шнейдер» и при этом оговаривался: «Что касается путей, которыми пойду в Париже, пока сказать трудно, надо лично ориентироваться в обстановке»1. Накануне своего приезда Симонов не собирался подключаться к переговорам на уровне французского правительства и не поднимал вопроса о возможности поиска альтернативных каналов закупки образцов вооружения. При этом он достаточно скептически относился к участию в этом деле работников полпредства и торгпредства СССР: «У меня сложилось впечатление, что Гуревич недостаточно активен в нашем вопросе… Поэтому было бы весьма желательно, если бы Гуревичу была дана теперь же телеграмма от Вас или от кого найдете нужным максимально обеспечить мою работу и лично принять участие в ней. Вероятно, что в дальнейшем потребуются указания Москвы нашему посольству в Париже о предпринятии некоторых шагов в правит[ельственных] сферах». Активное вовлечение Симонова в переговоры, которые быстро вышли за рамки диалога по проблеме взаимодействия с фирмой «Шнейдер», происходило по мере все более интенсивного участия в этом деле советских дипломатов в Париже. Как видно из письма эмиссара НКВМ Тухачевскому от 31 декабря 1932 г., консультации во французских политических кругах были начаты Розенбергом и Гуревичем по собственной инициативе после простого обсуждения с Симоновым2. За несколько дней они успели поговорить с Даладье, де Монзи, Котом, Ивоном Дельбосом, сообщив им о миссии, которая подготавливалась в Москве как секретная. После знакомства с поступившими из Парижа отчетами ее руководителя у советских руководителей могло сложиться полное впечатление, что Симонов, по словам Розенберга, «не знакомый с условиями заграничной работы»3, отдал инициативу в руки дипломатов, которые недопустимо расширили круг обсуждаемых вопросов. РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 4. Там же. Л. 16. 3 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 2. 1 2 108 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного Работники полпредства достаточно откровенно писали в Москву о своей особой заинтересованности в достижении максимально возможного результата по итогам миссии Симонова и об опасениях того, что она может окончиться ничем. «Надо ковать железо пока оно горячо. Разумеется, нам нужно купить только то, в чем мы действительно нуждаемся, и на сходных условиях. Было бы буквально катастрофой, если бы из переговоров ничего не вышло и если бы в частности мы дали бы основание французам заподозрить и обвинить нас в неискренности и в том, что нами руководили только чисто разведывательные соображения и цели»1, — сообщал заместителю Литвинова Крестинскому Розенберг. Иными словами, высокопоставленный чиновник полпредства допускал, что ожидания от миссии Симонова, имевшиеся в Москве, могли не совпадать с тем, что хотели получить советские дипломаты в Париже. С одной стороны — конкретные коммерческие переговоры в рамках строго определенного поручения с попутными задачами зондажа и сбора информации. С другой — стремление максимально расширить поле сотрудничества СССР и Франции с соответствующим усилением влияния советского полпредства. С первых дней своего пребывания в Париже миссия Симонова оказалась окружена целым шлейфом посредников. Как впоследствии выяснилось, в массе своей они являлись простыми авантюристами. Реакция советских дипломатов на факт их присутствия оказалась болезненной, что проявилось в непривычно эмоциональной интонации переписки с Москвой. Розенберг в письме Крестинскому протестовал против «возмутительнейшей постановки этого вопроса»2. Гуревич убеждал Ворошилова в необходимости отказаться от услуг посредников и подчеркивал, что полпредство и торгпредство готовы сами активно взять на себя роль связующего звена между Симоновым и французскими предпринимателями, приводя при этом характерную аргументацию: «Я очень прошу дать директиву по Вашей линии полностью прекратить всякие 1 2 Там же. Л. 13 об. Там же. Л. 1. 109 А. А. Вершинин Неудавшийся союз переговоры с посредниками в сношениях с фирмами… Я ручаюсь, что дело, которое мы сами не сможем наладить с фирмами, при существующих хороших связях, никакие посредники не наладят. Это не переоценка наших сил и не самомнение. Я понимаю всю серьезность дела и поверьте мне, никакие ведомственные интересы мною не руководят»1. Однако именно ведомственные интересы полпредства, как представляется, сыграли свою роль в провале миссии Симонова. Советское руководство не могло не сопоставлять сведения, получаемые от нее, с информацией Островского, который в то же время вел осторожные переговоры на предмет завязывания контактов в военной среде. Тот размах, который приобрела деятельность эмиссара НКВМ во Франции, вполне мог смутить Москву. С подачи полпредства он вступил в многочисленные контакты с лицами, которые хотя и имели официальный статус, но не принимали окончательных политических решений. К подобного рода контактам в Кремле относились с подозрением. В июне 1932 г. полпред в Японии А. А. Трояновский по собственной инициативе вступил в неофициальные переговоры с лицами, связанными в Токио с военно-промышленными кругами. Предметом диалога являлась возможная компенсация СССР за использование японцами КВЖД. Политбюро резко осудило поведение полпреда, нарушившего директивы руководства и в качестве главы советской миссии вступившего в контакт с лицом несоответствующего статуса. Сталин, находившийся тогда в отпуске, в принципе поддержал это решение, отметив, что Трояновский «разводит отсебятину»2. 15 января 1933 г., накануне своего отъезда на родину, Симонов имел обстоятельную беседу с де Латром, организованную для него Островским. Ее изложение имеется в записке, поданной подполковником генералу Вейгану. Первое, что бросается в глаза при знакомстве с этим документом, это разительное отличие тональности заявлений Симонова, зафиксированных де Латром, от тех выводов, 1 2 110 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 31. Сталин и Каганович. Переписка. С. 192–193. Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного которые он делал в своих докладах руководству в Москве. Эмиссар НКВМ посетовал собеседнику на то, что так и не смог встретиться с кем-то из первых лиц военно-политического руководства Франции. Официальные представители военного министерства, сопровождавшие его, оказались малокомпетентными. Офицер, которому было поручено вести переговоры о продаже СССР военной техники, действовал как «ответственный за ликвидацию старых запасов»1. Французы, по словам Симонова, не собирались передавать советской стороне современное оружие. «Хотя ваша сдержанность в этом вопросе нам кажется вполне логичной, — заявил он, — но мы бы хотели, чтобы нам ее откровенно объяснили и чтобы к представляемому нами народу в 170 миллионов человек не относились как к какому-то “Перу”, которому хотят сбагрить старый хлам». Замечание де Латра о том, что советская миссия не была соответствующим образом подготовлена на официальном уровне, Симонов парировал, заметив, что сам факт приезда во Францию представителя СССР в ранге заместителя начальника Главного артиллерийского управления армии делает необходимым соответствующее к нему отношение со стороны властей. «Я должен признаться, — добавил Симонов, — что, в то время как мы уже несколько недель протягиваем вам руку, французское общественное мнение и, очевидно, французский генеральный штаб, по-видимому, сохраняют большое недоверие к нам»2. Советский эмиссар отмел замечание де Латра о том, что подобное отношение (сам факт которого подполковник не стал оспаривать) связано с многолетним военным сотрудничеством между СССР и Германией: «Мое правительство поручило мне изыскать возможность, чтобы объяснить членам французского военного руководства, что все доходящие до вас сведения о влиянии германского генерального штаба на нашу армию, о нашем военном союзе и общности военных целей с Германией не соответствуют 1 2 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 137. Ibid. P. 138. 111 А. А. Вершинин Неудавшийся союз действительности»1. «Пошлите к нам военных атташе, пошлите к нам благожелательно настроенных людей, которые бы приехали и увидели, что мы делаем и насколько мы нуждаемся в помощи», — подытожил Симонов. Этот обмен мнениями де Латр в целом оценил как тревожный знак того, что отсутствие реакции на инициативы советской стороны может иметь неблагоприятные последствия для дальнейшего диалога Москвы и Парижа. Требует объяснения вопрос, чем обусловлено столь резкое изменение переговорной линии советского представителя. В его последнем отчете в Москву, направленном 9 января, о скором возвращении миссии нет никакого упоминания. Тем не менее уже через неделю Симонов встречался с де Латром, имея на руках вызов на родину, и 18 января покинул Францию2, что фактически предполагало прекращение всех его контактов, которые стараниями советских дипломатов зашли достаточно далеко. Логично предположить, что и смена тональности в переговорах объяснялась именно указаниями, полученными из Москвы. Об этом также говорит факт присутствия на завтраке с де Латром Островского, доверенного лица Ворошилова. Внезапный отзыв миссии свидетельствовал скорее о недовольстве советского руководства, чем о согласии с предложениями, озвученными Симоновым. Основная цель его поездки — закупка артиллерийских систем у фирмы «Шнейдер», осталась недостигнутой. Реализация посреднической схемы, предложенной французским правительством, требовала дополнительного рассмотрения в Москве, так как имела очевидный политический подтекст. Осмотр военных складов в поиске образцов современных артиллерийских систем и танков выявил лишь наличие там «хлама»: вероятно, ни Симонов, ни его руководство в НКВМ не имели представления о реальном состоянии арсеналов французской армии, практически не обновлявшихся с 1918 г.3 Встретиться с кем-то из высшего военно-политическоLattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 138. РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 119. 3 Burigana D. Armi e diplomazia. P. 162. 1 2 112 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного го руководства Франции Симонову не удалось. Перехватившие у него инициативу дипломаты создали у французов впечатление того, что Советы больше них заинтересованы в интенсификации военных контактов. Именно этого Островский пытался избежать в ходе переговоров с де Латром осенью — зимой 1932–1933 гг. Однако, кроме того, у советского руководства имелись и другие причины быть недовольным Симоновым. Работа его миссии, задумывавшейся как секретная, быстро стала достоянием общественности. Посредники, на присутствие которых сетовали Розенберг и Гуревич, фактически разоблачили ее. Вопреки тому, что предполагали в полпредстве, их появление не имело никакого отношения к решениям политического руководства в Москве. Посредников, по его собственному признанию, привлек сам Симонов. От лица советской стороны действовал некий Керн, являвшийся германским гражданином, что само по себе выглядело скандально. «Получилась умопомрачительная картина, когда мы в период подписания пакта с Францией, при наличии хорошего отношения к нам со стороны правительства, находим нужным послать какого-то мелкого спекулянта немца для устройства такого сверхделикатного дела»1, — писал Крестинскому Розенберг. Гуревич подозревал, что именно с этим был связан отказ «Шнейдера» от сотрудничества с советскими представителями2. Еще хуже было то, что Керн оказался связан с лицами, вхожими в среду белой эмиграции. В результате тема «большевицких заказов во Франции» стала достоянием эмигрантской печати, а затем была подхвачена основными французскими газетами3. Миссию НКВМ окончательно дискредитировала записка, поданная Сталину 14 января 1933 г. заместителем председателя ОГПУ Г. Е. Прокофьевым и начальником ИНО ОГПУ А. Х. Артузовым. Из нее следовало, что Симонов «активно разрабатывается французской контрразведкой»4. АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 1. РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 32. 3 Там же. Л. 67; Там же. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 2. 4 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 431. Л. 163. 1 2 113 А. А. Вершинин Неудавшийся союз В записке и приложениях к ней сообщалось, что посредник в переговорах с фирмой «Шнейдер» банкир Левинсон-Леви, привлеченный эмиссаром НКВМ, в действительности работал на французские спецслужбы. В личных беседах Симонов «выболтал» ему ряд важных сведений. В частности, он сообщил, что советскогерманские отношения, перспективы которых особенно волновали французов, развивались вполне динамично: «С Германией, разумеется, продолжаются лучшие отношения. Несмотря на наличие кабинета баронов и генералов, несмотря на борьбу с внутренними коммунистами, ничто не препятствует сохранению и выполнению до конца Рапалльского договора и всех последующих экономических, военно-технических и просто военных конвенций… Разумеется, главным противником, который должен быть сокрушен, является Франция. В успехе такого предприятия для него (Симонова) нет никаких сомнений»1. Сделанное собеседником Симонова замечание, что «следов коммунистического миросозерцания в нем заметно мало», также свидетельствовало не в его пользу. Сведения ИНО ОГПУ оказались точными. В архиве Второго бюро сохранился текст характеристики Симонова, который в основном идентичен записи его разговоров с Левинсоном-Леви, имевшейся в распоряжении советских спецслужб2. Факт появления подобной информации не мог не встревожить Москву. Симонов спешно отбыл на родину, прервав все переговоры. 25 января в Кремле в присутствии Молотова, Кагановича, Ворошилова и Тухачевского с ним беседовал Сталин3. Полпредство болезненно отреагировало на отзыв Симонова. 27 января Довгалевский писал Литвинову: «Решение, принятое по делу о военных заказах, сводящееся к отзыву комиссии и отсрочке решения на один-полтора месяца, поставило нас в положение, при котором РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 75. SHD-DAT. 7N3182. EMA, 2e bureau, note sur Simonof et son séjour en France. 3 На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.): Справочник / Под ред. А. А. Чернобаева. М., 2008. С. 85–86. 1 2 114 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного превзойдены наши худшие опасения… Подобный уход со сцены… является, мягко выражаясь, крайне неудобным, отразится на отношении к нам со стороны правительства, уже не говоря о реакции в кругах Генштаба, может отразиться на разрешении вопроса об обмене военными атташе и т. п.». Розенберг опасался худшего с точки зрения советских дипломатов последствия внезапного отзыва миссии Симонова — того, что ее во Франции расценят как «простую шпионскую вылазку при участии немцев». «Мы рассчитываем на то, что НКИД поставит перед инстанцией вопрос о пересмотре принятого решения»1, — настаивал он. Рушилась вся конструкция, возведенная советскими дипломатами в Париже как основа для нового развития советско-французских отношений. Розенберг, впрочем, не оставлял надежд поправить ситуацию. 11 февраля он писал Тухачевскому: «Нам удалось разными источниками установить, что тов[арищ] Симонов оставил о себе отличное впечатление, его считают умным человеком, большим знатоком своего дела и т. п., причем это мнение как аппарата Военмина, так и Шнейдера. Мы Вам сообщаем об этом на тот случай, если у Вас будет решаться вопрос о том, кого сюда послать, — если, конечно, на всем этом деле не будет вообще поставлен крест»2. В переписке с руководством НКИД Розенберг продолжал настаивать на необходимости заключения сделки на французских условиях: «Если мы предполагаем отвалить на Францию какие-нибудь 200–300 тысяч рублей, то, уже не говоря о том, что мы зря ломились с этим делом к правительству, незачем тянуть с вопросом, так как с таким предложением одинаково неудобно будет выступить как сегодня, так и через полтора месяца. Не упускайте также из виду, что цифра в 1 миллион рублей плюс 3–4 миллиона на оборудование военной промышленности, привезенная тов[арищем] Симоновым, не только “воодушевляла” здесь все наши действия, но и фигурировала также в разговорах с французами»3. АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 22–23. Там же. Л. 26. 3 Там же. Л. 25. 1 2 115 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Ответ Тухачевского не оставлял сомнений в том, что итоги миссии Симонова в Москве оценивали достаточно сдержанно. Заместитель наркомвоенмора дезавуировал утверждение Симонова о выделении ему 1 млн руб. на закупку военной техники во Франции: «Первоначально [мы] хотели твердо зафиксировать 500 000 р[ублей], но в дальнейшем было высказано пожелание подождать результатов американской поездки т[оварища] Халепского, чтобы решить вопрос, имея на руках все данные о возможных закупках». На проблему военно-технического сотрудничества с Францией в Москве смотрели прагматично и не были готовы на большие траты ради перспектив, очерченных эмиссаром НКВМ, а также советскими дипломатами. «Сейчас было бы преждевременно как-либо жать в направлении начатого т[оварищем] Симоновым дела и потому было решено вызвать комиссию для доклада»1, — подытоживал Тухачевский. После отбытия Симонова на родину в Париже остались члены его миссии, которые продолжили работать с французскими контрагентами. Политическая составляющая переговоров при этом отошла на второй план, и разногласия между пожеланиями советской стороны и возможностями французских производителей, возникшие уже в последние дни пребывания Симонова во Франции, проявились в полной мере. В ходе бесед начальника научно-технического управления Главного артиллерийского управления РККА Я. М. Железнякова с представителями фирм подтвердилось, что фирма «Шнейдер» не спешила продавать те дивизионные артиллерийские системы, которые интересовали Москву. Более того, ее инженеры отказались даже показать их чертежи и фотографии до тех пор, пока между сторонами «не завяжутся серьезные дела». Взамен предлагалось то, что едва ли могло привлечь внимание советских представителей, например, экспериментальная пушка калибром 85 мм, боеприпасы для которой в СССР не производились, и мортиры калибром свыше 200 мм, уступавшие, по мнению Железнякова, аналогичным отечественным образцам разработки руководителя конструкторского бюро ГАУ Л. В. Курчевского. Фирма 1 116 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 83. Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного «Гочкис», другой французский производитель вооружения, также отказалась продемонстрировать те орудия, которые хотели бы испытать советские инженеры. При этом предприниматели апеллировали к военному министерству, однако после отъезда Симонова переговоры там фактически застопорились: при обсуждении вопросов демонстрации вооружения и его апробирования советские представители наталкивались на целый ряд оговорок1. Железняков собирался продолжать консультации с французской стороной на всех уровнях и готовил советские предложения для преодоления возникших разногласий. Французы все же располагали тем, могло бы серьезно помочь переоснащению Красной армии: особо выделялись миномет фирмы «Брандт», превосходивший все советские аналоги, и оптические приборы фирмы «ОПЛ» (OPL, Optique et Précision de Levallois). Однако 21 января Розенберг сообщил Железнякову «о чрезвычайно неясном отношении Москвы к вопросам, поднятым в докладе Бориса Михайловича [Симонова], и советовал сейчас до решения основного вопроса проявлять крайнюю осторожность и не ввязываться в усиление связи с французами». Железняков посчитал целесообразным прервать переговоры, на что 26 января получил разрешение Ворошилова2. Работа миссии Симонова во Франции завершилась 10 февраля: последние обсуждения зафиксировали неготовность французов демонстрировать целый ряд образцов вооружений и нежелание советских представителей «покупать кота в мешке»3. Сам Симонов, ознакомившийся в Москве с письмами Железнякова, пытался переломить ход дела, предположив, что «французы почувствовали “торможение”» с советской стороны и решили сделать шаг назад, что, по его мнению, не являлось причиной для беспокойства, так как «если бы мы позднее захотели продолжить переговоры, то эту “заминку”… нетрудно устранить»4. Там же. Л. 115–118. Там же. Л. 115–115 об. 3 Там же. Л. 99–100. 4 Там же. Л. 120. 1 2 117 А. А. Вершинин Неудавшийся союз «Заминка», однако, отражала коренную проблему советскофранцузского взаимодействия в военной сфере. Накануне своей поездки во Францию Симонов полагал, что «деньги свое дело сделают»1 — простое стремление французов заработать на советских заказах откроет перед его делегацией все двери. Первая положительная реакция Даладье на советские предложения, казалось, подтверждала подобное предположение. Более того, в середине января в том же духе в письме Гамелену высказывался главнокомандующий армией Вейган, отметивший, что советские заказы обеспечили бы работой французские военные заводы, что «представляло собой очевидный общественный интерес во время кризиса»2. Собственно, сам факт того, что французы проявили готовность обсуждать с советским представителем вопросы военно-технического сотрудничества, означал серьезное изменение атмосферы в двусторонних отношениях по сравнению с 1920-ми гг. Из этого, однако, не следовало, что все прошлые опасения и подозрения рассеялись. В Москве не учитывалось принципиально важное обстоятельство, заключавшееся в том, что для успеха миссии НКВМ требовалась серьезная политическая подготовка, так как СССР и Францию по-прежнему многое разделяло. Советские дипломаты в Париже, которые, впрочем, не имели возможности полноценно участвовать в организации визита Симонова, вероятно, также поверили в то, что завязать тесные отношения с французским военно-промышленным комплексом, а через него и с командованием вооруженных сил, несложно при условии готовности тратить деньги на большие партии вооружения. Речь шла о серьезном непонимании глубинных мотивов военно-политического руководства Франции в том, что касалось отношений с Советским Союзом. Вместе с записью бесед Симонова с Левинсоном-Леви, передававшим информацию французским спецслужбам, в Москву по каналам ИНО ОГПУ попал текст вопросника, составленно1 2 118 Там же. Л. 9. Le “Journal” du général Weygand, 1929–1935. Montpellier, 1999. P. 129. Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного го во Втором бюро для скрытого интервьюирования эмиссара НКВМ. Ввиду того, что подлинность самой записи, оригинал которой найден в архиве исторической службы министерства обороны Франции, не вызывает сомнений, к этому документу можно отнестись как к аутентичному. Он непосредственно отражает ключевые проблемы советско-французского сотрудничества, волновавшие военных. Основное внимание в нем уделено отношениям между Германией и СССР: военно-техническому взаимодействию («какая работа на русских заводах выполняется по заказу, на кредиты и для надобности германского Рейхсвера?», «каково участие немецких техников в работе русских заводов, работающих на оборону?»), политическим контактам («заключает ли в себе Рапалльский договор какие-либо секретные статьи, касающиеся военно-технических и стратегических вопросов?», «не ослабляется ли прежняя близость между Германией и Сов[етской] Россией» в результате внутреннего кризиса, переживаемого Веймарской республикой?), совместному военно-стратегическому планированию («имеется ли в виду использовать силы Кр[асной] армии в качестве союзнического контингента в случае германо-французской войны?», «имеется ли уверенность, что в случае советско-польской и советско-румынской войны не будет оказана Польше и Румынии действенная помощь со стороны Франции?»). Ряд вопросов касался внутреннего положения СССР. Французов интересовало, не объяснялась ли активность закупочных миссий Москвы за границей общей слабостью советского военнопромышленного потенциала, который они сравнивали с тем, чем располагала Российская империя. Могло ли руководство страны решить задачу по его наращиванию в условиях «тяжкого экономического и продовольственного кризиса, растущего в самой коммунистической партии острого недовольства, так наз[ываемых] “склок” и в правящей партии, и в аппарате, и на самых кремлевских верхах»? Генштаб сомневался в надежности самой Красной армии: «Может ли Сов[етская] власть рассчитывать на лояльность своей Кр[асной] армии во время войны, армии мобилизованной, 119 А. А. Вершинин Неудавшийся союз разжиженной элементами озлобленного против власти городского и, особенно, сельского населения? Недаром в европейских политических кругах считают, что первым пацифистом после смерти Бриана является Сталин, ибо нет другого правителя, который бы до такой степени боялся бы своего народа и не доверял бы своей армии, как Сталин»1. Ожидать старта полноценного сотрудничества в чувствительной военно-технической сфере при наличии столь глубоких сомнений французской стороны не приходилось. Санкция Даладье и Вейгана на продажу вооружений Советскому Союзу не означала снятия всех ограничений, с которыми в январе — феврале 1933 г. столкнулась миссия Симонова. Военное министерство запретило поставку в СССР отдельных образцов вооружений вне крупных партий и особо оговорило недопустимость передачи «конкретной технической документации». Лицензии на серийное производство того или иного наименования продукции предоставлялись с условием ее нераспространения в третьи страны. Возможность посещения советскими инженерами военных заводов практически исключалась. Приобретение вооружения со складов французской армии предполагало немедленное внесение всей его стоимости: «…даже будучи устаревшим, это снаряжение в данный момент необходимо для оснащения частей действующей армии»2. В обстановке недоверия и отсутствия опыта взаимодействия оговорки французской стороны воспринимались как попытка уйти от конкретного соглашения и втянуть партнера в переговоры. К этому выводу в конце концов пришли в Кремле. Тот факт, что Симонов при этом настаивал на договоренности с французами по расширенному кругу вопросов военно-технического обмена, не играл в его пользу, а настойчивые попытки советских дипломатов поменять точку зрения политического руководства в Москве, вероятно, производили противоположный эффект. Сталин и ВороРГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 299. Л. 69–73. SHD-DAT. 7N3182. EMA, 2e bureau, note sur la question de cession de matériel de guerre à l’URSS, 14 janvier 1933. 1 2 120 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного шилов ставили во главу угла задачи зондажа, выстраивания каналов поступления информации и изучения возможностей дальнейшей работы на французском направлении. При этом существовали важные ограничения. Чрезмерная активность в контактах с политическими кругами, сам факт которой создавал определенные обязательства, предложения о заключении особо крупных контрактов во Франции, влекущие за собой смещение внешнеполитических акцентов или формирующие подобное мнение у общественности и элит, рассматривались как нежелательные. Неизменно важным считалось избежать впечатления, что именно советская сторона в первую очередь заинтересована в развитии двусторонних военно-политических связей. Как бы то ни было, провал миссии Симонова наглядно продемонстрировал, что при имевшемся уровне отчужденности между СССР и Францией любые попытки перейти к практическому сближению без снятия взаимной подозрительности и установления мало-мальски доверительных отношений обречены на провал. Де Латр использовал ситуацию для того, чтобы усилить свой нажим на Вейгана, а Островский, вероятно, получил инструкцию перевести переговоры об обмене военными атташе в практическую плоскость. В начале февраля они получили дополнительный импульс после прихода к власти в Германии Гитлера. В беседе с советским представителем 6 февраля де Латр «выразил огорчение, что события в Германии пришли слишком рано (“до того, как мы успели нормализировать окончательно наши отношения с Россией”)». В ответ Островский прямо намекнул на то, что мяч находится на французской стороне: «Исторические события никогда не происходят слишком рано, а политики, случается, действуют с значительным опозданием, а между тем — управлять значит предвидеть»1. Он специально подчеркивал, что СССР не будет в одностороннем порядке форсировать переговоры: «Над нами не каплет, мы можем подождать». Присутствовавший при разговоре Кероль 1 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 56. 121 А. А. Вершинин Неудавшийся союз ответил на это, что «мы (французы) ждать не имеем права». По мнению де Латра, единственными препятствиями к заключению соглашения об обмене военными атташе являлись «исключительная текучесть французского правительства» и позиция французского МИД. Военные же круги окончательно определились с его поддержкой: «Никогда раньше, чем теперь, генералы Гамелен и Вейган, не настаивали так на необходимости нормализировать, а затем и улучшить отношения между обеими сторонами, а следственно и армиями, — доказательство: прием, оказанный армией генералу Симонову»1. В течение нескольких дней после встречи с Островским подполковник провел неформальные переговоры с ключевыми лицами, от которых зависело принятие окончательного решения по военным атташе. Уже 6 февраля он встретился с сенатором Морисом Сарро, которому «от имени дома Вейгана» пожаловался на саботаж французским МИД советско-французского сближения в военной сфере. Уже на следующий день Сарро, по утверждению де Латра, был у Даладье и «потребовал срочного разрешения вопроса, поставленного генеральным штабом». Тогда же де Латр, «действуя все время в единодушии с генералом-патроном, завтракал с другом Даладье, г[осподином] Пфейфером… “заклиная его действовать быстро и сегодня же видеть Даладье”». Вечером того же дня Даладье вызвал к себе начальника Генштаба сухопутных сил Гамелена и попросил его представить в письменном виде свои соображения по вопросу об обмене военными атташе с Советским Союзом. 8 февраля в адрес Кэ д’Орсэ поступило распоряжение «немедленно вступить в переговоры с Московским правительством об обмене военными атташе»2. Переговоры действительно начались, и 17 февраля коллегия НКИД, очевидно, оформляя принятое заранее решение Политбюро, постановила принять предложение французского правительства об обмене военными атташе3. ИниТам же. Л. 57. Там же. Л. 57–58. 3 АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 17. П. 159. Д. 7. Л. 58. 1 2 122 Глава II. Советско-французское сближение 1932–1933 гг. и начало военного циатива, таким образом, принадлежала французам: с ней от лица своей страны выступил посол Дежан. При том что принципиальное согласие с соответствующим предложением в Кремле уже имелось, советская сторона выдержала паузу, прежде чем ответить. Де Латр особо отметил это обстоятельство, информируя Островского 22 февраля о благополучном исходе переговоров1. Подполковник и его единомышленники, тем не менее, считали, что добились большого успеха. На совместном обеде 18 февраля Кероль заявил: «Пять с половиной месяцев я положил на то, чтобы обратить генеральный штаб и наших политиков в просоветскую веру. Я считаю мою миссию на этой стадии законченной, и законченной неплохо; ближайшей задачей является обработать в этом же духе крупные банки: надо доказать советам, что деньги и кредиты можно получать не только от немцев… Я думаю, что это будет легче, чем была обработка ген[ерального] штаба и политиков»2. Де Латр широкими мазками рисовал картину возможного советско-французского сотрудничества на Дальнем Востоке, в районе черноморских проливов и Малой Азии, в Восточной Европе. Островский демонстрировал сдержанность. Налаживание военного взаимодействия между СССР и Францией, безусловно, являлось достижением, однако вопрос заключался в том, какие формы оно обретет. Многое здесь зависело от личностей новых военных атташе. 1 2 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 61. Там же. Л. 63. Глава III «Мне надо влезть в армию»: начало деятельности советского военного атташе С. И. Венцова во Франции (1933–1934 гг.) Соглашение об обмене военными атташе с Францией было достигнуто. Французы в лице группы де Латра, со своей стороны, имели определенный план действий по дальнейшему развитию сотрудничества с Москвой в военной сфере. Полковник Мандрас был утвержден в должности и готовился отправиться в СССР, где ему предстояло близко познакомиться с Красной армией и наладить связи, которые могли бы сыграть роль основы для дальнейшего политического сближения двух стран. В кругах, близких к Вейгану, постепенно созревал масштабный стратегический проект, реализация которого прямо зависела от улучшения отношений с Москвой. С сентября 1932 г. во французском Генштабе шло обсуждение вопроса укрепления «тыловых союзов» в Восточной Европе. Расчеты показывали, что Франция не могла ни самостоятельно ликвидировать дисбалансы в военно-экономической мощи Германии и ее восточных соседей, ни в случае необходимости обеспечить безопасность военных поставок на фоне неясной позиции Италии и Турции. В случае выступления СССР против Польши или Румынии под угрозой оказывалась вся конструкция «восточного барьера», которую с начала 1920-х гг. выстраивал Париж. В этой связи Вейган пришел к мысли о необходимости полного пересмотра архитектуры «тыловых союзов» с целью интеграции в нее Советского Союза. «Сближение с Россией, — констатировал генерал, — помимо любого военного сотрудничества, возможно, позволило бы нам обеспечить Малую Антанту военными поставками, которые 124 Глава III. «Мне надо влезть в армию» мы не сможем осуществить другим путем»1. Поддерживавшая тесные контакты с Анкарой Москва могла помочь нормализации франко-турецких отношений, осложненных проблемой принадлежности Александреттского санджака. 14 января в записке на имя Гамелена, в которой содержался ответ на запрос о целесообразности развития отношений с Советским Союзом, Вейган, в частности, писал: «Вы спрашивали меня, не вижу ли я препятствий к поставке военных материалов в Россию. Мой ответ — нет, так как речь идет о том, чтобы загрузить заказами нашу оборонную промышленность, что имело бы очевидные преимущества социального плана в период кризиса и в военное время. По здравому размышлению, в том случае если означенные поставки состоятся, речь, по моему мнению, может идти о предприятии, потенциально очень важном со всех точек зрения, и я прошу Вас держать меня в курсе»2. Время, когда Вейган в составе французской военной миссии останавливал Красную армию под Варшавой, осталось в прошлом. Новые международные вызовы требовали новых подходов. Генерал хорошо это понимал. На 1934 г. планировался его официальный визит в Советский Союз3. В стратегическом плане Вейган рассчитывал прежде всего на благожелательный нейтралитет СССР, но, как полагает французский историк Ф. Гельтон, могло подразумеваться и более глубокое сотрудничество, прежде всего в военной сфере4. В марте Guelton F. Les conceptions géostratégiques du général Weygand, 1930– 1935 // Le Bulletin de l’Institut Pierre renouvin. 1996. No. 01–02. URL: https://ipr.pantheonsorbonne.fr/sites/default/files/inline-files/Bulletin__ IPR1–2.pdf (дата обращения 08.07.2023); Le „Journal“ du général Weygand. P. 128. 2 SHD-DAT. 7N3182. Lettre personnelle du général Weygand au général Gamelin, 14 janvier 1933. 3 Buffotot P. The French high command and the Franco-Soviet alliance. P. 547. 4 Guelton F. Les relations militaires franco-soviétiques dans les années trente. P. 66–67. 1 125 А. А. Вершинин Неудавшийся союз 1933 г. этот замысел подхватил де Латр и развивал его на протяжении всего года, периодически делясь своими соображениями с советскими собеседниками. В письме Литвинову Розенберг писал: «Виделись с представителем Штаба, близким к Вейгану, полковником Х.1 Он просил, чтобы мы ориентировали Турцию в сторону Франции, говорил о том, что они надеются, в аспекте дальнейшего развития наших взаимоотношений, на снабжение нами Малой Антанты в момент возникновения войны, до тех пор, пока они сами не успеют прийти им на подмогу»2. О том же речь шла и в разговоре де Латра с Островским в октябре. Как отмечал полковник, «настала самая настоящая пора к дальнейшему расширению и укреплению отношений между Советским Союзом и странами Малой Антанты»3. С особой осторожностью де Латр подходил к обсуждению польского вопроса. Зная о сложных отношениях Москвы и Варшавы, он говорил о тех проблемах, которые существовали между Францией и Польшей, и в целом отмечал трудности, возникавшие при контактах с поляками («с польскими военными также нельзя столковаться, ибо все они принадлежат к разным кланам, все они связаны личными амбициями и т. п. Он подчеркнул охлаждение в вопросах военного сближения с Польшей»4). Направленный им в Москву Мандрас был известен своими антипольскими взглядами, что не могло не вызывать сочувствия советского командования5. С другой стороны, подполковник сообщал, что Польша все же остается в сфере французского влияния, причем главным фактором ее удержания является именно Генштаб. «Не надо забыВ советских документах за 1932–1933 гг. имеется путаница: де Латра называли и подполковником, и полковником. В действительности звание полковника он получил лишь в 1935 г. См.: Jean Lattre de Tassigny (de). URL: https://www.ordredelaliberation.fr/fr/compagnons/jean-lattrede-tassigny-de (дата обращения 08.07.2023). 2 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 324. Л. 288. 3 Там же. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 140. 4 Там же. Л. 70. 5 Bach A. Le Colonel Mendras. P. 19. 1 126 Глава III. «Мне надо влезть в армию» вать, — замечал он в разговоре с Островским в октябре 1933 г., — что двойственное поведение Франции в течение последних нескольких месяцев уже внесло было известное охлаждение в отношениях Франции с Польшей, и только благодаря принятым генеральным штабом, в особенности генералом Вейганом, экстраординарных мер… Польша включилась сейчас целиком в орбиту французской политики»1. Таким образом, планировалось вовлечь СССР в новую политическую конструкцию, в рамках которой он мог бы обеспечить собственную безопасность за счет укрепления отношений с Польшей при посредничестве французского Генштаба и в то же время послужить целям реанимации системы союзов, созданной Парижем в Восточной Европе. Начало контактов между двумя армиями было лишь первым этапом на этом пути. Де Латр по-прежнему подчеркивал ту роль, которую при этом играло армейское командование. «Французский Генеральный штаб, — объяснял он Островскому в октябре 1933 г., — свою российскую политику наметил не в связи с приходом к власти левого большинства и левого кабинета, а исключительно в связи с непосредственной опасностью войны, угрожающей Франции со стороны противника, который, по мнению Франц[узского] Генерального штаба, угрожает в одинаковой мере и Советскому Союзу. Этот противник — Гитлер»2. Де Латр, однако, выдавал желаемое за действительное. Влияние французского Генштаба на принятие внешнеполитических решений не следовало переоценивать. МИД в Третьей республике оставался главной инстанцией, готовившей внешнеполитические решения, а ключевую роль в этом процессе играл разветвленный и устоявшийся аппарат Кэ д’Орсэ. Вейган высказывал недовольство тем обстоятельством, что ему приходилось «работать вслепую в том, что касалось вопросов внешней политики», но он так и не смог наладить регулярное взаимодействие 1 2 РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 139. Там же. 127 А. А. Вершинин Неудавшийся союз с министерством иностранных дел1. Кроме того, среди высшего офицерства отсутствовало единство мнений по вопросу отношений с СССР: инерция полутора десятилетий враждебности и недоверия была слишком сильна для того, чтобы в одночасье сойти на нет даже перед лицом потенциальной угрозы со стороны Германии. Но что важнее: политики и дипломаты колебались в вопросе о том, какую следовало занять позицию в отношении новой власти в Берлине. В конце января, почти одновременно с назначением Гитлера канцлером, во Франции было сформировано правительство во главе с Даладье, пост главы МИД в котором получил бывший социалист Жозеф Поль-Бонкур, известный сторонник политики в духе Локарно. События, произошедшие по ту сторону Рейна, не произвели большого впечатления на французское руководство. Даладье, как и большинство его коллег, полагал, что приход к власти нацистов не изменит характера германской внешней политики последних нескольких лет2. Курс на уступки требованиям Берлина в части режима вооружений, взятый Эррио, был логически продолжен его преемниками. Весной — летом 1933 г. Франция и Великобритания в целом согласовали порядок сокращения французской армии и увеличения численности рейхсвера после внедрения эффективных механизмов контроля над германскими вооружениями, на которое отводился восьмилетний срок. Одновременно шла работа по созданию нового формата сотрудничества с Германией за пределами Лиги Наций. 15 июля представители Франции, Великобритании, Германии и Италии подписали так называемый «Пакт четырех», инициированный Бенито Муссолини, который предполагал создание «директории» великих европейских держав, наделенной полномочиями пересматривать заключенные после 1918 г. международные договоры3. Catros S. La guerre inéluctable. P. 61. Vaïsse M. Sécurité d’abord. P. 356–358. 3 Duroselle J.-B. La Décadence. P. 66–73. 1 2 128 Глава III. «Мне надо влезть в армию» Французская дипломатия продолжала прилагать большие усилия к тому, чтобы добиться урегулирования противоречий с Германией, а военная опасность, о которой красноречиво говорил Островскому де Латр, не казалась ей столь очевидной. Во всяком случае, главным стратегическим активом в Париже продолжали считать взаимопонимание с Великобританией. Британский альянс помог Франции выиграть Первую мировую войну. Только вместе с Лондоном Париж обладал необходимым совокупным военным потенциалом для противостояния Германии. В том случае, если бы война вновь пришла на французскую землю, схемы стратегического взаимодействия с Великобританией, доказавшие свою эффективность в 1914–1918 гг., стали бы залогом новой победы. Если над советско-французскими отношениями тяготел темный груз Брестского мира, то франко-британские, несмотря на все разочарования, всегда подпитывались памятью о совместном триумфе в Компьене. У Москвы, между тем, имелись свои расчеты. Приход нацистов к власти в Германии вызвал озабоченность у НКИД и полпредов в основных европейских столицах1, однако военно-политическое руководство СССР зимой — весной 1933 г. заняло выжидательную позицию. Пакты о ненападении с Францией и Польшей позволили Москве сбалансировать свое положение на международной арене. В то же время форсировать сближение едва ли имело смысл: положение дел в Европе оставалось зыбким и демонстрировало тенденцию к дальнейшей дестабилизации. Весной 1933 г. Четвертое управление представило Ворошилову аналитическую записку, посвященную «империалистическим противоречиям в Европе в первом квартале 1933 г.». Авторы документа констатировали, что «углубление экономического кризиса и установление в Германии открытой фашистской диктатуры поставили в порядок дня проблему ревизии версальской системы». Опасность «новой империалистической войны» становилась «все более реальной», однако вопрос о том, где она начнется, не имел однозначного 1 Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 91–92. 129 А. А. Вершинин Неудавшийся союз ответа: речь могла идти о польско-германской или франко-германской границе, а также о Балканах1. Ее конкретный сценарий прописывался в майском докладе военной разведки Егорову. Война могла начаться попыткой Франции разгромить «Германию до того, как она сумеет развернуть свои вооруженные силы и наладить массовое производство военного имущества». Французские силы численностью в 10 пехотных, моторизованных и крепостных дивизий при поддержке трех воздушных дивизий и при содействии бельгийской армии «в первые же часы военных действий» вторгались в Рейнскую область, после чего за ними следовали соединения, формируемые по мобилизации, и колониальные войска. Чехословацкая армия, «выставив заслон против Венгрии и Австрии», овладевала Дрезденом и готовилась к совместному с французами наступлению на Берлин. Польша захватывала Восточную Пруссию и со стороны Познани также нацеливалась на Берлин. Югославия и Румыния связывали боевыми действиями Италию, Австрию и Венгрию, в то время как французы и чехословаки «устанавливали связь в Тюрингии» или Баварии2. При реализации этого сценария СССР с большой долей вероятности также оказывался бы втянутым в войну, причем «версальская группировка» прилагала большие усилия к тому, чтобы обеспечить себе советскую поддержку. Военная разведка полагала, что «улучшение отношений между СССР и французским блоком держав имеет много черт длительного характера»3. Вполне понятно, что перспектива воевать на стороне одного блока капиталистических стран против другого мало прельщала Москву, которой приходилось считаться с резко возросшей угрозой своим дальневосточным границам со стороны Японии. Кроме того, ее сближение с Францией могло произвести обратный эффект — сделать Аналитическая записка 4-го Управления Штаба РККА «Империалистические противоречия в Европе в первом квартале 1933 г.». URL: https://www.prlib.ru/item/1323832 (дата обращения 08.07.2023). 2 РГВА. Ф. 37977. Оп. 3а. Д. 415. Л. 306–307. 3 Там же. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 497. Л. 133. 1 130 Глава III. «Мне надо влезть в армию» немцев более податливыми к французским пожеланиям, что лишь приблизило бы урегулирование межимпериалистических противоречий. 1 января 1933 г. Розенберг, сообщая Литвинову о наличии у представителей французской политической элиты настроений в пользу сближения с Германией на основе уступки ей территорий, переданных в 1919 г. Польше, прямо писал о незаинтересованности СССР «в распространении во Франции “ревизионистских” тенденций» и, как следствие, преодолении «франкогерманского антагонизма»1. Из Берлина между тем поступали двойственные сигналы: с одной стороны, новый канцлер в мае согласился продлить действие советско-германского договора о ненападении и нейтралитете 1926 г., однако уже в июне вице-канцлер Альфред Гугенберг на международной конференции в Лондоне откровенно заявил о намерениях Германии расширить в будущем свою территорию на восток2. Проблема советско-германских отношений пока осмыслялась в рамках того представления об их перспективах, которое сложилось в последние годы существования Веймарской республики, что предполагало продолжение курса на балансирование. В июле Литвинов откровенно заявлял: «Было бы, однако, неправильно вести в наших газетах такую кампанию, чтобы в Германии создалось впечатление, что мы бесповоротно порвали с ней и окончательно переориентировались. Фикцию сносных отношений с Германией нужно еще поддерживать при всем нашем недоверии к ней»3. Одновременно Москва активизировала контакты с Польшей и другими своими западными соседями, получив их одобрение советского проекта определения агрессии, что означало фактическое заключение коллективного пакта о ненападении4. Однако предположение АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 10. Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933–39. London, 1984. P. 15, 19–20. 3 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 213. Л. 23. 4 Ken O. Collective security or isolation? Soviet foreign policy and Poland, 1930–1935. St. Petersburg, 1996. P. 55–71; Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 39–40. 