(PDF) От триумфа к катастрофе: военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки

М О С К О В С К И Й Г О С УД А Р С Т В Е Н Н Ы Й У Н И В Е Р С И Т Е Т и м е н и М.  В. Л о м о н о с о в а И С Т О Р ИЧ Е С К И Й ФА К УЛ ЬТ Е Т А. А. ВЕРШИНИН, Н. Н. НАУМОВА ОТ ТРИУМФА К КАТАСТРОФЕ: ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОРАЖЕНИЕ ФРАНЦИИ 1940 Г. И ЕГО ИСТОКИ С а н к т- П е т е р б у р г А ЛЕ Т ЕЙ Я 2 0 22 УДК 94(44).08 ББК 63.3(4Фра)6 В 370 Печатается по решению Ученого совета   исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова   от 29.09.2021 г. (протокол № 5) Рецензенты: д.и.н. Г. Н. Канинская (Ярославский государственный университет им. П.  Г. Демидова), к.и.н. В. Н. Горохов (МГУ им. М.  В. Ломоносова), к.и.н. Р. А. Сетов (МГУ им. М.  В. Ломоносова) Вершинин А. А., Наумова Н. Н. В 370 От триумфа к катастрофе: военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки / А. А. Вершинин, Н. Н. Наумова. – СПб.: Алетейя, 2022. – 000 с.: ил. – (Труды исторического фа- культета МГУ. Вып. 202. Сер. II: Исторические исследования, 132). ISBN 978-5-00165-422-3 Военно-политический крах Франции летом 1940 г. явился одним из поворотных моментов Второй мировой войны, который предопределил ее ход и  тем самым повлиял на будущее всего европейского континента. Причины сокрушительного поражения французской армии, с  1918 г. счи- тавшейся одной из сильнейших в мире, и последовавшего за ним падения Третьей республики, по сей день вызывают споры среди историков. Вытекали ли они из всего хода социально-политического и экономического развития Франции после Первой мировой войны? Что было первично  – военное поражение или политический кризис французского общества, не нашед- шего ответов на вызовы эпохи? Какую роль в этих драматических событиях сыграли отдельные исторические фигуры – Эдуард Даладье, Поль Рейно, Филипп Петэн, Шарль де Голль? В данной книге предпринята попытка дать ответы на эти вопросы. В центре внимания авторов находится французская внешняя и оборонная политика межвоенного периода. Анализу ее истоков и  противоречий посвящен первый раздел книги. Второй раздел касается непосредственного участия Франции во Второй мировой войне. Для все- стороннего изучения проблемы привлечен обширный корпус источников и новейшей литературы. Книга будет интересна как специалистам-историкам, так и  самому широкому кругу читателей. УДК 94(44).08 ББК 63.3(4Фра)6 ISBN 978-5-00165-422-3 @biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ ©© А. А. Вершинин, Н. Н. Наумова, 2022 ©© Исторический факультет МГУ, 2022 9 7 85 001 65 42 2 3 ©© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022 Памяти Владислава Павловича Смирнова Введение О военно-политическом поражении Франции в мае-июне 1940 г. до сих пор сказано гораздо меньше, чем это событие того заслужива- ет. Французские историки долгие годы не знали, как к нему подойти: слишком много проблем завязано здесь в один узел. К началу Второй мировой войны Третья республика пребывала в затяжном политиче- ском и социально-экономическом кризисе. Слабость международных позиций Франции, ставшая очевидной всему миру в сентябре 1938 г. в Мюнхене, являлась во многом проекцией ее внутренней нестабильно- сти. В этом свете рассматривалась и «странная война» 1939–1940 гг.: не желавшая сражаться нация во главе со слабыми лидерами воевала, не воюя. Значение поражения мая-июня 1940 г. на этом фоне просто терялось. Оно выглядело как само собой разумеющееся, вытекавшее из ошибок всего межвоенного 20-летия и как таковое не требующее какого-то специального объяснения. Чисто военный аспект проблемы здесь вообще отходил на второй план1. Об этой особенности историографии событий 1940 г. пишет веду- щий французский исследователь международных отношений в ХХ в. М. Вайс: «Большая часть историков [изучавших участие Франции во Второй мировой войне – авт.], которые, естественно, рассматривали [интересующее их – авт.] явление a posteriori, тяготели к тому, что- бы анализировать ход событий в свете их результата. Иными слова- ми, можно задаться вопросом о том, не ставят ли историки поражения [1940  г. – авт.] перед собой цель критиковать французскую историю 1930-х гг., отталкиваясь от исхода франко-германского противо­ стояния?»2. 1   Наиболее наглядно этот подход отражен в работах французского историка Ж.-Б. Дюрозеля: Duroselle J.-B. La Décadence, 1932–1939. Paris, 1979; Durosel- le J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, 1939–1944. Paris, 1986. 2   Vaïsse M. Éditorial: de l’étrange défaite à l’étrange victoire // M. Vaïsse (dir.) Mai-juin 1940. Défaite française, victoire allemande, sous l’œil des historiens étrangers. Paris, 2010, p. 10. Играл свою роль и другой фактор. Разгром 1940 г. открыл путь к демонтажу Третьей республики и установлению вишистского режима, вставшего на путь сотрудничества с Германией. Эта тема на протяже- нии всего XX в. оставалась болезненной для французского общества, что также не способствовало непредвзятому изучению обстоятельств военно-политического поражения Франции. Они, так или иначе, «то- нули» либо в истории французского коллаборационизма, либо рассма- тривались в контексте возникновения движения генерала Ш. де Голля, продолжившего из Лондона войну против Германии и ее союзников1. В рамках обоих нарративов события мая-июня 1940 г. отходили на вто- рой план. Их рассматривали как апофеоз банкротства старой Франции и момент национального позора. «Поражение 1940 года, – пишут в этой связи историки С. Гарсон и Т. Сарман, – является одной из крово- точащих ран во французской истории, источником постоянной скорби, гнева или удивления»2. Эту точку зрения озвучили уже сами действующие лица. Прави- тельство Виши в 1942 г. организовало суд над представителями во- енно-политической элиты Третьей республики, так называемый Ри- омский процесс, в ходе которого их обвиняли в подрыве оборонного потенциала Франции и пытались возложить на них ответственность за поражение страны. С иных позиций, но так же жестко лидеров Третьей республики критиковал де Голль, подчеркивая их нежелание вовремя реформировать вооруженные силы, которые в итоге оказались не гото- вы принять вызов Вермахта3. Своего рода символом этой проигравшей элиты стал генерал М. Гамелен, с 1931 по 1939 гг. отвечавший за под- готовку страны к войне. На протяжении всех двух месяцев судебных заседаний в Риоме он не проронил ни слова, объявив, что «молчать  – значит по-прежнему служить Родине», однако после войны издал три тома мемуаров, в которых пытался оправдаться перед нацией в совер- шенных ошибках4. Это ему не помогло: Гамелен скончался в 1958 г., так и не восстановив своей репутации, лишенный правительством пра- 1   Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории // Люди и тексты. Исторический альманах, № 6. М., 2014, с. 366–373. 2   Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement au déclin de la IIIe République. Edition critiquée des procès-verbaux du Comite de guerre, 1939–1940. Paris, 2009, p. XI. 3   Голль Ш. де. Военные мемуары: Призыв 1940–1942. М., 2003, с. 23–43. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 1–3. Paris, 1946. 7 ва на воинские почести, положенные человеку, в прошлом командо- вавшему французской армией. В Советском Союзе и России причины и последствия военного поражения Франции 1940 г. традиционно рассматривали через призму проблемы ответственности за начало Второй мировой войны. Фран- ция, не пойдя по пути сближения с СССР в середине 1930-х гг., об- рекла себя на следование в фарватере британской политики, которая уверенно шла курсом на «умиротворение» нацистской Германии. Ди- пломатическое фиаско в Мюнхене фактически лишило Париж шансов сформировать коалицию больших и малых стран, заинтересованных в общей борьбе против германской экспансии в Европе. Весной-летом 1939 г. в ходе англо-франко-советских переговоров Франция вновь показала себя неспособной проводить самостоятельную от Лондона линию, а также оказалась заложницей политических комплексов и ан- типатий своего польского союзника. Однако уже осенью 1939 г. она оставила на произвол судьбы и его. У столь бесславной истории мог быть лишь бесславный итог1. Все это – реальные факты, которые не оспариваются большин- ством серьезных исследователей. Французская стратегия оказалась совершенно не приспособлена к тем вызовам, с которыми она стол- кнулась после 1933 г. Военно-политическая элита страны в целом ряде отношений проявила нерешительность, слабость и недальновидность. Точка зрения советских историков, которые корни проблемы усматри- вали в ее классовой сущности и стремлении любой ценой направить германскую агрессию против первого в мире социалистического го- сударства, безусловно, требует корректировки. Однако это ни в коей мере не предполагает снятие с высших руководителей Франции ответ- ственности за начало Второй мировой войны в целом и оправдание тех ошибок, которые они совершили. Разнообразный спектр мнений о причинах поражения Франции во Второй мировой войне, сложившихся среди историков, можно услов- но разделить на две направления. Одно из них (Ф. Бедарида, М. Вайс, Ж. Дуаз, Ж-Б. Дюрозель, М. М. Наринский, В. П. Смирнов) рассматри- вает события с точки зрения концепции общего упадка Третьей респу- блики в 1930-е гг. Речь идет о процессе постепенной деградации по- 1   Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне второй мировой войны. М., 1979; Проэктор Д. М. Блицкриг в Европе: Война на Западе. M., СПб., 2004. 