1 2 131 А. А. Вершинин Неудавшийся союз германского дипломата Фрица Твардовского о том, что «Москва, идя на форсированное сближение с Францией и Польшей, подробно информировала французский генштаб о райхсвере и своем сотрудничестве», с которым склонен согласиться историк С. А. Горлов, не находит подтверждения ни в советских, ни во французских документах1. Политический диалог с Францией продолжался, хотя Советский Союз с опасением отнесся к «Пакту четырех», усмотрев в нем формат объединения империалистических держав2. Этот вопрос обсуждался в ходе визита Литвинова в Париж в начале июля. На переговорах с Даладье нарком поднимал темы интенсификации экономического сотрудничества и возможного обмена дипломатической информацией3. Таким образом, добившись определенного уровня нормализации двусторонних отношений в конце 1932 г., ни Париж, ни Москва не собирались резко их углублять. Для Кэ д’Орсэ это означало бы отвлечение внимания от основного «трека» — от проблемы режима вооружений, для решения которой первоочередное значение имело взаимопонимание с Германией и Великобританией. Советская дипломатия делала ставку на «мягкое» сближение, но не хотела дополнительного политического резонанса, который мог бы создать превратное представление о целях СССР на международной арене. Работа по налаживанию советско-французского сотрудничества оказывалась, таким образом, в достаточно узких рамках. С одной стороны, ею продолжала активно заниматься группа военных, близких к главнокомандующему армией Вейгану, опирающаяся на благоприятное отношение Даладье, продолжавшего рассматривать «советскую карту» как полезную в игре с немцами. Ее позиции укрепились после того, как в марте 1933 г. на пост посла Третьей республики в СССР был назначен Шарль Альфан, близкий Горлов С. А. Совершенно секретно. С. 308. Кен О. Н., Рупасов А. И. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами. С. 100–102. 3 ДВП СССР. Т. 16. М., 1970. С. 416–417. 1 2 132 Глава III. «Мне надо влезть в армию» к Эррио и Поль-Бонкуру1, которого журналистка Табуи красноречиво окрестила «злободневным человеком»2. Советские дипломаты в Париже были также настроены на наведение мостов, испытывая понятное желание вывести отношения между двумя странами на новую траекторию развития. На фоне сохранявшихся препятствий к развитию торговых связей окно возможностей, открывавшееся в сфере военных контактов, казалось многообещающим. Между тем к весне 1933 г. и здесь сохранялась неопределенность. В мае 1933 г. Крестинский, рассуждая о том, в какие формы «могло бы отлиться наше сближение с Францией», предлагал временному поверенному в делах во Франции Розенбергу активизировать свою работу в среде высшего офицерства. «Надо, чтобы и т[оварищ] Довгалевский, и Вы лично познакомились с руководящими военными, встречались с ними, приглашали их к себе, бывали иногда на приемах у военного министра… у морского министра, у начальника Штаба и его заместителей. Если и правительственные, и военные круги будут видеть, что мы не избегаем контакта с военными кругами, они будут с бо`льшим доверием относиться к нашим заявлениям о стремлении к миру, о желании иметь дружественные отношения с Францией и ее союзниками, будут меньше доверять россказням о советско-германском военном сближении». Однако дальше установления рабочих контактов идти не предполагалось: «При этих встречах и при неизбежных политических разговорах необходимо избегать заявлений связывающего характера, обещающих нашу военную поддержку в случае столкновения Франции и ее союзников с третьими державами. Таких заявлений нужно избегать и потому, что они не соответствовали бы нашим действительным намерениям и потому, что, будучи переданными Вершинин А. А. «В моем лице вы имеете убежденного сторонника франко-советского сближения»: Шарль Альфан, посол Франции в Советском Союзе (1933–1936 гг.) // 130 лет франко-русскому альянсу: проблемы и вызовы двустороннего сотрудничества / Отв. ред. Ю. М. Галкина. СПб., 2022. С. 257–258. 2 Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. М., 1960. С. 290. 1 133 А. А. Вершинин Неудавшийся союз немецким правительственным и военным кругам (а передавать их и притом в искаженной форме, конечно, будут), они подорвали бы в значительной степени доверие к нам со стороны Германии. А это нам сейчас, как и прежде, и с внешнеполитической, и с хозяйственной точек зрения нежелательно»1. Ответ Розенберга отражал ряд сомнений и озабоченностей парижского полпредства. Генеральный штаб, по его словам, «предопределяет, как правило, целиком всю линию Военного министерства, которое является скорее гражданской вывеской к нему» (это было очевидное преувеличение). Однако «офицерский мундир во Франции уже давно отнюдь не пользуется тем “престижем”, который он сохранил в Германии. Со времен буланжизма2 остались известные рефлексии, война не увеличила представления о стратегических талантах генералов. Появление генералов в свете явление довольно редкое». При этом вопрос о том, кто представляет собой просоветское крыло французского генералитета, оставался, по мнению полпредства, открытым, несмотря на те шаги, которые предпринимала группа де Латра. «Люди с такой ориентацией, несомненно, существуют в штабе, но мы не решаемся пока определить степень их влияния»3, — отмечал Розенберг. Позиция, которую транслировал Крестинский, отражала расчеты НКИД: «подпереть» советско-французские отношения, едва вставшие на путь нормализации, серьезным сближением с военными кругами, что могло бы в определенной степени нивелировать последствия нестабильности французской политической жизни, которые приводили к частой смене правительств, по-разному относившихся к Советскому Союзу. Полпредство демонстрировало если не скепсис, то некоторую осторожность. После фиаско миссии Симонова дипломаты, вероятно, опасались новых неудач, чреАВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 64. Л. 7–8. Буланжизм — названное по имени своего лидера генерала Ж. Буланже ультраправое движение во Франции в конце 1880-х гг., выступавшее под лозунгами реваншистской войны против Германии, пересмотра республиканской Конституции 1875 г. и роспуска парламента. 3 АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 91. Л. 26–27. 1 2 134 Глава III. «Мне надо влезть в армию» ватых для них репутационным ущербом в глазах французов, а кроме того, мало доверяли де Латру, о чем в январе 1933 г. откровенно писал в Москву Довгалевский1. В беседе с французскими «друзьями СССР» они аккуратно отводили идею организации визита во Францию Тухачевского, который обязательно получил бы политический резонанс2. В Париже ждали советского военного атташе, который представлял бы интересы военного ведомства, прямо аффилированного с высшим политическим руководством страны. 13 марта 1933 г. Ворошилов направил Сталину представление, в котором предложил назначить на пост военного атташе в Париже А. И. Седякина. В тексте документа приводился послужной список кандидата, ни один из пунктов которого не говорил о тех особых компетенциях, которые должен иметь представитель наркомата за рубежом3. Седякин отличился на фронтах Гражданской войны, имел два ордена Красного Знамени, занимал достаточно высокий пост заместителя начальника Штаба РККА, начальника Управления боевой подготовки сухопутных сил4, но в то же время не имел законченного образования, никогда не бывал за границей и не владел иностранными языками. По свидетельству Мандраса, Седякин являлся «непреклонным коммунистом», человеком «ограниченным, замкнутым, с узким интеллектом»5. В своих мемуарах он выражался еще резче: «Седякин не знал ни слова по-французски, выглядел так, словно аршин проглотил (raide comme un piquet), и был нем как рыба (muet comme une carpe). Его назначение в Париж было явной ошибкой»6. Там же. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 14. РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 4–5. 3 Там же. Л. 7. 4 Черушев Н. С., Черушев Ю. Н. Расстрелянная элита РККА (командармы 1-го и 2-го рангов, комкоры, комдивы и им равные). 1937–1941. Биографический словарь. М., 2012. С. 34–35. 5 SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras sur son séjour à Moscou du 8 au 23 Avril 1933. 6 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 64. 1 2 135 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Фигура Седякина показалась французскому атташе настолько неподходящей для работы в Париже, что он посчитал нужным изложить в донесении руководству свое ви`дение причин его назначения. По мнению Мандраса, «Седякина поддерживали те, кто действительно выступал за установление связей на официальном уровне, но не более того». Именно эта группировка в руководстве СССР якобы первоначально взяла верх над теми, кто хотел более тесного сближения. Вероятно, различные взгляды на перспективы сотрудничества с французами в советских верхах в самом деле присутствовали, однако, судя по источникам, они не оказали решающего влияния на выбор кандидатуры военного атташе в Париже. Зато на нем прямо сказались межличностные трения в советской военной верхушке. В апреле Седякин уже был официально представлен как будущий атташе и в этом качестве провел встречу с прибывшим в Москву Мандрасом. Однако Ворошилов внезапно принял решение о его замене на комбрига Венцова. Этот демарш вызвал ряд вопросов. Мандрас считал, что он стал результатом закулисной борьбы в военно-политической верхушке СССР и означал победу сил, заинтересованных в более глубоком сотрудничестве с Францией, чему удачно помогла и внезапная болезнь Седякина. По его словам, сам Литвинов называл Венцова «своим кандидатом». Нового военного атташе он характеризовал как «открытого, общительного, производящего приятное впечатление человека»1. Этот «маленький ловкий еврей… мигом выучивший [французский] язык»2, представлял собой явную противоположность Седякину. Однако дело было не только в деловых качествах Венцова. Судя по документам РГАСПИ, изученным Н. С. Черушевым, в события резко вмешался личный фактор. Женой Седякина, которая должна была отправиться с ним во Францию, являлась бывшая супруга П. Е. Дыбенко, в прошлом революционного матроса SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras sur son séjour à Moscou du 8 au 23 Avril 1933. 2 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 64. 1 136 Глава III. «Мне надо влезть в армию» Балтийского флота, председателя Центробалта, одного из активных участников октябрьских событий 1917 г. В годы Гражданской войны он начал делать карьеру в РККА и к началу 1930-х гг. дослужился до высоких должностей командующего войсками военных округов. Уход В. А. Дыбенко к Седякину стал поводом к серьезному конфликту между двумя высокопоставленными командирами Красной армии. Бывший муж, узнав о назначении Седякина в Париж, написал Ворошилову одно или несколько писем, ставивших под сомнение моральный облик жены будущего военного атташе, которую предстояло выпускать за рубеж. Седякин, со своей стороны, адресовал наркому письма, в которых настаивал на сохранении за собой поста в Париже и был готов оставить супругу в Москве. На одном из них сохранилась резолюция Ворошилова: «Нужно послать другого в[оенного] а[тташе], т[оварищу] Седякину следует заболеть, а потом уйти в отпуск, этим и ликвидировать скверное положение»1. Соображения статуса играли ключевую роль при назначении военного атташе во Франции. В конце 1920-х — начале 1930-х гг. НКВМ уже располагал определенным кадровым резервом для замещения должностей военных атташе — корпусом офицеров среднего звена, имевших профессиональную подготовку для работы за рубежом и соответствующий опыт2. Однако в Париж следовало направить человека статусного и в то же время пользовавшегося личным доверием военно-политического руководства страны. Высокое должностное положение Седякина могло стать козырем, но подмоченная репутация жены рисковала испортить все дело. И ранее, и позднее советское руководство щепетильно относилось к вопросам морального облика людей, представлявших его за рубежом. В этой непредвиденной ситуации Ворошилов вспомнил о Венцове. 36-летний комбриг считался близким сотрудником наркома. Черушев Н. С. Жизнь военной элиты. За фасадом благополучия. 1918–1953 гг. М., 2014. С. 192. 2 Болтунов М. Е. Душа разведчика под фраком дипломата. М., 2012. С. 145–152. 1 137 А. А. Вершинин Неудавшийся союз До того, как стать его помощником в 1926 г., он успел принять участие в Гражданской войне и поработать на командных должностях в Штабе РККА. С 1928 г. Венцов являлся секретарем распорядительных заседаний Совета труда и обороны (СТО) СССР, ключевого органа, отвечавшего за военное строительство и проведение мобилизационных мероприятий, а в 1929 г. находился с трехмесячной командировкой в Германии. В марте 1933 г. его назначили на должность управляющего делами НКВМ. Выходец из обеспеченной семьи, он имел неоконченное высшее и специальное военное образование: с 1914 по 1916 г. обучался на историко-филологическом факультете Московского университета, в 1922 г. окончил Военную академию РККА и был оставлен при ней в звании адъюнкта1. Венцов считался одним из ведущих советских специалистов по французской армии и «пользовался полным доверием Советского правительства, которое его считало очень способным офицером»2. В 1932 г. военного включили в состав советской делегации на международной конференции по разоружению в Женеве. Трудные переговоры с европейцами, впрочем, давались ему нелегко. Комментируя запутанные дискуссии, которые велись на конференции по разоружению, он писал Ворошилову: «Так и хочется стукнуть по столу и громко выругаться за этот бессовестный обман, который происходит в тихих коридорах Лиги Наций. Но наше руководство дало нам директиву не рыпаться, и я вынужден только изредка делать неприятные замечания, которые вежливо выслушиваются, в кулуарах многими одобряются, но которые не влияют на эту заседательскую суетню»3. Там же в Женеве Венцов выполнял некоторые неофициальные поручения НКВМ. В его отчетах есть информация о «дирек1 Черушев Н. С., Черушев Ю. Н. Расстрелянная элита РККА. С. 200– 201. Черушев Н. С. 1937 год: элита Красной армии на Голгофе. М., 2003. С. 208. 3 РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 98. Л. 46 об. 2 138 Глава III. «Мне надо влезть в армию» тиве о переговорах с третьей державой» и «американских делах». В переписке Ворошилова и Сталина говорится о том, что Венцов действительно вел в Женеве отдельные переговоры с делегацией США. Их предметом было возможное установление контактов по военной линии между двумя странами. Венцов, при этом, показал себя, по словам Ворошилова, «г…. дипломатом, способным не только путать, но и запутать нас в какую-нибудь неприятную историю»1. Сталин настаивал на том, чтобы любые контакты между Москвой и Вашингтоном шли в официальном формате, в том числе в рамках обмена военными миссиями с конечной целью установления дипломатических отношений между двумя странами. «Дальше этого не идти, — писал он Ворошилову, — в противном случае мы можем попасть в положение дурачков, используемых ловкими гешефтсмахерами в целях ухудшения наших отношений с японцами»2. «Венцов как дипломат — простачок», — констатировал он. Отталкиваясь от опыта миссии Симонова, можно предположить, что советский представитель в Женеве слишком далеко зашел в своих неформальных контактах с американцами, что не понравилось в Москве. Возможно, этот провал не позволил Ворошилову, подбиравшему кандидатов на пост военного атташе в Париже, сразу остановить свой выбор на Венцове, который, кроме того, как считал нарком, имел ряд личных недостатков — «слишком большой внешний апломб… не умеет сплотить людей»3. Однако после отвода Седякина Венцов выглядел наиболее предпочтительным претендентом. В его биографии не было темных пятен. Занимаемый им пост управделами НКВМ был достаточно высок для того, чтобы авторитетно выступать от имени советского правительства. Он имел определенный опыт дипломатической работы, представлял, хотя и в несколько искаженном виде, современное состояние французских вооруженных сил. В целом Венцов соответствовал тому Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. М., 1999. С. 173. Там же. С. 176. 3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 543. Л. 28. 1 2 139 А. А. Вершинин Неудавшийся союз профилю военного атташе, который представлял себе Ворошилов. Наркома не устраивала сложившаяся модель работы советских военных представителей за рубежом, которые, зачастую делая акцент на разведывательной работе и поиске информации, пренебрегали иными не менее важными задачами. В июне 1931 г. в записке начальнику Четвертого управления Штаба РККА Ворошилов писал: «Регулярно читая доклады и донесения наших военных атташе за рубежом, я очень редко нахожу в них действительно ценный информационный материал по специальным вопросам военного дела. В большинстве случаев пишутся политико-экономические обзоры, подчас дублирующие доклады полпредств, да дневники визитов, разговоров и проч., имеющие весьма относительную ценность. Продуманных деловых предложений для РККА, основанных на серьезном изучении строительства вооруженных сил соответствующих стран и компетентных оценок боевой подготовленности возможных противников, за весьма редким исключением совсем не поступает». Нарком подчеркивал, что военный атташе «должен стать знатоком соответствующей армии»: «Он обязан приложить все усилия, чтобы в кратчайший срок овладеть языком страны, основательно знать ее периодическую и непериодическую прессу, уставы, наставления… он обязан и сам выдвигать и разрабатывать наиболее актуальные вопросы военного строительства страны, где он работает, в первую очередь те вопросы, которые могут иметь практическое значение для РККА»1. В распоряжении исследователя нет текста инструкций, которые Венцов получил перед отбытием в Париж, однако можно предположить, что они в целом соответствовали тем идеям, которые нарком озвучивал в записке от июня 1931 г. Во всяком случае, за три с лишним года, проведенных во Франции, Венцов успел заслужить репутацию внимательного «ока Москвы», пытавшегося проникнуть во все секреты вооруженных сил. Осенью 1935 г. офицер, прикомандированный к советской миссии на маневрах фран1 140 РГВА. Ф. 32871. Оп. 1. Д. 4. Л. 18. Глава III. «Мне надо влезть в армию» цузской армии в Шампани и близко наблюдавший военного атташе, писал о нем так: «Наделенный чрезвычайно живым умом, для достижения своих целей умеющий действовать как вкрадчиво, так и жестко наступательно, этот военный атташе выступает со всей решительностью и ведет себя у нас как в завоеванной стране»1. Впрочем, на первых порах стороны ограничивались созданием максимально благоприятного антуража для прибытия военных атташе. В конце апреля в Москву приехал полковник Мандрас, в отношении которого командование РККА заняло подчеркнуто благоприятную позицию. Внешние проявления любезности в советских реалиях не были простым признаком вежливости. Советские представители в беседах с Мандрасом отмечали, что ему оказан особый прием, которого до сих пор не удостаивался ни один военный атташе, причем соответствующее решение якобы принималось на уровне Сталина. Принимая у себя представителя французской армии, Ворошилов заявил: «Мы очень рады тому, что восстановили с вами нормальные отношения; теперь мы очень надеемся на то, что будем жить как добрые соседи, а в будущем, возможно, и как друзья»2. Мандрас достаточно спокойно отнесся к этому пышному приему, понимая, что «путь к сближению с Россией не устлан розами». В отчете в Париж он подчеркивал, что своей главной целью считает оценку истинного потенциала РККА, «достойного того, чтобы вести переговоры о его использовании»3 в деле сохранения европейского мира. Готовясь к миссии в Париже, Венцов высказывался в унисон заявлениям своего руководства. 3 мая, представляясь послу Третьей республики в СССР, он заявил: «Я приложу все усилия к тому, чтобы установить хорошие отношения между двумя армиями. Надеюсь, что французское командование мне в этом SHD-DAT. 7N3186. Compte-rendu du commandant Malraison concernant la mission soviétique aux manœuvres motorisées en 1935. 2 Ibid. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras sur son séjour à Moscou du 8 au 23 avril 1933. 3 Ibid. 1 141 А. А. Вершинин Неудавшийся союз поможет, и считаю, что именно в этом заключается самая надежная гарантия мира в Европе»1. *** Приезд советского военного атташе во Францию также получил политический и общественный резонанс. «Почти каждая приличная газета сочла своим долгом поместить мой портрет на своих страницах», — отмечал Венцов, что, впрочем, было преувеличением: парижские газеты ограничились помещением на второй или третьей полосе краткой информации о том, что 7 мая в 12:15 на Северный вокзал прибыл первый после 1917 г. официальный представитель русской армии, которого встретили офицеры аппарата военного министерства и советские дипломаты2. Лишь коммунистическая «Юманите» опубликовала фотографию Венцова на первой полосе3. Активность проявила и эмигрантская община. Глава РОВС генерал Е. К. Миллер написал Вейгану письмо, в котором обратил внимание на прошлые высказывания советского командира в духе противопоставления Красной армии вооруженным силам империалистических стран4. Никакого влияния на взаимоотношения военного атташе с руководством Франции это предостережение не возымело. Как и Мандрас в Москве, Венцов в Париже собирался воспользоваться подобным вниманием, но не переоценивал его эффект, в отличие от де Латра, который считал, что от общественного мнения в деле советско-французского сближения будет многое зависеть. «Мне понятна политическая сущность этого шума. Эта сущность приносит некую пользу. Но моя-то обязанность заключается в другом. Мне надо влезть в армию», — писал Венцов Ворошилову. SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras sur son séjour à Moscou du 25 avril au 5 mai 1933. 2 Le Temps. 1933. 8 mai; Le Matin. 1933. 8 mai; Le Figaro. 1933. 8 mai. 3 L’Humanité. 1933. 12 mai. 4 SHD-DAT. 7N3143. Général E. de Miller à Monsieur le Général Weygand, 25 septembre 1933. 1 142 Глава III. «Мне надо влезть в армию» Де Латр особенно отмечал тот факт, что о Венцове написала крупнейшая газета «Эко де Пари», однако публикация «на странице реакционного органа генштаба» мало впечатлила советского военного атташе. Так же сдержанно он оценивал и определенные реверансы со стороны французских политиков: «Большую популярность мне создал небезызвестный Поль Бонкур (выделено в тексте документа. — А. В.)… Похвалил меня не знаю за какие заслуги и даже вспомнил про генералов великой французской революции, сравнивая их молодостью и темпераментом (?) с “генералом” Красной армии. Французы впечатлительны, падки на сенсацию и это выступление Бонкура послужило здесь на пользу»1. Венцов отводил любые попытки увидеть в начавшемся военном сотрудничестве между СССР и Францией основания для будущего союзничества. В отчете Ворошилову он специально останавливался на этой проблеме: «Слишком много пришлось бы писать, чтобы отобразить настроения, идеи и существо этих активистов франко-советского сближения. Наиболее смелые из них договариваются до “военного союза”. Более осторожные говорят о содружестве, о перемене нашей ориентации, о том, что мы должны найти во французской армии то, что мы можем потерять от ликвидации немецкого содружества. Я строго соблюдаю в этих беседах Ваши последние указания. Мы хотим жить в мире и с немцами, и с французами. Мы считаем полезным обмен опытом. Мы готовы этот обмен осуществлять в приемлемых формах»2. Отсылка к инструкциям, полученным от Ворошилова, достаточно показательна. Логика, которая двигала советским руководством при ведении военных переговоров осенью 1932 — зимой 1933 г., сохранялась: позволять французам брать на себя инициативу, не отвергать прямо никаких их предложений, но проявлять осторожность, не связывать себя лишними обязательствами и идти лишь настолько далеко, насколько того требуют непосредственные практические интересы советской стороны. Очевидно, 1 2 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 139. Там же. Л. 139–140. 143 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Венцов сделал выводы из тех ошибок, которые ставились ему в вину по итогам работы в Женеве. В отношении де Латра и его единомышленников, «активистов франко-советского сближения», преобладал скорее утилитарный подход. «Уклоняться от бесед с ними», выдержанных в духе идей укрепления союзничества, Венцов считал нецелесообразным, но прежде всего потому, что это были люди, «имеющие конкретные и большие влияния на ход дел в военном министерстве и прежде всего у Вейгана». Вообще фигура Вейгана особо интересовала советских представителей. Полпредство представляло его одним из вождей «союза кропила и сабли». Розенберг писал Тухачевскому и Литвинову о том, что генерал, будучи «учеником Фоша», «примыкает к иезуитской клике», под влиянием которой якобы находился «весь французский Генштаб»1. Донесения военной разведки рисовали портрет жесткого командира и управленца, доминирующего среди военных и влияющего на политиков: «Вейган действует как деспот. Он не считается ни с чьим мнением, а члены Высшего военного совета боятся ему возразить, т[ак] к[ак] Вейган отвечает на возражения замедлением их продвижения в ордене Почетного легиона. Вейган не считается с уставами. Он признает только наступательную доктрину. Недавно он дал командующим округов секретную инструкцию, неизвестную правительству, о том, чтобы обучение армии велось в наступательном духе… На последних маневрах Вейган применил наполеоновские методы… Генерал Маттер (генеральный инспектор пехоты французской армии. На его мнение ссылался информатор советской военной разведки. — А. В.) добавляет, что правительству принадлежит право устанавливать доктрину и заставить генштаб выполнять его волю. Но у Даладье уже нет той энергии, которой он обладал во время своего первого пребывания у власти»2. Копии донесения Ворошилов отправил Сталину и председателю СовРГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 4 об.; АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 10 об. 2 Там же. Л. 14–14 об. 1 144 Глава III. «Мне надо влезть в армию» наркома В. М. Молотову с припиской: «Сведения… видимо соответствуют действительности»1. Именно генерала Вейгана военный атташе в отчетах Ворошилову называл «центральной фигурой», выстраивая отношения с которой, можно «влезть» во французскую армию. «Я решил поосновательней познакомиться и сблизиться с его “домом”, его генеральным штабом (выделено в тексте документа Сталиным. — А. В.)»2, — писал он в Москву в одном из первых своих донесений. Венцов представился Вейгану 20 мая. До этого он уже успел познакомиться с начальником Генштаба армии генералом Гамеленом и с председателем правительства и военным министром Даладье. Те приняли его учтиво. Гамелен «после обычных приветственных слов заявил, что установление дружественных отношений» между французской и советской армиями «является продолжением долголетних традиций». Даладье, поговоривший с Венцовым 10– 15 минут, также ограничился официальными формулами вежливости, отметив, впрочем, что считает появление советского военного атташе во Франции «делом своих рук»3. Венцов вполне отдавал себе отчет в том, что за «обычной французской вежливостью» могут скрываться любые мысли и намерения. Однако у Вейгана он «почувствовал больше интереса и внимания, чем у начальника ген[ерального] штаба Гамелена». Генерал проговорил с ним дольше других, 20 минут, и поднимал в разговоре темы, которые, по мнению советского представителя, свидетельствовали о его реальном интересе к СССР и советским вооруженным силам. Вейган «указал, что французская военная мысль и практика военного строительства слишком долго базировались на опыте операций позиционного периода» и отметил, что хотел бы детальнее освоить опыт сражений Первой мировой войны на Восточном фронте, хотя «ему этот театр не пришлось изучить в той мере, в какой ему хотелось бы». Там же. Л. 15. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 139. 3 Там же. Л. 131–132. 1 2 145 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Хорошо понимая, что для советских военно-политических кругов он был, прежде всего, одним из организаторов поражения Красной армии в битве на Висле в августе 1920 г., Вейган аккуратно заметил, что «краткое месячное пребывание на польском фронте во время Варшавской операции дало ему немного»1. Об этой истории нельзя было не упомянуть, но в словах генерала содержался явный намек на то, что этому эпизоду своей карьеры он не придает большого значения и не считает его препятствием к сближению с РККА. Вейган, по мнению Венцова, сконцентрировал в своих руках все главные рычаги руководства французскими вооруженными силами. В ситуации существовавшего во Франции ведомственного разделения между родами войск, выражавшегося в наличии трех независимых друг от друга штабов (армии, ВВС и флота), «объединение усилий» по организации обороны страны зависело от его авторитета. По утверждению Венцова, инициатива сотрудничества с Советским Союзом также исходила от него: «Все решения по связи с нами принимаются не в совете министров, не в генштабе, а в “доме” ген[ерала] Вейгана»2. Военный атташе явно преувеличивал ту политическую роль, которую играл во Франции главнокомандующий армией. Подобный взгляд вскрывал укоренившееся в среде высшего руководства СССР представление о французском генералитете как оплоте бонапартизма. Едва ли учтивый прием, оказанный Венцову, заставил его увидеть в Вейгане друга СССР: перед советским командиром сидел все тот же офицер, который воевал против Красной армии. Но тем ценнее было установить с бывшим противником, получившим, как казалось, особое влияние во Франции, тесный контакт. В отличие от дипломатов и буржуазных парламентариев, вроде Поль-Бонкура, он придерживался ясной для советского политического мышления линии поведения. Стратегическая цель руководителя «плана генштабов» не вызывала сомнений, но тактические соглашения с ним были вполне возможны. 1 2 146 Там же. Л. 136. Там же. Глава III. «Мне надо влезть в армию» В этом смысле Гамелен, близкий к властным кругам, симпатизировавший левоцентристам, был менее понятной фигурой. Как писал в мае 1933 г. Крестинскому Розенберг, Вейган, «отождествляемый с иезуитским влиянием, по крайней мере понимает крупный удельный вес нашей армии. Что касается “республиканца” Гамелена, с которым мы познакомились, он как будто относится более сдержанно к идее контакта с нами»1. Уже в феврале до советского полпредства дошли слухи о готовящейся отставке Вейгана и его замене Гамеленом. Чего следовало ожидать от «левого генерала» во главе французской армии? На этот вопрос ни у дипломатов, ни у Венцова не было ответа. Однако тем сильнее было желание военного атташе как можно быстрее наладить эффективное взаимодействие с группой де Латра. С первых недель пребывания во Франции он находился в тесном взаимодействии с подполковником, опираясь на помощь Островского, но действуя фактически независимо от полпредства. В письме Мандрасу от 9 июля де Латр отмечал, что раз в 8–10 дней встречается за ужином с советским военным атташе2. В начале сентября эти встречи с участием Островского стали почти ежедневными3. Ради реализации своих далеко идущих политических планов де Латр и его единомышленники были готовы широко открыть перед Венцовым двери французской армии. В письме Мандрасу от 9 июля подполковник сообщал: «Что касается обеспечения Ваших тылов, то вся моя небольшая персональная политика в той мере, в какой я могу скромно участвовать во всей этой игре, состоит в том, чтобы вести любые переговоры о взаимных обменах, которые могли бы расширить Вашу свободу действий постольку, поскольку мы можем дать ее здесь Венцову»4. Речь шла о допуске советского военного атташе в воинские части, на военные заводы, его участии в маневрах АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 91. Л. 26–27. Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 145. 3 Bach A. Le colonel Mendras. P. 33. 4 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 146. 1 2 147 А. А. Вершинин Неудавшийся союз в обмен на аналогичные возможности для Мандраса в Советском Союзе. В Москве также рассчитывали на взаимность. 15 июля Молотов в беседе с французским послом выразил готовность содействовать Мандрасу «в деле широкого ознакомления с Красной армией» с надеждой «на применение в этом деле принципа взаимности по отношению к нашим военным, которые очень интересуются французской армией»1. 31 июля на приеме, организованном французским посольством, между Мандрасом и Ворошиловым состоялся важный разговор. После того как военный атташе «еще раз настоял на уже озвученной просьбе дать [ему] возможность ближе увидеть Красную армию, нарком пообещал, что подобная просьба может быть удовлетворена, но лишь постепенно, по мере потепления [советско-французских] отношений. “Мы достигнем этой цели лишь в том случае, — добавил он, — если военный атташе будет не единственным французским офицером, интересующимся нашей армией и контактирующим с ней”»2. Венцов из Парижа сообщал о своем первом опыте знакомства с французской армией и настаивал на расширении контактов: «Интересно отметить, что в этом же направлении ставит вопрос и Мендрас3 (выделено в документе. — А. В.)… Т[ак] к[ак] Мендрас об этом говорил с тов[арищем] Розенбергом, писал об этом в Париж и ему не хочется ставить этот вопрос официально, — может быть, по Вашему указанию кто-либо счел бы возможным с ним переговорить (выделено в документе. — А. В.). Мне кажется, что такой поворот мог бы иметь существенное значение для дальнейшего развития наших отношений»4. 13 августа Ворошилов направил Сталину письмо, в котором предложил активизировать военные АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 17. П. 159. Д. 7. Л. 27. SHD-DAT. 7N3121. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau. Moscou, 1 août 1933. 3 Ввиду особенности написания фамилии Мандраса (фр. Mendras), его советские собеседники, часто не владевшие французским языком, по-разному транскрибировали ее на русский. 4 РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 62. 1 2 148 Глава III. «Мне надо влезть в армию» контакты с Францией. Оно было составлено в осторожных выражениях. «Сейчас Де-Латтр, конечно, с ведома и санкции Вейгана, но не генштаба, в котором идет склока и борьба групп за и против нас, напирает на необходимость усиливать наше военное сближение», — констатировал нарком. Сотрудничество предлагалось развивать по двум направлениям: «показ частей военным атташе (нашему и французскому) за пределы того, что показывается всему военно-дипломатическому корпусу»; «обменяться группами командиров по специальностям: общевойсковой, моторизации, артиллерии, транспорта». «Я думаю, что в принципе на зондаж французов надо ответить положительно, — предлагал Ворошилов, — само собой разумеется, что нашему военному атташе должны быть показаны равноценные части… Дальнейшие возможности покажет нам опыт первых поездок»1. Ворошилов подчеркивал, что исходящие от де Латра инициативы обусловлены не только практическими, но и стратегическими соображениями, прежде всего необходимостью сближения с СССР перед лицом германского реваншизма. Советская сторона обращала особое внимание на возможность расширенного доступа во французские вооруженные силы, однако почти не акцентировала политический аспект сотрудничества. Венцов строго придерживался нейтралитета при обсуждении международных проблем и избегал любых намеков на возможность налаживания взаимообязывающих связей между Москвой и Парижем. Командование РККА, несмотря на то что осенью 1933 г. сотрудничество с рейхсвером окончательно прекратилось, продолжало отталкиваться от принципа равноудаленности. В сентябре и ноябре представители НКВМ в беседах с германскими офицерами отвергали какоелибо «глубокое военное значение» контактов с Францией и подчеркивали, что «Красная армия по-прежнему весьма сдержанно относится к французам»2. С европейскими партнерами советские Там же. Л. 55. Erickson J. The Soviet High Command: A Military-Political History 1918–1941. London; Portland (OR), 2001. P. 364. 1 2 149 А. А. Вершинин Неудавшийся союз военные собирались скорее торговаться, чем строить долговременные отношения. План, который Ворошилов предложил Сталину, был согласован и начал реализовываться. В августе Венцова пригласили на маневры французской армии в полевом лагере Ла Куртин в районе Лиможа (центральная Франция). Эта поездка не являлась эксклюзивным мероприятием (вместе с Венцовым в ней участвовали двадцать военных атташе других стран), однако она была важна тем, что советский представитель впервые смог открыто познакомиться с французской армией, информацию о которой до тех пор черпали из косвенных источников большей или меньшей степени достоверности. Отчет о маневрах, направленный Венцовым в Москву, отражает его впечатления от увиденного. В ходе учений разыгрывалось сражение между усиленной стрелковой дивизией и усиленной кавалерийской бригадой. Советский военный атташе сразу обратил внимание на особые организационные схемы, внедренные во французской армии, восходившие к временам Первой мировой войны: жесткая централизация управления, массирование огня, применение танков в качестве средства поддержки пехоты, использование авиации с акцентом на ведение разведки. При этом он указывал на успехи французской армии в деле моторизации: «Батальоны возимых драгун — уже вполне ощутимая и серьезная реорганизация. Машина здесь… усиливает и оснащает конницу современной техникой»1. Венцов отмечал и первые опыты по созданию во Франции самостоятельных бронетанковых соединений, причем призывал не недооценивать французскую технику: даже старые танки «Рено» FT-17 благодаря хорошему обслуживанию вполне удовлетворительно справлялись с задачами поддержки пехоты, а для тактических экспериментов французы готовили «новую материальную часть». Ахиллесовой пятой французской армии, по мнению Венцова, являлись кадры. Их качество само по себе находилось на удовлетворительном уровне: «…солдатский состав и в коннице, и в осо1 150 РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 59–60. Глава III. «Мне надо влезть в армию» бенности в пехоте лучше того, что я видел на параде в Париже. Народ покрепче в физическом отношении, с достаточной грамотностью и знанием своего дела… Унтер-офицерские кадры хорошие, но хуже немецких»1. Проблема заключалась в сохранении во Франции годичного срока службы по призыву, который не позволял полноценно подготовить солдата, на что советскому военному атташе указал сам генерал Гамелен, присутствовавший на маневрах. Вкупе с проблемой старения офицерского состава, который обновлялся крайне медленно, речь шла о серьезном вызове для всей французской военной машины. Венцов смог воочию увидеть результаты имплементации военных законов 1927–1928 гг., которые он сам пятью годами ранее рассматривал в качестве подготовки тотальной милитаризации Франции перед лицом новой мировой войны. В действительности складывалась обратная ситуация, на что советские военные миссии будут обращать внимание и в будущем. Военный атташе пришел к выводу о том, что подобного поверхностного знакомства с французской армией недостаточно: ему не удалось в полной мере оценить вооружение и технику частей, проследить за работой штабов, пообщаться с личным составом. «Все французские офицеры, — отмечал Венцов, — подчеркивали свою любезность, старались во всем помочь и оказать любую услугу. Но одной любезности мало. Надо переходить к следующему этапу (выделено в тексте документа. — А. В.). Тем более что международная обстановка толкает на это самих французов». В этой связи военный атташе настаивал на необходимости расширить программу работы Мандраса в Советском Союзе, что позволило бы и ему глубже «влезть во французскую армию»2. Одновременно Венцов изучал возможности военно-технического сотрудничества между СССР и Францией. В начале июня ему показали завод фирмы «Испано-Сюиза» — одного из основных производителей авиационной техники в Европе, причем 1 2 Там же. Л. 57–58. Там же. Л. 62. 151 А. А. Вершинин Неудавшийся союз «показывали все охотно»1. Вскоре состоялось посещение предприятия «Ситроена». Фирма, зная, что «отношение к нам (СССР. — А. В.) настолько переменилось, что генштаб может пойти на показ своих опытных экземпляров и образцов», зондировала возможность продажи советскому правительству гусеничной техники и даже обещала показать «все свое засекреченное производство»2. Кроме того, Венцову пришлось разбираться с тем, что он сам называл «симоновским наследством», — переговорами, начатыми миссией Симонова и фактически прерванными после внезапного отъезда советских представителей на родину. Из всей широкой номенклатуры вооружения, которое Симонов предлагал закупить во Франции, Москву заинтересовали минометы «Брандт»: у Венцова имелось поручение от Тухачевского изучить возможность их приобретения. Встреча с представителем фирмы, по совместительству офицером Генштаба армии, еще раз высветила ключевые разногласия между сторонами по вопросу о военно-техническом сотрудничестве. Французы, заручившись согласием военного министерства, настаивали на оформлении крупного заказа за минометы и боеприпасы к ним стоимостью не менее 20 млн франков, в то время как Венцов был готов обсуждать сумму не более 700 тыс. франков. Для урегулирования разногласий и демонстрации технических возможностей оружия представитель «Брандта» выразил готовность лично отправиться в СССР, однако Венцов осторожно обошел этот вопрос, указав на то, что француз, вероятно, «крепко связан с 2-м бюро»3. За «симоновским наследством», однако, тянулся плохой репутационный шлейф. Частные фирмы были готовы обсуждать новые условия с советским представителем лишь при условии предварительной санкции военного министерства, однако, памятуя о том, что стороны «не очень хорошо разошлись по всяким заказам после поездки Симонова», военному атташе Там же. Ф. 31811. Оп. 2. Д. 139. Л. 193. Там же. Л. 202. 3 Там же. Ф. 33988. Оп. 3. Д. 327. Л. 31–32 об. 1 2 152 Глава III. «Мне надо влезть в армию» пришлось заново устанавливать необходимые связи в оборонном ведомстве. Это обстоятельство дало о себе знать при контактах с морским министерством Франции. Этой сфере военно-технического сотрудничества в Москве уделяли особое внимание: из всех видов вооруженных сил в СССР в самом сложном положении находился именно флот. К 1933 г. ни шестилетняя программа развития ВМФ, принятая в 1926 г., ни плановые задания строительства кораблей на первую пятилетку выполнены не были1. Во многом этот провал объяснялся отсутствием у советского судостроения необходимой инженерной и технической базы, серьезно пострадавшей после революции 1917 г. и Гражданской войны. Альтернатив привлечению зарубежного опыта для ее восстановления не существовало. В 1930–1932 гг. советские военно-морские миссии уже работали в Германии и Италии2. Франция могла бы также стать важным источником технологий для ВМС РККА. Сильной стороной ее военного судостроения являлись отработанные технологии производства кораблей средних и малых классов — лидеров эсминцев, миноносцев, торпедных катеров — а также подводных лодок. В тот период именно они рассматривались в СССР как основа флота, которому предстояло бороться с линейными силами крупных капиталистических стран в закрытых акваториях Балтийского, Черного и Охотского морей3. Верфи Сен-Назера и Лорьяна могли многое дать советскому флоту. На приеме во французском посольстве 31 июля Ворошилов прямо обозначил своим французским визави, в какой области Грибовский В. Ю. На пути к «большому морскому и океанскому» флоту (Кораблестроительные программы Военно-Морского Флота СССР в предвоенные годы) // Гангут. 1995. № 9. С. 2–3. 2 Федулов С. В. Исторический опыт военно-технического сотрудничества Российской империи и СССР с зарубежными странами в интересах Военно-морского флота (1890–1950-е гг.): дис. … д. и. н. СПб., 2018. С. 178–179. 3 Грибовский В. Ю. На пути к «большому морскому и океанскому» флоту. С. 3. 1 153 А. А. Вершинин Неудавшийся союз военно-технического сотрудничества лежат советские интересы. «Почему бы вам не прислать к нам техников, которые помогли бы нам в строительстве подлодок, миноносцев, возможно, даже крейсеров? Наш флот сильно в них нуждается, нам предстоит многое сделать для его возрождения. Мы бы хорошо приняли ваших специалистов и щедро оплатили их труд»1, — заявил он в беседе с Альфаном и Мандрасом. О предложении Ворошилова было сообщено в Париж морскому министру Жоржу Лейгу, который в свою очередь направил информацию на Кэ д’Орсэ Поль-Бонкуру с вопросом о целесообразности рассмотрения этой идеи в принципе, что явно выдавало скептическое отношение профильного ведомства к обсуждаемой перспективе2. По поручению министра политическое управление МИД 19 сентября представило проект ответа для Мандраса, выдержанный в столь же общих выражениях, как и сама инициатива Ворошилова. Предлагалось заявить, что Франция «не имеет никаких возражений против того, чтобы советское правительство обратилось непосредственно к частным судостроительным предприятиям… для коммерческого найма задействованных там специалистов». Поль-Бонкур со своей стороны допустил отправку в Советский Союз инженеров государственных верфей в том случае, если этого потребуют соображения политического характера и при условии отсутствия возражений у морского министерства3. Подобный ответ едва ли мог удовлетворить Москву, так как предполагал направление официального запроса и целый ряд бюрократических согласований, а также ставил французов в выигрышное положение при определении условий сотрудничества. У советских представителей в Париже уже имелся неудачный опыт заочного взаимодействия с генеральным штабом ВМФ: SHD-DAT. 7N3121. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau. Moscou, 1 août 1933. 2 DDF (1932–1939) (далее — DDF). 1e série (1932–1935). T. IV. Paris, 1968. P. 264. 3 Ibid. P. 385–386. 1 154 Глава III. «Мне надо влезть в армию» в ноябре 1932 г., несмотря на активное участие Кероля, им так и не удалось договориться с его руководством об обмене военноморскими атташе1. Предвидя возможные затруднения на этом пути, летом 1933 г. Ворошилов поставил перед Островским и Венцовым задачу неформально подготавливать почву для активизации сотрудничества с Францией в военно-морской сфере. К решению вопроса были подключены люди из круга де Латра. В конце августа Кероль по просьбе Островского встретился с руководителем отдела внешних сношений и разведывательного бюро при Генштабе ВМФ, который подтвердил, что в среде флотского командования существуют определенные предубеждения по поводу перспектив налаживания контактов с Москвой, прежде всего «“мрачные воспоминания Черноморских событий 1919 года”, живые в психологии французского морского офиц[ерского] корпуса» и память об «эпопее с переговорами Симонова». «Эти два обстоятельства потребуют серьезной работы для их преодоления, тем не менее “эти препятствия преодолимы”»2, — констатировал глава морской разведки. В сентябре прошли прямые переговоры Кероля с начальником Генштаба ВМФ адмиралом Жоржем Дюран-Виелем. К этому времени Лейг, сомневавшийся по поводу перспектив сотрудничества с Советским Союзом, скончался, а его место занял более лояльно настроенный к Москве Морис Сарро. Дюран-Виель в принципе согласился оказать «техническую помощь Совет[скому] Союзу в вопросах в[оенно]-м[орского] строительства» и «послать миссию в составе лучших французских военно-технических инженеров в Союз для этой цели». В этой связи вновь был поднят вопрос об обмене военно-морскими атташе. По мнению Островского, обстоятельства складывались в пользу намечавшегося предприятия: «Мормин Сарро, говорят, несравненно лучше относится к вопросу франко-советского сближения, чем покойный Лейг. К тому же наш старый друг, полковник де-Латтр живет с его дочерью (!!!) и сможет 1 2 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 431. Л. 196. Там же. Ф. 74. Оп. 2. Д. 103. Л. 51–51 об. 155 А. А. Вершинин Неудавшийся союз на него в случае чего подействовать. Если этот вопрос пропихнуть быстро через Бонкуровское ведомство (министерство иностранных дел. — А. В.), не дав ему замариноваться — быстрый ход этого дела в морминистерстве (если ничего к тому времени не произойдет) может считаться обеспеченным»1. Де Латр курировал дальнейшую работу по линии военно-морского сотрудничества. В вопросе развития контактов с военно-воздушными силами на первый план выходила фигура министра авиации Пьера Кота, занимавшего этот пост в 1933–1934 гг. и являвшегося одним из тех французских политиков, которые в глазах советских эмиссаров в Париже действительно чего-то стоили. Кот был нетипичным государственным деятелем времен поздней Третьей республики. Представитель младшего поколения французского политического класса (38 лет в 1933 г.), яркий политик, временами склонный к эпатажу, он входил в центристскую партию радикалов, представлявшую интересы миллионов мелких буржуа и считавшуюся опорой парламентского режима, однако занимал в ней особое положение. Вместе с рядом других молодых партийцев он принадлежал к группировке так называемых «младотурок». Ее участники выступали за перестройку общественно-политических институтов Франции применительно к реалиям развитого индустриального общества, вдохновлялись идеями технического прогресса и поддерживали идеи централизованной экономики с элементами планирования2. С этой точки зрения их интересовал советский опыт строительства социализма в одной стране. Со второй половины 1920-х гг. Кот через де Монзи взаимодействовал с советскими представителями в Париже (журналистами С. С. Лукьяновым и И. Г. Эренбургом, дипломатом А. А. Игнатьевым), а в начале 1930-х гг. установил связь с парижским полпредством, наиболее активно контактируя с Розенбергом. После того как Кота в декабре 1932 г. назначили заместителем министра иностранных дел, советские дипломаты рассчитывали на улучшение 1 2 156 Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 154–155. Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939. P. 68. Глава III. «Мне надо влезть в армию» взаимоотношений с Кэ д’Орсэ1. По поводу того, что именно стояло за столь тесным сотрудничеством Кота с людьми, представлявшими во Франции Советский Союз, по сей день ведутся дебаты2, однако бесспорно, что советский опыт государственного строительства действительно интересовал французского политикатехнократа. Коллективизация казалась ему важным экспериментом по внедрению кооперативных начал в сельском хозяйстве, а в индустриализации он видел путь решения тех проблем, с которыми капиталистическая экономика столкнулась в годы Великой депрессии3. Авиация привлекала Кота как новейший и наиболее технически продвинутый вид вооруженных сил. Лишь в 1930 г. французский воздушный флот организационно обособился в отдельное министерство. Связанные с ним военные и гражданские чиновники стремились к расширению влияния нового ведомства. Кот вполне сочувствовал этим настроениям. Он являлся сторонником доктрины, разработанной итальянским генералом Джулио Дуэ, согласно которой стратегическая авиация, способная разрушать военную и гражданскую инфраструктуру противника в глубоком тылу, позволяла выиграть войну без активного задействования сухопутных сил, а потому играла роль эффективного сдерживающего фактора. Перед опиравшейся на воздушную мощь Францией открывались широкие стратегические перспективы: появлялась возможность подкрепить вооруженной силой систему коллективной безопасности, вдохнуть новую жизнь во французскую систему «тыловых союзов» и наладить взаимодействие с СССР, возродив тем самым традиционную франко-русскую ось, направленную на противодействие Германии. Кот полагал, что его самолетам под силу добраться туда, куда не могут танки Гамелена4. Jansen S. Pierre Cot. Un antifasciste radical. Paris, 2002. P. 175–178. Pierre Cot n’était pas un agent soviétique. URL: https://www.lemonde. fr/archives/article/1995/01/25/pierre-cot-n-etait-pas-un-agent-sovietique_3837813_1819218.html (дата обращения 08.07.2023). 3 Jansen S. Pierre Cot. P. 173–174. 4 Alexander M. S. The Republic in Danger. P. 151–152. 1 2 157 А. А. Вершинин Неудавшийся союз При встрече с Венцовым Кот сразу поставил вопрос о необходимости обмена военно-воздушными атташе между двумя странами. Его советский визави ответил уклончиво. «Я хоть и не очень верю в [перспективы сотрудничества с французской авиацией], так как генеральный штаб авиации только формально подчиняется штатскому министру, но все же кое-что Кот сделать может»1, — писал он по этому поводу в Москву. Между тем, советские дипломаты в Париже постепенно понимали, что именно гражданский чиновник во Франции определял пути развития вооруженных сил. В конце мая в беседе с военным атташе Розенберг отметил, что «пока Кот в Министерстве авиации, мы могли бы многое там посмотреть»2. При поддержке советских дипломатов был решен и вопрос об обмене военно-воздушными атташе: в июне 1933 г. в Москву направлялся майор М. П. Донзо, в Париж — командир авиабригады ВВС РККА Н. Н. Васильченко3. В начале лета Розенберг сделал Коту предложение лично посетить Советский Союз. Министр выразил готовность его принять. В записке на имя Даладье он обосновывал целесообразность поездки. Помимо общих задач, связанных с необходимостью развития международных связей в сфере аэронавтики (здесь Кот апеллировал к примеру итальянского министра авиации Итало Бальбо, посетившего с эскадрильей СССР в 1929 г.), он выделял потребности французских авиастроителей в новых рынках, что становилось важной проблемой на фоне углублявшегося экономического кризиса4. Поездка, по словам Кота, имела перед собой преимущественно пропагандистские цели (petit voyage de propagande francoaéronautique), однако ее возможный резонанс не следовало недооценивать: речь шла о первом визите французского официального лица подобного уровня в Советский Союз. Непосредственно перед Котом с многодневным турне по СССР в личном качестве побывал РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 138. Там же. 3 АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 17. П. 159. Д. 7. Л. 32. 4 DDF. 1e série (1932–1935). T. III. Paris, 1963. P. 645–646. 1 2 158 Глава III. «Мне надо влезть в армию» Эррио. Таким образом, Москву практически одновременно посещали два наиболее последовательных сторонника советско-французского сближения. *** Парижское полпредство оказывало готовящемуся визиту Кота значительную поддержку. В конце августа Розенберг писал Крестинскому: «Пьер Кот… чрезвычайно популярен среди военных и гражданских летчиков, с которыми он поставил себя на “товарищескую ногу”… появление у нас Кота вслед за Эррио приходится особенно приветствовать и потому, что он является членом кабинета Даладье, жизнеспособность которого отнюдь еще не исчерпана… Благодаря появлению у нас Кота “русский вопрос” перестает быть вопросом, по которому исключительно Эррио пожинает лавры, что могло бы несколько ослабить к нам интерес со стороны Даладье»1. При этом Розенберг подчеркивал, что поездка должна иметь «строго гражданский характер»2. Иные расчеты имелись у Венцова. При содействии Островского он вошел в контакт с де Латром с целью убедить его «предпринять шаги в среде военных чинов министерства авиации, чтобы по возможности поспособствовать участию в поездке [Кота] офицеров ВВС и [главного инспектора военно-воздушных сил Франции генерала Жозефа] Бареса, которые могли бы наладить контакт с командованием советских ВВС и ознакомиться с их общим состоянием»3. Одновременно военный атташе писал Тухачевскому, с которым состоял в приятельских отношениях: «Зная твой постоянный интерес к авиационным вопросам, мне кажется, что было бы очень полезно, если ты согласился бы уделить пару часов для разговора с министром авиации и его приближенными. Пьер Кот — РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 72–73. Jansen S. Pierre Cot. P. 179. 3 Lettre de de Lattre à Mendras du 1er septembre 1933 // Bach A. Le colonel Mendras. P. 91. 1 2 159 А. А. Вершинин Неудавшийся союз молодой министр, но очень много работает над вопросами самостоятельных действий крупных авиасоединений… Если возникнет вопрос о дальнейших формах сближения по авиационной линии, я их вижу: 1) во взаимных стажировках в частях 2) в посылке временных групп для изучения школьного (учебного. — А. В.) дела 3) в командировании к ним людей на специальные курсы»1. Речь шла о двух разных подходах. Дипломаты в лице Розенберга полагали, что визит Кота не должен выглядеть как проявление военно-политического единения СССР и Франции: международный резонанс от подобного демарша создал бы дополнительные трудности как для Москвы, так и для Парижа и лишь затруднил бы политическое сотрудничество между двумя странами. Схожего мнения придерживались и на Кэ д’Орсэ. Венцов же полагал, что ценность визита французских авиаторов во главе с министром заключается в открывающихся перспективах расширения военного сотрудничества. Его первоначальный скепсис в отношении Кота постепенно сменялся определенными надеждами. Кроме того, военный атташе расширил круг знакомств среди высших офицеров французских ВВС. Начальник генерального штаба военно-воздушных сил генерал Виктор Денэн охарактеризовал ему Кота как «энергичного и решительного» министра, которому «удалось заложить организационную базу для полного переустройства французского воздушного флота». «Только Кот смог взять на себя ответственность проводить свои решения в жизнь, не ожидая их оформления в законодательном порядке», — это замечание Денэна явно противопоставляло Кота миру французского политикума с его двоемыслием, что не могло не встретить понимания у советской стороны. По словам Денэна, Коту удалось поднять общий уровень французской авиации: «Генерал считает, что к настоящему времени у них имеются отличные кадры, имеется современная организация воздушных сил, налицо хорошие экземпляры машин и необходимо только ускорить процесс общего перевооружения»2. 1 2 160 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 327. Л. 326. Там же. Л. 533–534. Глава III. «Мне надо влезть в армию» Первая реакция де Латра на инициативу Венцова была сдержанной. Он всегда выступал против того, чтобы форсировать сближение с Москвой: обмен военными атташе сам по себе являлся большим достижением, и для последующих шагов требовалось по крайней мере закрепить успех, создав благоприятные условия для работы Мандраса и его советского коллеги. Подполковнику едва ли сильно импонировала сама личность Кота, левоцентриста и давнего критика армейского командования. Вместе с тем активность Венцова, проявлявшего большую личную заинтересованность в придании визиту Кота характера военной миссии, открывала удобную возможность получить из первых рук информацию о ВВС РККА и завязать контакты с их командованием. Совместно с Венцовым де Латр разработал и передал Коту вариант программы визита, которая предполагала посещение ряда военных и научноиспытательных объектов в Москве, Ленинграде и Киеве. В состав эскадрильи должны были войти боевые самолеты. Министр иностранных дел Поль-Бонкур настороженно отнесся к идее включения в состав французской делегации военных, однако в конечном итоге уступил под давлением Кота, который, очевидно, все более увлекался намечавшимся предприятием1. Изменение формата визита Кота требовало согласования с Москвой. 1 сентября Тухачевский направил в Политбюро записку, в которой проинформировал руководство страны о запросе из Парижа. Особо оговорив, что «французы заранее обещают устроить аналогичный показ участникам нашего будущего ответного воздушного визита во Францию», он предложил дать им положительный ответ2. Одновременно на имя Ворошилова поступила телеграмма за подписью командующего ВВС РККА Я. И. Алксниса и начальника Четвертого управления Штаба РККА Я. К. Берзина. В ней со ссылкой на Венцова отмечалось, что Кот «едет в СССР как официальный представитель французского правительства» и имеет от Даладье «карт блянш (так в тексте. — А. В.) в смысле 1 2 Jansen S. Pierre Cot. P. 180. РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 76. 161 А. А. Вершинин Неудавшийся союз установления контакта различных областях. [В] частности он готов [к] самому широкому обмену техническим опытом в (?) области авиации»1. 2 сентября 1933 г. секретарь ЦК ВКП(б) Л. М. Каганович запросил мнение Сталина и Ворошилова, находившихся на отдыхе в Сочи. На следующий день поступило их согласие, после чего Политбюро приняло соответствующую резолюцию2. Инициатива переформатирования официального визита Кота в военную миссию за две недели до прибытия в СССР исходила, таким образом, от Венцова, привлекшего на свою сторону де Латра, который в свою очередь смог убедить и самого министра. Кэ д’Орсэ выступало против. Советское полпредство в Париже первоначально также настаивало на сугубо гражданском характере визита, но, после того как Венцов включился в подготовку военной части программы, вероятно, сняло свои возражения: в сообщении Сталину от 2 сентября Каганович отмечал, что НКИД не имеет ничего против приезда в Советский Союз группы французских военных, сопровождающих министра. Иными словами, визит Кота с политической точки зрения изначально являлся импровизацией: ни в составе делегации, ни в Москве не было того, кто бы в полном виде представлял себе его цели и задачи и обеспечивал бы взаимодействие французской и советской сторон. 11 сентября, за два дня до прибытия Кота, Альфан отправил в МИД срочное письмо, в котором просил прояснить ситуацию с визитом: ни в посольстве, ни в ведомстве Литвинова никто не представлял, о чем именно собирается говорить в советской столице французский министр3. Политическое руководство СССР в лице Сталина и Ворошилова заняло позицию, аналогичную той, которой оно придерживалось в ходе переговоров Островского и де Латра в конце 1932 — начале 1933 г.: давать французам самим формулировать повестку диалога, не конкретизировать собственную позицию, пока партнер не продемонстрирует явной готовности сделать первый шаг. Там же. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 93. Сталин и Каганович. Переписка. С. 325. 3 Jansen S. Pierre Cot. P. 180. 1 2 162 Глава III. «Мне надо влезть в армию» 12 сентября делегация во главе с Котом на трех самолетах вылетела в Советский Союз. Помимо министра и генерала Бареса, в нее входили 14 человек, в их числе руководители гражданского и военного кабинетов министерства, начальник его технического управления А. Како, военно-воздушный атташе в СССР капитан Донзо1, отправлявшийся к месту несения дипломатической службы. Согласно официальному заявлению французской стороны, визит преследовал сугубо практические цели: «Все линии [воздушного сообщения], идущие от нас на восток, обрываются на польской или румынской границе. Это не может не причинить вреда двум великим странам — Франции и Советскому Союзу, не только поддерживающим дипломатические отношения, но всемерно заинтересованным в усилении своих связей»2. Редакционная статья «Известий», отметив важность межгосударственного сотрудничества «в столь важной области техники, какой является авиационная», не обошла вниманием политическую подоплеку визита. Визит Кота, отмечалось в ней, «является одним из последовательных звеньев в той цепи фактов… свидетельствующих о том, что во Франции усиливается влияние кругов, желающих сохранения мира и понимающих, что необходимым элементом всякой политики сохранения мира является укрепление сотрудничества с Советским Союзом». Своей порции похвалы удостоился и Даладье как один из «тех немногих политических деятелей буржуазного мира, которые давно уже пришли к пониманию необходимости считаться с Советским Союзом как с фактором мира и притом фактором непрерывно возрастающей мощи»3. 13 сентября, совершив промежуточную остановку во Львове, французская эскадрилья приземлилась в Киеве. На следующий день она прибыла в Харьков — тогдашнюю столицу Советской Украины, где гости были приняты республиканским руководством и командованием Украинского военного округа, осмотрели Ibid. P. 181. Правда. 1933. 14 сент. 3 Известия. 1933. 15 сент. 1 2 163 А. А. Вершинин Неудавшийся союз цеха недавно сооруженного тракторного завода, а также посетили расположение авиационной бригады1. 15 сентября самолеты вылетели в направлении Москвы. От Тулы их сопровождали советские истребители. В Москве делегацию встречали на подчеркнуто высоком уровне: на аэродроме, торжественно украшенном советскими и французскими флагами, Кота в сопровождении почетного караула и оркестра ждали нарком по иностранным делам Литвинов, посол и военный атташе Франции, командующий войсками Московского военного округа, а также командование ВВС РККА практически в полном составе2. Программа пятидневного пребывания французской делегации в Москве распалась на три плохо связанные друг с другом части. Кот с самого начала заявил, что его в первую очередь интересуют «социальные свершения» советской власти3. Как следствие, «туристическая» компонента визита оказалась непропорционально насыщенной для военной миссии: французы посетили Кремль и Мавзолей В. И. Ленина, осмотрели старые и новые кварталы советской столицы, побывали в колхозе им. Калинина, «деткомбинате при Военной академии им. Фрунзе, общежитии студентовпарттысячников Наркомтяжпрома, едином диспансере № 1 Фрунзенского района»4. Однако постепенно интерес министра смещался в сторону «технической» составляющей визита. Французам демонстрировали все, что имело какое-либо отношение к авиации. Члены делегации осмотрели Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ), Военно-воздушную академию ВВС РККА. В московском аэропорту французские летчики смогли испытать самолет АНТ-14, а их советские коллеги — совершить полет на прибывших из Франции машинах «Блок» и «Девуатин»5. Символическим жестом советской стороны стал допуск французов на авиационные заводы. Le Temps. 1933. 16 sept. Правда. 1933. 16 сент. 3 Bach A. Le colonel Mendras. P. 95. 4 Правда. 1933. 19 сент. 5 Там же. 1 2 164 Глава III. «Мне надо влезть в армию» Полковник Мандрас, сопровождавший Кота и его спутников в ходе их пребывания в Москве, отмечал в своем отчете в Париж: «Перед министром открылись двери предприятий, до сих пор ревниво скрываемых от глаз иностранцев, таких как завод № 24 (производство авиационных моторов) и, главное, знаменитый завод № 22 в Филях вблизи Москвы (производство самолетов — 10 000 рабочих), которые небеспристрастные информаторы долгое время представляли нам как троянских коней германо-русского сотрудничества. В ходе этих визитов в тени не осталось ни одной детали и они, как правило, оканчивались собранием в кабинете директора предприятия, где французские и русские специалисты получали возможность задать друг другу вопросы по интересующим их темам… Необходимо признать, что русские, оказав столь подчеркнутое доверие, сделали огромный шаг нам навстречу»1. Французы находились под большим впечатлением от увиденного в Москве. Советские газеты приводили фрагменты из восторженных речей министра. Посещая ЦАГИ, он, «трижды приветствуя» память основателя института Н. Е. Жуковского, признал, что «восхищен» тем, что увидел, и заявил, что по возвращении на родину намеревается заказать ряд образцов техники, которые увидел в советских лабораториях. «Мои коллеги, деятели французской авиации, и я горячо поздравляем ваших коллег, деятелей советской авиации. Их усилия замечательны. То, чего они достигли, является просто чудом»2, — заявил Кот. Эти слова не были простым проявлением учтивости. В беседе с Литвиновым, состоявшейся в кулуарах Большого театра во время спектакля, который посетила французская миссия, Альфан сказал, что «Кот, находясь под сильным впечатлением от всего виденного им, желал бы вступить в разговор [с советской стороной] о серьезном авиационном сотрудничестве»3. В тех же SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 4. Mois de septembre 1933. 2 Правда. 1933. 17 сент. 3 ДВП СССР. Т. 16. С. 521. 1 165 А. А. Вершинин Неудавшийся союз тонах был выдержан отчет министра авиации Поль-Бонкуру, представленный по возвращении во Францию. По словам Кота, темп, взятый советским авиастроением, позволял ему за несколько лет в два-три раза превзойти возможности Германии и выйти на один уровень с Соединенными Штатами; техническая оснащенность авиацией РККА не уступала французским показателям и даже превосходила их; Красная армия и ее ВВС располагали «многочисленными, молодыми, активными, энергичными кадрами, мощным и дисциплинированным личным составом, который в национальной иерархии занимает первое место»1. Советская сторона, очевидно, хотела произвести впечатление на гостей, и ей это вполне удалось. Кот постепенно проникался атмосферой торжественного энтузиазма и ощущением значимости своей миссии. Мандрас наблюдал с тревогой за этим превращением. «Пьер Кот игнорирует генерала Бареса, в то время как гражданские порхают вокруг своего шефа… Он следует за своими порывами, которые иногда удачны, однако часто получают и противоположные последствия»2, — жаловался он де Латру. В результате политическая часть визита оказалась проработанной хуже всего: переговоры велись нерегулярно, в различных составах и на различных площадках. Приемы в честь французской делегации поочередно устраивали Литвинов, Алкснис, Альфан, отдельную встречу с ее руководством провел Тухачевский, однако четкой повестки для диалога не было, равно как и понимания серьезности намерений сторон. Литвинов, у которого Альфан тоном, обнаруживавшим «его желание придать разговору наиболее официальный характер», выяснял возможность дальнейшего обсуждения перспектив сотрудничества в области авиации, указал на Тухачевского как на участника переговоров с советской стороны, подчеркнув таким образом их преимущественно военно-технический характер и избегая преждевременного перевода проблемы в политическое русло3. На встреDDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 570–571. 2 Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 95. 3 ДВП СССР. Т. 16. С. 522. 1 166 Глава III. «Мне надо влезть в армию» че с заместителем наркомвоенмора 19 сентября французы детализировали свои предложения: «В области производства — посылка [советских] инженеров для изучения французской авиационной промышленности или приглашение… в [советскую] промышленность французских инженеров, или… и то и другое вместе. Во-вторых, Пьер Кот предложил посылку [советских] командиров для изучения французских авиационных частей и для прохождения французских авиационных школ»1. Французы открыто обсуждали любые технические вопросы и обещали показать советским представителям новейшие образцы авиационной техники. На торжественном обеде в честь гостей Тухачевский и Алкснис получили устное приглашение посетить Париж с ответным визитом. По мнению французской стороны, техническое сотрудничество между двумя странами выводило на более широкие перспективы политического взаимодействия. Несмотря на все успехи СССР, его авиастроение имело слабые места. Мандрас со ссылкой на членов делегации Кота отмечал, что советский инженерный потенциал, являющийся прямой производной от общего уровня технического развития страны, по-прежнему опирается на западный опыт и во многом оставляет желать лучшего. В недавнем прошлом этим пользовалась Германия, укреплявшая свое влияние на СССР, поставляя ему технологии. После прихода к власти Гитлера это место должна была занять Франция: «…в тот день, когда новая советская промышленность будет иметь в своем распоряжении несколько десятков французских инженеров, она покажет замечательные результаты»2. Сам Кот намечал еще более амбициозные планы. В отчете Поль-Бонкуру он писал о том, что советская сторона сама предлагает Франции сотрудничество в авиационной и промышленной сферах. Его реализация позволит договориться о «промышленной взаимопомощи» в случае войны и «создаст на русской территории Сталин и Каганович. Переписка. С. 351. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 4. Mois de septembre 1933. 1 2 167 А. А. Вершинин Неудавшийся союз резерв авиационной техники, который пошел бы нам на пользу». Министр предлагал приступить к обмену техническими миссиями с Советским Союзом, причем речь шла о широком спектре направлений сотрудничества: в областях авиации, флота, железнодорожного и шоссейного строительства. Акцент, очевидно, делался на ВВС, но Кот оговаривал, что, «возможно, было бы интересно, если бы военно-морское ведомство также приняло участие [в данном проекте]». Венцом плана являлось заключение пакта о взаимопомощи между двумя странами. «Эта программа очевидно совпадает с традиционной политикой Франции, так как она вписывается в систему коллективной безопасности, а также соответствует нуждам национальной обороны», — констатировал министр1. В действительности отношение Москвы к инициативам, озвученным Котом, было достаточно сдержанным. 19 сентября Каганович проинформировал Сталина и Ворошилова о французских предложениях, сделанных Тухачевскому, добавив, что Политбюро считает возможным согласиться с ними. Ответ Сталина высвечивал советские озабоченности и расчеты: «Французы лезут к нам для разведки. Наша авиация интересует их потому, что она у нас хорошо поставлена, и мы сильны в этой области. Авиационное сотрудничество приемлемо, но его надо обусловить сотрудничеством по строительству военно-морских кораблей, особенно по подлодкам, миноносцам, где мы несколько слабы». По мнению генерального секретаря, миссии Кота было показано достаточно важных объектов: теперь очередь была за французами открывать ворота своих военных заводов, «а потом можно будет допустить к нам французских инженеров». Принципиально важным вопросом Сталин считал допуск советских представителей на французские верфи и предприятия, задействованные в военном судостроении. «Если французы не согласятся, дать им вежливый, но прозрачный намек, что без последнего условия сотрудничество с ними считаем невозможным»2, — подытоживал он. О первоочередном зна1 2 168 DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 572. Сталин и Каганович. Переписка. С. 352. Глава III. «Мне надо влезть в армию» чении военно-морского сотрудничества в беседе с Котом сказал и Тухачевский1. Таким образом, никаких глубоких выводов для будущего советско-французских связей не делалось. Визит Кота не оставлял впечатления подготовленной поездки: являясь лишь формально военной миссией, он не ставил перед собой и четких политических целей, и по сути оказался именно той «туристической» поездкой, о которой еще в июне говорил Розенберг. Идеи по поводу возможностей военно-технического сотрудничества звучали многообещающе, но требовали проработки и официального подтверждения из Парижа в том виде, в котором они действительно интересовали советскую сторону, как и приглашение Тухачевскому и Алкснису посетить Францию. Посол Альфан в качестве официального лица воздержался от присутствия на переговорах, которые вел в Москве Кот, чтобы «не накладывать обязательств на правительство, пока оно не обсудило вопрос»2. По поводу истинных мотивов французской стороны в Москве, как обычно, сомневались. Заключительная беседа Кота с Литвиновым 20 сентября носила общий характер. В ответ на высказанную наркомом озабоченность тем фактом, что любые положительные итоги визита французской миссии может перечеркнуть очередная смена правительства в Париже, министр предложил организовать приезд в СССР «членов палаты и сената от всех партий»: «…поездка в СССР должна настраивать всякого француза на сближение». О советском «контрвизите» на этот раз говорилось «глухо», без упоминания имен тех официальных лиц, кто мог бы отправиться во Францию. Информацию о том, что в военной среде действуют как сторонники, так и противники советско-французского сближения, Кот подтвердил3. Высказанное Поль-Бонкуром предположение о том, что Литвинов передал своему визави проект двустороннего пакта АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 64. Л. 32. DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 431. 3 ДВП СССР. Т. 16. С. 523. 1 2 169 А. А. Вершинин Неудавшийся союз о взаимопомощи1, не подтверждается советскими источниками: едва ли характер миссии министра авиации располагал к столь серьезным шагам. Во Франции итоги визита Кота также оценивались неоднозначно. Альфан, наблюдая в Москве за той эйфорией, которая охватила Кота, понимал, что сделанные им заявления не в полной мере отражают позицию французского руководства и являются скорее личным почином министра. В частности, его удивило несогласованное с Парижем приглашение Тухачевского посетить Францию: столь резонансный визит очевидно требовал долгих согласований и подготовки общественного мнения2. Вместе с тем посол полагал, что то положительное, чего удалось добиться Коту в Москве, должно быть использовано для углубления советскофранцузского сотрудничества. Отдавая себе отчет в тех колебаниях, которые по-прежнему испытывало французское руководство в вопросе выстраивания отношений с СССР, он пытался перехватить инициативу и повлиять на настроения в Париже. 27 сентября Альфан направил Поль-Бонкуру пространное письмо, в котором, в частности, констатировал очевидные успехи Советского Союза в деле социально-экономического строительства: «В течение месяца, сопровождая господ Эррио и Кота, я путешествовал по обширным пространствам СССР… Эта огромная страна с практически неисчерпаемыми ресурсами, которые позволяют ей существовать самостоятельно, вопреки всем возникавшим перед ней трудностям политического, военного, экономического порядка, предприняла серьезные созидательные усилия… Несмотря на очевидные упущения, эта страна экипируется и оборудуется; в парадоксальных условиях существования, когда личность приносится в жертву обществу, живущее поколение — будущим поколениям, города отстраиваются и множатся, СССР развивается». Посол убеждал своего корреспондента в том, что эта мощь должна служить стратегическим интересам Фран1 2 170 Scott W. E. Alliance against Hitler. P. 121. Bach A. Le colonel Mendras. P. 96. Глава III. «Мне надо влезть в армию» ции, тем более что сами Советы, как полагал Альфан, стремятся к сближению с ней. «Визиты французских гостей, — писал он, — ускорили ход событий в позитивном направлении, и речь уже заходит о союзе. В тех формах, в которые она облекалась до [Первой мировой] войны, подобная конструкция в настоящее время невозможна… улучшения франко-советских отношений необходимо добиваться на ином пути»1. Помимо активизации торговых контактов, важнейшим аспектом двустороннего сближения Альфан считал военно-техническое сотрудничество. 28 сентября он направил на Кэ д’Орсэ телеграмму, в которой предложил командировать в Москву миссию в составе официальных лиц высшего уровня с целью изучения возможностей развития «технического и даже военного сотрудничества», а также заключить соглашение о «благожелательном нейтралитете», предполагавшее поставку друг другу «материалов, необходимых для обеспечения национальной обороны». Как и Кот, Альфан полагал, что это откроет путь к интеграции СССР в систему коллективной безопасности2. Схожее мнение сложилось у Мандраса. Несмотря на существенные упущения в организации визита Кота, он придерживался мнения, что пышный прием, оказанный министру (а до него Эррио) в СССР, многое говорил о далеко идущих намерениях советского руководства. В письме де Латру он в яркой и образной форме сообщил о своих ожиданиях: «Я делюсь с Вами тем впечатлением, которое сложилось у меня по поводу отношения к нам советских руководителей: они умирают от желания броситься в наши объятия (не от любви, из интереса и, возможно, из страха), но, как хорошо воспитанная девушка, они не хотят делать слишком компрометирующих их шагов. Прежде чем поцеловать, они хотят быть уверенными в том, что их поцелуй будет воспринят с тем же пылом. Это похоже на игру в прятки»3. Военный атташе и посол DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 427–430. 2 Ibid. P. 432. 3 Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 98. 1 171 А. А. Вершинин Неудавшийся союз демонстрировали единство в том, что сближение с Москвой необходимо форсировать. Сам де Латр был настроен более скептически. Миссия Кота не смогла добиться тех результатов, на которые он рассчитывал. В письме Мандрасу, который разделял чувства своего парижского корреспондента, подполковник отмечал: «Что касается прогулки (randonnée) наших авиаторов, я сожалею, что участие в этой команде генерала Бареса не способствовало достижению главной цели [поездки] — созданию [в Москве] тех возможностей обмена информацией, на которые мы рассчитывали… Ответственность за этот “холостой выстрел” можно возложить лишь на то чрезвычайное легкомыслие, с которым наши военные сначала задумали, а затем и подготовили визит. Я думаю, что перспектива совершить приятное путешествие значила для наших туристов больше, чем особый [политический] интерес их миссии». Де Латр вполне обоснованно указывал на то обстоятельство, что приглашение официального лица калибра Тухачевского во Францию выводило двусторонние отношения на принципиально более высокий уровень и намечало новый горизонт сотрудничества, что вполне осознавали в Москве. В том случае, если подобный демарш являлся частным почином вдохновленного роскошным приемом министра и не был заранее обговорен на Кэ д’Орсэ, его последствия для всего дела советско-французского сближения могли стать пагубными1. Поль-Бонкур, не будучи погружен в детали сложного советскофранцузского диалога на уровне дипломатов и неофициальных эмиссаров, воспринял предложения Кота в целом позитивно. Свою роль здесь сыграло внешнеполитическое потрясение 14 октября: в тот самый день, когда на стол главы МИД лег отчет Кота о его поездке в СССР, стало известно о выходе Германии из Лиги Наций и прекращении работы ее делегации на международной конференции по разоружению. Французская дипломатия начинала поиск вариантов ответа на германский демарш, который через 1 172 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 147–148. Глава III. «Мне надо влезть в армию» несколько недель выльется в проект советско-французского пакта о взаимопомощи. В архиве МИД Франции отложилась большая деловая переписка аппарата ведомства по вопросу о практической реализации идей министра авиации. Датировка документов показывает, что шестеренки Кэ д’Орсэ закрутились вскоре после того, как глава МИД ознакомился с отчетом Кота. 23 октября Поль-Бонкур сообщил министру авиации, что его настоятельная просьба удовлетворена: правительство согласилось направить в СССР французскую авиационную миссию, которая «на месте изучит возможности технического сотрудничества»1. В тот же день он запросил председателя правительства и одновременно морского министра Сарро насчет предложения Ворошилова, сделанного летом в беседе с Альфаном и Мандрасом, о командировании в СССР французских инженеров-кораблестроителей2. Сарро ответил принципиальным согласием делегировать в Москву работника его ведомства, который бы подготовил приезд специалистов. 13 ноября глава МИД обратился с письмом аналогичного содержания к министру общественных работ с целью изучить возможность направления в Советский Союз специалистов в области железнодорожного и шоссейного строительства3. Новости об инициативах МИД распространились среди французских политиков: от группы депутатов, связанных со строительным бизнесом, аппарат Кэ д’Орсэ получил проект гудронирования шоссейных дорог в СССР4. 6 ноября Поль-Бонкур согласился направить официальное приглашение Тухачевскому посетить Францию5. DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 631. AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Le Ministre des Affaires Etrangères à M. le Ministre de la Marine sur l’envoi de techniciens navals en Russie. Paris, le 23 octobre 1933. 3 Ibid. Le Ministre des Affaires Etrangères à M. le Ministre des Travaux Publics sur l’envoi de techniciens industriels en URSS. Paris, le 13 novembre 1933. 4 Ibid. Note relative à un projet des travaux de construction de routes en URSS remise par M. Margaine. 5 DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 613. 1 2 173 А. А. Вершинин Неудавшийся союз 18 ноября политическое управление МИД подготовило записку, в которой были отражены все основные идеи Кота, за исключением подписания политического союза, а некоторые даже развивались. Так, французские дипломаты, воспроизводя доводы Вейгана двухлетней давности, допускали, что военно-экономическое сотрудничество с Москвой позволит вдохнуть жизнь во французские «тыловые союзы». По мнению Кэ д’Орсэ, СССР мог бы обеспечить ресурсную и логистическую поддержку Польши в случае войны, а нормализация отношений между двумя странами позволила бы Варшаве сконцентрировать свое внимание на западной границе, что увеличивало ее важность с точки зрения сдерживания Германии. Меморандум МИД завершался амбициозным предложением оформить трехсторонний франко-советско-польский экономический блок1. Трудность, с которой столкнулось Кэ д’Орсэ, заключалась в том, что у ведомства не имелось никакого официального запроса от советской стороны. Углубление сотрудничества в области авиации опиралось на договоренности самого Кота, возглавлявшего профильное министерство. Морское министерство имело лишь информацию о неофициальной просьбе Ворошилова отправить в СССР французских инженеров, за которой последовал негласный зондаж Островского и Венцова. Эта неопределенность затягивала ход дела. Недовольный Кот периодически забрасывал МИД записками с просьбой ускорить реализацию его инициатив. По словам министра, необходимость перевести техническое сотрудничество в политическую плоскость стояла со всей остротой. Москва не будет ждать: намеченный на ноябрь визит Литвинова в США мог стать точкой отсчета советско-американского сотрудничества, которое рисковало оставить французов не у дел. На кону стояло ни больше ни меньше «спасение» Франции в случае возможной войны против Германии2. Активность министра авиации не находила одобрения со стороны де Латра. В начале ноября он лично встретился с Котом 1 2 174 DDF. 1e série (1932–1935). T. V. Paris, 1970. P. 47–48. Ibid. P. 613–614. Глава III. «Мне надо влезть в армию» и в течение часа говорил с ним о положении дел, складывавшемся на советском направлении. По его словам, любые шаги навстречу Москве должны были выверяться и не выходить за рамки возможного. Сотрудничество в технической области следует строго контролировать и всегда подводить под него правительственную санкцию. С визитом Тухачевского, полагал де Латр, не следовало спешить: после того как приглашение озвучили публично, его нельзя было не подтвердить, но саму поездку следовало перенести на весну 1934 г., что позволило бы обеим сторонам лучше к ней подготовиться1. Между тем произошедший казус требовалось объяснить советским представителям в Париже, непосредственно вовлеченным в подготовку поездки французского министра. 20 октября за ужином де Латр заявил Островскому, что миссия Кота «дала блестящий внешний эффект, но могла бы дать гораздо большие результаты, если бы к подготовке этой поездки был бы привлечен в полной мере Французский Генеральный Штаб»2. Ставя на первое место политическую сторону дела, подполковник аккуратно снимал с себя ответственность. Его советские визави, впрочем, смотрели на сложившуюся ситуацию под несколько иным углом зрения. Венцов с удовлетворением отмечал, что «русский вопрос» оказался в центре внимания французского военно-политического истеблишмента: «…активность Кота после его возвращения из Москвы оказалось настолько сильной, что окружение Вейгана побоялось остаться в хвосте событий». Военный атташе прогнозировал, что совместное давление министерства авиации и Генштаба армии на Кэ д’Орсэ снимет последние барьеры на пути развития военно-технических контактов3. Проблема заключалась в том, что подходы сторон к этой проблеме серьезно различались. В Москве, вероятно, удивились бы, если бы ознакомились с отчетом Кота, представленным в МИД. Ни одно официальное лицо Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 151–152. РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 141. 3 Там же. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 327. Л. 536–537. 1 2 175 А. А. Вершинин Неудавшийся союз не говорило с министром о возможности глубокого сближения вплоть до заключения пакта о взаимопомощи. Литвинов не случайно избегал обсуждать с ним политические вопросы и уступал место главного переговорщика Тухачевскому: сам этот факт свидетельствовал о том, что во главе угла для Советского Союза стояли сугубо практические вопросы военно-технического сотрудничества. Заместитель наркомвоенмора, выполняя указания Политбюро, делал акцент на оказании СССР помощи в сфере военного судостроения, попутно соглашаясь на продолжение сотрудничества по линии ВВС, столь важного для Кота. Однако об обсуждении широкомасштабного сотрудничества в виде приглашения в СССР французских военных и гражданских технических миссий советские источники не сообщают. Кот выдал желаемое за действительное, очевидно неверно расставив акценты в своем докладе Поль-Бонкуру. Советское руководство не могло не сопоставлять резкую активизацию французских инициатив с событиями на международной арене. Лето — начало осени 1933 г. ознаменовались серьезным ухудшением советско-германских отношений. В июле, после нашумевшего заявления Гугенберга в Лондоне, полпред в Берлине Л. М. Хинчук констатировал, что от связей между двумя странами «ничего не осталось», и вооруженное столкновение Советского Союза и Германии являлось вполне вероятной перспективой, причем Гитлер, как ожидалось, собирался искать альянса с Францией и Польшей1. В сентябре берлинская пресса обвиняла СССР в подготовке коммунистического восстания в Германии. Советским журналистам закрыли доступ на Лейпцигский процесс над обвиняемыми в поджоге Рейхстага в феврале 1933 г., а затем подвергли их аресту2. Выход Германии из Лиги Наций стал для Москвы тревожным симптомом международной эскалации в Европе, в то время как Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 94–95. Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security. P. 24–25. 1 2 176 Глава III. «Мне надо влезть в армию» на Дальнем Востоке Япония не демонстрировала никаких признаков готовности к урегулированию противоречий1. Гитлер резко поднял ставки, и, учитывая всю историю женевских переговоров по разоружению, сохранялась опасность того, что западные столицы и прежде всего Париж вновь пойдут у него на поводу. Перспектива реанимации «Пакта четырех» обретала реальные очертания. Советским ответом на германский вызов стало прекращение сотрудничества с рейхсвером и очередная попытка сблизиться с Польшей, которая, однако, натолкнулась на усилия самой Варшавы добиться нормализации отношений с Берлином, приведшие в январе 1934 г. к заключению германо-польской декларации о неприменении силы2. В этой непростой ситуации политический диалог с Францией приобретал особое значение, а наметившееся военно-техническое сотрудничество между Москвой и Парижем могло его и ускорить, и получить стимул для собственного развития. Многое здесь зависело от того, удастся ли их представителям найти общий язык и преодолеть недопонимание, выраставшее из трудной истории советско-французских отношений. Haslam J. The Soviet Union and the Threat from the East, 1933–41. London, 1992. P. 22–24. 2 Ken O. Collective security or isolation? P. 92–101. 1 Глава IV «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности»: трудности военно-технического сотрудничества СССР и Франции Перспектива военно-технического сотрудничества между СССР и Францией оставалась овеянной туманом недомолвок и недопонимания. В своем отчете от 28 октября, перечислив все плюсы от визита Кота для популяризации «русского вопроса» в Париже, Венцов заметил: «После приезда Кота мы, к сожалению, не получили никакой информации о содержании его бесед с тов[арищем] Алкснисом и тов[арищем] Тухачевским. Не знаю, откуда, но у Кота было твердое убеждение о том, что лучшей формой дальнейших связей будет посылка к нам группы инженеров для работы. Не посоветовавшись с нами и продолжая линию, о которой он, якобы, договорился в Москве, Кот с большим упорством, вопреки настроениям в кругах министерства иностр[анных] дел, провел это решение»1. Расширение французского присутствия в СССР не входило в планы политического руководства страны, о чем Сталин прямо заявил в своем ответе на запрос Кагановича 20 сентября. В Кремле и в НКВМ и без того были недовольны неудачным исходом миссии Симонова в январе 1933 г., который заставил задуматься о том, не является ли весь проект сотрудничества между двумя странами в военной сфере разведывательной операцией Генштаба в Париже. Советскую сторону интересовало получение информации, а не раскрытие собственных секретов. Кот ставил на первый план взаимодействие двух стран в области авиации, и это, вопреки мнению Сталина, высказанному в сентябре, представляло определенный интерес для советской 1 178 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 327. Л. 535. Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» стороны. В 1933 г. стало окончательно ясно, что намеченная к реализации в 1931–1932 гг. программа создания в СССР полностью оригинальных авиамоторов потерпела неудачу. Отечественному самолетостроению в сжатые сроки требовалось получить в свое распоряжение современные двигатели с последующим их запуском в серию на советских заводах. Французские технологии рассматривались как одни из наиболее подходящих. 13 августа правительство приняло решение о закупке во Франции 20–30 двигателей фирмы «Испано-Сюиза» и приобретении лицензии на их серийный выпуск в Советском Союзе1. Несмотря на то что вопрос рассматривался еще до визита Кота, в Москве не могли не рассчитывать на то, что потепление отношений между двумя странами будет способствовать успеху сделки. После нашумевшего пребывания министра авиации в СССР эта убежденность укрепилась. В октябре во Францию прибыла советская техническая миссия во главе с директором авиамоторного завода № 24 им. М. В. Фрунзе И. Э. Марьямовым. Французская сторона предоставила ей возможность широко ознакомиться как с современной авиационной техникой, так и с производственными мощностями национального авиастроения2, причем размах французской открытости удивил даже советское полпредство и военного атташе3. Однако беседы с представителями «Испано-Сюиза» быстро выявили ключевое противоречие между переговорными позициями двух сторон. Несколько месяцев спустя в письме министру авиации военно-воздушный атташе Франции в СССР Донзо охарактеризовал его следующим образом: «Советские власти, предоставленные собственным силам, будут испытывать большие затруднения для пуска и производства достаточно сложного фабриката… Моторы… которые будут поступать с советских заводов весьма медленно, вследствие громадного процента брака среди производимых Котельников В. Р. Отечественные авиационные поршневые моторы (1910–2009). М., 2010. С. 283. 2 РГВА. Ф. 31863. Оп. 1. Д. 2925. Л. 17–21. 3 АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 91. Л. 35. 1 179 А. А. Вершинин Неудавшийся союз на заводах частей, все будут более или менее дефектными и, в конце концов, фирма… окажется дискредитированной. Для того чтобы укорениться на советском авиарынке, необходимо, чтобы эта фирма согласилась выделить для СССР достаточно многочисленный и квалифицированный персонал для обеспечения наблюдения и контроля над производством Советами первых серий моторов»1. Донзо переоценивал открытость советской стороны к взаимодействию с иностранными специалистами на своей территории, но суть ее позиции он изложил верно — Москву интересовала максимально возможная локализация производства двигателя и его адаптированность к условиям эксплуатации авиационной техники в СССР. Делегация Марьямова заявила представителям «ИспаноСюиза», что за основу сотрудничества могут быть взяты лишь советские технические требования. Фирма же считала предпочтительным более комфортный для себя вариант, при котором она поставляла агрегат в том виде, в каком его закупало французское правительство, с ограниченной технической помощью по постановке его серийного изготовления за рубежом. Советская миссия была готова принять последнее пожелание подрядчика, но настаивала на уменьшении цены2. Камнем преткновения являлось советское требование проведения дополнительного 100-часового испытания выбранного к закупке 12-цилиндрового двигателя 12Ybrs мощностью 750 лошадиных сил согласно советским техническим условиям, которые предполагали повышенные нагрузки. «Испано-Сюиза» возражала. Французские авиастроители в прошлом уже сталкивались с проблемой различий в эксплуатационных условиях двигателей в СССР и Франции. В 1931–1932 гг. массовая поломка моторов «Юпитер-VI», поставлявшихся в СССР фирмой «Гном-Рон», на поверку История создания и развития оборонно-промышленного комплекса России и СССР. 1900–1963: Документы и материалы. Т. 3. Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1937). Ч. 2 (1933– 1937). М., 2011. С. 255. 2 РГВА. Ф. 31863. Оп. 1. Д. 2925. Л. 22–22 об. 1 180 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» оказавшаяся результатом некорректной эксплуатации, стала поводом к арбитражному разбирательству1. Однако здесь в дело вмешались политики. Как сообщалось в справке, подготовленной для Ворошилова, «потребовались благожелательное отношение министра авиации Пьера Кот[а] и нажим со стороны французского министерства авиации, чтобы фирма согласилась на это испытание». Сторонники сближения с СССР во французских верхах полагали, что сделка с «Испано-Сюиза» особо важна для дальнейшего развития отношений между двумя странами. Альфан рассматривал ее в качестве первого шага к активному проникновению французских технологий в советскую промышленность и вооруженные силы, которые должны были навсегда вытеснить оттуда германское влияние2. 15 декабря Совет труда и обороны постановил закупить в случае успешных 100-часовых испытаний 50 моторов 12Ybrs3. Но во главе угла для Москвы все же стоял вопрос сотрудничества в сфере военного кораблестроения. По сведениям советских представителей во Франции, к моменту приезда Кота в СССР их переговоры с генштабом ВМФ и морским министерством уже сулили определенный результат. В октябре личный контакт с командованием флота завязал Венцов. 26 октября де Латр организовал ему встречу с Дюран-Виелем, который в общих словах заверил гостя в готовности флота развивать техническое сотрудничество с Советским Союзом, однако сделал при этом важную оговорку: «…вопрос представляет большую сложность, так как в нем заинтересованы несколько министерств», а ответ МИД на запрос генштаба ВМФ и морского министерства хотя и в целом положительный, но «не совсем исчерпывающий», так как не проясняет перспектив работы военно-морских миссий4. Из этого разговора Венцов сделал далеко идущие выводы. «Мой первый контакт с морским ведомством показывает, что Там же. Д. 2518. Л. 261, 282, 311, 444. DDF. 1e série (1932–1935). T. V. P. 316. 3 ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 8. Д. 61. Л. 31. 4 РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 1. 1 2 181 А. А. Вершинин Неудавшийся союз и у них имеется интерес к нашему флоту и к тому, чтобы маленько на этом заработать… У них имеется даже принципиальное одобрение мин[истерства] ин[остранных] дел. А следует отметить, что у французов без одобрения министерства иностранных дел ничего не должно происходить в отношении внешних связей», — писал он Ворошилову1. Проблема заключалась в том, что за фразой ДюранВиеля о «не совсем исчерпывающем ответе» Кэ д’Орсэ скрывался факт отсутствия у французского правительства окончательного решения по обсуждаемому вопросу. Адмирал подтвердил это 3 ноября в ходе ответного визита в советское полпредство. Тему военно-морского сотрудничества он затронул лишь в конце часовой беседы, отметив, что так и не согласовал порядок дальнейших действий с профильными министерствами. «Весь материал и выводы они препроводят в Москву, так как вопрос [о военно-морском сотрудничестве] был поднят оттуда… [Дюран-Виель] подчеркнул сложность вопросов, которые требуется проработать в этой связи. Наиболее сложное — это вопрос процедуры и последовательности», — писал Венцов в Москву2. Советский военный атташе, не будучи искушенным в искусстве переговорного маневрирования, принимал желаемое за действительное. По поводу форматов сотрудничества в военно-морской сфере не было никакой договоренности. Советское руководство исходило из того, что «французы принципиально согласны продать нам необходимые чертежи отдельных типов и что они просят наших моряков приехать в Париж для выбора этих типов и чертежей»3. К переговорам с морским ведомством де Латр привлек Вейгана, который лично встретился с Дюран-Виелем и подтвердил «правильность его позиции в вопросе о технической помощи Советскому Военному флоту». Между тем в ходе этих консультаций обсуждалась возможность отправки в СССР делегации французских инженеров, а не приглашения во Францию советских специаРГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 327. Л. 537. РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 2. 3 РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 133. 1 2 182 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» листов. О том же шла речь в разговорах с представителями других родов вооруженных сил. Встретившись с Денэном, де Латр заявил Островскому, что «вопрос об отправке миссии воздушных инженеров-строителей решен обоими Ген[еральными] Штабами — воздушным и сухопутным, положительно, что в состав этой миссии инженеров войдут три офицера Генерального Штаба». Кем будут эти офицеры, не пояснялось, но советские представители хорошо знали, что иностранными делами в генштабах родов вооруженных сил Франции занимались соответствующие вторые бюро — разведывательные управления. Хотел того подполковник или нет, но он фактически подтверждал подозрения своих визави1. Вопрос о том, какая из стран будет принимающей для военно-морской миссии, становился таким образом политическим. Так, Венцов в ходе своего общения с Дюран-Виелем исходил из того, что речь идет о командировании советских специалистов во Францию, в то время как его французские коллеги сообщали Поль-Бонкуру о желании советского военного атташе прояснить вопрос с приездом французской миссии в СССР2. Не имея никакой официальной информации, правительство Франции исходило из содержания запроса, сделанного Ворошиловым в августе 1933 г., в котором действительно говорилось о готовности Москвы принять у себя французских инженеров. Слова наркома, однако, следовало истолковывать скорее как словесный прием с целью ввести тему в обсуждение. Предложение командировать во Францию советских специалистов являлось бы для этих целей слишком конкретным и практическим и требовало бы от Москвы занять активную переговорную позицию, что сузило бы ее пространство для маневра. Речь шла об очередном сигнале, который должен был заставить партнера делать первый шаг, после чего он уже не мог отступить, а советская сторона получала Там же. Л. 140. AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Ministère des Affaires Etrangères. Direction des Affaires politiques et commerciales. Note sur l’envoi en URSS de mission des techniciens. Paris, le 27 octobre 1933. 1 2 183 А. А. Вершинин Неудавшийся союз возможность добиваться максимально возможного результата. Так, пышный прием, оказанный Коту, заставил французских наблюдателей говорить о готовности СССР «броситься в объятия» Франции. Однако он скорее являлся составной частью советской «технологии гостеприимства». Американский историк П. Холландер характеризует ее следующим образом: «Высокоорганизованные усилия советского режима произвести впечатление на иностранцев являлись подлинным нововведением, реализуемым огромным пропагандистским аппаратом и его дотошным вниманием к деталям — предприятие одновременно неизвестное и недоступное пониманию для большинства представителей Запада»1. Это было тем более актуально тогда, когда в Советский Союз прибывали статусные западные государственные деятели. Французская политическая культура некорректно расшифровывала эти сигналы. Сопоставление французских и советских документов говорит о том, что стороны совершенно по-разному интерпретировали одну и ту же информацию. Мандрас в письме де Латру сообщал о том, что в ходе визита Кота Литвинов неоднократно призывал Альфана прислать в СССР французских инженеров2. Эти сведения не только не подтверждаются советскими документами, но и прямо опровергаются ими. Крестинский, исполнявший обязанности наркома по иностранным делам во время отсутствия Литвинова, который в конце октября отбыл в США вести переговоры о дипломатическом признании СССР, 3 ноября писал в Политбюро Кагановичу: «Я не был в Москве во время прилета Кота, но от Вас и от т[оварища] Тухачевского я слышал, что речь шла о посылке нашей комиссии, а не о приеме французской»3. Однако у проблемы имелось и иное измерение. Альфан и Мандрас настойчиво подчеркивали, что Париж должен взять на себя Hollander P. Political Pilgrims. Travels of Western Intellectuals to the Soviet Union, China & Cuba. 1928–1978. New York; Oxford, 1981. P. 153. 2 Bach A. Le colonel Mendras. P. 98. 3 АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 91. Л. 33. 1 184 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» роль главного поставщика западных технологий в Советский Союз, «воспользоваться благоприятными обстоятельствами, чтобы укоренить там свою технику и свое производство»1, заместив Германию и став таким образом для Москвы «окном в Европу», что открывало широкие перспективы для дальнейшего сближения. С ними вполне соглашался де Латр, но при этом выделял и другую сторону дела. В беседе с Котом 13 ноября он прямо говорил о необходимости направить в СССР французских специалистов, но при этом ограничить число принимаемых во Франции советских миссий, указывая на то обстоятельство, что «их присутствие в различных учреждениях [французской] армии пока нежелательно»2. Речь, очевидно, шла о сохранявшемся во Франции сдержанном отношении к Советскому Союзу, его идеологии и его вооруженным силам, которые еще недавно фигурировали в сознании элит и общественности как авангард мировой революции. Де Латр полагал, что его советские партнеры осознают данные ограничения и соответственно выстраивают свою переговорную линию. Впрочем, Мандрас, из всех участников группы де Латра наиболее тонко разбиравшийся в советских реалиях, предостерегал от того, чтобы приписывать руководству СССР ход мыслей, кажущийся логичным французскому политическому мышлению. Он справедливо указывал на тот факт, что любой намек французов на желание направить в СССР «обучающие миссии» по типу тех, которые функционировали в Польше или Чехословакии, неизбежно был бы воспринят в Москве как знак пренебрежительного отношения. Если советская сторона и обращалась за иностранной помощью, то лишь затем, чтобы, получив ее, закрепить собственную самостоятельность в военно-технической области. «Большевики, — констатировал военный атташе, — предприняли огромные усилия для того, чтобы обеспечить независимость своей страны SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras de voyage en Ukraine, 20 octobre 1933; DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 702–704. 2 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 152. 1 185 А. А. Вершинин Неудавшийся союз от зарубежных государств, чем они очень гордятся»1. События вскоре показали правоту военного атташе. В начале ноября в ходе бесед полпреда Довгалевского и находившегося проездом в Париже по пути в США Литвинова с руководством МИД Франции выяснилось, что стороны по-разному видят перспективы технического сотрудничества. Руководствуясь тем, что передал ему Кот, Поль-Бонкур заявил о готовности французского правительства отправить в СССР авиационную и военно-морскую миссии. Советские дипломаты ответили, что об «авиационной миссии ничего не слышали», но «в случае принципиального согласия французского правительства на техническую помощь в строительстве крейсеров и миноносцев» Москва готова послать «техническую комиссию во Францию для ознакомления с типами и характеристиками судов и заключения соглашения, в результате чего должно было последовать, между прочим, и приглашение на работу французских специалистов»2. Поль-Бонкур, суммируя то, что он услышал от Довгалевского, и сведения, доходившие до него по линии морского ведомства, где активно работали Венцов, Островский и группа де Латра, посчитал необходимым прояснить ситуацию. Он уполномочил Альфана сделать в НКИД заявление о готовности французского правительства, оставив временно за скобками лоббируемое Котом развитие контактов в области авиации, командировать в Советский Союз морского офицера в сопровождении инженера, чтобы на месте уточнить формат работы последующих французских технических миссий3. 9 ноября посол сделал соответствующее представление Крестинскому, который вновь подчеркнул, что приоритетом для Москвы является отправка своих представителей во Францию4. То же самое 13 ноября в беседе с Котом прямо обозначил Венцов: SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 6. Mois de novembre 1933. 2 ДВП СССР. Т. 16. С. 602. 3 DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 706. 4 ДВП СССР. Т. 16. С. 617. 1 186 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» «[Французские] моряки хотят начать с посылки своего инженера для переговоров с нашим министерством (имеется в виду НКВМ. — А. В.). Я заметил, что для выбора типов судов была бы желательна поездка наших морских специалистов. Кот отметил, что по этому вопросу и о дальнейшем порядке работы придется договариваться с Морским министерством»1. Неожиданный поворот переговоров вновь запустил сложный механизм межведомственных согласований внутри французского правительства. Получив информацию о том, что на повестке дня стоит не командирование специалистов в Советский Союз, а прибытие советских представителей во Францию, Сарро заявил, что новая формулировка вопроса серьезно меняет ситуацию. По его словам, о приглашении большой советской миссии не могло идти речи ввиду уже того обстоятельства, что Франция ничего таким образом не получала: общий технический уровень советских ВМС не позволял рассчитывать на равноценный обмен технологиями. «С другой стороны, — отмечал министр, — продолжительное по времени нахождение большой советской морской миссии представляло бы собой затруднения внутриполитического характера, а кроме того, предоставило бы правительству СССР подходящую возможность для сбора сведений военного характера». Единственное, на что флот мог согласиться, — это принять у себя небольшую делегацию советских инженеров, которые могли бы ознакомиться с возможностями французского судостроения и при необходимости пройти обучение. При этом в качестве обязательного условия выдвигалось согласие Москвы на предварительную поездку французских специалистов в Советский Союз, которым предстояло составить общее представление о нуждах ВМС РККА2. Поль-Бонкур понимал, что Москва и Париж говорят о разных вещах, и ответственность за возникшее непонимание несет тот РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 3. AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Le Ministre de la Marine à M. le Ministre des Affaires Etrangères sur l’échange des techniciens avec l’URSS. Paris, le 23 novembre 1933. 1 2 187 А. А. Вершинин Неудавшийся союз человек, с которого началось обсуждение спорного сюжета. На полях телеграммы Альфана он написал: «Что это означает? Кот поспешил (galopé)? Прояснить и поговорить»1. Переписка МИД зафиксировала этот напряженный обмен мнениями между двумя министрами. Глава Кэ д’Орсэ упрекнул своего коллегу в распространении дезинформации, которое выставило его ведомство в невыгодном свете2. Однако Кот нашел защитника в лице советского полпредства в Париже. Дипломаты прикладывали большие усилия к тому, чтобы спасти репутацию министра и сохранить в силе достигнутые им договоренности. Еще в конце октября, до приезда Литвинова, Довгалевский настаивал на одобрении инициатив министра авиации, «заявляя, что, если наш ответ будет неудовлетворительным, то это восстановит против нас Кота»3. Розенберг, не зная того, вступал в заочную полемику со Сталиным. «Я никак не понимаю, — отмечал он в письме Крестинскому, — почему нужно исходить из того, что в сотрудничестве по авиации французы больше заинтересованы, чем мы… Я весьма сомневаюсь в том, чтобы мы показали им что-нибудь такое, что по своей новизне они могли бы слизнуть… Речь идет о посылке к нам людей, которые вовсе не должны были обязательно нюхать у нас что-то, а которым дано задание договориться о конкретной программе сотрудничества». Советник полпредства также указывал на опасность «дезавуировать Кота»: «…политика делается живыми людьми, и не в наших интересах оттолкнуть от себя этого человека, который всюду и везде ратует за нас и проявляет исключительное рвение по установлению связи с нами»4. Работники полпредства руководствовались тем же подходом, что и в начале года в ходе визита в Париж миссии Симонова: развитие личных контактов с представителями французской политической элиты рассматривалось ими как лучший способ углубить DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 732. Ibid. T. V. P. 79–80. 3 АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 91. Л. 31. 4 Там же. Л. 35. 1 2 188 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» двусторонние межгосударственные связи. Людей, заинтересованных в более тесном взаимодействии с СССР, в парижском истеблишменте было не так много, и любой из них превращался для советских дипломатов в знаковую фигуру. В конце октября уходило в отставку правительство Даладье, как следствие, вставал вопрос о сохранении Котом министерского портфеля. Его «дезавуирование» в подобной ситуации могло лишить полпредство важного конфидента в верхах. Однако в Москве во главе угла стояли другие приоритеты. Отвечая Довгалевскому, Крестинский обозначил основные советские возражения против той повестки, которую предлагал Кот. Констатировав факт нарушения французской стороной предварительных договоренностей, достигнутых Котом и Тухачевским, сообщив, что предварительное согласие сотрудничать с французами в области авиации «увязывалось с сотрудничеством в области морского дела», он отмел главный довод Довгалевского: Кот не имел оснований обижаться на отказ принять заранее несогласованное предложение. Более того, подчеркивал Крестинский, «нецелесообразно посылать свой, хотя бы и положительный ответ, Коту до выяснения вопроса, останется или не останется он в министерстве, куда на его место может прийти противник сотрудничества с нами. Зачем давать ему в руки связывающий нас документ?»1 Заместитель наркома по иностранным делам, который в отсутствие Литвинова исполнял его обязанности, очевидно, транслировал позицию высшего руководства страны: двусторонние контакты с французами в военной сфере важны, прежде всего, с точки зрения конкретных практических результатов для укрепления обороноспособности страны; политический подтекст вторичен, а его акцентирование может воспрепятствовать реализации главной задачи. Крестинский обратился за разъяснениями в Политбюро, которое, однако, не могло быстро обсудить проблему без Ворошилова, находившегося с визитом в Турции, а Довгалевскому сообщил, 1 Там же. Л. 31–32. 189 А. А. Вершинин Неудавшийся союз что сторонам потребуется «какое-то промежуточное решение, которое, давая возможность Коту сохранить свое лицо, в то же время не сопровождалось бы большими минусами для нас»1. Однако поздней осенью 1933 г. негласная пикировка между Москвой и Парижем по поводу обмена военно-техническими миссиями была неуместной. Она разворачивалась в контексте резко активизировавшегося политического сближения между двумя странами. Разбор подробностей послеобеденных бесед Кота с Тухачевским не являлся главной целью визита Литвинова во Францию в октябре 1933 г. В центре его переговоров с французским коллегой стоял вопрос координации действий двух стран на фоне резко ужесточившегося внешнеполитического курса гитлеровской Германии. В ходе встреч с Довгалевским и Литвиновым ПольБонкур впервые выдвинул проект регионального пакта безопасности, который предполагал вступление СССР в Лигу Наций и подключение к соглашению стран Центральной и Восточной Европы. Его осью должна была стать прямая советско-французская договоренность о взаимопомощи2. Идти на конфликт из-за частной проблемы формата военно-технического сотрудничества означало ставить под удар куда более важную перспективу. Вероятно, именно этим объяснялись те решения, которые были приняты в Москве. 14 ноября Крестинский сообщил Альфану, что «правительство Союза дает положительный ответ на французское предложение и согласно на приезд командируемых французским правительством морского офицера и конструктора-кораблестроителя». При этом подчеркивалось, что поездка во Францию советских специалистов, предусматривавшаяся «обеими сторонами при первоначальных разговорах о морском сотрудничестве», остается на повестке дня3. Одновременно прорабатывалась инициатива Кота об отправке в СССР новых авиТам же. Л. 34. Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security. P. 27–28. 3 ДВП СССР. Т. 16. С. 635. 1 2 190 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ационных миссий. Диалог продолжался, но подобный поворот в переговорах не вызвал энтузиазма у советского военно-политического руководства, которое чувствовало себя если не обманутым, то введенным в заблуждение. Ворошилов был недоволен необходимостью вновь принимать в Советском Союзе французских авиаторов, что имело больше дипломатическое, чем практическое значение. На фоне важных политических переговоров было решено прислушаться к позиции полпредства: Крестинский сообщал Довгалевскому, что главным доводом в пользу принятия французских условий стал «минус от дезавуирования далеко уже зашедшего в организации этого дела Пьера Кота»1. «Мы, — пояснял он, — не считали возможным отклонить предложение французов о присылке двоих их специалистов, так как, во-первых, такой отказ произвел бы чрезвычайно неблагоприятное впечатление, а во-вторых, даже в предложенной французами форме мы можем извлечь пользу из начинающегося сотрудничества»2. Одновременно в НКИД наконец получили официальное приглашение для Тухачевского: 30 ноября явившийся в здание ведомства на Кузнецком Мосту советник посольства Жан Пайяр вручил члену коллегии наркомата Б. С. Стомонякову соответствующую ноту3. Но ожидать, что советская делегация во главе со вторым человеком в оборонном ведомстве тут же отправится в Париж, не приходилось: на фоне разногласий по поводу отправки военных миссий, несмотря на дипломатические инициативы Поль-Бонкура, носившие на тот момент самый общий характер, в Москве имели все основания полагать, что во Франции нет четкой позиции по поводу перспектив сотрудничества с Советским Союзом. В подобной ситуации визит не привел бы ни к чему другому, кроме репутационных потерь для советской стороны. Тем большее внимание было решено обратить на предстоящий приезд французских АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 64. Л. 35. РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 133. 3 ДВП СССР. Т. 16. С. 859–860. 1 2 191 А. А. Вершинин Неудавшийся союз морских офицеров и запланированную после него командировку советских специалистов. В тот же день 30 ноября в НКИД получили соответствующий меморандум: французы выражали готовность направить в СССР миссию из двух человек и «принять такую же советскую делегацию “с целью обучения ее членов или с целью осведомления в известной мере советского правительства относительно наших промышленных возможностей”»1. *** 6 декабря в СССР отправилась французская военно-морская делегация в составе капитана Дюпре и военно-морского инженера Деншена. В инструкциях, полученных Дюпре, акцент делался на предварительном сборе информации с целью определения тех задач, которые будут поставлены перед полноценной французской технической миссией в СССР, условий ее работы и формата взаимодействия с советскими властями2. Накануне отъезда с Дюпре в неофициальной обстановке («за чаем у Кероля») встретился Островский, давший ему понять, что советская сторона рассматривает его визит как деловой: «…его, Дюпре, задача… заключается в том, чтобы в кратчайший срок там, в Москве, наметить контуры нашего сотрудничества, и дать возможность нашим морским офицерам в самое ближайшее время приехать в Париж для дальнейшей конкретизации». Француз, очевидно, будучи в курсе непростых условий подготовки его поездки, интересовался тем, «как ему держаться… для того, чтобы ускорить затянувшееся не по вине морского министерства дело военно-морского сотрудничества». Островский настраивал своего собеседника на открытый и прямой диалог: «Держаться он должен откровенно и искренне, так как мы, молодой народ, РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 149. AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940).URSS. 934. Ministère de la Marine. Cabinet militaire. Instruction pour le capitaine de frégate Dupré. Paris, le 2 décembre 1933. 1 2 192 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» очень быстро отличаем искренних людей, и чувствуем всегда наличие у нашего собеседника задних мыслей. Тем более что сами мы искренни и задних мыслей у нас нет»1. Островский придавал поездке Дюпре особое значение и подчеркивал ее неформальный характер. После встречи с капитаном он направил на имя начальника ВМС РККА В. М. Орлова записку, в которой выражал надежду на то, что французскому гостю будет оказан «хороший сердечный советский прием», а при личном контакте удастся «избегнуть холодка, свойственного всегда, во всем мире всем первым встречам»2. Островский опасался, что двусмысленные обстоятельства, сопровождавшие подготовку миссии Дюпре, скажутся на ее ходе и результатах, что в свою очередь могло повлиять на его взаимоотношения с группой де Латра. О необходимости оказать теплый прием французским морякам и обеспечить все, что нужно «по линии жизненных, театральных и прочих аксессуаров», писал Орлову и Венцов. Между тем уже на стадии его предварительных бесед с Дюпре стало ясно, что цели французской делегации не совпадали с тем, чего от нее ожидали в Москве. Отвечая на вопрос капитана о том, предпочитает ли советская сторона «делать заказы» или, «ограничившись покупкой лицензии, ставить у себя на производство» интересующие ее образцы кораблей, военный атташе прямо заявил: «Мы имеем в настоящее время возможность производить у себя в СССР и из этого надо исходить при переговорах». Вариант простой передачи технологий мало интересовал французов. Венцов сразу дал понять, что Дюпре вряд ли сможет посетить советские верфи ввиду зимнего времени года и короткого срока пребывания миссии: «…программу работ придется установить в Москве». Впрочем, военный атташе едва ли четко понимал, что речь идет о принципиальных разногласиях. «Основная задача Дюпре, — писал он Орлову, — встретиться с Вами и руководящими работниками соответствующих управлений для переговоров по интересующим нас (курсив мой. — А. В.) 1 2 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 40. РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 8–8 об. 193 А. А. Вершинин Неудавшийся союз вопросам. Центральное место в этих переговорах должна занять подготовка приезда нашей группы сюда (во Францию. — А. В.)»1. Французские моряки прибыли в Москву 9 декабря. Советская сторона оказала им подчеркнуто радушный прием, взяв на себя все расходы по пребыванию делегации в СССР, что стало для гостей неожиданностью. Дюпре и Деншен поселились в гостинице «Националь» в тех же номерах, где в сентябре проживал Кот и его спутники; для перемещения по городу им был предоставлен автомобиль «Линкольн». Торжественные приемы чередовались с посещением Большого театра, кремлевских музеев и образцовопоказательных предприятий. С самой границы, где их встретил командир Красной армии, взявший на себя урегулирование пограничных формальностей, французов сопровождали военные рангом не ниже комбрига. Переговоры велись на высшем уровне: с советской стороны в них участвовали начальник ВМС РККА Орлов и его заместитель И. М. Лудри, делегация была представлена Ворошилову и начальнику Штаба РККА Егорову. «Личные контакты с советскими властями складывались превосходно»2, — признал в отчете морскому министру Дюпре. «Технология гостеприимства», вновь задействованная советским руководством, должна была создать внешние условия, благоприятные для достижения тех целей, которые ставила перед собой Москва. Однако в ходе начавшихся консультаций быстро выявились существовавшие противоречия. Дюпре сразу констатировал, что советская сторона не рассматривает перспективу развертывания в СССР полноценной иностранной технической миссии. По словам Орлова, подобный вариант сотрудничества не исключался, но «говорить о нем было преждевременно»3, равно как и о создании в Советском Союзе исследовательского бюро под Там же. Л. 10–11. AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940).URSS. 934. Rapport du Capitaine de frégate Dupré à M. le Ministère de la Marine sur la mission en Russie du 9 au 26 décembre 1933. Paris, le 5 janvier 1934. 3 Ibidem. 1 2 194 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» эгидой ВМФ Франции. Переговорщики от ВМС РККА подчеркивали первоочередную необходимость знакомства советских представителей на месте с последними достижениями французского судостроения. Спектр советских интересов был широк: «надводные суда, миноносцы, контр-миноносцы (до 1500 тонн), истребители подводлодок (так в тексте. — А. В.), подлодки», «турбины и моторы для “ведетт” (торпедных катеров. — А. В.) и для подводлодок, дизеля, аккумуляторы», «самолетные мины, мины, управляемые радио, противоподводнолодочные мины, вопросы беспроволочной связи, вопросы гидро-аккустической связи… перископы длиной 12 м и больше», жирокомпасы, навигационные приборы. «Мы ищем лучшее во всем мире и покупаем лучшее, — заявил французам участвовавший в переговорах заместитель начальника Управления вооружений УВМС РККА Л. В. Анципо-Чикунский. — Наша страна в настоящее время в состоянии выполнять сложные машины и приборы, но нам нужна техническая помощь для организации производства. Поэтому желательно обсуждать вопросы конкретно: что мы можем от вас получить. Мы учитываем, что с военными легче сговориться, ибо они ставят вопросы конкретнее, чем дипломаты»1. Советская сторона, таким образом, сразу обозначила свои цели: от французов ожидали предоставления информации и готовности продать все то, что посчитает нужным направляемая во Францию миссия, которая задумывалась фактически как закупочная. Стремясь поддержать диалог, Дюпре заявил, что «после того как русская миссия во Франции соберет [необходимые] сведения, советское правительство в случае необходимости закажет проекты, прототипы тех или иных образцов техники или в некоторых особых случаях — их небольшие партии»2. Однако для такого РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп.1. Д. 212. Л. 13–15. AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Rapport du Capitaine de frégate Dupré à M. le Ministère de la Marine sur la mission en Russie du 9 au 26 décembre 1933. Paris, le 5 janvier 1934. 1 2 195 А. А. Вершинин Неудавшийся союз масштабного сотрудничества, какое предлагали его визави, требовались соответствующие политические и технические условия. Чтобы хотя бы говорить о подобной перспективе, было необходимо знать, чем в сфере военно-морского строительства располагает СССР. Между тем попытки Дюпре настоять на посещении «ленинградских и южных судостроительных заводов» в Николаеве и Херсоне наталкивались на аккуратное, но последовательное противодействие советских переговорщиков, которые уверяли, что все технические данные, необходимые для предметных консультаций, имеются в Москве. Орлов заявил своему французскому собеседнику, что «русские арсеналы оснащены так же хорошо, как верфи Вильгельмсхафена1, и способны строить любые типы кораблей, например лидеры эсминцев, способные развивать скорость до 40 узлов»2. Французам, не допущенным на верфи, продемонстрировали автомобильные, шарикоподшипниковые и локомотивостроительные предприятия. Как впоследствии с видимым раздражением писал Розенберг, вместо делового сотрудничества французских офицеров убеждали в «превосходстве колхозного хозяйства над единоличным»3. Невозможность достичь той цели, которую перед Дюпре поставили в Париже, обозначилась в первые же дни его визита, однако он решил продолжить переговоры. Обмен информацией не был лишен интереса для французской стороны: советские представители делились определенными сведениями о структуре, состоянии ВМС РККА и их судостроительной базы. Однако лейтмотивом бесед оставался вопрос развития французского флота: именно он во всех мельчайших деталях владел вниманием Орлова и его коллег. Дюпре оставалось лишь определять, насколько сильно дозировать сообщаемые данные. Беседы оставили у советских переговорщиков двойственное впечатление. С одной стороны, признавалось, что «французГлавная база ВМФ Германии и крупный судостроительный центр. РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 165. 3 АВП РФ. Ф. 010. Оп. 9. П. 45. Д. 157. Л. 8. 1 2 196 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ские офицеры отвечают на все вопросы охотно, давая тем самым понять, что они имеют серьезные намерения». Но подоплека той позиции, которую они заняли в ходе консультаций, оставалась в целом нераспознанной. Сдержанность Дюпре и Деншена, объяснявшуюся быстро обозначившимся желанием командования ВМС РККА самостоятельно формулировать повестку переговоров, списали на якобы стоявшие перед французами задачи разведывательного характера. «Офицеры, — сообщалось в справке для руководства НКВМ, — стараются выяснить организацию наших центральных органов [военно-морского управления], о которых, по-видимому, имеют самое общее представление… Офицеры не связывают пока себя какими-либо конкретными предложениями по определенным вопросам технопомощи, стараясь прежде всего установить: что мы хотим построить, какие заказы хотим дать им и в чем нуждается наш флот». Прямо констатировалось, что «Дюпре не упускает случая для разведки». Французов подозревали в попытке установить такой формат сотрудничества, который в будущем обеспечит техническую зависимость советского флота от иностранной помощи1. Вероятно, миссия Дюпре действительно имела одной из своих целей сбор информации о состоянии ВМС РККА и их промышленной базы, однако едва ли она являлась основной, принимая во внимание значительный качественный отрыв французского судостроения от тогдашнего советского. За попытками больше узнать о том, чем на морях располагал СССР, вероятно, скрывалось стремление лучше понять партнера. Во всяком случае, желание посетить те верфи, на которых впоследствии должны были строить суда по французским проектам, было вполне обоснованным, как и стремление выяснить, кто именно войдет в состав будущей советской миссии во Франции: от этого непосредственно зависело ее планирование. Однако в Москве все то, что выходило за рамки простой операции по «купле-продаже», где интерес контрагента был полностью прозрачен, вызывало глубокие сомнения, которые 1 РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 25–26. 197 А. А. Вершинин Неудавшийся союз снимались привычным взглядом на любого иностранца как на потенциального разведчика. 14 декабря Ворошилов направил записку Сталину, в которой сообщал о ходе визита французских моряков и констатировал, что «они неправильно информированы — думали, что им нужно договориться о характере и условиях работы французской морской миссии в Москве». Нарком одобрял ту линию, которую в отношении французов взяло руководство ВМС РККА, оговаривая, однако, что его представители в ряде случаев слишком явно демонстрировали свою заинтересованность в сотрудничестве и назвали «слишком много… объектов, нас интересующих»1. В отчете руководству Мандрас не скрывал своего разочарования тем оборотом, который принял визит французской делегации: «Переговоры создали у наших моряков впечатление, что русские не столько стремились обеспечить себе наше реальное содействие, сколько пытались получить информацию о наших технических результатах, чтобы помочь тем самым своей собственной промышленности преимущественно за счет прямых закупок во Франции, в отдаленном будущем, возможно, и принимая у себя французских инженеров»2. Поль-Бонкур в письме Альфану подчеркивал, что французская миссия должна иметь строго экономический и технический характер, чтобы не создавать самим фактом своего нахождения в СССР затруднений политического плана на фоне обострения отношений между Москвой и Токио3. Пребывание Дюпре и Деншена в Советском Союзе прошло незамеченным для прессы. Вместе с тем и на Кэ д’Орсэ, и в окружении Вейгана, и во французском посольстве в Москве осознавали, что после приезда Кота говорить о полном отсутствии политической подоплеки у визита французских моряков не приходилось. Сам Дюпре хорошо понимал полиРГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 159. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 7. Mois de décembre 1933. 3 DDF. 1e série (1932–1935). T. V. P. 273–274. 1 2 198 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» тическое значение той работы, которую ему поручили выполнять. В ходе переговоров он подчеркивал, что «французский флот совершенно не заинтересован в [обсуждаемом] деле и лишь следует курсом сближения, намеченным дипломатическими кругами»1. Тем более удивительным для французов оказался тот факт, что советская сторона вела себя так, как будто политический контекст переговоров не играл никакой роли. В телеграмме в МИД Альфан отмечал, что опасения Поль-Бонкура беспочвенны в силу позиции, занятой Москвой: «…советские пожелания по поводу наших миссий, как мне представляется, имеют в гораздо большей степени коммерческую и техническую направленность, чем того хотело бы Ваше Превосходительство»2. В конечном итоге дело дошло до открытого конфликта. В записке, представленной 15 декабря французскими офицерами начальнику Главного управления кораблестроения УВМС РККА А. К. Сивкову, предлагалось создать совместное конструкторское бюро, базирующееся во Франции или СССР, и прикомандировать к нему советских и французских сотрудников. Дюпре так пояснял свой замысел: «Если советский флот желает действительно сотрудничать с французским, а это видимо так, потому что инициатива (выделено в тексте документа. — А. В.) исходила от Советского Правительства, то тогда надо организовать непрерывный контакт и оформить этот контакт созданием “организма”, который обеспечит непрерывный контакт между советскими и французскими инженерами»3. Вопрос ставился ребром: «Нам надо знать действительные желания Советского Правительства… В заключение я должен сказать, что, если мы сейчас не сможем говорить о деталях вопросов, поднятых в нашей записке, то мы не сможем подготовиться к приезду Советской комиссии во Францию». AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Rapport du Capitaine de frégate Dupré à M. le Ministère de la Marine sur la mission en Russie du 9 au 26 decembre 1933. Paris, le 5 janvier 1934. 2 Ibid. M. Alphand, Ambassadeur de France à Moscou à M. Paul-Boncour, Ministre des Affaires Etrangères. Moscou, le 14 décembre 1933. 3 РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 41–42. 1 199 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Французская инициатива столкнулась с жестким ответом советской стороны. Сивков с ходу и в резкой форме отказался обсуждать ее по сути. «Бесполезно какое-либо обсуждение записки, — заявил он, — так как это обсуждение будет совершенно неконкретным. Мы должны сначала осмотреть все нас интересующее во Франции». При этом советский представитель предложил опираться на опыт сотрудничества СССР и Италии, где советские миссии смогли увидеть все интересовавшие их объекты, после чего закупили необходимое оборудование. Едва ли подобное сравнение могло в чем-то убедить французов: если общий контекст советско-итальянских отношений в начале 1930-х гг. позволял совершать подобные закупочные операции, то между СССР и Францией не существовало налаженных каналов взаимодействия в виде, по крайней мере, торгового соглашения. Парируя заявления Сивкова, выдержанные в явно недипломатической тональности, и акцентируя разную степень заинтересованности сторон в соглашении, Дюпре отметил, что французская миссия «не просит», а «готова» осмотреть советские судостроительные мощности и вновь подчеркнул: «До сих пор я не вижу конкретных путей для установления связи между двумя флотами… Французский флот нисколько не заинтересован в установлении этой связи, он исполняет приказание Французского Правительства»1. Советская сторона имела возможность уточнить свою позицию 18 декабря. В этот день Альфан дал официальный прием в честь французских моряков, на котором с советской стороны присутствовали Ворошилов, прибывший с супругой («редкий признак симпатии», отмеченный Мандрасом2), Крестинский и находившийся в Москве Довгалевский. Наркомвоенмор говорил о советско-французском сотрудничестве в военной сфере и подчеркивал важность будущего визита советских моряков во Францию, где они могли бы определить, что из номенклатуры военноТам же. Л. 43. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 7. Mois de décembre 1933. 1 2 200 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» морских технологий представляет особый интерес и может быть приобретено на наиболее выгодных условиях. В конце мероприятия он провозгласил тост за Францию, «самую сильную страну мира, прежде всего благодаря своей армии»1. В ответ на пожелание Дюпре вернуться в СССР на борту военного корабля Ворошилов заметил: «Нет, лучше с эскадрой»2. Однако диалог по существу, без ярких протокольных любезностей, на которые был щедр наркомвоенмор, разворачивался в кулуарах посольства. В беседе с советскими представителями Альфан и Мандрас, констатировав фактический провал миссии Дюпре, указали на тот факт, что планка сотрудничества, заданная советской стороной, не вполне соответствует уровню доверия между странами и упомянул казус с визитом Симонова в начале года. Вариант, при котором «[советские] моряки будут все осматривать и обо всем разговаривать и потом, как это было в прошлом году с Симоновым, ничего не закажут»3, французов не устраивал. Здесь явно звучала тревога, что речь могла идти о разведывательной операции, которой опасалось морское министерство в Париже. Ворошилов в ответ призвал не считать историю с миссией Симонова прецедентом, так как «Симонов превысил свои полномочия». По его словам, переговоры уже фактически начаты Венцовым и Островским в Париже, и весь вопрос заключается в том, что советская сторона хочет посмотреть «товар лицом». При этом Крестинский сделал важную оговорку, которая приоткрывала настроения, определявшие позицию Москвы, и в целом совпадала с предположениями Мандраса: «У французской стороны имеется неправильный подход к оказанию нам технической помощи вообще. Это сказывается, между прочим, в недавно сделанном предложении послать к нам большую техническую комиссию для обследования наших железных дорог, грунтовых дорог DDF. 1e série (1932–1935). T. V. P. 316. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 7. Mois de décembre 1933. 3 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 70. Л. 44. 1 2 201 А. А. Вершинин Неудавшийся союз и портов, с тем чтобы определить, какая нам может быть оказана техническая помощь. Такого рода предложения основаны на неправильном представлении о степени нашей технической отсталости и могут вызвать только отрицательные настроения у наших ведомств… Нам не нужно, чтобы французские специалисты на месте обследовали наш флот и сказали, что, по их мнению, нужно у нас улучшить. Мы сами знаем слабые места нашей морской обороны и обращаемся к ним за помощью по этим вопросам»1. Последнее обстоятельство подчеркивал и Мандрас, когда, информируя Париж о ходе переговоров Дюпре, пытался объяснить суть советского поведения: «Тот, кто знаком с обостренным самолюбием Советов, не удивляется тому, что при первом контакте с иностранцами они не решаются ни продемонстрировать слабость своего малочисленного военно-морского флота, ни открыть ворота устаревших арсеналов. Не стоит также забывать, что они одержимы страхом перед перспективой быть колонизированными или просто ведомыми другой державой»2. Дюпре подозревал, что за советской сдержанностью может стоять сохраняющаяся ориентация военно-морского командования на первоочередное сотрудничество с Германией3. Военный атташе воздерживался от столь радикальных выводов, однако в его личном отношении к перспективам военного сотрудничества с СССР намечался перелом, который в полной мере проявится в следующем, 1934 г. В разговоре с работником НКВМ «он сетовал на то, что со стороны [советских] военных кругов… не было проявлено достаточного доверия к бескорыстным намерениям французских экспертов, что эти последние будто бы подозревались в желании способствовать тем или иным коммерческим интересам, тогда как в действительности… подобТам же. Л. 46–47. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 7. Mois de décembre 1933. 3 AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Rapport du Capitaine de frégate Dupré à M. le Ministère de la Marine sur la mission en Russie du 9 au 26 décembre 1933. Paris, le 5 janvier 1934. 1 2 202 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ные интересы вообще абсолютно чужды французским военным кругам»1. Оптимизма военному атташе не добавил тот факт, что накануне отбытия французских моряков на родину выяснилось, что разногласия между сторонами не исчерпаны. 19 декабря Дюпре связался с Парижем и предложил одобрить визит во Францию советской делегации. МИД дал на это принципиальное согласие, однако неожиданно для французов встал вопрос о численности советской миссии. Мандрас и Дюпре предложили ограничить ее состав и показать ей небольшое число объектов: портовые мощности Лорьяна на западе страны, верфи в устье Луары, аккумуляторный и оптический завод в Парижском регионе. Предполагались посещение миноносца, сторожевика и встреча в управлении кораблестроения морского министерства. При этом визит на предприятия по производству артиллерийских систем и торпед, наиболее интересные советской стороне, не предполагался2. Особое сожаление руководства ВМС РККА вызвал тот факт, что программа визита не включала в себя знакомство с технологиями строительства подводных лодок. Визит французской военно-морской миссии завершался на минорной ноте. 22 декабря в частном разговоре с Анципо-Чикунским Дюпре признал, что имевшаяся у него исходная установка, в свою очередь, основывавшаяся на французской трактовке слов Ворошилова, сказанных Мандрасу в августе 1933 г., совершенно не соответствовала тем настроениям, которые имелись в Москве. На деле оказалось, что «Наморси (начальник военно-морских сил РККА. — А. В.) вовсе не идет так далеко, как это предполагалось в Париже». Дюпре не вдавался в объяснение причин недопонимания сторонами друг друга и предположил, что искажение информации могло произойти вследствие «сложностей переписки», однако сделал характерную оговорку, отметив возможную «разницу АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 91. Л. 55. AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Attaché Militaire à Moscou à l’Etat-Major de l’Armée. Moscou, le 19 décembre 1933. 1 2 203 А. А. Вершинин Неудавшийся союз во взглядах между НКИД и УВМС». Развивая мысль о вероятных расхождениях между дипломатами и военным ведомством в вопросе сотрудничества с Францией, Дюпре вновь упомянул «казус Симонова» и откровенно заявил, что в Париже «спрашивают себя, не имеет ли посылаемая сейчас морская комиссия простой цели осведомления без каких-либо практических перспектив»1. Его советский визави не смог дать ответов по сути, однако 24 декабря, за день до отъезда Дюпре и Деншена, стало известно, что Москва собирается командировать во Францию делегацию из пяти человек, в то время как французы настаивали на численности в три человека. Это разногласие окончательно испортило у обеих сторон впечатление от взаимного общения. Руководство ВМС РККА без обиняков дало понять, что готово снять любые французские возражения деньгами, полностью взяв на себя все расходы по пребыванию во Франции советских моряков, и намекая при этом, что затраты могут вырасти ввиду необходимости продлить срок их работы. Дюпре, очевидно уязвленный столь прямолинейным подходом, уже практически не скрывал подозрений в том, под видом моряков в Париж мог явиться десант разведчиков. Он парировал советскую инициативу, оговорив, что морское министерство в виде ответного жеста полностью берет на себя оплату поездки советской миссии, а Мандрас, заняв жесткую позицию, заявил начальнику отдела внешних связей НКВМ, что расширение миссии «замедлит» ее отъезд и потребует дополнительных согласований2. Не желая рисковать срывом визита, советская сторона приняла французские условия. 5 января 1934 г. Альфан оформил въездные визы для Сивкова, начальника Научного института военного кораблестроения Н. В. Алякринского и руководителя секции проектирования подводных лодок того же института М. А. Рудницкого3. РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 66–67. РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 172–173. 3 AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. M. Alphand, Ambassadeur de France à Moscou au Ministre des Affaires Etrangères. Moscou, le 5 janvier 1934. 1 2 204 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» *** 9 января советская делегация прибыла на Северный вокзал Парижа1. Устроенный ей прием не уступал по размаху тому, как в СССР встречали французских моряков. Для финансирования пребывания миссии Сивкова правительство в обход стандартных бюджетных процедур мобилизовало дополнительные денежные средства2. Гостей поселили в фешенебельном отеле напротив Лувра, торжественный прием в их честь был дан начальником Генштаба ВМФ в знаменитом ресторане Les Ambassadeurs3. Однако за фасадом вежливости и гостеприимства скрывались подозрения и недовольство. Советские представители в Париже, по словам Довгалевского, приняли «все меры к тому, чтобы сгладить неприятные впечатления Дюпре, [но] не вполне успели в этом деле»4. В конце декабря Островский выдержал непростое объяснение с де Латром, который не скрыл от своего собеседника недовольства итогами проездки Дюпре. Не владея всей информацией, но, вероятно, испытывая раздражение по поводу действий Орлова, которого он специально просил соблюсти в отношении французских моряков весь возможный политес, советский эмиссар пытался возложить ответственность на начальника ВМС РККА, «который, будучи неверно ориентирован, начал вести переговоры в коммерческом, а не военно-политическом духе». При этом О работе миссии Сивкова см.: Burigana D. Le rapprochement naval franco-soviétique: les missions Sivkov et Mouklévitch (1934) // Revue historique des Armées. 1999. No. 1. P. 91–107; Федулов С. В. Советско-французское военно-техническое сотрудничество в области судостроения и вооружения в 1930-е годы // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2014. № 3–1. С. 170–174. 2 AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Ministère des Affaires Etrangères. Direction des Affaires politiques et commerciales. Note sur le séjour à Paris des techniciens de la Marine soviétique. Paris, le 5 janvier 1934. 3 Burigana D. Le rapprochement naval franco-soviétique. P. 96. 4 АВП РФ. Ф. 010. Оп. 9. П. 45. Д. 157. Л. 2. 1 205 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Ворошилов, по словам Островского, выразил личную заинтересованность в том, чтобы произошедший инцидент не повредил активизировавшемуся сближению двух стран в военно-морской области1. Разногласия по вопросу о программе пребывания делегации Сивкова лишь обострили конфликт. 11 января Островский получил от Кероля письмо, в котором тот, пренебрегая традиционной французской дипломатичностью, предъявил своему советскому визави целый ряд претензий. Напомнив о той особой роли, которую окружение Вейгана сыграло в переговорах об обмене военными атташе, он обвинил Островского, якобы умолчавшего об истинных намерениях Москвы, в фактическом срыве миссии Дюпре. «Военно-морская миссия, которую Ваше правительство направляет во Францию, имеет совсем не тот характер, о котором Вы говорили мне, запрашивая об отправке нашей миссии. Она [ставит перед собой] разведывательные цели, которые лишь прикрываются коммерческой заинтересованностью»2, — констатировал Кероль. Мандрас, получивший через де Латра копию его письма, с удовлетворением отметил: «Хорошие формулировки в разговоре с людьми, находящимися во власти неизменного макиавеллизма»3. Сам Дюпре, назначенный сопровождающим к советским морякам, очевидно, испытывал мало энтузиазма по поводу своей новой миссии. Его отношения с Сивковым не сложились еще в Москве. Известие о том, что делегация планирует остановку в Бельгии с целью улаживания формальностей для пересечения границы, вызвало у него, по словам Венцова, «большое неодобрение». Недоверие к действиям советской стороны и память о том, как была обставлена во Франции работа Симонова, который перемещался между Берлином и Парижем и постоянно получал новые указания, отменявшие уже достигнутые договоренности, заставляли французов подозревать злонамеренность, что мало способствовало формироLattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 156. Ibid. P. 159. 3 Bach A. Le colonel Mendras. P. 165. 1 2 206 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ванию благоприятной деловой атмосферы. Советский военный атташе предупреждал Сивкова о том, что французы под предлогом официальной встречи гостей могли выслать на границу офицера, который в расчете на эффект внезапности попытался бы навязать делегации ограниченную программу визита. В подобном случае следовало любыми способами «уклониться от окончательных мнений по этому вопросу». «Настроение у него (Дюпре. — А. В.) неважное и нам с вами прийдется сделать все, чтобы оно исправилось. Иначе это может отразиться на результатах», — подытоживал Венцов1. Французский МИД больше волновали возможные политические последствия миссии Сивкова. В отличие от поездки Дюпре в СССР, подробности о ее ходе было бы сложно скрыть от прессы. Несмотря на продолжавшиеся переговоры о Восточном пакте, на Кэ д’Орсэ по-прежнему опасались, что чрезмерный резонанс от визита советских моряков создаст на международном уровне ненужные ожидания. Говоря о пакте о взаимопомощи, Париж не поднимал вопрос о его военном обеспечении: соглашение должно было вписываться в рамки системы коллективной безопасности и действовать под эгидой Лиги Наций. Кроме того, сохранялись опасения французов оказаться вовлеченными в сложные советско-японские противоречия. 11 января, в день официального приема Сивкова чинами Генштаба ВМФ, в Париже было подписано временное советско-французское торговое соглашение (пост торгового представителя СССР занял Островский)2. Генеральный секретарь французского МИД Алексис Леже предпочитал, чтобы визит советских моряков рассматривался именно в контексте активизации экономических связей между двумя странами, по возможности создал «как можно меньшей шумихи» в печати и не сказался на состоянии франко-японских отношений3. РГА ВМФ. Ф. Р-441. Оп. 14. Д. 50. Л. 20. Carley M. J. Five kopecks for five kopecks. P. 41. 3 AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Ministère des Affaires Etrangères. Direction des Affaires politiques et commerciales. Note sur 1 2 207 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Однако опасения Кэ д’Орсэ вновь были напрасны: перед Сивковым не стояло никакой политической задачи. Цель, обозначенная ему в Москве, звучала достаточно конкретно: как можно более детально ознакомиться с состоянием французского судостроения с целью определения условий использования его потенциала для модернизации ВМС РККА. Список номенклатуры, которую предстояло изучить советской миссии, впечатлял: современные подводные лодки с акцентом на крупнотоннажные типа «Агоста» и среднетоннажные типа «Орион» и «Перль», а также вся линейка оборудования для них; новейшие крейсеры; эскортеры типа «Байонез»; лидеры эсминцев типа «Фантаск»; торпедные катера; новейшие морские орудия; снаряды всех типов; торпеды с акцентом на радиоуправляемые образцы; противолодочные мины1. В том случае, если та или иная разработка вызывала у миссии интерес, Сивкову предписывалось запросить у соответствующей фирмы условия получения технической помощи по ее проектированию, либо условия закупки отдельных образцов. Иными словами, речь шла не о заказах для французского судостроения, а о приобретении самой технологии, которую впоследствии предполагалось воспроизводить в СССР. Об этом в своих инструкциях Сивкову достаточно откровенно писал Ворошилов, нарочито закавычивая ключевые слова: «Вам надо будет дать понять французам (в очень любезной и “дружественной” форме), что от широты их показов будет, естественно, зависеть широта наших заказов и, пожалуй, глубина и размах военно-морского “сотрудничества”. С выводами об объектах заказов не торопитесь, смотрите все внимательно и серьезно — как деловые люди в полном смысле этого слова… Заказы (кое-какие) придется французам сделать, но разбрасываться по мелочам не следует. Нужно хорошенько посмотреть все, что будет показано, а потом уж сговориться о покупle séjour à Paris des techniciens de la Marine soviétique. Paris, le 5 janvier 1934; Burigana D. Le rapprochement naval franco-soviétique. P. 93. 1 РГА ВМФ. Ф. Р-441. Оп. 14. Д. 50. Л. 1. 208 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ке того или иного объекта. Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности»1. Первые дни пребывания Сивкова и его коллег во Франции были посвящены протокольным мероприятиям: делегация посетила ряд заводов Парижского региона, побывала в Опере и съездила в Руан, где осмотрела местный рабочий поселок, построенный при участии банковского дома «Вормс». Сопровождавший советских моряков Дюпре не отказал себе в удовольствии отметить в письме Мандрасу, что «в России еще долго не появится ничего подобного»2: французский офицер явно втянулся в заочную полемику со сторонниками преимуществ колхозного строя. Несмотря на учтивое поведение хозяев, полпредство сообщало в Москву о том, что советские представители «были приняты французским морским министерством довольно сдержанно». «Отношение по существу было довольно кислое, — констатировал Довгалевский. — Французы не хотели сразу разработать полную программу посещений интересовавших тов[арища] Сивкова объектов и ясно давали понять, что сдержанность их является результатом того сдержанного отношения, которое наше морское ведомство обнаружило по отношению к посетившей Москву французской морской миссии»3. «Лед был несколько сломан» в ходе переговоров за обедом, который полпред дал в честь миссии Сивкова. В позиции советской стороны произошло определенное изменение, что заметили и французы. Довгалевский заявил, что «миссия адмирала (так в тексте. — А. В.) Сивкова и его сотрудников не является простой поездкой с целью сбора информации, и французское правительство может ожидать от нее конкретных результатов». Глава советской делегации отметил, что предложенная французами программа визита была «в общем удовлетворительной и в ряде отношений интересной», хотя и высказал сожаление по поводу Там же. Л. 7. Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 165. 3 АВП РФ. Ф. 010. Оп. 9. П. 45. Д. 157. Л. 1. 1 2 209 А. А. Вершинин Неудавшийся союз невозможности посетить предприятия, производящие вооружение для ВМФ, а также осмотреть подводную лодку. Тем не менее он допустил, что мог бы заказать во Франции полный комплект оборудования и чертежи для лидера эсминцев, оснащением которого на советских верфях занялись бы специально командированные французские специалисты. Как отмечалось в записке МИД, впервые подобное предположение прозвучало из уст чиновника высокого ранга, имевшего прямое отношение к ВМС РККА1. Советская сторона явно пыталась восстановить конструктивную атмосферу сотрудничества, которая помогла бы Сивкову на важнейшем этапе его визита — при посещении судостроительных предприятий на западе Франции. 16–20 января советские моряки посетили судостроительные и механические заводы Сен-Назера, Лорьяна и Нанта, а также осмотрели корабли, потенциально представлявшие интерес для ВМС РККА. По сравнению с тем, что смог увидеть Дюпре в СССР, программа визита Сивкова выглядела впечатляюще. В последний момент по решению начальника кабинета морского министра вице-адмирала Франсуа Дарлана в нее включили и посещение подводной лодки, которая, впрочем, еще находилась на стапелях (перископы и аккумуляторы отсутствовали) и демонстрировалась лишь частично: от глаз советских моряков скрыли, в частности, торпедные аппараты и внутренние помещения субмарины2. Более подробно удалось ознакомиться с надводными кораблями, которые, однако, также находились в различных стадиях готовности: крейсером «Бретен», лидерами эсминцев «Эпервье», «Одасье», «Фантаск», сторожевиком, торпедными катерами. Сопровождавшие советских моряков представители французского ВМФ предоставляли мало сопутствующей информации. Сивков писал в своем отчете: «Французы… были вежливы, любезAMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Ministère des Affaires Etrangères. Direction des Affaires politiques et commerciales. Note sur la soirée offerte le15 janvier à l’Ambassade de l’URSS. 2 Burigana D. Le rapprochement naval franco-soviétique. P. 99. 1 210 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ны, обещали много, но давали сведения крайне скудно и под большим нажимом… Только после вежливого, но энергичного нажима на “кофе с коньяком” нам удалось получить те сведения, которые дают мне возможность сделать более серьезные выводы»1. При посещении подводной лодки к членам делегации были приставлены офицеры, в задачи которых входило следить за тем, чтобы гости не увидели того, что не входило в программу, и хранить молчание при попытках обсудить технические детали объекта. Представители частных фирм в беседах не спешили раскрывать точные технические характеристики своей продукции, ссылаясь на необходимость «предварительно получить разрешение морского министерства»2. Имели место и конфликты, свидетельствовавшие о сохранявшемся во французских вооруженных силах сдержаннонегативном отношении к Советскому Союзу. Так, осматривая «Эпервье», советские моряки столкнулись с откровенно враждебным к себе отношением со стороны капитана, который сначала отказывался с ними встретиться, а когда под давлением сопровождавших делегацию официальных лиц согласился, то прямо, вопреки всем приличиям, дал понять гостям, что они — нежелательные персоны на борту его корабля3. Тем не менее Сивков остался в целом удовлетворен увиденным. В докладе Ворошилову он отмечал: «Уровень французской военно-морской техники в области легких и быстроходных надводных кораблей высок и вполне современен. Французские лидеры эсминцев и эскортеры отличные корабли и для нас вполне подходящие. Необходимо приобрести у французов техническую помощь по лидерам эсминцев полностью (чертежи, инструктаж по строительству, заказ во Франции первой механической установки) и чертежи по эскортерам»4. В письме Литвинову от 25 января Довгалевский подчеркивал особую важность успешного завершения РГА ВМФ. Ф. Р-441. Оп. 14. Д. 50. Л. 10. Там же. Л. 46. 3 Burigana D. Le rapprochement naval franco-soviétique. P. 99. 4 РГА ВМФ. Ф. Р-441. Оп. 14. Д. 50. Л. 141 об. 1 2 211 А. А. Вершинин Неудавшийся союз миссии Сивкова: «Тов[арищ] Сивков считает, что французские лидер и эскортер лучше того, что имеется в других странах. Он не скрыл от французов этого своего впечатления. В этих условиях представляется чрезвычайно желательным и даже необходимым, чтобы мы купили у французов техническую помощь в деле постройки у себя этих судов. Если миссия тов[арища] Сивкова окажется безрезультатной и мы ее прервем только на ознакомлении с этими судами и не купим техпомощи, то францпра (французское правительство. — А. В.) усмотрит в этом несерьезность нашего поведения, что, разумеется, весьма неблагоприятно отразится на военном сближении между обеими странами»1. Сивков имел полномочия немедленно приступить к обсуждению коммерческих условий сделки, однако по возвращении его делегации в Париж французская сторона заявила, что считает программу советской миссии исчерпанной, и предложила Сивкову с коллегами вернуться в СССР, чтобы представить результаты своей поездки руководству. В записке, поданной 31 января морским министром на имя Даладье, сменившего Поль-Бонкура на посту главы МИД, говорилось: «Важно, чтобы теперь советское правительство (выделено в тексте. — А. В.) высказало свою точку зрения и уточнило желаемые условия технического сотрудничества, которые французское правительство внимательно рассмотрит»2. После министерских консультаций Парижем было принято решение о том, что на данном этапе техническая помощь Советскому Союзу может носить лишь ограниченный характер и осуществляться путем отправки в СССР французских специалистов. За этим скрывалась политическая подоплека. «Мы должны заставить их (Советы. — А. В.) остаться в положении просителя»3, — писал де Латру Мандрас 31 января. Сивков активно пытался продлить срок пребывания своей делегации во Франции, намекая на возможный срыв сделки в слуАВП РФ. Ф. 010. Оп. 9. П. 45. Д. 157. Л. 3. DDF. 1e série, 1932–1935. T. V. P. 574. 3 Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 169. 1 2 212 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» чае своего отъезда. «Я указывал г[осподину] Франсуа (начальник управления кораблестроения министерства флота. — А. В.) на то, — писал он в отчете Ворошилову, — что я получил далеко не полную информацию об уровне военно-морской французской техники, что я не выполнил возложенного на меня поручения, что я ничего не могу доложить в Москве ни об оружии, ни о подводных лодках, что неполнота моего доклада не может не отразиться на темпах развития сотрудничества двух флотов, и что необходимость дипломатических переговоров безусловно оттянет все дело. Однако г[осподин] Франсуа остался на прежней позиции»1. Советским морякам не удалось подробно пообщаться с представителями судостроительных фирм. По мнению Довгалевского, в переговорах с французами требовалась новая тактика: «Чувства и намерения французов, видимо, таковы. Они никак не могут забыть неудачной прошлогодней поездки тов[арища] Симонова… который раздул тут большое кадило, но ничего не заказал. Морское ведомство все еще остается под впечатлением неудачной поездки в Москву миссии Дюпре… Далее, французы, видимо, рассуждают так: лидер, эскортер, подводная лодка и проч[ее] представляют собою совершенно отдельные объекты, и они хотят на одном или двух из них испытать серьезность наших намерений: если верно, что лидер и эскортер нас интересуют вообще… то пусть мы приступим в начале к коммерческим переговорам по этим двум объектам, и, если переговоры обнаружат серьезность наших намерений, тогда можно будет поставить вопрос о расширении “сотрудничества” также и на другие объекты, в частности и на подводные лодки»2. В Москве решили следовать именно этим путем. В конце января Ворошилов сообщил председателю СТО Молотову, что считает «необходимым приобретение французской технической помощи по лидерам-эсминцам (типа “Фантаск”) и эскортерам с заказом механической установки (котлы, турбины, вспомогательные меха1 2 РГА ВМФ. Ф. Р-441. Оп. 14. Д. 50. Л. 133. АВП РФ. Ф. 010. Оп. 9. П. 45. Д. 157. Л. 2–3. 213 А. А. Вершинин Неудавшийся союз низмы, часть арматуры) для первого лидера во Франции» и просил поручить НКИД обратиться «к французскому Правительству со специальным письмом по этому вопросу», а наркомату тяжелой промышленности (НКТП) — подготовиться «к переговорам о техпомощи с французскими судостроительными фирмами»1. Для уточнения условий контракта и более детального изучения фигурировавшей в нем номенклатуры НКВМ готовил к отправке во Францию еще одну делегацию во главе с инспектором ВМС РККА Р. А. Муклевичем. *** Наблюдая за ходом работы миссии Сивкова, французские представители пытались осмыслить причины тех во многом неожиданных трудностей, с которыми столкнулось дело двустороннего военного сотрудничества. Мандрас боролся с внутренними сомнениями, сохраняя надежду на то, что ситуация исправится. По следам визита Дюпре в Москву он писал всего лишь о «сдержанной осторожности» советской стороны»: «Видеть в ней двойную игру или признак охлаждения к нам было бы совершенно неуместно»2. Хотя миссия не обернулась прорывом в области двусторонних военных связей, она имела определенный политический резонанс, который, вопреки опасениям Кэ д’Орсэ, сыграл на руку Парижу. «Пребывание наших моряков, как кажется, произвело значительный эффект, прежде всего в посольстве Италии. Становится все более очевидным, что все те, кто нас совсем не любит, опасаются дальнейшего франко-советского сближения. В этом можно видеть дополнительное основание развивать его», — сообщал Мандрас в Париж3. Дюпре полагал, что речь могла идти о межведомственных противоречиях: ВМС РККА, не желая выставлять напоказ собственРГА ВМФ. Ф. Р-441. Оп. 14. Д. 50. Л. 88–89. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 7. Mois de décembre 1933. 3 Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compterendu mensuel no 8. Mois de janvier 1934. 1 2 214 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ную слабость, саботировали прямое поручение Ворошилова развивать сотрудничество с французским флотом, пытаясь лишь получить во Франции необходимую техническую информацию1. Схожего мнения придерживался Альфан, рассматривавший организацию военного сотрудничества между двумя странами в качестве важнейшего из тех «малых дел», реализация которых должна была создать новое качество советско-французских отношений. В беседе с советскими дипломатами «он жаловался на недоверие и медлительность, проявленные [советскими] властями в отношении приехавших французских “моряков”. “У вас не придают значения этим мелким делам, — сказал Альфан, — но ведь я-то знаю Францию лучше вас: эти на вид мелкие дела имеют большое значение для создания подходящей атмосферы вокруг нашего сближения”». Инцидент с военно-морскими миссиями подтолкнул посла к мысли, что «[советский] аппарат меньше проникнут сознанием необходимости сближения с Францией, чем правители»2. Де Латр также настороженно оценивал итоги взаимодействия представителей двух флотов, однако его больше заботила быстро ухудшавшаяся в конце 1933 — начале 1934 г. международная обстановка. Покинувшая Лигу Наций и конференцию по разоружению Германия фактически декларировала свое право на создание полноценных вооруженных сил, а все попытки вернуть ее за стол переговоров предполагали серьезные уступки Берлину, в конечном итоге за счет обороноспособности Франции3. Столь тревожная обстановка заставляла закрывать глаза на частные проблемы. «Все эти события и порождаемое ими беспокойство должны рассматриваться как еще одна причина избегать в отношениях с русскими любого срыва или явных признаков охлаждения нашей дружбы»4, — писал подполковник французскому военному атташе в конце декабря 1933 г. Кроме того, инцидент с морскими Bach A. Le colonel Mendras. P. 167–168. ДВП СССР. Т. 17. М., 1971. С. 140–142. 3 Duroselle J.-B. La Décadence. P. 92–93. 4 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 158. 1 2 215 А. А. Вершинин Неудавшийся союз миссиями не исчерпывал повестку сближения двух стран в военной сфере. Одновременно с их работой в Москве и Париже шла более успешная подготовка к обмену военно-воздушными делегациями, о чем еще в сентябре договорился Кот и на что высшее руководство СССР дало свое согласие при условии одновременного углубления контактов в военно-морской сфере. Нерешенность вопроса о формате взаимодействия между флотами блокировала сотрудничество по линии авиационных ведомств, причем Ворошилов по-прежнему не скрывал своего недовольства необходимостью вновь принимать в Советском Союзе французских авиаторов1. Переговоры были разблокированы лишь после того, как стороны договорились двигаться вперед в вопросе военно-морских миссий. 4 декабря Крестинский писал Довгалевскому, что «по сотрудничеству в области авиации принято принципиальное решение как о посылке наших людей… так и о приезде к нам трех-четырех французов»2. Уже 10 декабря Ворошилов передал Сталину шифровку Венцова, в которой сообщалось, что французская делегация формируется и прибудет в Москву в январе. «Кандидатов для посылки во Францию подбираем, и на днях доложу»3, — сообщал нарком. Переговоры о формате миссий заняли еще полтора месяца. По их результатам Кот докладывал Поль-Бонкуру: «Французское правительство предоставит в распоряжение правительства СССР пять инженеров и офицеров на первоначальный период в шесть месяцев с возможностью продления… Со своей стороны правительство СССР направит во Францию шесть офицеров и инженеров с целью прохождения обучения в Высшей национальной школе авиации и различных училищах военной направленности»4. Французских авиаторов планировалось использовать как техниАВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 64. Л. 35. ДВП СССР. Т. 16. С. 715. 3 РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 140. 4 AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Ministre de l’Air à M. le Ministre des Affaires Etrangères sur le stage des aviateurs soviétiques. Paris, le 24 janvier 1934. 1 2 216 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ческих консультантов или преподавателей в советских высших военных учебных заведениях, а также привлекать их к организации производства в СССР двигателя фирмы «Испано-Сюиза»1. Советские командиры прибыли в Париж 28 января, однако начало их обучения, а также отправка французской миссии в Советский Союз задержалась ввиду проволочек с подписанием межгосударственного соглашения, которое в свою очередь было связано с глубоким политическим кризисом во Франции, серьезно дестабилизировавшим работу правительства. 6 февраля ультраправые лиги, набравшие популярность на фоне социальных последствий экономического кризиса, устроили в Париже массовую манифестацию, которая окончилась попыткой штурма Бурбонского дворца — резиденции нижней палаты парламента2. Едва сформировавшееся правительство, в котором Даладье занял посты председателя и министра иностранных дел, было вынуждено уйти в отставку. В новом кабинете, возглавленном правоцентристом Гастоном Думергом, портфель главы МИД получил Луи Барту, со времен Генуэзской конференции имевший репутацию противника Советского Союза. Государственным министром стал Тардье, которого в Москве считали законченным антисоветчиком. 13 февраля в беседе с Альфаном член коллегии НКИД Стомоняков говорил о «беспокойстве, которое вызывает влияние на политику кабинета Думерга таких антисоветски настроенных деятелей, как Барту и Тардье». Посол ответил, «что он “не думает”, чтобы внешняя политика Франции претерпела изменение». По его словам, императивом французского правительства оставалось противодействие Германии, причем Барту был готов даже к более решительным шагам, чем его предшественники3. Ibid. Le Ministre des Affaires Etrangères a l’Ambassade de France a Moscou sur la collaboration technique franco-soviétique en matière d’aviation. Paris, le 24 décembre 1933. 2 См. подробнее: Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française» против Третьего Рейха. СПб., 2021. С. 55–99. 3 ДВП СССР. Т. 17. С. 140. 1 217 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Министр иностранных дел взял паузу в реализации курса на политическое сближение с Москвой: несмотря на уверения Альфана, в кабинете не было полного единства в вопросе взаимодействия с Германией в контексте незавершенных переговоров о разоружении. Лишь в апреле, убедившись в том, что франко-германские отношения остаются в глухом тупике, а тот выход из него, который предлагает Великобритания, требует от Парижа односторонних уступок, правительство Думерга решительно повернет к соглашению с СССР. Однако вопрос об обмене военно-воздушными миссиями действительно был быстро решен, тем более что новое руководство министерства авиации в лице Денэна, сменившего Кота, подтвердило взятые на себя обязательства. 22 февраля Барту и Довгалевский обменялись официальными письмами, в которых фиксировалось принципиальное согласие двух сторон на отправку и прием миссий1. 19 марта в Москве Мандрас и командующий ВВС РККА Алкснис при участии военно-воздушного атташе Франции Донзо подписали протокол, детализировавший условия их пребывания в стране назначения: советские авиаторы, оставаясь на содержании своего правительства, освобождались от платы за обучение во французских школах; французские специалисты в СССР обеспечивались всем необходимым советской стороной, включая выплату заработной платы размером от 3 до 6 тыс. франков в месяц2. В подготовке нот приняло участие советское полпредство. В письме Литвинову Розенберг, до последнего момента опасавшийся, что сближение в авиационной сфере постигнет та же судьба, что и попытку наладить связи между флотами, подчеркивал особое значение достигнутого соглашения и давал понять, что оно не должно стать предметом пересмотра задним числом по желанию AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Ministre des Affaires Etrangères a M. Dovgalevsky, Ambassadeur de l’URSS. Paris, le 22 février; Ambassadeur de l’URSS à Paris à M. Barthou, Ministre des Affaires Etrangères. Paris, le 22 février. 2 Ibid. Projet d’accord entre le gouvernement de l’URSS et le gouvernement français d’échange des missions aéronautiques. 1 218 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» ведомства Ворошилова. «Мы здесь все сходимся на том, что одним из главных факторов, влияющих на дальнейшее развитие наших отношений с Францией, является Генштаб, удельный вес которого, к тому же, быстро возрастает. Поэтому сотрудничество по этой линии имеет важнейшее значение. Этим объясняется та “страстность”, с которой мы в свое время отстаивали предложенное Котом сотрудничество по авиационной линии. Вместе с тем, по этой линии сплошь да рядом у нас получаются либо проволочки, либо создаются неловкие казусы»1, — писал он в НКИД. «Неловкие казусы» не были случайностью. 1933 г. показал, что в деле советско-французского военного сотрудничества сталкиваются три группы интересов. Французская сторона осторожно прощупывала почву, реализуя проект сближения с СССР, точных контуров которого в Париже еще не знали. Перспектива создания военно-политического союза по типу франко-русского альянса конца XIX — начала XX в. на повестке дня не стояла. Речь шла скорее о маневрировании с целью сбалансировать систему коллективной безопасности, оказавшуюся под угрозой в результате роста германского экспансионизма. Причем глубина маневра определялась ad hoc, в зависимости от складывавшейся внешнеполитической конъюнктуры. Эррио, Поль-Бонкур и Барту действовали осторожно, видя в качестве максимально возможного интеграцию Советского Союза в существующий международной порядок под эгидой Лиги Наций. От идеи союза были на деле далеки и те во Франции, кто наиболее активно выступал за сотрудничество с СССР, прежде всего в военной сфере. В мае 1934 г. в беседе с Альфаном де Латр прямо признал: «Ни о каком “союзе” с Россией речи не идет. Однако наше сближение должно продолжаться, чтобы в случае войны с Германией мы могли рассчитывать на благожелательный нейтралитет России и, как следствие, Турции»2. Позиции Кэ д’Орсэ и группы де Латра различались не ви`дением целей, а представлением о средствах ее достижения. Подполковник 1 2 АВП РФ. Ф. 010. Оп. 9. П. 45. Д. 157. Л. 7–8. Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 161. 219 А. А. Вершинин Неудавшийся союз полагал, что ограниченное сближение с Москвой невозможно без создания соответствующей атмосферы минимального доверия преимущественно в военной области, что позволило бы «подтянуть» и уровень политического взаимодействия. Решая эту задачу, Франция могла позволить себе приоткрыть двери вооруженных сил для советских представителей и пойти на углубление военно-технического сотрудничества, но не более того: Советский Союз неизменно воспринимался де Латром и его единомышленниками как чужеродная сила, с которой невозможны полностью открытые и равноправные отношения. Подобный взгляд вобрал в себя всю палитру примордиалистских представлений о России, которые сложились во французском обществе в XIX в., а в начале XX в. испытали на себе влияние Первой мировой войны и революции 1917 г. В своих письмах де Латр рассуждал о «сверхчувствительной славянской психологии», неустойчивой и подверженной эмоциональным срывам1. В том же духе высказывался Мандрас. Образ страны, находившейся на отшибе западной цивилизации, впечатлявшей своей девственной мощью, но архаичной, в культурном плане стоявшей на ступень ниже Европы, диктовал ту модель поведения, которую окружение генерала Вейгана выбрало в ходе своих контактов с советскими эмиссарами. В конечном итоге она оказалась провальной. Постоянное стремление де Латра и его единомышленников подчеркнуть преимущественную заинтересованность СССР в сотрудничестве с Францией являлось риторическим приемом, который должен был подтолкнуть вышестоящее руководство в Париже к активным действиям, но в то же время оно отражало их искреннюю убежденность в том, что отсталая, откатившаяся после революции в допетровскую эпоху Россия жаждет вернуться в семью европейских народов и ищет себе проводника. Те же идеи разделял посол Альфан. В письме Поль-Бонкуру от 27 сентября он писал: «Россия никогда не управляла собственным развитием, она брала на вооружение западные концепции. Идеология ее современной 1 220 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 148. Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» политической системы сформирована коммунистическими теориями французского и немецкого происхождения, правительство находится в основном в руках людей, принадлежащих к еврейской нации или народностям окраин. Большие предприятия, крупные стройки были подготовлены, организованы, снабжены техникой стараниями немцев, англичан, американцев или итальянцев… Издержки гитлеризма с его антисемитской и антикоммунистической ориентацией ослабили германо-советские связи, сблизили Россию с нашими союзниками из Польши и Малой Антанты, ускорили заключение пактов. Здесь можно занять важное место»1. Подобный взгляд совершенно не принимал во внимание образ мышления тех людей, которые руководили Советским Союзом. Идеологически обусловленное, основывавшееся на политическом опыте недоверие к Западу соседствовало у них с чувством собственного превосходства над элитами европейских стран, представлявшими отживший свое общественно-экономический строй. По их мнению, СССР являлся одним из мировых центров притяжения и одновременно — «позитивной альтернативой Западу»2. То, что де Латр, Мандрас и Альфан воспринимали как попытку Советов найти себе проводника в Европе, на деле было стремлением воспользоваться Западом для того, чтобы одержать над ним уверенную историческую победу в неизбежной мировой войне3. Для Островского и Венцова французы оставались такими же империалистами, как и немцы: установление с ними тесных устойчивых политических связей считалось априори невозможным. Относительная слабость СССР в начале 1930-х гг. требовала сближения с Европой, но это сближение не являлось самоцелью и тем более не имело ничего общего с тем ви`дением, которое сформировалось у французских «советофилов». В Москве, как и в Париже, DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 427–428. Голубев A. B., Невежин В. А. Формирование образа Советской России в окружающем мире средствами культурной дипломатии, 1920-е — первая половина 1940-х гг. М., 2016. С. 26. 3 Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 26. 1 2 221 А. А. Вершинин Неудавшийся союз никто всерьез не думал о формировании альянса: межимпериалистические противоречия следовало использовать к своей выгоде, а не вовлекаться в них. Вместе с тем создание определенного качества двусторонних отношений, чего хотел добиться де Латр, не воспринималось советскими военно-политическими кругами как сколько-нибудь важная задача. Императив голого расчета сводил сотрудничество к ситуационным взаимовыгодным обменам, где обе стороны четко понимали цену вопроса, равно как и заведомую невозможность превратить деловые контакты во что-то большее. Эта же логика поведения приписывалась французам. С точки зрения Москвы, их протест против того, во что вылилась отправка военно-морских миссий в декабре 1933 — январе 1934 г., не имел никакого смысла: в сентябре Сталин, реагируя на предложения Кота, четко обозначил, что речь идет о допуске французских «разведчиков» в ангары ВВС РККА в обмен на возможность для советских моряков изучить достижения французского флота. Озабоченность Мандраса в НКВМ сочли лицемерием. Островского, готовившего миссии Дюпре и Сивкова и, по мнению окружения Вейгана, обманувшего доверие французской стороны, Кероль обвинил в цинизме. Дихотомия лицемерия и цинизма будет присуща советско-французским контактам вплоть до последних предвоенных дней 1939 г. На этом фоне выделялась позиция советского полпредства в Париже. Дипломаты в силу своего многолетнего опыта жизни во Франции, возникшим рабочим и личным связям с местными политиками, предпринимателями, общественными деятелями, чувства профессиональной заинтересованности в улучшении взаимоотношений между странами были настроены на углубление двусторонних связей. Полпредство не могло изменить ту линию, которая вырабатывалась в Москве, но пыталось ее корректировать, подавая интересующую центр информацию под определенным углом зрения и лоббируя подключение к переговорному процессу тех фигур, которые пользовались его доверием. 222 Глава IV. «Поменьше связывающих разговоров и побольше солидности» В ряде случаев действия эмиссаров НКВМ, не владевших теми навыками общения с французскими официальными лицами, которыми обладали дипломаты, не шли на пользу успешному налаживанию деловых связей с французской стороной. Так, осенью — зимой 1933 г. в ходе личных контактов с представителями французского ВМФ Венцов не сумел верно прочитать истинные намерения своих визави, что стало серьезной проблемой в ходе работы миссий Дюпре и Сивкова. В то же время переговорный язык, используемый советскими военными представителями в диалоге с зарубежными партнерами, предполагал недоговоренности, отдавал предпочтение зондажу перед открытым декларированием намерений, уделял большое внимание секретности. Он плохо воспринимался французской стороной, считавшей, что ее пытаются «водить за нос». Советская политика на французском направлении, таким образом, раздваивалась, что вносило в нее элемент неопределенности. Позиция полпредства во многом совпадала с тем, чего хотели добиться французы, хотя дипломаты, вероятно, переоценивали их стремление идти навстречу советским пожеланиям. Реальное влияние аппарата Довгалевского на курс, заданный военно-политическим руководством страны, оставалось ограниченным, что наглядно продемонстрировали конфликты, связанные с миссиями Симонова и Кота. Взаимное недовольство советской и французской сторон друг другом лишь усиливалось, что с каждой неделей уменьшало шансы на успешную реализацию проекта советскофранцузского сближения в военной сфере. Глава V Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд Полковник Эдмон Мандрас, военный атташе Франции в СССР в 1933–1934 гг., может считаться знаковой фигурой в истории советско-французских отношений: едва ли кто-то ярче него воплощал собой всю их сложность и противоречивость. Одной своей ипостасью Мандрас ярко олицетворял французское русофильство конца XIX в., ставшее порождением кризиса консервативной и религиозной идеи после краха Второй империи и утверждения республиканского общественно-политического строя1. Переосмысляя наследие А. де Кюстина и знакомясь с творчеством Ф. М. Достоевского, его представители находили в России определенный духовный ориентир, а также противовес Германии, которую после 1871 г. они рассматривали как главную угрозу Франции. Но в это же время Мандрас всегда оставался типичным буржуа и французским националистом, воспитанным на идеях революции конца XVIII в. В рамках этого дискурса Россия представала страной, стоявшей на более низком культурном уровне, чем Франция, а отношение к ней варьировалось от поверхностно-восторженного (земля «благородных дикарей») до враждебно-недоверчивого (образ «варвара у ворот»). Несмотря на изменения, произошедшие после 1917 г., эта символика сохранялась и продолжала влиять на восприятие Советского Союза во Франции. Мандрас родился в 1882 г. в Лангедоке в буржуазной семье, разделявшей консервативные ценности. Его отец-монархист воспитывал сына в духе католической веры. Впоследствии Эдмон отошел от религии, однако она наложила неизгладимый отпечаток 1 224 Шарль К. Интеллектуалы во Франции. М., 2005. С. 111–116. Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд на его сознание и мировосприятие. «С моральной точки зрения, — вспоминал он, — я до сих пор проникнут духом строгого католицизма, усвоенного моими предками. Покинув храм, я сохранил в себе его атмосферу»1. Окончив в 1903 г. элитарный коллеж Станислава в Париже, где его однокашниками были будущие видные политические деятели Третьей республики, он продолжил учебу в Политехнической школе. Получив в 1905 г. диплом, Мандрас пошел по военной стезе и стал офицером-артиллеристом. Он никогда не считал себя военным по призванию и часто сожалел о сделанном выборе. Перемещаясь по провинциальным гарнизонам, молодой офицер часто мысленно упрекал себя в том, что в свое время не предпочел карьеру преподавателя, которая бы больше отвечала его склонностям к литературе и философии. На почве усвоенного в детстве религиозного мистицизма у него зародилась тяга к русской культуре. Он начал учить русский язык и в 1911 г. провел два месяца в России, которая произвела на молодого лейтенанта неизгладимое впечатление. «Эти два месяца стали вехой в моей жизни, — вспоминал Мандрас. — Они меня буквально опьянили и породили во мне непреодолимую тягу ко всему русскому. Я был покорен этой необъятной и как будто бесформенной (désossé) страной». В русских он увидел «идеалистов, наделенных удивительной деловитостью, но при этом умеющих абстрагироваться от материальных обстоятельств существования»2. В этом они являли собой противоположность немцам. За годы Мировой войны 1914–1918 гг., которую он прошел от первого до последнего дня и окончил в звании капитана, Мандрас сформировал комплексное представление о Германии как экзистенциальной угрозе для Франции. Воинственный дух и внутренний динамизм немецкой нации неизменно толкали ее на путь завоевания европейской гегемонии. После 1918 г., находясь на службе в оккупационной администрации в Рейнской области, Мандрас убедился в том, что версальские ограничения мало 1 2 Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 14. Цит. по: Ibid. P. 15. 225 А. А. Вершинин Неудавшийся союз способствуют ликвидации военного потенциала Германии: никакие лимиты на численность вооруженных сил не могли поколебать реваншистские настроения, широко распространившиеся среди немцев. Тогда во Франции многие задумывались о том, как навсегда обезопасить «священную землю отечества» от угрозы с восточного берега Рейна. Россия к этому времени, казалось, сошла с исторической авансцены как великая держава и утратила ценность в качестве возможного союзника. Большевистская революция «отменила» всю огромную страну с ее тысячелетней историей и богатой культурой. Стратегически мыслящие французские военные искали ей альтернативу в лице молодых государств Восточной Европы. Однако Мандрас не утратил своего былого интереса к России. Отучившись в Высшей военной школе, которая открывала перед французским офицером путь в армейскую элиту, в 1921 г. он поступил на службу во Второе бюро Генштаба сухопутных сил, где возглавил русское направление1. В его распоряжении оказался богатый материал советской военной и гражданской периодики, изучая который, он составлял представление об СССР, его вооруженных силах, внутриполитическом и экономическом положении. С 1927 г. Мандрас преподавал русский язык курсантам Высшей военной школы. В начале 1930-х гг. во Франции не было офицера, лучше знакомого с Советским Союзом и Красной армией, чем Мандрас. Его интересы, впрочем, охватывали и другие области военного знания. Обучая будущих артиллеристов в Сен-Сирской школе, Мандрас пришел к выводу о колоссальном боевом потенциале танков. В тогдашней французской армии доминировало представление о танках как средстве сопровождения пехоты. Идеи их использования в составе самостоятельных соединений достаточно часто высказывались, однако с трудом воспринимались командованием французской армии, находившемся во власти оперативнотактических уроков Первой мировой войны. Понимая это, Манд1 226 Vidal G. Une alliance improbable. P. 91. Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд рас в попытках донести до генералов мысль о важности развития бронетанковых сил опирался на советский опыт. В своей статье, опубликованной в декабре 1932 г. на страницах издаваемого военным министерством журнала «Ревю д’Энфантери», он отмечал, что командование РККА «остается убежденным в том, что капиталистические армии колеблются вступить на путь будущего». В то время как во Франции «большинство буржуазных теоретиков… пренебрегая новыми факторами, порожденными современным оружием, продолжают пережевывать все те же выводы, сделанные на основании изучения последней войны», в Советском Союзе «увеличивается число трудов, посвящаемых изучению методов применения новых танков»1. Годом ранее в том же издании вышла статья Мандраса под заголовком «Красная тактика. Схемы и чаяния». На нее обратили внимание аналитики Четвертого управления Штаба РККА, отметившие, что факт публикации столь качественного обзора «свидетельствует о повышенном интересе французов к нам и о признании ими роста нашей армии»2. Оценки Мандраса, впрочем, терялись на фоне общей недооценки советских вооруженных сил французскими военными, помнившими о судьбе царской армии, и могли вызвать в Париже лишь ограниченный интерес. Тем не менее, находясь в узком кругу офицеров, близких к генералу Вейгану, он настаивал на потенциальной важности советской мощи как фактора французской внешней политики. Вопрос о том, что` для него стояло на первом месте — понимание реальных военных возможностей СССР или симпатия к России, не имеет однозначного ответа. У французской военной элиты в общих чертах имелось представление о том, что страна, обладающая столь обширными ресурсами, не может не являться стратегической величиной. Когда в сентябре 1939 г. Советский Союз ввел войска в Польшу, Даладье, занимавший пост председателя Совета министров, поинтересовался у главнокомандующего Гамелена, «является ли Россия на самом деле силой». 1 2 РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 324. Л. 322. Там же. Д. 205. Л. 96. 227 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Ответ генерала звучал однозначно: «Масса в 150 миллионов человек — это всегда сила»1. Однако включить ее в свои расчеты французским генералам мешало подспудное убеждение в том, что Москва либо не в состоянии использовать этот инструментарий, либо склонна задействовать его в направлении, невыгодном Франции. В обоих случаях во главе угла стояло глубокое недоверие к России в ее коммунистической итерации. Мандрас же являлся одним из тех, кто полагал, что Россия всегда остается Россией. В своих неопубликованных мемуарах он писал: «Я любил Россию и русских, несмотря на пороки их политических систем, будь то царской или советской»2. Устойчивый архетип «славянской души», сложившийся у французов в течение XIX в., подробно описал А. Леруа-Болье, с работой которого Мандрас, очевидно, был знаком. В его изображении русские представали «молодым народом, который, в отличие от старых европейских наций, еще находился в стадии становления. Присущие ему легкость, живость ума, артистическая чувственность, гостеприимство, вкус к публичному слову вызывали к нему симпатию». У этого образа имелась оборотная сторона: «…гордыня, не отягощенная моралью лживость, суеверность, отсутствие представления о мере, непоследовательность в усилиях и вообще небрежное отношение к будущему». Однако долгое время считалось, что плюсы перевешивали минусы, а между Россией и Францией существует определенная духовная близость «не без ощущения последней своего превосходства над еще незрелой нацией»3. При этом Леруа-Болье видел в русских европейскую нацию, а созданное ими государство считал главным инструментом европеизации огромных территорий Евразии4. Неудивительно, что те французы, которые разделяли подобные взгляды, в массе своей восприняли Октябрьскую революцию как полный Alexander M. The Republic in Danger. P. 295. Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 15. 3 Cœuré S. La grande lueur à l’Est. P. 20. 4 Leroy-Beaulieu A. L’Empire des tsars et les Russes. T. I. Paris: Hachette, 1889. P. 241–262. 1 2 228 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд разрыв с прошлым. Русский идеализм, казавшийся столь притягательным в своей наивности, обернулся катастрофой невиданных масштабов. На руинах старой России возник социально-политический строй, порвавший с европейской культурной традицией, а как следствие — со всем тем, что оправдывало «славянскую душу» в глазах французов. Как считалось, новое советское государство стало результатом «варваризации» русского общественного пространства и превратилось в разновидность «темной материи», непостижимой для западного рационального ума иначе как через категорию разрушения1. Мандрас был одним из тех немногих во Франции, кто полагал, что сохранение на территории бывшей Российской империи централизованной государственности — это само по себе положительное явление. По поводу оборотной стороны «славянской души» он не испытывал иллюзий, однако наличие сдерживавшей ее узды в виде авторитарной власти позволяло ему примириться с большинством негативных последствий русского революционного эксперимента. Жесткость установившегося режима являлась с этой точки зрения даже определенным преимуществом. Все то отрицательное, что в России подавляло государство, в полной мере проявлялось у другого славянского народа — поляков. «[Поляки], — писал Мандрас, — лгут так же, как дышат, пьянство и беспечность укоренены в народе, а господствующий класс кроме того воспроизводит лень, инфантильную гордость и непреодолимое пристрастие к взяточничеству»2. В то время как большая часть французской военной элиты с подозрением относилась к советско-германским контактам, Мандрас подозревал поляков в тайном стремлении договориться с немцами. По его мнению, в России при всей сложности ее судеб после 1917 г. существовал, по крайней мере, тот субъект, с которым можно было выстраивать стратегические отношения: договариваться, влиять, идти на взаимные уступки. В его распоряжении имелся 1 2 Cœuré S. La grande lueur à l’Est. P. 37–41. Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 19. 229 А. А. Вершинин Неудавшийся союз потенциал, который мог полностью изменить баланс сил в Европе в пользу Франции, и если имелись сколько-нибудь осязаемые шансы наладить взаимодействие с советским государством, ими нельзя было пренебрегать. На фоне растущей германской угрозы это стало бы роковой ошибкой. Человек с такими представлениями и знанием русского языка оказался поистине находкой для группы де Латра, в начале 1930-х гг. разворачивавшей свой проект сближения с СССР и подыскивавшей кандидата на пост военного атташе в Москве. В разговоре с Островским де Латр так отзывался о своем протеже: «Мы посылаем Вам лучшее, что мы имеем, одного из наших самых образованных и блестящих военных… Мы выбрали Вам такого, который мог бы наладить дружеские отношения между двумя нашими великими армиями, отношения, основанные на искреннем взаимном уважении и доверии»1. На советского представителя Мандрас произвел благоприятное впечатление: «Производит впечатление скромного, вдумчивого человека, взвешивающего каждое слово, очень сдержанного. Во время завтрака делал многообещающие заявления о своей будущей работе в Союзе по сближению двух стран, но без обычного французского пафоса и трескучих фраз»2. Вместе с тем миссия Мандраса оставалась во многом проектом лишь части высшего офицерства во главе с де Латром. Перед отъездом в Москву Мандрас был принят высшим военнополитическим руководством Франции. Эти встречи оставили у полковника сложное впечатление. «Я обнаружил, — вспоминал он, — удивительную посредственность и ничем не прикрытый конформизм людей, занимавших высокие посты. [Президент Республики] Лебрен вел со мной несерьезные отвлеченные разговоры. [Думерг] оказался несчастным человеком… [застрявшим] в рутине». Начальник Генштаба сухопутных сил Гамелен говорил, тщательно скрывая свои мысли. Определенные надежды вселял лишь военный министр Даладье, который, по словам Мандраса, принял 1 2 230 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 148. Там же. Л. 64. Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд его так, как того ожидал сам полковник1. Однако четких инструкций он так и не получил. Политическая линия руководства страны в отношении СССР оставалась неясной. Главным источником рекомендаций и советов для Мандраса являлся де Латр, рассчитывавший на то, что конструктивная повестка работы военного атташе сформируется по ходу его первых контактов на месте. Она, очевидно, складывалась из нескольких ключевых вопросов. Мандрас должен был наладить рабочий контакт с советским командованием, изучить реальное состояние вооруженных сил страны пребывания, а также сформировать общее представление о внутреннем положении СССР. 8 апреля 1933 г. военный атташе Франции прибыл в Москву. «Правда» посвятила этому событию лишь небольшую информационную заметку на пару строк2, однако полковнику Мандрасу был уготован весьма теплый прием и уделено «исключительное внимание, как никакому другому»3 иностранному военному представителю. В архиве НКИД сохранился план мероприятий, приуроченных к приезду военного атташе. По своему размаху они не уступали программе, разработанной для Кота и членов его делегации: помимо приемов у всей верхушки командования РККА и традиционных посещений Кремля и Большого театра, французскому гостю планировали показать крупнейшие московские предприятия, ряд военных объектов. Намечались и поездки по стране: осмотр заводов в Магнитогорске и Сталинске (Новокузнецке), визит на ДнепроГЭС, знакомство с артиллерийской школой в Ленинграде и авиаотрядом в Иваново4. Первые недели пребывания военного атташе Франции в СССР, по его собственному признанию, вылились в «сплошную чреду праздников, приемов, обедов, визитов, организованных в мою честь. Часто приходилось посещать 1 Guelton F. Jean de Lattre de Tassigny et les relations franco-soviétiques. P. 8. Правда. 1933. 9 апреля. SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras, attaché militaire sur son séjour à Moscou du 8 au 23 avril 1933. 4 АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 17. П. 159. Д. 7. Л. 38. 2 3 231 А. А. Вершинин Неудавшийся союз по несколько мероприятий за день… Я всегда старался избегать поездок на заводы, так как убежден в их бесполезности. Но мне приходилось постоянно быть настороже, чтобы никого не обидеть, выражать восхищение всем, что я видел, всячески благодарить моих хозяев за их старания»1. Несмотря на положительные характеристики Мандраса, полученные от Островского, в Москве первоначально не были уверены в том, что с французским представителем удастся наладить рабочее взаимодействие. Разрабатывая программу его приема, Крестинский усомнился в необходимости организации торжественного обеда от имени Ворошилова, при этом отметив: «В случае, если новый военный атташе окажется приличным и приятным человеком и если у К[лимента] Е[фремовича] создадутся хорошие отношения с новым французским послом (речь идет об Альфане. — А. В.), можно будет к концу лета или осенью устроить обед от имени К[лимента] Е[фремовича] для французского посла и на этот обед пригласить, конечно, военного атташе»2. С точки зрения советской стороны, личные контакты играли ключевую роль: один лишь факт наличия у иностранного представителя официального статуса не создавал условий, необходимых для эффективного сотрудничества. Все хорошо помнили негативный опыт Эрбета, оставившего после себя в СССР дурную память. К Мандрасу присматривались. Уже на следующий день после его прибытия Ворошилов направил Сталину запись бесед военного атташе с советскими командирами, особо указав, что «разговоры велись на русском языке, на котором Мендрас (так в тексте. — А. В.) довольно свободно изъясняется»3. Перед первыми лицами РККА, принимавшими Мандраса, явно стояла задача завоевать его доверие и установить с ним по возможности доверительные отношения. Начальник Штаба РККА Егоров выразил готовность «показать французскому военному атташе все, что поможет ему состаBach A. Le colonel Mendras. P. 60. АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 17. П. 159. Д. 7. Л. 37. 3 РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 17. 1 2 232 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд вить мнение о Красной армии»1. На ужине в посольстве Франции 4 мая командарм С. М. Буденный «с грубоватой непосредственностью, делавшей его довольно приятным», признался полковнику, что прибыл на торжество по личному поручению Сталина2. Подчеркнутую симпатию в отношении французского военного атташе проявлял Литвинов. Мандрас в мемуарах так описывал наркома по иностранным делам: «Литвинов, прозванный “папашей” (“bon papa”)3: внешность преподавателя в провинциальном коллеже; женат на длинной и сухой англичанке»4. Расположение Мандраса быстро завоевал Ворошилов, встречи с которым его «удостоили» лишь спустя 10 дней после приезда. В одном из своих первых отчетов в Париж военный атташе так писал о наркомвоенморе: «Небольшого роста, полный, обладающий походкой жизнерадостного рабочего, он держится открыто и умеет завоевывать симпатию окружающих. Он является наиболее (возможно, единственной) популярной фигурой в России». Будучи очевидным преувеличением реального общественного веса Ворошилова в стране, эта высокая оценка неоднократно повторялась на страницах отчетов военного атташе. «Престиж этого человека колоссален, — писал он в июле 1934 г. — С некоторой долей условности можно сказать, что его любят. Не считая председателя [ВЦИК СССР М. И.] Калинина… это единственный человек, пользующийся в Союзе всеобщей популярностью. Его власть, конечно, уступает сталинской, но Сталин, хотя он и навязывает решительно свою волю, популярен лишь в узком кругу верных ему людей»5. SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras, attaché militaire sur son séjour à Moscou du 8 au 23 avril 1933. 2 Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte rendu de séjour. Période de 25 avril au 5 mai 1933. 3 «Папаша» — один из псевдонимов Литвинова, использовавшийся в среде русской революционной эмиграции до 1917 г. 4 Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 57. 5 SHD-DAT. 7N3121. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau. Moscou, 15 juillet 1934. 1 233 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Даже спустя 10 лет, работая над своими мемуарами, Мандрас сохранял в памяти яркий образ Ворошилова: «Внешне он настолько походил на рабочего, что [посол Франции в СССР] Дежан говорил о нем: “Когда он заходит, мне всегда кажется, что он пришел наладить газоснабжение”… При этом в нем читались внутренняя сила и солидность. В его движениях и словах была видна властность, а его манера общения несла на себе след уверенных суждений и определенной тонкости ума». За его «молодым, почти наивным взглядом», который «поначалу вводил в заблуждение», скрывалась жестокость, свойственная всей большевистской верхушке. В одной из бесед с Мандрасом Ворошилов, вспоминая о событиях предреволюционной поры, «цинично» заявил: «Мы, большевики, не такие [как царь Николай II], мы не настолько глупы. Когда хватаешь врага, необходимо воспользоваться этим, чтобы расправиться с ним. Только мертвый враг не опасен»1. В первом же разговоре с Мандрасом Ворошилов рисовал многообещающую перспективу советско-французских отношений: «Мы очень рады возобновить с Вами нормальные отношения; мы очень надеемся, что сможем теперь жить как хорошие соседи, а позже, возможно, станем друзьями»2. Более сдержанно повел себя Тухачевский. Прием у него оказался «корректным, но очень прохладным»: по истечении нескольких минут заместитель наркомвоенмора перестал поддерживать беседу, и Мандрасу пришлось удалиться. По итогам встречи военный атташе пришел к серьезным политическим выводам, предположив, что Тухачевский, курировавший сотрудничество Красной армии и рейхсвера, выступает проводником германского влияния3. В Париже эти сведения вызвали неприятное смущение, что сразу встревожило советских представителей. 26 мая Розенберг Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 59. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte rendu de séjour. Période de 25 avril au 5 mai 1933. 3 Ibid. Compte rendu du Colonel Mendras, attaché militaire sur son séjour à Moscou du 8 au 23 avril 1933. 1 2 234 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд сообщал в НКВМ о «нелепом впечатлении», сформировавшемся у Мандраса1. Венцов также подключился к урегулированию сложившейся ситуации. «Зная твое обычное отношение к людям, — писал он Тухачевскому, — я прямо заявил здесь, что Мендрас не понял очевидно тебя и все это сплошная ерунда. Но т[ак] к[ак] французы — народ чувствительный, мне кажется, что следовало бы это впечатление Мендраса рассеять… Ты можешь найти любой способ с ним встретиться. Может быть, захочешь поговорить с ним по какому-либо конкретному вопросу либо встретишься на приеме. Во всяком случае для меня здесь это имело бы немалое значение»2. Тухачевский последовал совету Венцова и в июле передал Мандрасу, что «был бы очень рад принять его, чтобы обсудить вопросы артиллерии». Военный атташе, однако, выдержал некоторую паузу, не желая «демонстрировать чрезмерной спешки и брать на себя инициативу». Его второй визит к заместителю наркомвоенмора состоялся 3 августа. Беседа, «вежливая, но лишенная радушия», длилась около часа и не была отмечена яркими заявлениями в духе тех, которые делали Егоров и Ворошилов. Тухачевский ограничился словами о желательности «соглашения, способствующего возрождению тех тесных связей, которые существовали между русской армией и французской промышленностью до [Первой мировой] войны»3. Разговор фактически свелся к обсуждению возможности приобретения Советским Союзом миномета фирмы «Брандт», над чем параллельно, координируя свои действия с Тухачевским, работал в Париже Венцов, а также к общему обмену мыслями по проблеме развития современной артиллерии. Мандрас предполагал, что вся встреча являлась лишь знаком вежливости, а артиллерийская тематика была выбрана в качестве центральной для того, чтобы польстить ему как профессионалу, но рассматривал советский РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 324. Л. 459. Там же. Л. 60 об. 3 SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre. 14 août 1933. 1 2 235 А. А. Вершинин Неудавшийся союз зондаж в целом положительно с точки зрения перспективы развития двусторонних контактов в военно-технической сфере. Некоторые историки, касавшиеся этого эпизода, вслед за французскими современниками усматривают в подобном поведении Тухачевского признаки сохранявшегося у него летом 1933 г. настроя на продолжение сотрудничества с Германией в ущерб развитию советско-французских военных связей1. Представляется, что внешние проявления симпатии или антипатии военного руководства СССР к своим зарубежным визави не должны вводить в заблуждение. За ними в конечном итоге скрывались особенности «личной дипломатии» Ворошилова или Тухачевского. Заместитель наркомвоенмора с конца 1932 г. курировал вопросы военно-технических обменов с Францией и лично занимался подготовкой миссии Симонова в Париже. Являясь, в отличие от своего непосредственного руководителя, скорее технократом, чем политиком, он большее внимание уделял практическим вопросам военного сотрудничества. Суть дела оставалась той же: максимизация конкретной отдачи от взаимодействия с иностранными партнерами. Мандраса подобный подход вполне устраивал, однако главной его целью оставалось политическое сближение двух стран, которое лишь предварялось активизацией связей между армиями и военно-промышленными комплексами. Военный атташе быстро выработал манеру общения с советскими представителями, которая позволяла завоевать их расположение. Работник НКИД, участвовавший в организации приема, пересказывал его речь на одном из официальных завтраков: «Мандрас ответил, что во Франции знают 1) как возросла мощь СССР и Красной армии в результате осуществления пятилетки, 2) как любят трудящиеся СССР свою Красную армию и 3) что Красная армия не преследует никаких агрессивных целей, а стоит на страже советских границ, при этом Мандрас процитировал т[оварища] Сталина; поскольку французская армия также не имеет никаких наступательных намерений, налицо все предпосылки для 1 236 Минаков С. Т. Сталин и его маршал. М., 2004. С. 468–471. Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд плодотворного сотрудничества обеих армий в целях сохранения мира. Полковник Мандрас производит весьма приятное впечатление серьезного человека»1. Французский военный атташе обладал очевидным набором качеств, которые привлекали к нему внимание и интерес советских официальных лиц: опытный и образованный офицер, отучившийся в Высшей военной школе, артиллерист, обладавший профессиональными знаниями в той сфере, которая входила в число приоритетных для советского военного строительства, энтузиаст развития бронетанковых войск, свободно изъяснявшийся по-русски. Сам Мандрас в мемуарах упоминал еще одно ключевое обстоятельство: «В своей игре я располагал важным козырем: я испытывал сильное увлечение Россией, придававшее моему поведению ту искренность, которую нельзя было симулировать»2. В Москве все это действительно оценили, что, в том числе, проявилось в быстром решении бытовых вопросов размещения военного атташе Франции. Речь шла не о простой формальности: ситуацию острого жилищного дефицита ощущали на себе не только жители советской столицы, но и зарубежные дипломаты. То, насколько оперативно решалась эта проблема, являлось важным компонентом «технологии гостеприимства» и говорило об отношении советских властей к представителю той или иной страны. В беседе с представителем НКВМ 2 мая Мандрас упомянул о том, что, «когда он уезжал из Парижа в Москву, ген[ерал] Вейган ему приказал иметь такие квартирные условия, при которых он мог бы широко принимать представителей РККА и других иностранных военных атташе». В ответ ему сообщили, что «Моссовет принимает самые энергичные меры по предоставлению… вполне удобной квартиры в составе 5–6 комнат или даже в виде отдельного особняка»3. Отправляясь через два дня в рабочую поездку Париж, военный атташе полушутя заявил, что вернется лишь тогда, когда ему будут АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 17. П. 159. Д. 7. Л. 35. Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 68. 3 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 125. 1 2 237 А. А. Вершинин Неудавшийся союз созданы необходимые жилищные условия. Уже в конце месяца он въехал в комфортабельную многокомнатную квартиру в районе Кузнецкого Моста1. 1 мая военный атташе Франции присутствовал на военном параде на Красной площади. В беседе с сотрудником НКВМ, которая в записи была доведена до сведения Сталина, он не скупился на хвалебные отзывы по поводу увиденного: «Я много видел снимков, кинофильмов и много читал о Красной армии, но то, что я увидел 1 мая, превзошло мое воображение и представление о Красной армии (выделено в документе. — А. В.). На меня все произвело глубокое впечатление. Ведь стоит посмотреть на лица, чтобы понять о настроении, о духе Красной армии». Особое внимание Мандрас обратил на танки РККА, что не могло не польстить советским руководителям, дорожившим репутацией своих бронетанковых войск: «Прошедшая передо мной техника показала, что Красная армия могуча. На меня особое впечатление произвели мотомехчасти. Я вам скажу искренно, вы опередили всех. Может быть, я не ручаюсь, вы уступаете в моторизации (машинах) только Англии, но в отношении танков вы безусловно занимаете первое место в Европе. Ведь у нас во Франции все еще спорят, какой тип танка более пригодный, а у вас уже они есть и в таком количестве, которое позволяет вам испытывать и проверять ряд тактических положений и различные формы маневра, оперируя со взводами и батальонами танков. У вас есть прямо-таки прекрасные и могущественные танки (выделено в документе. — А. В.). Последние новые танки — тяжелые — свидетельствуют о чисто советском происхождении. Кроме того, я узнал, что все то, что вы показали на параде из мотомехчастей — это все производится на ваших собственных заводах — это меня еще больше поразило… Ваши новые тяжелые танки — это “короли будущих битв” (выделено в документе. — А. В.)»2. В докладе в Париж Мандрас, впрочем, проявлял большую сдержанность. «Московский парад 1 мая, — писал он в отчете, — про1 2 238 Bach A. Le Colonel Mendras. P. 67. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 126–127. Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд изводит сильное впечатление своей организацией, внешним видом и дисциплиной войск. Эта армия показала, что сделала большой шаг вперед и, видимо, добилась успеха в сферах мотомеханизации и авиационного строительства. Но это лишь парад, проведенный на широкую ногу и с большими затратами, тщательно подготовленный так, чтобы зрители могли наблюдать за ним лишь на расстоянии. Этого недостаточно для того, чтобы сформировать верное представление об истинной ценности Красной армии»1. Как отметил Мандрас в разговоре с советским дипломатом, «я прибыл в Россию, чтобы увидеть подлинное лицо Красной армии, а не театральную маску, более или менее приукрашенную»2. Знакомство с советскими вооруженными силами рассматривалось им как первый, необходимый шаг к любому последующему сотрудничеству. Те выводы об их боевой ценности, к которым пришел Мандрас в своих статьях, в конечном итоге являлись лишь предположениями, сделанными на основе анализа военной литературы и периодики. Но каков был реальный потенциал РККА? Насколько он соответствовал тому, что советские военные писали на страницах своих журналов? Но даже ответы на эти вопросы не давали полного представления об СССР как военной силе. В Европе хорошо знали о глубоком социально-экономическом кризисе, поразившем страну в годы первой пятилетки, а также помнили о судьбе Российской империи, которая рухнула не в результате поражений на поле боя, а в силу тяжелых внутренних противоречий. Первые сведения, которые собрал Мандрас в Москве, заставляли задуматься. «Лица, заслуживающие доверия», рассказывали ему о многочисленных случаях массового голода на Украине, Северном Кавказе, в Сибири. «Экономическая ситуация весьма тяжелая, — сообщал Мандрасу информатор из числа французских инженеров, работавших SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu sur la Revue du 1er mai 1933. 2 Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compterendu mensuel no 2. Mois de juillet 1933. 1 239 А. А. Вершинин Неудавшийся союз на нефтяных промыслах Баку. — Нищета обрела чудовищные масштабы и усугубляется каждый день. [Среди рабочих] нередко случаются самоубийства… Рабочие на скважинах работают босиком… Отсюда — общее разочарование в коммунизме, даже среди рабочих… Сами коммунисты в большинстве своем утратили веру в свои идеи»1. Та повседневная жизнь советской столицы, которую Мандрас мог видеть своими глазами, несмотря на все попытки властей оградить его, также говорила о тяжелом положении широких масс населения СССР. «Чтобы попасть в магазин с утра, очередь занимают в 11 часов вечера, — сообщал он в письме де Латру. — Как мне рассказывают, для того чтобы купить топливо, приходится ждать по 48 часов. И это в Москве, “привилегированном” городе!»2 Внутренние пертурбации, по словам собеседников военного атташе, сопровождались опасным обострением межнациональных конфликтов. «Коммунистический режим, — передавал Мандрас в Париж мнение своих французских собеседников в Москве, — переживает в настоящий момент наиболее острый кризис из всех, с которыми ему доводилось сталкиваться. В финансовом отношении Россия не в состоянии не только осуществлять новые закупки, но даже выплачивать свои зарубежные долги. В экономическом отношении промышленность, хотя она и показала значительный рост, выпускает товары посредственного качества и рухнет сразу после того, как из страны уедут иностранцы». По их свидетельству, СССР не имел шансов выстоять в возможной войне. Понимая это обстоятельство и стремясь заручиться западной экономической помощью, советское правительство предпринимало шаги навстречу Франции, однако не могло предложить взамен ничего, кроме отказа от сотрудничества с Германией, которое, по мнению собеседников Мандраса, являлось «банальной страшилкой». «Договариваться с ними о чем-то большем, чем простое сближение, Ibid. Information recueillie par le Colonel Mendras, Attaché Militaire, 13 avril 1933. 2 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 79. 1 240 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд не получая при этом ничего взамен, означало бы дурачить самих себя»1, — подытоживали они. *** На фоне бравурных заявлений советских официальных лиц и оказанного ему нарочито теплого приема подобные сведения с самых первых недель его пребывания в Москве настраивали Мандраса на скептический лад. В конце отчета о второй встрече с Тухачевским он сделал характерную оговорку: военно-технические обмены с СССР могут представлять «безусловный интерес в тот момент, когда Советский Союз выйдет из своего нынешнего кризиса»2. В личном письме де Латру от 18 июля военный атташе выражался еще более открыто: «Россия переживает разгар кризиса. Стоит подождать, пока ситуация не прояснится. Самые объективные наблюдатели полагают, что жертвами голода [в текущем году] станут три миллиона человек. Я всегда воздерживался от того, чтобы брать на веру те пугающие слухи, которые здесь шепотом передают друг другу, но после бесед с очевидцами, умеющими видеть и имевшими возможность оценить ситуацию на местах, я не могу не принять очевидное… Все зависит от нового урожая: если он окажется хорошим, они (Советы. — А. В.) будут вести себя решительнее на международной арене. Но что случится в противном случае? Таким образом, стоит подождать, даже несмотря на то что они сейчас рассыпаются передо мной в любезностях»3. За фасадом советского гостеприимства Мандрас замечал следы глубоких идеологических противоречий, которые по-прежнему разделяли СССР и Францию. Упоминая о постановке в Большом театре балета «Пламя Парижа», прославляющего героические SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte rendu de séjour. Période de 25 avril au 5 mai 1933. 2 Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre. 14 août 1933. 3 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 77. 1 241 А. А. Вершинин Неудавшийся союз страницы истории Французской революции конца XVIII в., он писал о показе в небольших театрах пьес, «менее лестных для нашего самолюбия». Среди них выделялась «Интервенция», посвященная французскому вторжению в Одессу в 1919 г. Она в крайне неприглядном виде изображала офицеров экспедиционного корпуса, которых, в конце концов, прямо на сцене расстреливали собственные солдаты. Представление завершалось призывом, обращенным к залу: «Товарищи! Никогда не забывайте о том, что французская буржуазия сделала все для того, чтобы в зародыше задавить большевистскую революцию!» Военный атташе полагал, что за этой символикой скрывалось нечто большее, чем просто искусство: «В стране, где театр, превращенный в инструмент пропаганды, является наряду с армией любимым творением режима и точно отражает ход мыслей [политического] руководства, подобные акции имеют иное значение, чем у нас»1. Военного атташе неприятно смущало и то обстоятельство, что многочисленные демонстрации дружественного к нему отношения не мешали советским спецслужбам вести за ним скрытое наблюдение. В своих мемуарах он писал: «Приезжая [в СССР], путешественник не может отделаться от ощущения, что он попал в закрытый монастырь, где для него открыта лишь одна зарешеченная комната, в которой за ним наблюдают невидимые для глаз люди, подслушивающие все его разговоры»2. Симпатии здесь мало что значат, равно как и многочисленные знаки внимания со стороны самых разных лиц. «Я не строю никаких иллюзий и понимаю, что в тот момент, когда ветер интересов подует в другую сторону, SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 1. Mois de juin 1933. 2 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 46. См. также: Porte R. Renseignement militaire et relations internationales: le rôle des attachés militaires et la prise de décision politico-militaire, illustrés par l’exemple des négotiations franco-soviétiques de 1938–1939 // Naissance et évolution du renseignement dans l’espace européen (1870–1940). Entre démocratie et totalitarisme, quatorze études de cas / Sous la dir. de F. Guelton, A. Bicer. Paris, 2006. P. 372–374. 1 242 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд эти люди по приказу свыше пойдут на худшие подлости в отношении меня»1, — писал Мандрас де Латру в апреле 1933 г. Впрочем, он все больше убеждался в том, что советская сторона действительно стремится к сближению с Францией, но при этом вслед за своими французскими собеседниками в Москве полагал, что этот шаг является вынужденным. Мандрас сообщал в Париж о страхе советских руководителей перед лицом угрозы со стороны Германии. По его словам, резкая реакция советской прессы на меморандум Гугенберга от 15 июня 1933 г. свидетельствовала о корректировке внешнеполитического курса Кремля2. 15 июля в ходе встречи с Альфаном, недавно назначенным на пост посла Франции в СССР, председатель Совнаркома Молотов в общем согласился способствовать ознакомлению французского военного атташе с Красной армией3. При этом посещение объектов и мероприятий, закрытых для иностранцев, что в первую очередь интересовало Мандраса, специально не оговаривалось. Сам полковник в письме де Латру делился своими сомнениями по поводу того, что этого заявления Молотова хватит для реализации всех поставленных перед ним задач4. Лишь 13 августа Ворошилов направил Сталину записку, в которой описывал состояние дел в вопросе развития военных контактов с французами и предлагал пойти навстречу их пожеланиям (см. главу III). Принимая во внимание то обстоятельство, что в те же дни Ворошилов впервые зондировал Мандраса по поводу перспектив двусторонних контактов в военно-морской сфере, можно предположить, что в головах у советских руководителей вызревал собственный проект развития военных отношений с Францией. Москва была готова допустить французского военного атташе в Красную армию лишь в том случае, если речь шла о полномасштабном взаимодействии, в котором четко выделялась военно-техническая Ibidem. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 1. Mois de juin 1933. 3 АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 17. П. 159. Д. 7. Л. 27. 4 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 76. 1 2 243 А. А. Вершинин Неудавшийся союз составляющая. Помимо этого, для советского руководства был важен принцип взаимности: оно настаивало на том, чтобы Венцов имел ровно такой же доступ во французскую армию, как Мандрас — в РККА. Советский военный атташе уже посетил маневры французской армии и завязал переговоры с некоторыми фирмами о поставке в СССР отдельных типов вооружений. Эти результаты были достаточны для того, чтобы позволить Мандрасу начать реализацию его программы пребывания «на общих основаниях». Французский военный атташе получил возможность посещать отдельные военные соединения и наблюдать за маневрами. В разговоре с представителями НКВМ он заявил о своем желании увидеть в боевом развертывании пехотный и танковый батальон, а также соединение тяжелой артиллерии. При этом он настоятельно просил предоставить ему возможность наблюдать за их маневрами без каких-либо ограничений, с возможностью прямого контакта с командным составом соединений1. Мандрас догадывался, что ему, по крайней мере на первых порах, будут демонстрировать наиболее подготовленные «парадные» части. Однако уже это, по его мнению, представляло собой важный шаг вперед. В отчете в Париж он отмечал поворот РККА к большей открытости: «Те из моих коллег, которые уже давно работают здесь, не скрыли от меня, что в последние годы эти визиты [в войска] были менее многочисленными и более поверхностными. Зная почти болезненную подозрительность большевиков, мы можем сделать вывод о том, что они считают уровень развития своей армии достаточно высоким, чтобы не бояться выносить на наш суд различные, правда, избранные, образцы военной техники»2. Уже в июле Мандрас наблюдал за маневрами войск Московского военного округа в районе Кубинки, в которых участвовали пехотный и танковый батальоны, а также кавалерийский полк. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 3. Mois d’août 1933. 2 Ibid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau. Moscou, 25 juillet 1933. 1 244 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд Демонстрация, по его признанию, носила несколько искусственный характер: «Учения, которые для нас организовали, вероятно, были многократно отработаны». Военный атташе Японии не замедлил отметить, что именно в этих частях проходил стажировку офицер японской армии. «Тем не менее, — писал Мандрас в отчете в Париж, — русские действительно постарались для того, чтобы мы получили возможность мельком увидеть внутреннюю жизнь и функционирование этой армии, столь ревниво оберегаемой от взоров иностранцев»1. Советская кавалерия, по наблюдению военного атташе, демонстрировала не столько умение воевать, сколько свою «лихость»: «Всадники хорошо держались верхом на лошадях донской породы, подвижных и горячих, похожих друг на друга и прекрасно выглядевших. С точки зрения тактики их маневр был выполнен с чрезмерной быстротой. Молниеносное сближение [с противником] не позволяло командиру вовремя оценить обстановку и принять решение об атаке, под угрозой оказывались приданные соединению средства огневого поражения». Лучше показала себя пехота. «Солдаты, — отмечал Мандрас в отчете, — удачно действовали на местности: на занятых оборонительных позициях они умело камуфлировались. Они хорошо держались на марше; при атаке, будь то со стороны кавалерии или танков, сохраняли под огнем дисциплину и не ломали строй». Определенное впечатление произвели и танки. При показательной атаке командование одновременно ввело в бой 50 машин Т-26, которые успешно преодолели пересеченную местность, причем «ни одна из них не столкнулась с трудностями», хотя многие танкисты не закрыли за собой люки башен. Мандрас остался в целом удовлетворен увиденным: «Тактика [частей] не вызывает нареканий, достаточно близка к тем схемам, которые используем мы [во французской армии]. Но в каждом конкретном случае она применяется с явной жесткостью, которая Ibid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau. Moscou, 17 juillet 1933. 1 245 А. А. Вершинин Неудавшийся союз очевидно необходима в реалиях этой армии с ее малокультурным личным составом. Отвечая на любой вопрос, красный командир обращается не столько к своему уму, сколько к букве соответствующей статьи устава. В тактике, как и в политике, в науках, везде, царит вера в катехизис». Схожие выводы он сделал несколько дней спустя по итогам посещения стрельб одного из артиллерийских училищ РККА в районе Луги под Ленинградом. Мандрас получил возможность наблюдать за всеми этапами учений. «С точки зрения тактики, — сообщал полковник в отчете в Париж, — методики подготовки и организации стрельб показались мне корректными, но совершенно банальными»1. Курсанты и офицеры действовали слаженно и в своих действиях во многом опирались на те же тактические схемы, которые были приняты во французской армии. Замеченные им недостатки могли показаться случайными, однако военный атташе вскоре убедился в том, что речь идет о системных проблемах боевой подготовки. В сентябре 1933 г. он принял участие в маневрах 6-й территориальной стрелковой дивизии в районе Орла. Это соединение хотя и было специально подготовлено к демонстрации в присутствии иностранных представителей, не принадлежало к числу «парадных». Командующий войсками Московского военного округа А. И. Корк в беседе с военными атташе сообщил, что она лишь на 20% была укомплектована кадровыми военнослужащими: остальной личный состав был представлен резервистами трех возрастов. Дивизии был придан батальон танков и несколько эскадрилий авиации. Ход маневров наглядно продемонстрировал серьезные «родовые пороки» РККА в части боевой подготовки, тактических навыков и эффективности работы штабов. Колонны пехоты в наступлении растягивались на несколько километров: «…разведывательный эшелон вел бои в течение часа, в то время как основная часть соединения все еще находилась в его тылу на расстоянии четырех километров». Части наступали хаотично, подобно «бильярдным шаIbid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau. Moscou, 25 juillet 1933. 1 246 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд рам, разлетевшимся от удара кием с близкой дистанции». Между ними практически не оставалось локтевой связи: контакт поддерживался лишь по радиосвязи, а для прикрытия разрывов во фронте шириной до четырех километров выделялось несколько кавалеристов. Фронт наступления как таковой отсутствовал. Средства усиления не массировались, а равномерно распределялись по соединениям, что фактически нивелировало их эффект. Танки вырывались вперед, оставались без прикрытия и несли тяжелые потери. Главная проблема Красной армии, которую неоднократно отмечал Мандрас, — недооценка фактора огневой мощи и неумение защищаться от артиллерийского огня1. Военный атташе неплохо оценивал качество личного состава РККА. «Солдат хорош, — писал он в отчете, — его организовывает дисциплина, суровость которой не отменяет советская велеречивость. Сегодня он такой же, каким был всегда — выносливый, послушный, достаточно сообразительный, но до небрежности беспечный. Охваченный той же страстью к просвещению, которая вдохновляет сегодня всех русских, он, как правило, гораздо лучше образован, чем когда-либо в прошлом. Средний командный состав, по-моему, отвечает поставленным перед ним задачам: он не блещет культурой, но близок к людям. Командиры среднего звена, безусловно, профессионально не развиты, но диктатура своей железной рукой борется с их врожденной ленью и заставляет их с религиозным усердием усваивать спускаемые сверху правила. Их в этом стимулирует осознание того факта, что они принадлежат к привилегированной касте, настоящей “аристократии”, как выражается Ворошилов». Оценить уровень высшего командного состава РККА Мандрасу было труднее: здесь он мог опираться лишь на личные впечатления, полученные в ходе частных бесед. Корк, принимавший военного атташе в Орле, «не был лишен ума и общей культуры, но не вызывал симпатии и казался неискренним». Комкор Е. А. Щаденко, Ibid. Compte rendu du Colonel Mendras sur les manœuvres de septembre 1933, 25 septembre 1933. 1 247 А. А. Вершинин Неудавшийся союз с которым французский военный атташе познакомился при посещении Военной академии имени М. В. Фрунзе, сначала поразил его своей видимой грубостью и следами «плебейского происхождения», но постепенно первое негативное впечатление сменилось определенным интересом: «Гораздо более образованный и культурный, чем я считал, энергичный и даже жесткий, но веселый и непринужденный в общении, что придает ему все признаки честного человека, он представляет собой ярко выраженный местный типаж, оригинальную и нестандартную фигуру». Большое впечатление на французского военного атташе произвел начальник академии имени М. В. Фрунзе Б. М. Шапошников: «Человек большого ума, богатой и глубокой культуры, широких взглядов, внимательный и сочувствующий руководитель, он пользуется в Красной армии беспрекословным уважением и авторитетом. Он в полном смысле слова находится на своем месте»1. Позднее Мандрас вспоминал, что из всех военных специалистов, которых ему довелось встречать на протяжении всей жизни во Франции или за рубежом, именно Шапошников обладал «наиболее широкой профессиональной культурой»2. Среди комкоров и командармов оставались люди, «поднятые наверх одной лишь своей политической работой в бурные годы Гражданской войны», однако они постепенно уходили из рядов вооруженных сил или оказывались на вторых ролях. В то же время «безграничное восхищение»3 (admirer sans réserve) Мандраса вызывал институт комиссаров («ответственных работников»), стимулировавший активность командиров всех уровней и поддерживавший их моральное состояние, делая тем самым «огромную работу», которой практически не занимались в старой царской армии. Главная отличительная черта советской военной элиты, котоIbid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau sur le voyage de l’Académie de Guerre soviétique. Moscou, 15 juillet 1934. 2 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 62. 3 SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras sur les manœuvres de septembre 1933, 25 septembre 1933. 1 248 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд рую отмечал военный атташе, — это ее возрастной состав. Многим командирам в генеральских званиях едва исполнилось 40 лет. Это имело свои плюсы (молодые кадры быстрее усваивали новые способы ведения войны), но в будущем сулило советским вооруженным силам кадровый кризис, связанный с внутренней ротацией. Полковник уловил особую атмосферу, определявшую отношения между командным составом и красноармейцами. Она, по его словам, была «совершенно не такой», как во французской армии: «Хотя в ходе несения службы внешние признаки субординации выражены достаточно строго и даже выглядят немного чрезмерными, здесь, безусловно, царит вольность, которая, возможно, шокировала бы некоторых наших офицеров… Кажется, что сегодня все эшелоны армейской иерархии соединены крепкими узами товарищества. Красные командиры близки к своим людям, и командующий дивизией привносит в отношения с подчиненными простоту и добродушие, в которых нет ни силы, ни принуждения»1. Мандрас, однако, полагал, что подобная свобода при всех своих плюсах для обеспечения внутренней сплоченности армейского коллектива может серьезно повредить дисциплине. Общая оценка Красной армии французским военным атташе была далека от однозначной. «Русские продемонстрировали нам намного больше того, что показывали раньше, чтобы мы могли прояснить ситуацию и сформировать мнение о Красной армии, которое, судя по всему, остается совершенно неопределенным (выделено в документе. — А. В.)», — констатировал он в отчете. За 13 лет советская власть смогла создать новую военную машину «со своей собственной спецификой, сохранив от старой армии лишь то, от чего было физически невозможно избавиться». Ее политическая ориентация на противодействие «всем без исключения буржуазным правительствам» не вызывала сомнений. «Этот инструмент эффективен в обращении», однако необходимо помнить о ряде его недостатков. Ibid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau. Moscou, 26 janvier 1934. 1 249 А. А. Вершинин Неудавшийся союз «В отношении тактической подготовки, — отмечал Мандрас, — [Красная армия] имеет серьезные недостатки, что вполне понятно, если мы вспомним что [ее] командующие как военные сформировались в годы Гражданской войны и кампании против Польши. Но коммунисты обладают в высшей степени развитым навыком самокритики, и так как эти недостатки не остаются незамеченными командованием, можно с полным основанием считать, что постепенно их исправят. Если мы, наконец, вспомним о тех отчаянных попытках, которые в течение последних пяти лет предпринимаются для того, чтобы освободить военную промышленность от зависимости от иностранцев, а также о неоспоримых успехах в производстве современных вооружений, мы с полным основанием можем считать Красную армию серьезным инструментом ведения войны. Он мог бы представлять опасность в том случае, если стране когда-либо в будущем удастся обрести экономическое равновесие (выделено в тексте документа. — А. В.)»1. Иными словами, перспектива советско-французского военного, а вслед за ним и политического сотрудничества зависела от общих условий развития Советского Союза. Большое значение Мандрас отводил планировавшейся поездке на Украину. «Мой выбор, — пояснял он в отчете, — пал на этот регион потому, что он является одним из наиболее насыщенных войсками, в экономическом плане — наиболее пострадал от голода, в политическом плане — подвержен сепаратистским влияниям»2. Иными словами, на примере Украины французский военный атташе хотел своими глазами увидеть внутреннюю жизнь СССР во всей ее сложности. Однако не менее важным было и другое обстоятельство: Мандрас по-прежнему ждал инструкций от своего руководства в Париже, что позволило бы ему действовать более решительно, не опираясь лишь на советы и указания окружения Ibid. Compte rendu du Colonel Mendras sur les manœuvres de septembre 1933, 25 septembre 1933. 2 Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compterendu mensuel no 3. Mois d’août 1933. 1 250 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд генерала Вейгана. «Скромная личная политика»1 де Латра, о которой подполковник писал военному атташе в июле, направленная на стимулирование интереса военно-политического руководства Франции к Советскому Союзу, не приносила большого результата. Все внимание правительства и Генштаба армии было приковано к германскому вопросу. 26 августа — 9 сентября с частным визитом в СССР находился Эррио. Мандрас сопровождал бывшего главу правительства вместе с послом Альфаном. Визитер, вероятно, вызывал у него мало симпатии: левоцентрист, известный критик армии, инициатор сокращений военного бюджета в начале 1930-х гг. и энтузиаст проекта всеобщего разоружения. Однако полковник не мог не знать о том, что Эррио, в 1924 г. признавший Советский Союз, а в 1932 г. заключивший с ним пакт о ненападении, обладал определенным политическим весом в Москве. Это обстоятельство создавало надежды на прорыв в советско-французских отношениях, который мог дать Мандрасу новые ориентиры в его деятельности. Но все сложилось иначе. 10 сентября военный атташе писал де Латру: «Эррио отбыл вчера вечером. Он меня разочаровал. У него ужасное окружение: абсолютно вульгарные люди с совершенно убогими идеями. Большевики показали себя перед ними хорошими наследниками Потемкина (отсылка к “потемкинским деревням”. — А. В.). Его поездка удалась в том смысле, что она способствовала росту или укреплению здесь определенного расположения к нам, но ее эффект оказался гораздо меньшим, [чем мог бы быть]»2. Особое негодование Мандраса вызвало то обстоятельство, что Эррио, очевидно, расслабленный оказанным ему роскошным приемом и почестями, на которые был падок, в частных разговорах в присутствии советских официальных лиц вскрыл изнанку сложных отношений между французскими военными и левоцентристским правительствами. В одной из бесед он подверг острой критике 1 2 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 146. Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 85. 251 А. А. Вершинин Неудавшийся союз генерала Вейгана, обвинив его в стремлении произвести государственный переворот во Франции. Примечательно, что в своем официальном отчете о визите Эррио военный атташе расставил акценты иначе. «Злые языки, — писал он, — не упустили возможности заметить, что визит Эррио в Россию начался точно в тех же краях, где Екатерина II некогда осуществила свое блестящее путешествие (отправной точкой маршрута Эррио была Одесса. — А. В.). Но, в отличие от Потемкина, большевики показали ему лишь неоспоримые, реальные достижения, которые доказывали даже самому скептически настроенному наблюдателю ложность пессимистических слухов, распространяемых иностранной прессой». В отчете перечислялись показанные французам объекты индустрии, построенные в годы первой пятилетки, описывался теплый прием, оказанный им повсеместно по пути следования из Одессы в Москву, и помпезные чествования, устроенные в самой столице. Итоговый вывод явно перекликался с мыслями, озвученными в личном письме де Латру, хотя в данном случае звучал скорее обнадеживающе: «С политической точки зрения этот визит, частный характер которого старательно соблюдался обеими сторонами, не получил никакого позитивного эффекта в официальном плане… В общем, [он] имел своим счастливым следствием возрождение здесь давно спавших симпатий к нашей стране. Однако он оказался слишком кратким и чересчур тщательно организованным, чтобы позволить ознакомиться с подлинной Россией во всей ее сложности»1. Можно согласиться с наблюдением историка А. Баша: подобное изменение тональности той информации, которую Мандрас отправлял во Францию, объясняется, вероятно, его желанием «не омрачать картину для тех людей, которые и без того были склонны видеть ее в темном свете»2. Описание достижений советской индустриализации должно было скорее подогреть SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 4. Mois de septembre 1933. 2 Bach A. Le Colonel Mendras. P. 88. 1 252 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд их интерес, а легкий скепсис, читавшийся в характеристике Эррио, — побудить военно-политическое руководство в Париже заняться, наконец, вплотную советской проблемой, опираясь при этом на людей, непосредственно вовлеченных в ход событий. Эту же задачу Мандрас ставил перед собой в ходе визита в СССР Кота, состоявшегося почти одновременно с поездкой Эррио. Общая невысокая оценка подготовки миссии министра авиации, которую он не скрывал в письмах де Латру, контрастировала с тем, что передавалось им по официальным каналам. Его конечный вывод звучал подчеркнуто оптимистично: «По итогам приема, оказанного двум нашим соотечественникам, можно констатировать, что здесь (в СССР. — А. В.) в полной мере готовы взять решительный курс на реальное сотрудничество, как только убедятся в том, что с нашей стороны встретят то же понимание. Как представляется, теперь можно рассмотреть возможность технического сотрудничества наподобие того, которое недавно предложил господин Ворошилов»1. Мандрас, таким образом, постепенно склонялся к идее активизации военных связей с Москвой под влиянием двух факторов. Во-первых, сказывалась та настойчивость, с которой советская сторона демонстрировала свое желание завязать контакты с Францией. Военный атташе мало верил заверениям в дружбе, но убежденность в том, что СССР действительно нуждается в западной помощи, заставляла его задуматься о возможном эффекте от подобного взаимодействия. Во-вторых, он постепенно приходил к мысли о том, что «скромная дипломатия» де Латра, смысл которой заключался в том, чтобы просто продемонстрировать французским военно-политическим кругам все плюсы от сближения с Москвой и тем самым побудить их к действенным шагам, нуждается в более активной поддержке. Официальный Париж необходимо было погрузить в новую реальность, дать ему иное представление о стране, до сих пор считавшейся темным пятном на карте SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 4. Mois de septembre 1933. 1 253 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Европы. В этом вопросе Мандрас мог опираться на содействие посла Альфана, который, также ощущая нехватку четких указаний со стороны своего руководства, по итогам визита Кота брал на вооружение схожую тактику. *** В этой атмосфере неопределенности все решить должна была поездка Мандраса на Украину, состоявшаяся между 27 сентября и 8 октября. Сама ее организация до последнего момента стояла под вопросом: несмотря на неоднократно озвученное устно пожелание, а также письменный запрос, НКВМ долгое время не выдавал необходимой санкции. Когда же военный атташе в беседе с уполномоченным представителем наркомата поставил вопрос ребром, ему предложили формат визита, хорошо знакомый по опыту приема в СССР Эррио и Кота. Однако полковник настаивал и в конце концов смог добиться разрешения отправиться на Украину самостоятельно, без официального сопровождения, но и без права посещать объекты РККА. Желание ознакомиться с реальным положением дел в Советском Союзе, таким образом, перевесило профессиональный интерес военного. В данном случае Мандрас выступал в роли не столько военного атташе, сколько дипломата широкого профиля, формирующего комплексное представление о стране пребывания. Достоин внимания сам факт того, что подобная поездка вообще оказалась возможной. Неорганизованный иностранный туризм в СССР в эти годы не поощрялся и как таковой не практиковался. Причины этого лежали на поверхности. «Туристу достаточно трудно получить информацию о реальном положении дел в этой стране, — писал в 1932 г. в Париж посол Франции в Москве Дежан. — Ему приходится вверять себя заботам советского учреждения под названием Интурист. Эта структура мало содействует удобству и эффективной организации поездок, но она приложила большие усилия для того, чтобы подготовить группу гидов254 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд переводчиков (чаще всего в их роли выступают молодые девушки), целью которых является демонстрация преимуществ режима и сокрытие его недостатков… [Нашим соотечественникам] необходимо прожить здесь достаточно долгое время, чтобы узнать русских»1. Тем большее удивление вызывает то обстоятельство, что иностранец в высоком дипломатическом статусе, явно связанный со спецслужбами крупнейшей капиталистической державы, был допущен на территорию, имевшую первоочередное значение для Москвы, без официального сопровождения. Имеющиеся источники не позволяют осветить процесс принятия соответствующего решения советским руководством, однако можно предположить, что Мандрасу пошли навстречу, имея в виду недавно завершившиеся переговоры с Котом, которые сулили определенный результат с точки зрения доступа к французским оборонным технологиям, а также общее положительное впечатление, сложившееся от сотрудничества с французским военным атташе. Мандрасу доверяли, насколько это было возможно в его положении. Об этом можно судить по документу, представленному Четвертым управлением Тухачевскому 8 октября 1933 г. Речь шла о якобы перехваченном германской разведкой отчете французского военного атташе в Париж от 6 июля, в котором полковник давал чрезвычайно низкую оценку Красной армии, однако предлагал пойти на военный союз с СССР с целью «политического окружения Германии»2. В сопроводительной записке к материалу отмечалось: «Доклад не совпадает с другими данными, полученными из Франции. Надо полагать, что это германская дезинформация»3. Сам факт того, что документ, изначально оцениваемый как недостоверный, все же был представлен руководству НКВМ, говорит о том, что фигуре Мандраса уделяли особое внимание. При подготовке визита, безусловно, предусматривалась и «подстраховка»: за полковником и его шофером в ходе всей поездки Цит. по: Cœuré S. La grande lueur à l’Est. P. 159. РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 327. Л. 411–412. 3 Там же. Л. 413. 1 2 255 А. А. Вершинин Неудавшийся союз неотрывно следовал автомобиль с двумя сотрудниками ОГПУ, к которому в крупных городах, таких как Киев, добавлялось наблюдение со стороны милиции. Контакты с местными жителями не поощрялись, но полностью не запрещались. Во время многочисленных остановок военный атташе, владевший русским языком, мог общаться с крестьянами и горожанами и задавать им любые вопросы1. Большую ценность имела и возможность осматривать те объекты, которые хотел увидеть сам путешествующий, а не люди, организовывавшие его визит. Та картина, которую смог наблюдать на Украине Мандрас, в гораздо большей степени соответствовала реалиям, чем то, что показывали Эррио и Коту. За 12 дней, путешествуя в автомобиле, полковник проехал 2600 км по маршруту Москва — Чернигов — Киев — Житомир — Полтава — Харьков — Курск — Москва. Именно эти территории годом ранее были опустошены катастрофическим голодом, и Мандрас хотел составить как можно более полное представление о его причинах и последствиях. «На Украине, — писал он де Латру, — я наблюдал вблизи реалии жизни крестьянства, которое единственное имеет значение в России и от которого зависит ее будущее. Они выглядят отнюдь не блестяще, и сейчас я могу сказать Вам, что тот голод, в реальности которого я, получая сведения о нем лишь из вторых рук, всегда сомневался, имел место не только в головах журналистов»2. В Полтавской области местные жители сообщили ему о многочисленных случаях голодных смертей и целых деревнях, которые обезлюдели. Те, кто выжил, существовали в тяжелейших условиях. Урожай 1933 г. обещал быть хорошим, но регион испытывал острый дефицит в рабочих руках для его сбора: в районе Житомира в уборке участвовали солдаты Красной армии, под Полтаву на сельскохозяйственные работы тянулись вереницы переселенцев с Донбасса и южных областей РСФСР. SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras du voyage en Ukraine, 20 octobre 1933. 2 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 110. 1 256 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд По поводу того, кто был виноват в голоде, у собеседников Мандраса не было иллюзий: «…никто не упускал возможности обругать государство, которому надо все отдавать и которое ничего не оставляет ни для питания людей, ни на прокорм скоту»1. Крестьянин в Курской области сообщил французскому офицеру, что колхозникам оставляли ровно столько хлеба, чтобы те не умерли с голоду, указывая на то, что они не выполняют план хлебозаготовок. На дорогах Украины полковник наблюдал сотни телег, свозящих сельхозпродукцию на приемные пункты. Советская власть, очевидно, одержала победу над крестьянством, и голод, вероятно, стал одним из ее орудий. Народная сельская стихия, еще недавно казавшаяся столь мощной, глубоко укорененная в стране и представлявшая угрозу для режима, оказалась сокрушена жесткой рукой. Слом привычной системы хозяйствования усугубил традиционные пороки русского крестьянина, который, «ленивый по природе», «и раньше работал ровно столько, сколько было необходимо, чтобы не умереть с голоду». Голод стал ожидаемым следствием этих процессов. На страницах своего отчета Мандрас не оправдывает жестокости советской власти в отношении села, однако в попытке ее объяснить у него снова проглядывает идея культурной отсталости России, с которой исторически приходится бороться государству. На фоне пассивного русского крестьянства, представлявшего собой подавляющее большинство населения страны, большевики казались ему очевидной силой, причем силой конструктивной, творящей. Они, признавал он, «приложили колоссальные усилия в сфере промышленности, где им удалось добиться значительных, а в ряде отраслей даже удивительных результатов… Конечно, не обошлось без ошибок… Несмотря на все, проделанная работа вызывает восхищение, тем более что ценой успеха стали тяжелые лишения, которым вожди, усвоившие милитаристское мировоззрение, без колебаний подвергли страну… Сегодня очевиден SHD-DAT. 7N3121. Compte rendu du Colonel Mendras du voyage en Ukraine, 20 octobre 1933. 1 257 А. А. Вершинин Неудавшийся союз невероятный факт: за четыре года в этой огромной империи с плохими дорогами почти все крестьяне были организованы в колхозы, а все, что пыталось сопротивляться, — уничтожено». Удар по селу спровоцировал голод, однако большевики проявили большую энергию в борьбе против него: «На вызов кризиса большевики ответили мощным всплеском энергии. Все силы партии были мобилизованы на укрепление руководящих кадров в колхозах и установление там железной дисциплины. Для принуждения крестьян к работе были задействованы все средства, даже голод использовался для наказания ленивых». Кризис возник и был преодолен волей одного человека: «…когда думаешь о том, что тысячи людей могли умереть от голода на этой благословенной земле, понимаешь слепую силу того организованного духа, носителем которой является Сталин». Крестьянство раздавлено, но, возможно, задается вопросом Мандрас, это лишь начало нового многообещающего пути для всей страны. В конце концов, худшие качества русской деревни не созданы большевиками с нуля, а получены в наследство от предыдущих эпох со всей их отсталостью: «…мужик всегда был плохо одет, а его изба покосилась еще при царях». На фоне запустения, ставшего следствием голода, он замечал и иные примеры: цветущие деревни, в которых жили и работали люди, присутствие на улицах городов и сел множества детей, массово получавших образование. Это последнее обстоятельство Мандрас выделял особо. Русская многодетность, пусть и сопряженная с нищетой, — явный признак живой силы народа, в отличие от благополучной Франции с ее плачевной демографией. Голод в этих местах уже остался в прошлом, преодоленный железной волей советского правительства. Тот же энтузиазм — в городах, на глазах превращавшихся в современные промышленные центры. Харьков, который Мандрас исходил пешком вдоль и поперек, являл собой выдающееся творение современного градостроительства. Будучи в Киеве, он застал массовые приветственные демонстрации в честь визита на Украину высшего командования Красной армии, включая Ворошилова и Буденного. В городе, пол258 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд ностью русскоязычном, очевидно, доминировала коммунистическая идеология, которая не оставляла следа от регионального национализма и сепаратизма, даже если таковые когда-то там присутствовали. В украинских реалиях, констатировал Мандрас, они всегда будут «опираться на утопизм интеллектуалов и аппетиты авантюристов». Означало ли это, что большевики выиграли битву? Отвечая на этот вопрос, полковник проявлял осторожность: «Русский крестьянин не сказал своего последнего слова. Если сегодня он кажется пассивно смирившимся с необходимостью работать в колхозах, его глубинное сознание остается тайной, которая однажды может заявить о себе с необычайной силой. Никто не может сказать, разгадают ли большевики эту загадку или Сфинкс постепенно проглотит и их». Поражение советской власти в битве с крестьянской стихией весьма опасно: «…анархия являлась бы наихудшим исходом». Большевики боролись против старой России, но они же ее модернизировали, открывали скрытые потенциалы страны. Их идеология была далека от европейских ценностей, однако она позволяла сделать прививку модерна на древо русской патриархальной культуры. По мнению Мандраса, складывавшаяся в Советском Союзе ситуация открывала для Европы окно возможностей. Западная культура по-прежнему была необходима русским для организации своей общественно-экономической жизни. До сих пор эту роль здесь играли немцы, которых русские никогда «не любили», но которыми втайне всегда «восхищались». Франция должна была перехватить у них инициативу, «воспользоваться благоприятными обстоятельствами, чтобы принести [в СССР] свою технику и товары». Тот, кто «цивилизует» Россию на данном историческом этапе, получит колоссальный стратегический выигрыш, однако «слово “Франция” пока лишено здесь всякого позитивного смысла». Анализ личной переписки Мандраса показывает, что, информируя Кэ д’Орсэ о поездке на Украину, он вновь не столько излагал свои истинные впечатления, сколько пытался побудить Париж 259 А. А. Вершинин Неудавшийся союз к более активным действиям на советском направлении. Отправив официальный отчет, он признавался де Латру в письме от 25 октября: «Я чувствую определенные угрызения совести, так как не испытываю восторга от того, что вижу здесь, и с Украины я вернулся настроенным в достаточной степени против большевиков». Очевидно, военный атташе так и не решил для себя вопрос о том, справилась ли советская власть с крестьянским «Сфинксом», однако он мог с уверенностью говорить о том, что реальное состояние дел в стране далеко от бравурных зарисовок официальной пропаганды. Руководители СССР хитры, осторожны и циничны. «В данном случае, — писал он де Латру, — от России не стоит ожидать активной военной помощи, если только само ее существование не окажется поставленным на карту, что заставит ее взяться за оружие. У нее есть лишь одна цель: сделать все для того, чтобы международная обстановка не ухудшилась настолько, что ей пришлось бы выйти на авансцену. В этом смысл всей внешней политики [русских]». Все, что может предпринять в этой связи Франция, — повлиять на поведение Москвы в той степени, которая бы улучшила ее собственное стратегическое положение: «Можно рассчитывать на то, что, заняв определенную позицию, русские могли бы заставить Германию задуматься, прежде чем сделать решающий шаг. Но если мы ничего [для этого] не предпримем, возможность уйдет. Если мы сделаем первый шаг, то сможем держать руку на пульсе событий, и тогда будет видно, стоит ли идти дальше, а также прояснится вопрос о том, какую помощь от России и в каком объеме можно ожидать»1. Мандрас не скрывал, что его отношение к перспективам сотрудничества с Москвой формируется под влиянием текущих международных событий. Вскоре после возвращения полковника с Украины стало известно о приостановке участия Германии в переговорах по разоружению и ее выходе из Лиги Наций. Для военного смысл этого разрыва был очевиден: главный потенциальный противник Франции будет создавать полноценные вооруженные 1 260 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 115–116. Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд силы, уже не заботясь о хотя бы внешнем соблюдении формальных ограничений. Однако Мандрас колебался. В отношении своих московских визави он испытывал сложную гамму чувств: недоверие, неприятие советского общественно-политического строя, определенную личную симпатию к некоторым персоналиям, сочетающуюся с ощущением собственного культурного превосходства над «славянским типажом». В этом свете настойчивые советские предложения о развитии двусторонних контактов, с одной стороны, укладывались в русло представлений об отсталой восточной окраине Европы, которая при всей архаичности своего общественного устройства являлась ценным призом для той западной страны, которая смогла бы подчинить ее своему влиянию, а с другой, подпитывали смутные сомнения в искренности Москвы, состоятельности ее инициатив и заставляли задумываться о ее истинных намерениях. К осени 1933 г. Мандрас так и не смог разобраться с этим клубком неясностей и противоречий, но международная обстановка заставляла его спешить, руководствуясь наполеоновским принципом «начинаем повсюду и потом посмотрим». В октябре он деятельно подключился к решению вопроса об обмене военными миссиями, о котором ранее договорился Кот, а также настаивал на необходимости скорейшего визита Тухачевского в Париж. Де Латр призывал полковника не форсировать события, напоминая о нежелательности чрезмерно быстрого политического сближения с СССР, предлагая ему действовать постепенно в рамках обмена информацией на уровне военных атташе и руководствуясь принципом строгой взаимности1. Сам факт появления предпосылок для обсуждения гипотетического советско-французского союза препятствовал диалогу Парижа с Лондоном и Токио и провоцировал ненужное возмущение в самой Франции. Сближаться с Москвой в складывавшихся условиях означало, по мнению подполковника, «совать пальцы в шестеренку»2. 1 2 Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 149. Bach A. Le Colonel Mendras. P. 121. 261 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Будучи вовлеченным в качестве приближенного к генералу Вейгану лица в сложные хитросплетения французской политики, де Латр не собирался форсировать события. Мандрас же, вынужденный действовать во многом самостоятельно, напротив, склонялся к мысли, что без решительного поворота в деле не удастся ни прояснить советскую позицию, ни достичь тех целей, которые они с де Латром совместно формулировали в конце 1932 — начале 1933 г. На расстоянии метания во властных кабинетах Парижа и фобии французского общества казались незначительными обстоятельствами на фоне тех вызовов, с которыми сталкивалась вся европейская система международных отношений. 6 ноября военный атташе направил своему парижскому корреспонденту новое письмо, в строках которого просматривалась уже вполне сформированная программа действий: «Я хорошо понимаю, что для сближения необходимо государственное решение. Подстегнуть его — это цель, которой я хочу добиться. Без принципиального решения мы будем действовать наугад, как лебедь, рак и щука. Какому-то министру и его окружению в один прекрасный день покажется выгодным и приятным улыбнуться Советам, а на следующий день его более осторожный преемник начнет вести себя с ними как с мошенниками, да еще и сообщит им об этом. Нет ничего хуже этого холодного душа». На вопрос о том, ради чего все эти усилия, у Мандраса имелся четкий ответ: «Существует германская угроза»1. Договориться с немцами, полагал он, французам в любом случае не удастся, но взаимодействие с СССР укрепит переговорные позиции Парижа в глазах Берлина. В то же время соглашение с Москвой вполне самоценно: «Несмотря на определенные внутренние трудности, Россия обладает реальной силой. Это та фигура, тот козырь, который было бы преступно не использовать»2. Противоречивый характер оценок Советского Союза как потенциального военно-политического партнера, который наблюдался 1 2 262 Цит. по: Ibid. P. 36. Цит. по: Ibid. P. 125. Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд в официальной и личной переписке Мандраса с первых недель его нахождения в должности военного атташе, постепенно стирался. В октябре 1933 г. на фоне резкого обострения франко-германских отношений Мандрас предлагал военно-политическому руководству в Париже немедленно активизировать контакты с Москвой, вопреки всем ранее имевшимся сомнениям. Возможный советско-японский конфликт, в который Париж не хотел быть втянут, по словам полковника, представлял собой чисто гипотетическую угрозу: Токио не обладал необходимыми силами для ведения войны против СССР, которая в условиях приближавшейся зимы и усиления Красной армии на Дальнем Востоке не обещала быть легкой. Предпосылки для японского вторжения в краткосрочной перспективе могли быть созданы лишь конфликтом между Советским Союзом и Германией. Как и де Латр ранее, Мандрас всячески подчеркивал уязвимость положения Москвы, которым должна была воспользоваться Франция: «Обоснованно или нет, но русские в настоящий момент считают, что им даже в большей степени, чем нам, угрожает Германия, освобожденная от всяких военных ограничений. И они опасаются того, что их соседи с Востока и Запада, единые в своих аппетитах, договорятся рано или поздно за их счет»1. Военный атташе дезавуировал те сомнения, которые ранее сквозили в его официальных отчетах и в явном виде высказывались в личной переписке. Общее положение дел в СССР вызывает озабоченность, но оно не является критичным: политический режим стабилен, промышленность растет опережающими темпами, сельское хозяйство выходит из кризиса. Мандрас при этом ссылался на результаты исследования, проведенного сотрудником французской генеральной инспекции финансов Эрве Альфаном2, сыном посла в Москве, на основе материалов, собранных в ходе специальной поездки по Советскому Союзу. Его итоговый доклад, SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 5. Mois d’octobre 1933. 2 Э. Альфан в будущем — известный дипломат, занимавший должности генерального секретаря МИД Франции, постоянного представителя страны в ООН и посла в США. 1 263 А. А. Вершинин Неудавшийся союз анализировавший состояние экономики и социальной сферы в СССР, констатировал: «Кажется, что советские подданные готовы с безропотностью, незнакомой в западных странах, принять все жертвы, на которые их заставит пойти государство… пассивное поведение населения наделяет его абсолютно деспотической властью. Вероятно, лишь внешнеполитические затруднения привели бы к перегруппировке сил, способной поколебать его всемогущество. Именно поэтому руководители СССР понимают, что успех их экономических планов в первую очередь зависит от сохранения мира в Европе и на Дальнем Востоке»1. Мандрас все настойчивее акцентировал мысль о том, что это укрепление связей между двумя армиями должно выйти за те рамки, которые намечались в Париже изначально. Летом 1933 г. он скептически относился к перспективам обмена стажерами, который предполагал бы допуск командиров РККА в ряды французских вооруженных сил, считая подобный шаг слишком смелым. В ноябре он пересмотрел свое мнение. В очередном докладе в Париж полковник писал о том, что подобный обмен принес бы с собой «лишь преимущества», делая при этом оговорки, которые резко диссонировали со всем, что до сих пор говорилось об СССР и его вооруженных силах во Франции: «Красная армия является наиболее здоровой частью нации, сохранившей в себе вечные ценности Российской империи, чем-то вроде станового хребта [Советского] Союза… Русские военные круги давно проявляют выраженный интерес к нашим идеям, методикам, технике. Но нас до сих пор разделяют дурные воспоминания, отравляющие атмосферу, и здесь все еще встречаются абсурдные предрассудки против Франции. Лучшим способом развеять их было бы дать возможность познакомиться с нами, открыть наши двери элите, которая бы сделала для нас наилучшую пропаганду»2. SHD-DAT. 7N3121. H. Alphand. Note sur les caractères généraux et la situation présente de l’économie soviétique. 2 Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compterendu mensuel no 6. Mois de novembre 1933. 1 264 Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд Мандрас полагал, что Франции стоит отставить в сторону проблему дореволюционных долгов, долгое время препятствовавшую советско-французскому сближению. Актуальная политическая повестка дня, по его мнению, явно перевешивала смутные надежды заставить большевиков платить по счетам, которые они на протяжении 15 лет отказывались признавать. В октябрьском отчете он писал: «Позиция этой страны в ситуации роста угрозы европейского конфликта имела бы большое значение. Чтобы изменить ее в положительную для нашей безопасности сторону, мы должны, не колеблясь, идти на определенные жертвы, даже финансового порядка». На фоне активизации германского ревизионизма на первый план выходили более насущные задачи. «Моя непосредственная забота, — писал военный атташе, — состоит в том, чтобы не упустить благоприятный момент. При обсуждении экономических и военных вопросов нам дают понять, что то место, которое занимала Германия, свободно. Потратив шесть месяцев на изучение страны и все хорошо взвесив, я ответственно заявляю, что для нашей армии пришло время укрепить связи с Красной армией»1. Это сближение должно было иметь и политическое измерение. Начинать следовало с малого. «В настоящий момент, — писал он де Латру 6 ноября, — не нужно говорить ни об альянсе, ни о конкретных обязательствах (имеем ли мы их со стороны наших дорогих англичан?). Цель нашей русской политики на начальном этапе (выделено в тексте документа. — А. В.) — не допустить, чтобы Россия склонилась на сторону наших врагов. Лучший путь к этому — укорениться в России в торговой, технической и военной сферах»2. В подобной формулировке уже читались намерения, шедшие дальше того, о чем в 1932 г. говорил и писал сам де Латр. Эту позицию разделял и Альфан, с которым у Мандраса, по его собственному признанию, сложилось полное единомыслие. По мнению посла, подробно изложенному в письме в МИД от 5 ноября Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compterendu mensuel no 5. Mois d’octobre 1933. 2 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 125. 1 265 А. А. Вершинин Неудавшийся союз 1933 г., Франции выпадал исторический шанс водворить свое влияние в России и занять здесь место доминирующей западной державы. Для полноценного альянса между двумя странами отсутствовали конкретные предпосылки (хотя они и могли сложиться в будущем), но в военной, технической, культурной сферах не имелось никаких препятствий для расширения сотрудничества. Речь шла о том, чтобы «капитализировать благоприятное отношение [к Франции со стороны советского правительства], занять то место, которым [Франция] до сих пор пренебрегала, и помешать тому, чтобы его заняли другие»1. Вопрос о том, насколько скоординированно действовали военный атташе и посол, остается без ответа, однако явный параллелизм их писем от 5 и 6 ноября, направленных разным адресатам, едва ли может считаться простым совпадением. В их взаимодействии вырабатывались контуры новой внешнеполитической линии Франции в отношении СССР. При этом обращали на себя внимание два обстоятельства. Во-первых, на поведение Мандраса, в отличие от большинства других французских военных, мало влияли соображения идеологического характера. Полковник, безусловно, имел собственные убеждения, а по типажу являлся вполне цельным представителем французской буржуазии. Однако идеология сама по себе его мало интересовала. В письмах военного атташе, как в частных, так и в официальных, нет попыток дать ее анализ, углубиться в изучение сути советского строя, которые, как показал пример посла Эрбета, часто приводили западного наблюдателя к мысли о его имманентной агрессивности. Мандрас неизменно сохранял холодный ум. Полковника интересовала не природа коммунизма, а прежде всего реальный советский потенциал и перспектива его применения в стратегических интересах Франции. Это, впрочем, не означало, что военный атташе был свободен от субъективизма в оценках. Культурный снобизм в отношении русских как нации, глубоко усвоенное представление о России как цивилизации, стоящей на более низком уровне развития, 1 266 DDF. 1e série (1932–1935). T. IV. P. 704. Глава V. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время надежд чем Запад, которые Мандрас демонстрировал на страницах своей переписки, в конечном итоге сформировали у него неадекватное ви`дение советско-французских политических горизонтов. Во-вторых, военный атташе практически не затрагивал сюжет активизации французских «тыловых союзов» на основе сотрудничества с Москвой. Первоначальный план генерала Вейгана, в общем виде составленный весной 1932 г., как известно, предполагал именно такой путь — превращение СССР в логистическую и ресурсную базу для Польши и стран Малой Антанты, которые выступали в качестве «восточного барьера» для сдерживания германского реваншизма. Заочно оппонируя доминирующему в военно-политической верхушке Франции мнению, Мандрас полагал, что ни одно из восточноевропейских государств, сколь бы впечатляющими на бумаге ни выглядели их совокупные мобилизационные возможности, не в состоянии взять на себя роль реального противовеса Германии. В своих мемуарах он писал: «Альянсы с малыми, внутренне нестабильными государствами, окруженными врагами, не имеющими военной промышленности, рынков сбыта, финансовых ресурсов, являющимися по сути фантомами, которые грозят рассыпаться в пыль при первом же дуновении бури, — это игра, которая не стоит свеч»1. Таким образом, к концу 1933 г. Мандрас, наряду с Альфаном, стал главной движущей силой советско-французского сближения, которое должно было начаться с развития военных контактов. Инициированные Котом советско-французские переговоры осени 1933 г. об обмене военными миссиями прошли при самом активном участии военного атташе. При этом сам полковник понимал, что успех всего дела зависел от позиции официального руководства Франции. В том же письме де Латру от 6 ноября он заявлял о своей готовности лично приехать в Париж и в беседах с представителями военно-политического руководства страны доказать правильность предлагаемого им курса2. Мандрас, безусловно, 1 2 Цит. по: Bach A. Le Colonel Mendras. P. 125. Ibid. P. 129. 267 А. А. Вершинин Неудавшийся союз не ошибался: постоянные колебания французских элит в попытках построить некие отношения с Москвой и при этом не зайти чересчур далеко, блокировали любой конструктивный курс в данном направлении. Однако характерно другое: ни в официальных отчетах военному министру, ни в личной переписке с де Латром полковник всерьез не рассуждал о позиции советского руководства, по умолчанию полагая, что Москва находится в положении просителя и потому с энтузиазмом воспримет любую французскую инициативу, будучи при этом заинтересованной в максимально широком формате взаимодействия. В этом заключался его ключевой просчет. Глава VI Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований Как и в случае с Котом, советское радушие, многочисленные речи об обоюдной пользе сотрудничества, в том числе произносимые такими высокопоставленными официальными лицами, как Ворошилов, являлись лишь атрибутами переговорного процесса, элементами его внешнего «декора», и хотя свидетельствовали о желании СССР развивать взаимоотношения, в действительности не говорили ничего о том, насколько далеко и в каких областях был готов пойти Кремль. Мандрас полагал, что внутренние затруднения и страх перед новой внешней угрозой заставляют Советский Союз открываться Европе. Он также верно замечал, что у этой открытости есть свои рамки: Москва не потерпит отношения к себе как к квазиколонии и потребует безусловного равноправного статуса. Однако от его внимания ускользнуло то обстоятельство, что все это — лишь одна сторона медали: Москва также не доверяла Парижу и испытывала сомнения в чистоте намерений своих партнеров. Мандрас утверждал, что первоочередной целью французской дипломатии должно быть недопущение нового Рапалло. Советская сторона также опасалась негласной англо-франко-германской сделки, которая вернула бы Берлину право на равенство в вооружениях и, возможно, привела бы к образованию антисоветской коалиции в Европе. Социально-экономический кризис, вызванный последствиями коллективизации и форсированной индустриализации, не столько умерял, сколько радикализировал советскую политику, в первую очередь в части резкой активизации военного 269 А. А. Вершинин Неудавшийся союз строительства1. Курс на укрепление коллективной безопасности, проводимый Литвиновым, создавал СССР новый имидж на Западе и способствовал политическому сближению с державами — хранительницами статус-кво2, но он не исчерпывал советскую стратегию, смысл которой всегда заключался в подготовке к неизбежной мировой войне, где Красной армии противостояли бы силы империалистических государств. Программа сотрудничества с Францией в военной сфере, согласованная Ворошиловым со Сталиным и в общем виде доведенная до сведения Мандраса в августе 1933 г., не предполагала создания качественно нового формата политического взаимодействия двух стран. Обсуждая вопросы обмена военными миссиями в тех областях, в которых СССР был заинтересован, Москва имела в виду то, о чем говорилось, и ничего более того. Доверие между сторонами обеспечивалось лишь принципом взаимности, который, впрочем, никогда не купировал полностью подозрения в адрес французов в том, что они ведут нечестную игру, и потому трактовался советским руководством достаточно вольно. В этой связи Мандрасу для успешного решения тех задач, которые он поставил перед собой в ноябре, требовалась не только поддержка официального Парижа, но и понимание всей сути советской политики, опирающееся на четкое ви`дение того обстоятельства, что СССР не являлся ухудшенной копией Российской империи, а его внешнеполитическое поведение демонстрировало ряд специфических черт. Перипетии вокруг организации миссий Дюпре и Сивкова в декабре 1933 — январе 1934 г. могли бы стать для Мандраса первым сигналом о том, что выбранный им курс рискует зайти в тупик, однако он, постепенно увлекаясь теми перспективами, о которых сам писал в отчетах руководству, посчитал их издержками едва налаживавшихся коммуникаций с Советами. На страницах своего декабрьского отчета полковник цитировал статью заведующего бюро Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения. С. 294–301. 2 Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 37–41. 1 270 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований международной информации ЦК ВКП(б) К. Б. Радека, опубликованную в «Известиях», где отстаивалась мысль о необходимости сохранения европейского статус-кво и возможности стратегического взаимодействия с теми империалистическими государствами, которые не поддержат нарушение существующих международных договоров. Здесь же он возвращался к теме обмена военными стажерами, доказывая на этот раз, что целесообразен не только допуск советских командиров во французские вооруженные силы, но и отправка французских офицеров в РККА. Сторонник развития бронетанковых войск, Мандрас считал, что французам есть чему поучиться в СССР. «Принимая во внимание тот интерес, который мы придаем в настоящее время вопросу применения танков, я полагаю, что нам было бы полезно понаблюдать вблизи за опытами, реализуемыми страной, уже располагающей линейкой современных танков»1, — писал он в отчете. Военный атташе активно штурмовал властные кабинеты Парижа, не ограничиваясь той поддержкой, которую ему оказывал де Латр, очевидно пасовавший перед необходимостью преодолевать политическое сопротивление французских элит. В переписке с офицерами Генштаба сухопутных сил он дополнительно излагал доводы в пользу сотрудничества с РККА, однако понимания не встречал. Начальник кабинета генерала Гамелена полковник Э. Рикар, личный друг Мандраса, отвечал в стиле, присущем его непосредственному руководителю, — расплывчато, обтекаемо, избегая острых углов и ограничиваясь общими фразами. Капитан де Брант из русской секции Второго бюро занял более открытую позицию. В письме Мандрасу он обозначил те проблемы, с которыми сталкивался проект советско-французского военного сотрудничества в Генштабе: отсутствие политической поддержки по линии МИД и нежелание портить отношения с армиями восточноевропейских союзников Франции, в первую очередь Польши2. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 7. Mois de décembre 1933. 2 Bach A. Le Colonel Mendras. P. 141–142. 1 271 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Затруднения, связанные с межведомственным взаимодействием, действительно имели место, однако главным камнем преткновения являлось то обстоятельство, что ни в МИД, ни в Генштабе, ни в военном министерстве Франции не сложилось понимания необходимости более тесного сближения с Москвой. В начале 1934 г. резко ослабли аппаратные позиции де Латра. Он оказался замешан в политическом кризисе, связанном с протестными выступлениями членов ультраправых лиг в Париже 6 февраля, приведшими к краху правительства. По ряду свидетельств, именно де Латр передал полиции и войскам, охранявшим атакованное митингующими здание парламента, приказы на применение оружия. Карьера полковника оказалась под угрозой: занявший кресло военного министра в новом правоцентристском правительстве Думерга маршал Ф. Петэн предложил Вейгану удалить его из своего окружения1. Генерал отказался, дав де Латру наилучшие характеристики, однако эти события не могли не повлиять на всю дальнейшую работу по развитию советско-французских военных контактов. Складывалась во многом парадоксальная ситуация: в то время, когда между Москвой и Парижем активизировалось политическое взаимодействие в русле предложений, сделанных Поль-Бонкуром Довгалевскому в октябре 1933 г., военное сотрудничество тормозилось. Глава МИД Барту рассматривал диалог с Советским Союзом как прежде всего политический вопрос. В феврале 1934 г., едва заняв кабинет на Кэ д’Орсэ, он санкционировал обмен военновоздушными миссиями между двумя странами, но речь шла не столько о его личной инициативе, сколько о завершении уже решенного дела. Франция продолжала вести трудные переговоры на конференции по разоружению и пыталась вернуть Германию в Женеву в качестве договаривающейся стороны. Лишь в середине апреля ее правительство, убедившись в бесполезности своих усилий, решило, по крайней мере на словах, реанимировать сценарий силового сдерживания германского реваншизма, и 17 апреля 1 272 Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française». С. 85. Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований в специальной ноте проинформировало Лондон, лоббировавший продолжение женевских переговоров, о готовности обеспечить безопасность страны собственными силами. «Приверженность [Франции] к миру, — подытоживал документ, — не следует путать с отказом от обеспечения своей обороноспособности»1. Франция готовилась запустить первую после окончания мировой войны большую программу перевооружения, однако это не означало перехода к коалиционному строительству на международной арене. Более того, сам Барту при голосовании на заседании правительства по вопросу о ноте от 17 апреля высказывался против прекращения работы Парижа в рамках женевского формата2. Глава МИД, вопреки образу, созданному в историографии, не являлся ни ястребом, ни сторонником классических военных союзов3. Лишь к концу апреля он сформулировал линию поведения в новых условиях и вдохнул жизнь в замершие после отставки Поль-Бонкура советско-французские переговоры, но военная составляющая в них не выделялась ни формально (возможность заключения конвенции между генеральными штабами не упоминалась), ни процедурно (командование родов вооруженных сил не привлекалось к обсуждениям, за которые отвечали исключительно дипломаты). Барту не исключал, что в будущем вопрос использования советского военного потенциала может встать на повестке дня. По его просьбе генерал Гамелен изучал возможность активизации контактов между двумя армиями4 и инструктировал близкого к Генштабу сухопутных сил журналиста Андре Жеро (известного под псевдонимом «Пертинакс») с целью их популяризации DDF. 1e série (1932–1935). T. VI. Paris, 1972. P. 272. Duroselle J.-B. La Décadence. P. 95. 3 Young R. J. Power and Pleasure: Louis Barthou and the Third French Republic. Montreal. 1991. P. 218; Soutou G.-H. Les relations franco-soviétiques, 1932–1935 // La France et l’URSS: dans l’Europe des années 30 / Sous la dir. de M. Narinski, E. du Réau, G.-H. Soutou, A. Tchoubarian. Paris, 2005. P. 45. 4 Alexander M. S. The Republic in Danger. P. 295. 1 2 273 А. А. Вершинин Неудавшийся союз во французском общественном мнении1. В марте 1934 г., когда политическое решение о продолжении переговоров с СССР еще не было окончательно принято, Тардье, очевидно знакомый с идеями Мандраса, отметил в разговоре с Барту, что министр в проведении своей политики, вероятно, «может опираться на военных», которые «спешат заключить союз с Москвой»2. Однако все это не выходило за рамки планов и предположений. Сам Барту не являлся поклонником советского строя. Политика сближения с Москвой являлась для него, безусловно, вынужденной: именно это обстоятельство впоследствии подчеркивал в беседе с историком Ж.-Б. Дюрозелем советский дипломат И. М. Майский, сравнивая Барту с Уинстоном Черчиллем3. После февральских событий 1934 г. свое кресло министра авиации потерял Кот, который в правительстве Даладье играл роль главного локомотива военного сотрудничества с Москвой и, нажимая на Поль-Бонкура, при всей непоследовательности своего поведения все же сохранял данную проблему в поле дипломатических консультаций. Его преемник генерал Денэн, одновременно начальник Генштаба ВВС, не имел столь ярко выраженных амбиций и концентрировался на организационной и технической работе по строительству французского воздушного флота. Таким образом, в начале 1934 г. Мандрас оказался в ситуации политического и информационного вакуума. В ноябре — декабре 1933 г. он занял четкую позицию в поддержку идеи развития военных связей с СССР, «инвестировав» в нее свою репутацию. В Москве он мог рассчитывать на содействие аппарата посольства и лично Альфана. Дальнейшая последовательность шагов напрашивалась сама собой: расширять завязанные контакты, углублять знакомство с РККА, реальными фактами доказывать Парижу важность и нужность советского направления для укрепления национальной безопасности. Мандрас, видимо, не был Vaïsse M. Les militaires français et l’alliance franco-soviétique. P. 692. Herriot E. Jadis. Vol. 2. Paris, 1952. P. 397. 3 Duroselle J.-B. La Décadence. P. 92. 1 2 274 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований полностью уверен в успехе этого плана: сомнения, высказанные им летом 1933 г. в официальной и личной переписке с французскими корреспондентами, никуда не исчезли. Его помощник майор Луи Симон не скрывал своего скептического отношения к планам советско-французского сотрудничества, как и к Советскому Союзу как таковому. Однако военный атташе следовал намеченным курсом, понимая, что действует под свою личную ответственность. В конце января — феврале 1934 г. он по-прежнему убеждал военно-политическое руководство в Париже в том, что с Советами можно иметь дело. По словам Мандраса, советское правительство, столкнувшись с серьезными социально-политическими проблемами в 1930–1932 гг., встало на путь ограниченной либерализации: нажим на село снизился, темпы индустриализации были приведены в соответствие с возможностями экономики, на политическом уровне заговорили об отходе от чрезмерной централизации управления страной. Ни о каком новом нэпе речи не шло — перед СССР стояли прежние цели и задачи1. Однако появлялась надежда на то, что режим в Москве утратит свои наиболее одиозные черты и превратится в договороспособного партнера на международной арене. Характерным признаком этой эволюции, по мнению полковника, являлось изменение внешнего отношения к иностранцам. «До прошлого лета, — сообщал он в Париж 4 февраля, — большинство плакатов, [носимых делегациями рабочих на массовых демонстрациях], были полны оскорблений в адрес капиталистических держав и в карикатурном стиле грубо высмеивали их лидеров. Сегодня, за исключением нескольких оскалившихся японцев и кровожадных гитлеровцев, над толпами советских граждан реют лишь “лозунги”, “резолюции”, высказывания различных “пророков”, а также изображения Ленина и Сталина»2. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 8. Janvier 1934. 2 Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Renseignement. Attitude envers les étrangers. 4 février 1934. 1 275 А. А. Вершинин Неудавшийся союз В официальном отчете в Париж от февраля 1934 г. Мандрас ярко описывал ход XVII съезда ВКП(б) как практически религиозного действа, центральным эпизодом которого были покаянные выступления бывших деятелей оппозиции: «Еще вчера всемогущие, сегодня они повергнуты на землю перед лицом сурового божества — коммунистической партии, идола, вскормленного человеческими жертвами. Сколь велик бы ни был человек, он ничего не стоит в глазах этой безымянной силы, опирающейся на грозное оружие в виде ОГПУ. Над всеми возвышается тот единственный, кто своей первобытной энергетикой смог воплотить саму партию и персонифицировать ее единство — Сталин… Одновременно абсолютный диктатор и непогрешимый жрец, у окружающих его официальных лиц он вызывает чувство практически религиозного рвения». Западному наблюдателю подобное зрелище не могло не казаться архаичным, отражающим извечную отсталость России от Европы и ее близость к Востоку, однако за пышной театрализацией стояли реальные достижения советской власти, которая уверенно созидала экономическую независимость страны1. При этом военный атташе подчеркивал ту мысль, которую впервые сформулировал по итогам своей поездки на Украину: в особых условиях советского общества с присущим ему «анархизмом» альтернативы жесткой власти коммунистической партии не существует. Мандрас констатировал важные с точки зрения Франции перемены в советской внешней политике. Угроза со стороны Японии, занимавшая внимание Москвы с 1931 г., отходила на второй план благодаря укреплению обороны Дальнего Востока и нормализации советско-американских отношений. Гораздо большую тревогу теперь вызывала активизация германского ревизионизма, угрожавшего «жизненно важным территориям Союза». По словам полковника, руководство СССР четко отдавало себе отчет в том, что «не сможет безучастно наблюдать за франко-германским конфликтом». Более того, «если японская экспансия сблизила их [Советы] Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 9. Fevrier 1934. 1 276 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований с Вашингтоном, то перед лицом германской угрозы они обращают свои взоры к французской армии, следя с определенной тревогой за любым ее движением по пути разоружения. Они очень хорошо знают, что однажды их судьба может вновь решаться на берегах Рейна»1. Отношение к Польше оставалось прохладным и даже ухудшилось в результате подписанной в январе германо-польской декларации о неприменении силы. Осторожно подталкивая свое руководство к решительным шагам, Мандрас отмечал, что главным препятствием к советско-французскому сотрудничеству в военной сфере оставалась французская внутриполитическая ситуация — нестабильность правительств и, как следствие, невозможность выработки долгосрочной политики в отношении Советского Союза. Каждый из этих выводов бил четко в цель, давая нужные ответы на те вопросы, которые могли возникнуть у политиков и генералов в Париже: Советы осознали свое уязвимое положение и готовы сами обратиться к Франции за помощью; их возможный конфликт с Японией, в который так не хотели вовлекаться французы, больше не стоит на повестке дня; Москва вполне разделяет французскую озабоченность новым поворотом польской политики к поиску взаимопонимания с Германией. Констатация того обстоятельства, что «министерская чехарда» мешает договариваться с Советским Союзом, была понятна по крайней мере вышестоящему военному начальству Мандраса и могла побудить генералов взять на себя инициативу по развитию сотрудничеству с РККА. Полковник таким образом не изобретал ничего нового, идя по пути де Латра, постепенно отходившего от дел. Он, впрочем, не ограничивался общими рассуждениями и с самых первых недель 1934 г. посещал части Красной армии, пытаясь составить полное представление о ее реальных боевых возможностях. В конце января Мандрас побывал в расположении артиллерийского полка недалеко от Москвы. Визит оставил у французского Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compterendu mensuel no 8. Janvier 1934. 1 277 А. А. Вершинин Неудавшийся союз военного атташе «превосходное впечатление»: столь высокая оценка до сих пор не встречалась на страницах его отчетов. Расположенные в бывшем монастыре просторные казармы, оборудованные всем необходимым для жизни солдат, эффективные методы подготовки артиллеристов с особым акцентом на изучение теории и проведение практических занятий — учений и стрельб, культура тесного взаимодействия командиров и рядовых красноармейцев, даже «ленинский уголок», приспособленный под организацию мероприятий по политической подготовке личного состава, — все это ярко контрастировало с положением дел в тогдашней французской армии, страдавшей от нехватки финансирования и общего падения престижа вооруженных сил в послевоенное время. Мандрас признавал, что и в этом полку столкнулся со «схематизмом в методиках обучения», который можно наблюдать повсюду в частях Красной армии. «Однако эта критика может оказаться неуместной, — отмечал он. — В действительности можно говорить о том, что лишь подобные методы способны дать результат в стране, которая все еще находится на начальной стадии [общественного] развития»1. В феврале и марте Мандрас участвовал в маневрах частей Московской пролетарской стрелковой дивизии, «парадного» соединения РККА, укомплектованного полностью на кадровой основе. Многое в них напомнило ему наблюдения, сделанные еще в сентябре при первом знакомстве с боевой выучкой РККА. Войска быстро и уверенно продвигались вперед при поддержке танков и авиации, однако плохо адаптировались к условиям местности, что в ситуации реального боя с задействованием мощных средств огневого поражения неминуемо вылилось бы в тяжелые потери личного состава: «…уважение к силе огня не вошло в обычаи [РККА]». Тем не менее учения представляли собой значительный интерес, так как «подтвердили предположение о том, что в тактическом плане Красная армия ориентируется на маневр и движение. Прямой конIbid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau. Moscou, 26 janvier 1934. 1 278 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований такт с личным составом [Красной армии] убедил нас в том, что он находится на высоте решаемых им задач. Наконец, увиденное свидетельствовало о высоком уровне подготовки, дисциплины и выучки войск»1. Кроме того, полковник сделал важные выводы, касавшиеся вопроса, традиционно имевшего актуальное звучание в контексте западных дискуссий о подходах к ведению войны на территории России. «Для хорошо оснащенной и подготовленной армии, — писал он в Париж, — русская зима лишь в исключительных случаях может стать препятствием к проведению операций. Напротив, в этой стране без дорог и мостов она значительно облегчает использование коммуникаций, выравнивая пути и ликвидируя препятствия в виде многочисленных рек». Красная армия, по мнению Мандраса, сможет воспользоваться этими естественными преимуществами потенциального театра военных действий (ТВД), если получит необходимую подготовку2. «Необходимую подготовку» должен был обеспечить Париж. В апреле по случаю прибытия в Советский Союз делегации французских авиаторов во главе с инженером П. Мартино-Лагардом Мандрас писал в Париж о том, что «в области воздухоплавания русские решительно становятся на сторону нашей школы и говорят, не произнося ничего вслух, так как это задело бы их самолюбие, об отправке [в СССР] обучающей миссии». После перипетий, связанных с переговорами Дюпре в Москве, подобное утверждение выглядело как слишком смелое, не говоря о том обстоятельстве, что в сфере авиации СССР считал свои возможности ничуть не уступающими французским, а в ряде отношений и превосходящими их: ход и итоги работы французской авиационной миссии подтвердят это. Однако, по мнению Мандраса, Советский Союз Ibid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau sur la manœuvre de l’Armée Rouge. Moscou, 15 mars 1934. 2 Ibid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau sur la manœuvre d’hiver d’un R. I. Moscou, 2 février 1934. 1 279 А. А. Вершинин Неудавшийся союз в качестве просителя имел бо`льшие шансы заручиться содействием Франции. «В том, что касается [сухопутной] армии, — писал он своему руководству, — они (Советы. — А. В.) не менее активно стремятся усвоить наши методики, нашу технику, нашу тактику, но они полагают, что в этих вопросах достигли достаточного уровня развития для того, чтобы не представать в унизительном для себя положении учеников, и потому придают своим предложениям о сотрудничестве форму обмена стажировками и взаимного информирования». Полковник убеждал свое руководство в том, что русские готовы к самому широкому сотрудничеству, вплоть до допуска французских офицеров в те части РККА, которые оставались закрытыми для всех иностранцев. При этом он делал характерную оговорку: «Всегда необходимо принимать во внимание фактор национального характера. Как и все народы Востока, русские имеют развитую наклонность к торговле и глубоко усвоенную привычку маневрировать»1. Мандрас продолжал акцентировать базовые архетипы, обусловливавшие восприятие России французскими элитами, вероятно, сознательно их гипертрофируя. Но удавалось ли ему влиять на настроения военно-политического руководства в Париже? Определенные признаки этого имелись. В январе 1934 г. французское руководство приняло принципиальное решение о запуске программы обменов военными стажерами с Советским Союзом. Предполагалось, что французские офицеры и командиры РККА на основе взаимности будут проходить практику в строевых частях. Еще в августе 1933 г. Ворошилов предлагал Сталину не возражать «против обмена на первых порах группами общевойсковых командиров и командиров-транспортников», оговаривая, что «дальнейшие возможности покажет нам опыт первых поездок»2. В то же время в Париже подобные идеи сталкивались с настороженной реакцией военно-политических 1 2 280 Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 176. РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 500. Л. 55 об. Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований кругов. Колебался сам де Латр. В разговоре с Котом в ноябре 1933 г. он заметил, что «присутствие русских офицеров в различных подразделениях нашей армии все еще нежелательно», имея в виду общую атмосферу, сохранявшуюся во французских вооруженных силах1. Мандрас шел на определенный риск и ставил на кон собственную репутацию в армии, убеждая руководителей Генштаба сухопутных сил в необходимости осуществления программы обменов с РККА2. Вместе с тем ему благоприятствовала политическая конъюнктура, к которой был весьма чувствителен французский генералитет и в частности сам начальник Генштаба армии Гамелен. Признаки дипломатического сближения между Францией и СССР заставляли военных предпринимать соответствующие шаги — об этом в декабре 1933 г., будучи в Москве, откровенно заявлял Дюпре. Просьба Барту изучить возможности сотрудничества с Красной армией, адресованная Гамелену, также говорила сама за себя. В июне, когда проект советско-французской политической договоренности стараниями Барту уже обретал вполне четкие контуры, начальник Генштаба санкционировал новую стажировку Венцова в частях Альпийской армии, заметив при этом, что подобной привилегии до сих пор не удостаивался ни один иностранный офицер, даже принадлежащий к союзным Франции армиям3. При этом, узнав от Мандраса, что благодаря принятому решению тот, в свою очередь, сможет посетить войска Кавказской Краснознаменной армии, генерал сделал характерную оговорку: «Мандрасу не стоит заходить слишком далеко, так как это обяжет нас отвечать взаимностью»4. Определенные надежды у военного атташе могло создать знакомство с тематикой выпусков «Франс Милитэр». 2 февраля на первой полосе газеты вышла статья, посвященная подписанию Lattre de Tassigny J. de. Ne pas subir. P. 152. Bach A. Le colonel Mendras. P. 181. 3 SHD-DAT. 7N3143. Télégramme du général Gamelin, 20 juin 1934. 4 Bach A. Le colonel Mendras. P. 182. 1 2 281 А. А. Вершинин Неудавшийся союз германо-польской декларации о неприменении силы. В целом выдержанная в осторожных тонах, она, однако, ставила тревожный для Франции вопрос, созвучный скептическому отношению Мандраса к политике Варшавы: «Не будет ли мудрым и логичным предположить перед лицом появляющихся каждый день фактов, что Берлин пытается гарантировать свою безопасность на востоке, чтобы обратить все усилия на Австрию и Центральную Европу?»1 Газета рассматривала перспективу советско-германского конфликта по поводу Украины и с удовлетворением отмечала решимость военно-политического руководства СССР дать отпор любой попытке Германии расширить свою экспансию2. Так или иначе, успех миссии Мандраса в конечном итоге зависел от того, какую позицию в отношении нее займет военно-политическое руководство СССР. Здесь сохранялась неясность. Замыслы, которые вынашивал военный атташе, могли реализоваться лишь как часть большой программы политического сближения между двумя странами, однако в начале 1934 г. все еще стоял вопрос о том, насколько далеко была готова пойти Москва. Проект Восточного пакта, осью которого должен был стать советскофранцузский гарантийный договор, рассматривался советским руководством в качестве важной дипломатической комбинации, однако цель его оставалась прежней: не допустить формирования в Европе объединенного империалистического блока с последующей изоляцией СССР. В феврале резонанс в советских властных кругах получил агентурный материал Четвертого управления Штаба РККА «Политика Гитлера в отношении СССР». В нем утверждалось, что Берлин исходит из перспективы конфронтации с коммунистической Москвой и делает ставку на два возможных варианта развития событий: государственный переворот в Советском Союзе, который приведет к установлению в нем «национал-социалистического строя при посредстве внутреннего национал-социалистического движе1 2 282 La France militaire. 1934. 2 fév. La France militaire. 1934. 25–26 fév. Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований ния» и превратит СССР в союзника Германии или «использование России для разрешения территориальных вопросов в Европе»1. Первый сценарий фигурировал как гипотетический и маловероятный, а второй, по словам заместителя наркома по иностранным делам Стомонякова в письме Довгалевскому, подразумевал «войну между СССР и одним из его соседей (Япония, Польша), которым Германия должна оказать всякую поддержку»2. В Москве полагали, что подобная координация уже происходит. В апреле через каналы французской агентуры в центр пришла информация о якобы имевших место контактах Йозефа Геббельса и главы МИД Польши Юзефа Бека, в курсе которых были и французы. Шифртелеграмма парижского полпредства передавала слова рейхсминистра: «Ни о какой экспансии на Запад мы не думаем. Наши помыслы устремлены на Восток, на украинские равнины. Здесь наши интересы совпадают с вашими. Ключ к двери, запирающей эти равнины, в Ваших руках. Не стоит ломать эту дверь силой — лучше, если Вы поможете нам ее отпереть. Польша и Германия могут удовлетворить все их нужды за счет России и лимитрофных государств»3. Жизненно важной в этой связи становилась позиция Франции. Сближение с ней нарушало бы возможные германские планы, умеряюще действовало бы на Польшу и препятствовало бы реализации «кошмарного сна» Кремля в виде общеевропейской антисоветской коалиции. Военно-политическое руководство СССР понимало, что главным сюжетом здесь становилась проблема перевооружения Германии: в случае нахождения Парижем и Берлином при посредничестве Лондона компромисса по этому вопросу, исчезала одна из главных разделительных линий между империалистическими державами. Поддержка Москвы должна была подкрепить французскую решимость противостоять германскому нажиму4. РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 347. Л. 256–255. АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 98. Д. 33. Л. 4–5. 3 Там же. П. 96. Д. 6. Л. 32. 4 Maiolo J. Cry Havoc. P. 192. 1 2 283 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Между тем по каналам полпредства и спецслужб в Кремль и НКИД поступала тревожная информация о внутреннем состоянии Франции и возможных изменениях ее внешней политики. В июне 1934 г. на стол Сталина лег пространный агентурный материал «серьезного польского источника» ИНО ОГПУ, который привлек внимание генерального секретаря, предложившего ознакомиться с ним всей верхушке Политбюро, «чтобы потом обсудить с участием НКИД». По данным информатора, в Париже назревал военный переворот, который должен был привести к власти правую «группировку Тардье — Вейганд (так в источнике. — А. В.)», намеревавшуюся подключиться к строительству антисоветской коалиции, уже развернувшемуся при активном участии Германии и Польши. «Внешнеполитическая линия Гитлера и Пилсудского, — указывалось в документе, — на ближайшее время представляется в следующем виде: 1) Польша и Германия будут добиваться того, чтобы оторвать Францию от СССР, разбить Малую Антанту, включив в первую группу государств Францию, Румынию; 2) добиться благожелательного нейтралитета Англии в вопросах интервенции против СССР (выделено Сталиным в тексте. — А. В.) и считать ее арбитром среди участников интервенции»1. Парижское полпредство воздерживалось от излишнего алармизма, однако также указывало на опасность «фашизации» Франции и государственного переворота при участии армии. В то же время в его отчетах, которые передавались в Кремль, проступала и другая перспектива, более благоприятная для Москвы: «правый крен» французских правительств, опирающихся на вооруженные силы, мог привести к прекращению «министерской чехарды», сворачиванию парламентаризма и появлению в Париже «сильной руки», с которой можно было бы иметь дело. 10 марта в письме Крестинскому Розенберг сдержанно-оптимистично отзывался о курсе недавно сформированного «правого» кабинета Думерга: «Покамест можно сказать, что как при постановке конкретных вопросов по военной линии, так и в отношении проведения в жизнь 1 284 Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 541. Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований торгового соглашения намечается желание пойти дальше по намеченному пути, причем, конечно, теперь действуют с большей осмотрительностью и меньшей ретивостью, чем это было свойственно Коту»1. 25 апреля Розенберг писал Литвинову о том, что «Барту… к сближению с [СССР] относится… сдержаннее, чем Думерг и кое-кто из Генштаба»2. В то же время ИНО ОГПУ передал Сталину материал, полученный из Парижа от агента, связанного с Кэ д’Орсэ. В нем утверждалось, что именно военные при поддержке Думерга оказали основное сопротивление планам по «довооружению» Германии, которые якобы продвигал Барту на заседании правительства 17 апреля: «Против ноты [британскому правительству с согласием на продолжение переговоров о возвращении Германии на конференцию по разоружению в Женеве] восстал не только Вейган, считающийся человеком правых и клерикальных настроений, но и начальник генерального штаба Гамлэн3, по убеждениям радикал-социалист, пользующийся безусловным доверием левых республиканских кругов. Гамлэн указывал, что контроль над вооружениями Германии не будет действительным, что экономические санкции ничего не стоят»4. Таким образом, с точки зрения высшего руководства СССР дрейф французской политической системы вправо, ее «фашизация» и усиление роли военных, считавшиеся весьма вероятными, могли иметь двоякие последствия: вхождение Франции в антисоветский лагерь с перспективой скорой войны либо определенное «оздоровление» ситуации в стране при укреплении центральной власти, которая могла отказаться от участия в агрессивных блоках. На это последнее обстоятельство в письме Крестинскому от 10 марта, пересланном Сталину, намекал Розенберг, отмечавший, что РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 390. Л. 9. Там же. Л. 27. 3 В советских документах встречаюся различные варианты написания фамилии Гамелена. 4 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 187. Л. 12. 1 2 285 А. А. Вершинин Неудавшийся союз о войне как неизбежном последствии «фашизации» говорят ему прежде всего политики левой ориентации, пытающиеся «воздействовать на нас, чтобы мы добились изменения тактики компартии»1. Столь неопределенная обстановка с точки зрения Кремля требовала продолжения осторожного курса в отношении французской армии, которая уже завтра могла стать как опасным противником, так и потенциально важным партнером. Этот вывод был вполне созвучен тому, что о настроениях Вейгана годом ранее сообщал Венцов. Однако для Мандраса он означал фактический провал всей его миссии. Активность военного атташе в вопросе советско-французского военного сближения опиралась на предположение о том, что общий фон во взаимоотношениях двух стран будет улучшаться. Полковник всегда полагал, что обеим сторонам необходимо сделать многое для того, чтобы добиться качественно более высокого уровня политического сотрудничества. Вся критика действий советского правительства в вопросе обмена военно-морскими миссиями в декабре — январе 1933–1934 гг. не выходила за рамки закрытых докладов и бесед. В личном письме де Латру Мандрас откровенно говорил о том, чем объясняется подобная линия поведения: «Я делюсь этим (критическими оценками советской позиции. — А. В.) с Вами, так как Вы одним из первых и довольно быстро поняли необходимость сближения. Я не скажу этого тем многочисленным комментаторам, для которых Россия остается всего лишь пугалом. Они используют это как повод, чтобы все испортить»2. В то же время личное отношение военного атташе к советскому строю оставалось достаточно сложным. Владея русским языком, он имел возможность следить за основными сюжетами официальной пропаганды и с сожалением констатировал, что она, несмотря на все попытки сближения Москвы с Западом, сохраняла свой ярко выраженный антиимпериалистический характер. 1 2 286 Там же. Д. 390. Л. 7. Цит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 169. Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований В его личном архиве сохранились переведенные выдержки статей из журнала «Большевик» за декабрь — январь 1933–1934 гг., судя по пометкам — прочитанные и проанализированные. Их авторы, лидеры Коминтерна В. Г. Кнорин, Д. З. Мануильский, О. Куусинен, ставили на повестку дня новый этап революционной борьбы за свержение капитализма, подтачиваемого изнутри мировым экономическим кризисом, призывая коммунистов активно действовать, в том числе в рядах вооруженных сил европейских стран1. Иностранцы, пытавшиеся понять, как курс на коллективную безопасность соотносится с революционной деятельностью Коминтерна, как правило, получали в ответ малоубедительные заверения советских дипломатов в том, что Третий Интернационал функционирует самостоятельно и никак не координирует свою работу с руководством СССР2. Едва ли подобные доводы могли убедить Мандраса, который был склонен считать, что Москва ведет двойную игру. *** Личные письма полковника и официальные отчеты начиная с мая 1934 г. отражают все более глубокую убежденность, противоречившую его первоначальным предположениям, что именно коммунистическая идеология, а не принципы коллективной безопасности и не соображения национального интереса определяют курс внешней политики СССР. 8 мая он писал де Латру: «Никогда нельзя забывать, что большевики являются коммунистами… Из того факта, что Россия — это коммунистическая страна, для нас, французов, следует, что мы не можем говорить о таком же сближении с ней, как, например, с Англией… В тот день, когда ситуация покажется благоприятной для революции, большевики, несомненно, порвут все филькины грамоты, чтобы ринуться на баррикады». Такая страна представляет собой скорее угрозу, чем потенциального 1 2 Ibid. P. 183. Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 78–79. 287 А. А. Вершинин Неудавшийся союз партнера: «…чрезмерно развитая в промышленном развитии (surindustrialisée) Россия, безусловно, опасна, так как она наверняка сначала попытается договориться с Германией, чтобы разделить Польшу, а затем “потрясет основы капиталистического храма”». Латентная полонофобия и явная русофилия Мандраса отступали на второй план перед лицом столь мрачной перспективы. Чтобы избежать ее, Франции и «всем миролюбивым [странам]» следовало способствовать тому, чтобы Россия оставалась «ни слишком сильной, ни слишком слабой, занятой обустройством и приведением в порядок своего дома — задачей, которая займет ее на десятилетия вперед»1. Эти мысли он развивал в своих отчетах в Париж, что недвусмысленно свидетельствовало о серьезных переменах в настроениях военного атташе. В мае Мандрас выражал осторожное сомнение в том, что проект двустороннего сближения СССР и Франции удастся реализовать быстро. Этот путь, писал он, «не будет выстлан розами. По мере того, как множатся контакты и уточняются намерения [сторон], возникают трудности, связанные с различием интересов, идей и традиций». «Русские, — констатировал полковник, — всегда были далеки от нас, а сегодня они к тому же являются коммунистами. То обстоятельство, что из коммунизма долгое время делали пугало, не должно заставлять нас из чувства противоречия забывать об этом… Капиталистическая страна, какой бы она ни являлась, не может в традиционном ключе вести переговоры с СССР, чье правительство представляет собой единое целое с III Интернационалом». Реалистическое начало в советском руководстве олицетворял Литвинов, однако сохранялся серьезный риск того, что «коминтерновские фанатики» однажды подтолкнут Москву к возобновлению борьбы за воплощение революционных «химер»2. В конце июня Мандрас стал свидетелем чествований моряков, спасенных летчиками с парохода «Челюскин», потерпевшего бедЦит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 184–185. SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 12. Juin 1934. 1 2 288 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований ствие во льдах Берингова моря. Наблюдая за «бесчисленными толпами», проходившими по Красной площади, он приходил к выводу о том, что советскому народу свойственен не столько «спонтанный энтузиазм», сколько «безропотная усталость (lassitude)». «Тем не менее, — констатировал полковник, — руководители партии используют все возможности для того, чтобы поддержать и развить у масс чувство коллективной гордости, которое можно назвать лишь “национальным” и которое как две капли походит на патриотизм. Подъем этого чувства, практически незнакомого мужикам при царях, в будущем мог бы значительно увеличить возможности Союза во внешнеполитических делах»1. Сомнения Мандраса подпитывал и его помощник майор Симон. В ходе поездок по Советскому Союзу он составил для себя картину чужой и непонятной страны. В мае 1934 г., заручившись разрешением военного атташе, он предпринял четырехдневное путешествие по Верхней Волге от Москвы до Нижнего Новгорода через Ярославль. Неформальный статус визита, проведенного без участия официальных служб, позволил французскому офицеру увидеть реалии советской провинции начала 1930-х гг.: неблагоустроенные перенаселенные города с плохими коммуникациями, бедность горожан, заметная даже на фоне местного сельского населения, едва построенные, но уже находившиеся в неудовлетворительном состоянии промышленные предприятия. Навязчивое, хотя и незримое, присутствие спецслужб, «относительный и даже грубый комфорт», «зачастую малоаппетитная русская кухня»2 постепенно формировали у Симона негативное отношение к советской жизни и стране как таковой, что в полной мере проявится после того, как в конце 1934 г. он займет пост военного атташе в Советском Союзе. Колебания Мандраса фактически являлись возвращением к тем сомнениям по поводу перспектив советско-французского Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compterendu mensuel no 13. Juin 1934. 2 Ibid. Compte-rendu du lieutenant-colonel Simon sur son voyage en Haute-Volga, 20 mai 1934. 1 289 А. А. Вершинин Неудавшийся союз сближения, которые он испытывал летом 1933 г. Они объяснялись как отсутствием у полковника четкого понимания того, чего от него ожидали в Париже, так и очевидной пробуксовкой программы его пребывания в СССР: ему по-прежнему не показали ни одной строевой части, ни одного реально функционирующего военного производства; все маневры, в которых он участвовал, являлись в большей или меньшей степени заранее срежиссированными. Мандрас знал, что его советский визави в Париже, Венцов, хотя и смог интегрироваться в круги французской военной элиты, часто действовал напористо, мало сообразуя свои шаги с общим уровнем двустороннего взаимопонимания. В ряде случаев это имело неприятные последствия, не способствовавшие установлению доверительных отношений между сторонами. В ноябре 1933 г. Генштаб сухопутных сил по просьбе советского военного атташе подготовил для него месячную стажировку в 91-м пехотном полку в Мезьере в Арденнах1. Однако за несколько дней до его отбытия в расположение части выяснилось, что Венцов находится в Москве и в ближайшее время не собирается возвращаться во Францию, что ставило под угрозу не только прохождение стажировки, но и уже намеченное присутствие военного атташе на обеде у Гамелена. Де Брант в письме Мандрасу сравнивал этот случай с «казусом Симонова» и выражал опасение, что он может «произвести неблагоприятное впечатление» в Париже2. Стажировка состоялась лишь три месяца спустя. В феврале — марте 1934 г. имел место и другой инцидент, продемонстрировавший реальные границы советско-французского военного сотрудничества. В ходе встречи с Ворошиловым Мандрас добился принципиального согласия Москвы принять двух французских офицеров для прохождения стажировки в пехотном, артиллерийском или Ibid. 7N3143. Le Ministre de la Guerre à Monsieur le Général Commandant de la 11e Région sur stage d’un Attaché Militaire étranger au 91e régiment d’infanterie. 15 novembre 1933. 2 Bach A. Le colonel Mendras. P. 143. 1 290 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований танковом полку, причем французов интересовал прежде всего последний вариант ввиду их интереса к советским бронетанковым войскам. Венцов лично сообщил о решении наркома начальнику Второго бюро полковнику Л. Кельцу, упомянув при этом, что желал бы также посетить одно из моторизованных соединений французской армии. Ответом ему был прямой отказ, смягченный лишь согласием предоставить общие сведения об организации и составе бронетанковых войск во Франции1. Но и в Москве в итоге поменяли мнение. Против допуска французов в танковые части резко выступил начальник Управления по механизации и моторизации РККА (предшественника Автобронетанкового управления) Халепский. По его мнению, французское предложение было «неприемлемо, ибо оно, во-первых, неравноценно и, во-вторых, военный атташе Франции полковник Мендрас видимо задался целью во что бы то ни стало добиться попасть в наши механизированные части и тем самым изучить всю нашу систему вооружения, организацию и тактику». «Каждому ясно, — настаивал Халепский, — что французы, не имея быстроходных танков, не имея механизированных соединений… желают ознакомиться с нашей тактикой на весьма легких для них обязательствах»2. В результате ни один французский офицер в 1934 г. так и не был допущен в танковые части РККА. В понятие «принципа взаимности» при посещении армейских объектов военными атташе и стажерами стороны, очевидно, вкладывали разное значение. С точки зрения Москвы речь шла о буквальном соответствии количества визитов, рода войск и военной специализации посещаемых частей. В этом смысле взаимность действительно соблюдалась: и Мандрас, и Венцов осмотрели примерно равное количество пехотных и артиллерийских полков, посетили маневры и военные учебные заведения3. Французы, однако, SHD-DAT. 7N3143. Compte-rendu d’un entretien avec le Général Ventzov, Attaché Militaire de l’URSS, 13 mars 1934. 2 РГВА. Ф. 31811. Оп. 2. Д. 452. Л. 10. 3 Vidal G. Une alliance improbable. P. 101. 1 291 А. А. Вершинин Неудавшийся союз полагали, что советский военный атташе имеет более широкие возможности для ознакомления с реальным состоянием французской армии, чем Мандрас в Москве. В этом была доля правды. Полковник так и не получил ясных ответов на ключевые вопросы, стоявшие перед ним в начале его работы в СССР: насколько надежен организационный фундамент РККА? Каковы ее реальные мобилизационные возможности? Насколько развитой инфраструктурой она располагает? В то же время французские стажеры, допущенные в воинские части за пределами Московского военного округа, сообщали сведения, заставлявшие усомниться в реальной боевой ценности Красной армии. По сведениям офицера, побывавшего в соединениях, расквартированных в южных районах Советского Союза, находившиеся там войска не были готовы к войне: «Вооружения и возможности их производства не позволяют им воевать против армии первоклассной индустриальной державы. С точки зрения тактической подготовки они полностью ориентируются на имеющуюся схему и… едва ли способны проводить войсковые операции… [Советы] не смогли бы сформировать по мобилизации дополнительные крупные соединения по причине нехватки офицерских кадров в резерве»1. В Москве понимали, что взаимодействие с Мандрасом буксует. Летом 1934 г. советское командование прилагало особые усилия для того, чтобы сохранить расположение французского военного атташе. В ход традиционно пускалась «технология гостеприимства». В конце июня — начале июля Штаб РККА подготовил участие француза в выездных занятиях академии имени М. В. Фрунзе на юге Украины и в Крыму, обеспечив ему максимально возможный комфорт. В честь гостя устраивались частые застолья, в ходе которых советские командиры много говорили о германской опасности, необходимости встретить ее плечом к плечу с французами. Произносилось «много панегириков Франции, ее армии, государSHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 14. Mois de juillet — août 1934. 1 292 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований ственным деятелям, в особенности господину Барту». На одном из банкетов Щаденко произнес тост за союз между Францией и СССР. «Так как я хранил молчание, — отмечал Мандрас в официальном отчете, — он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: “Почему бы нет?” В ответ я посчитал возможным лишь улыбнуться»1. Вернувшись в Москву, военный атташе получил приглашение от Ворошилова посетить закрытый прием на его недавно отстроенной даче. Место проведения мероприятия, тот факт, что Мандрас и Альфан с супругами, а также Симон были единственными участвовавшими в нем иностранцами, в то время как советскую сторону представляла вся элита вооруженных сил и заместитель Литвинова Крестинский, говорили об особом политическом значении встречи. В беседе с полковником Ворошилов держался непринужденно и открыто. Заявив, что отношения между двумя армиями развиваются, нарком признал, что на данном этапе они «пробуксовывают», однако ограничился лишь констатацией проблемы. По его словам, советские представители во Франции ощущали дружеское расположение своих хозяев, и единственной реальной трудностью для углубления двусторонних контактов являлась враждебная Советскому Союзу пропаганда «эмигрантов и отдельных иностранных государств». Ее, впрочем, нетрудно было преодолеть: для этого требовалось активизировать обмены, чтобы дать возможность французским офицерам приезжать в СССР и своими глазами видеть успехи советского строя2. Мандрас мог лишь констатировать в официальном отчете в Париж, что прием у Ворошилова не снял ни одной из озабоченностей, имевшихся у французской стороны, и, по сути, являлся лишь знаком внимания. Впрочем, в своих мемуарах, написанных через 10 лет, он отмечал: «Этот разговор в стороне с Ворошиловым Ibid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau sur le voyage de l’Académie de Guerre soviétique. Moscou, 15 juillet 1934. 2 Ibid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau sur la réception chez Vorochilov. Moscou, 15 juillet 1934. 1 293 А. А. Вершинин Неудавшийся союз смягчил мою позицию»1. Сказывались и сохранявшиеся у него личные симпатии к России, и определенная притягательность фигуры наркома, который в отчетах военного атташе по-прежнему удостаивался самых лестных характеристик, и международный контекст того периода: в июле 1934 г. проект Восточного пакта, вынашиваемый Барту, начал выходить на финишную прямую. Литвинов с санкции Кремля деятельно включился в работу по его доработке. Ускорение событий, заметное и на военном, и на дипломатическом «треках», имело свои причины. 26 июня Четвертое управление Штаба РККА докладывало Тухачевскому о якобы имевших место секретных франко-германских переговорах о заключении некоего пакта, которые «при поддержке Англии, Италии и папы»2 от имени Германии вел Иоахим Риббентроп. Хотя источник информации оценивал перспективы переговоров как «весьма пессимистические», сам факт их проведения вселял опасения того, что Европа все же пойдет по пути формирования единого антисоветского фронта. Одновременно ИНО ОГПУ информировало Сталина об активизации деятельности «группировки Тардье — Вейганд», которая якобы уже на июль наметила попытку государственного переворота, открывавшего путь во власть реакционной части военно-политической элиты страны. Она, как утверждалось, намеревалась свернуть любые попытки соглашения с СССР и создать тройственный франко-германо-польский союз3. В этой обстановке в августе состоялся визит во Францию группы советских авиаторов, который планировался как ответ на прошлогодний приезд в СССР Кота. Было принято решение не ставить во главе делегации Тухачевского, придавая ей тем самым характер политической акции. Руководителем миссии назначили начальника Главного управления Гражданского воздушного флота при Совнаркоме (СНК) СССР И. С. Уншлихта — фиЦит. по: Bach A. Le colonel Mendras. P. 192. РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 347. Л. 331. 3 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 187. Л. 30–32. 1 2 294 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований гуру хотя и статусную (формально в ранге министра), но скорее техническую. Визит прошел в корректной и деловой атмосфере. Встреча на аэродроме была торжественной, «но чисто официальной»: по политическим причинам французская сторона воздержалась от исполнения «Интернационала» в честь советских гостей, переговоры с официальными лицами, в том числе с новым министром авиации Денэном, военным министром маршалом Петэном, начальником Генштаба сухопутных сил Гамеленом, не выходили за рамки протокольных любезностей. Подчеркнутое внимание советским гостям уделили лишь Эррио и Кот. Первый — «человек самовлюбленный», но «на данной стадии очень полезный» — пригласил членов делегации Уншлихта в Лион, мэром которого являлся, «чтобы еще раз задокументировать свои чувства дружбы к Советскому Союзу». Второй выступил со специальной статьей, приуроченной к приезду советской миссии, в которой предостерег правительство, «что если советская делегация не встретит такого радушного, сердечного приема, какой был ему оказан [в СССР], то это будет величайшим позором для Франции»1. Очевидно, Москву интересовали лоббистские возможности обоих бывших министров. Можно предположить, что в определенной степени они были задействованы: Уншлихт и его спутники посетили важнейшие объекты, связанные с функционированием французской авиации, — училища, опытные станции, почти все крупнейшие самолетостроительные заводы и главные аэропорты, а также смогли осмотреть образцы новейшей авиационной техники. Пресса в целом воздержалась от диатриб в адрес эмиссаров красной Москвы, отметив «высокие качества [воздушных] кораблей», на которых они прибыли во Францию. «Нам есть чему поучиться в области авиации [во Франции]. Создавшаяся политическая обстановка способствует большему, чем до сих пор, изучению и использованию их опыта в области самолето- и моторостроения»2, — с удовлетворением констатировал в отчете о поездке Уншлихт. 1 2 ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 9. Д. 250. Л. 51–52. Там же. Л. 53. 295 А. А. Вершинин Неудавшийся союз «Друзья» СССР из числа французских политиков рассматривались как инструмент влияния на политические настроения в Париже. В этой же роли мог выступить и Мандрас. В определенной степени Ворошилову и его сотрудникам удавалось воздействовать на те оценки, которые военный атташе озвучивал в отчетах. 28 августа полковник писал в Париж о том, что внешнеполитический поворот Франции, поддержанной Великобританией, «глубоко поразил большевиков», которые «не осмеливаются верить своему счастью». Полковник убеждал свое руководство, как, вероятно, и самого себя, в том, что двойственность советского поведения, его зримая непоследовательность не имели под собой глубокой политической подоплеки. «Один из немногих фактов об этой стране, который я могу с уверенностью обозначить, заключается в том, что ее лидеры искренне хотят с нами сотрудничать. Их, впрочем, подталкивает к этому один лишь интерес, однако подобный мотив является и наиболее основательным. В этом они значительно превосходят поляков, о которых можно сказать, что они готовы принести свои интересы в жертву страстям»1, — отмечал Мандрас. Ощущение того, что СССР при всей противоречивости своей политики представляет собой огромную стратегическую величину, не покидало француза, равно как и внутреннее понимание того, что имеющаяся в распоряжении иностранца оптика не позволяет разглядеть весь потенциал страны. «Здесь все настолько переменчиво и тяготеет к крайностям, настолько далеко от нас, — сообщал он в Париж по итогам поездки на выездные сборы академии имени М. В. Фрунзе, — что пытаться вынести с опорой на наш картезианский ум какое-либо суждение [о Советском Союзе] и сделать четкий прогноз [о его будущем] означает наверняка допустить ошибку». Наиболее распространенная из таких ошибок — недооценка СССР. «По России стоит лишь поездить, чтобы проникнуться убежденностью в том, что это — великая страна, наделенная, бесспорно, скорее экстенсивным, чем интенсивным потенциалом, SHD-DAT. 7N3121. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 14. Mois de juillet — août 1934. 1 296 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований но, тем не менее, впечатляющая своими возможностями, преодолевающая все испытания. Иностранец видит страну, переживающую бурный рост, хотя этот рост поспешный и беспорядочный. Вместе с тем в этом огромном теле чувствуется моральный подъем, благодаря которому… в новых формах, по мнению многих — гораздо более совершенных, продолжает совершаться великое дело, начатое много веков назад царями»1, — признавал Мандрас. В то же время это смешение нереализовавшихся расчетов, обострившихся страхов, сохранявшихся надежд и неизменной тяги к малопонятной, но глубокой культуре, безусловно, искажало ту картину, которую полковник рисовал сам для себя и транслировал в Париж. Он оказался комфортным партнером для руководства НКВМ, которое в ситуации ослабления позиций де Латра делало на него ставку как на проводника советских интересов во Франции. Генштаб, как считалось, мог при определенных условиях сам стать решающей политической силой во Франции и начать самостоятельно определять вектор ее внешней политики, хотя ориентация его верхушки оставалась под вопросом. Наличие открытых каналов связи с французской армией являлось насущной необходимостью, но в условиях 1933–1934 гг. их роль по-прежнему сводилась к получению информации о стратегических планах и общем состоянии вооруженных сил Франции, а также к поиску и приобретению военных технологий в широком смысле этого слова, от технических инноваций до современных схем боевой подготовки войск. Сотрудничество в данном направлении не являлось закрытой темой для французов: еще в 1933 г. на уровне высшего военнополитического руководства они показали, что готовы делиться с Красной армией своим опытом. Однако подобные контакты предполагали достижение качественно более высокого уровня взаимоотношений двух стран — перспективы, которая в Москве Ibid. Le Colonel Mendras, Attaché Militaire à Moscou à Monsieur le Ministre de la Guerre, Etat-Major de l’Armée, 2e Bureau sur le voyage de l’Académie de Guerre soviétique. Moscou, 15 juillet 1934. 1 297 А. А. Вершинин Неудавшийся союз не рассматривалась, так как означала бы серьезный поворот всей советской внешней политики и сокращение поля для маневра на международной арене. Советско-французское военное сотрудничество оказывалось в достаточно узком коридоре, чего не мог не ощущать Мандрас, несмотря на все сохранявшиеся у него надежды. В ноябре между ним и Венцовым произошел характерный обмен мнениями по поводу возможности расширения программы обменов военными специалистами. Советский военный атташе предлагал ряд практических шагов, углубляющих знания двух армий о реальном потенциале друг друга. При этом, как отмечал помощник Мандраса Симон, «он говорил лишь о технической стороне организации этих миссий, но обходил молчанием или пытался игнорировать вопрос о том политическом характере, который они бы имели, по нашему мнению»1. Советская напористость, сводившаяся к убежденности в том, что желаемого можно добиться путем скрытого лоббизма, при необходимости сдобренного деньгами, негативно сказывалась и в области военно-технического сотрудничества с Третьей республикой. 15 апреля 1934 г. в Париж прибыла новая советская военно-морская миссия во главе с Р. А. Муклевичем, в задачи которой входило продолжить переговоры о помощи в модернизации ВМС РККА, начатые несколькими месяцами ранее. Советское руководство помнило о негативном впечатлении, оставленном у французской стороны визитом Сивкова, и на этот раз планировало вести предметный диалог, отталкиваясь от уже имеющегося политического решения о принципиальной возможности коммерческого договора на предоставление технической помощи в постройке лидера эсминцев и эскортера. Муклевич держался по-деловому и не выходил за пределы обсуждаемых вопросов, благодаря чему ему удалось избежать неприятных эксцессов. Учитывая то раздражение, которое у французов вызывали попытки Сивкова затянуть свой визит ради получения Ibid. Ambassade de France à Moscou. L’Attaché militaire. Compte-rendu mensuel no 17. Mois de novembre 1934. 1 298 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований дополнительной информации, не предназначенной для его сведения, он четко обозначил временны`е рамки пребывания миссии, впрочем, сетуя на то, что французы не работали по вечерам и воскресеньям, что заставляло «укадываться в нормальный рабочий день»1. Советская делегация смогла увидеть все, что касалось интересовавших ее типов кораблей, за исключением установленного на них вооружения, а также посетила главные частные судостроительные предприятия страны2. Осмотрев французские верфи, Муклевич пришел к выводу о том, что «поучиться у французов есть чему»: «…организация труда, производительность станка и человека и качество продукции значительно выше, чем у нас»3. Но уверенности в том, что на этот раз сделка по лидеру эсминцев и эскортеру состоится, у него не возникло ввиду «трусливой политики» французского правительства в отношении СССР. Привлекаемые фирмы вели себя крайне осторожно и, как казалось Муклевичу, вместо того чтобы конкурировать за заказ, закулисно вырабатывали общую переговорную позицию, вероятно, с подачи морского министерства. Советских приемщиков на заводы допускали неохотно, а заявленная цена по договору превышала тот уровень, который был зафиксирован в Москве4. Французы отказались предоставить полную техническую документацию и чертежи лидера эсминцев типа «Фантаск», который в первую очередь интересовал советскую сторону, и спроектировать для СССР корабль, идентичный ему. Эта позиция была заявлена морским министерством еще в марте: предполагалось, что французские судостроители, опираясь на свои знания и опыт, создадут полностью новый проект корабля, подходящий под нужды ВМС РККА5. РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 139. Burigana D. Le rapprochement naval franco-soviétique. P. 102. 3 РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 148. 4 Там же. Л. 149–150. 5 AMAE. Série Z (Europe, 1918–1940). URSS. 934. Le Ministre de la Marine à M. le Ministre des Affaires Etrangères sur l’aide technique à la marine soviétique. Paris, le 15 mars 1934. 1 2 299 А. А. Вершинин Неудавшийся союз Подобное предложение обострило традиционные советские опасения, что французы не хотят делиться современными образцами вооружений. В беседах с официальными лицами морского министерства Муклевич интересовался, действительно ли «Фантаск» являся наиболее современной французской разработкой в своем классе кораблей, на что получал утвердительный ответ. Между тем его миссии удалось установить контакт с начальником конструкторского бюро одной из кораблестроительных фирм, который сообщил советским представителям о том, что для ВМФ Франции проектируется принципиально новый лидер эсминцев типа «Магадор», который по своим характеристикам существенно превосходил все имевшиеся аналоги. Выступая от имени определенных кругов в военно-политическом руководстве Третьей республики, инженер говорил о его возможном заказе для СССР, условием чего являлось заключение «франко-советского союза»1. Дальше обсуждений это предложение не пошло, но Муклевич убедился в том, что французы не открывают ему всех карт и отношение к его миссии в Париже тесно связано с политическим контекстом. После определения основных параметров соглашения в конце весны начались трудные переговоры, к которым, помимо представителей НКВМ, подключился Островский. Вопреки ожиданиям советской стороны, предложенный заказ не стал объектом активной конкурентной борьбы: к концу лета наметились лишь два потенциальных подрядчика — фирмы «Шантье де Франс», партнером которой выступало машиностроительное предприятие «Фив-Лилль», и «Шантье де Пеноэт». Ситуация осложнялась тем, что практически все фирмы требовали государственного обеспечения кредита под выполнение советского заказа2. Хотя торгпредство прибегло к лоббистским возможностям Эррио3, правительство так и не пошло навстречу этим пожеланиям, что в итоге РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 212. Л. 260–261. Там же. Л. 206. 3 Там же. Ф. 441. Оп. 14. Д. 50. Л. 177. 1 2 300 Глава VI. Миссия полковника Э. Мандраса в СССР: время разочарований вынудило советскую сторону иметь дело с единственным подрядчиком, выразившим готовность работать без государственных гарантий. В сентябре в Ленинград прибыла делегация фирмы «Шантье де Франс» для обсуждения деталей заказа. Советские пожелания в части технического обеспечения реализации проекта лидера эсминцев и эскортера выходили за рамки того, на что были готовы французы. Как сообщал морской министр в письме в МИД, «они сводились к передаче секретных данных, которые до сих пор не сообщались ни одному, даже союзному нам (Франции. — А. В.) иностранному флоту». Речь шла не только об открытии полной технической документации по самым современным образцам военно-морских вооружений, но и о допуске на французские предприятия советских специалистов, где они могли бы свободно наблюдать за всем циклом производства1. Воспользовавшись тем обстоятельством, что итоговая стоимость работ и поставок по заказу осталась несогласованной (даже минимальная цена, предложенная «Шантье де Франс», превышала «потолок», утвержденный советским правительством), французская сторона фактически приостановила переговоры. Несоответствие советских запросов практикам военнотехнических обменов, принятым во французской оборонной промышленности, проявилось и в истории с закупкой авиацион