8 литических институтов Франции, который охватил и сферу принятия ключевых решений во внешнеполитической и оборонной сферах. Осо- бое внимание представители этого течения в историографии уделяют облику французской политической элиты, значительно обновившейся на рубеже 1920–1930-х гг. и оказавшейся не на высоте историческо- го момента. Ее недееспособность перед лицом германского напора и британской пассивности стала, по их мнению, важной предпосылкой начала Второй мировой войны. Другое направление в историографии (М. С. Александер, Р. Франк, Э. дю Рео, Р. Янг), не отвергая полностью значения факторов, выделя- емых их коллегами, на первый план выдвигает проблему объективной ограниченности того военного, политического и экономического ин- струментария, который находился в распоряжении руководства Фран- ции накануне войны. По их мнению, вызовы, с которыми столкнулась страна, были беспрецедентны по своей сложности. С учетом этого ограничения руководство страны сделало максимум того, что было возможно. Благодаря его усилиям в мае 1940 г. в военном отношении Франция по большинству параметров не уступала Германии. Предста- вители этого направления в историографии полагают, что говорить об особой роли фактора деградации политических элит в данном случае не приходится: доводы в пользу того, что другие политики и военные в той ситуации могли бы сделать больше, кажутся им умозрительными. Что действительно сыграло роль в трагическом финале Третьей респу- блики – это поражение французской армии на поле боя. Истину, как часто бывает, следует искать между этими двумя пози- циями. Французский историк Р. Ремон призывает отказаться от крайно- стей в оценке причин поражения 1940 г. С одной стороны – от однознач- ной критики исключительно политического режима, который «бросил страну в рискованную войну… и одновременно пренебрег приготовле- ниями к ней», который «имел столько пороков, скрытых или явных, что задаешься вопросом: каким чудом он так долго держался?». С другой стороны, по мнению историка, «не следует сводить перипетии событий лета 1940 г. только к случайностям, к преувеличению роли факта нео- жиданности и результатам недальновидного [поведения  – авт.]»1. Подобная позиция выглядит наиболее взвешенной, однако рас- крыть ее в полной мере можно, лишь детально исследуя процесс фор- 1   Rémond R. Le siècle dernier, 1918-2002. Paris, 2003, p. 298. 9 мирования и трансформации французской стратегии после окончания Первой мировой войны. «Роль большой, или высшей, стратегии, – от- мечал Б. Лиддел Гарт, – заключается в том, чтобы координировать и направлять все ресурсы страны или группы стран на достижение по- литической цели войны – цели, которая определяется большой, или государственной политикой»1. В случае Франции после 1918 г. стра- тегической целью являлась уже не победа в войне, а сохранение того положения, которое страна завоевала по ее итогам. Речь шла об ис- пользовании всего арсенала средств, который имелся в распоряжении Третьей республики, в первую очередь, военного и дипломатического. При этом, однако, возникал целый ряд важных обстоятельств, которые приходилось учитывать лицам, принимавшим ключевые стратегиче- ские решения. К. Клаузевиц писал о том, что «идеальная война», конфликт двух сил, мобилизующих все ресурсы для нанесения первого и единствен- ного уничтожающего удара, является чистой абстракцией и никогда не имеет место в реальности2. Такой же абстракцией следует считать «идеальное сдерживание» в реалиях межвоенного периода. Франция не могла постоянно держать занесенный меч над головой поверженной Германии: это выходило не только за пределы ее наличных сил, но и противоречило здравому смыслу. Для достижения прочного мира тре- бовалось адекватно оценивать стоящую перед страной угрозу, острота которой постоянно менялась. Соответственно приходилось настраи- вать существующую систему союзов и распределять имеющиеся вну- тренние ресурсы с целью поддержания боеспособности вооруженных сил. На это накладывались такие ограничения, как общее состояние экономики страны и общественные настроения, которые в условиях демократической политической системы постоянно меняли курс на- ходившихся у власти правительств. В реалиях Франции межвоенного периода проблема стратегического планирования превращалась, таким образом, в сложнейшую задачу. В первом разделе данной книги предпринята попытка разобрать французскую стратегию на составные элементы и посмотреть, на- сколько в каждой из ее сфер страна была готова к войне. В центре вни- мания авторов находятся дипломатическая деятельность правительств   Лиддел Гарт Б. Стратегия непрямых действий. СПб., 2008, с. 415. 1   Клаузевиц К. О войне. М., 1934, с. 2–6. 2 10 Третьей республики по обеспечению национальной безопасности и военное строительство. Детально рассматривается положение дел, возникшее по итогам заключения Версальского мира; выделяются его внутренние противоречия; анализируются причины упадка француз- ской военной мощи на рубеже 1920–1930-х гг. и того внешнеполити- ческого тупика, в котором Третья республика оказалась после 1936 г., а также попытки его преодоления. Особое внимание уделяется активи- зации французского военного строительства накануне войны: исследу- ется его политический и социально-экономический фон, освещаются дискуссии, развернувшиеся между военными и государственными де- ятелями по вопросам перевооружения. Отдельные главы посвящены событиям 1939 г., предварявшим начало Второй мировой войны. Второй раздел непосредственно касается участия Франции в во- йне. Что представляла собой французская армия к осени 1939 г.? Как действовало ее командование? Что скрывается под понятием «стран- ная война» и каковы были альтернативы ей? Как вообще Франция со- биралась выиграть эту войну? Как она готовила свою экономику и соб- ственное население к новым испытаниям? Какая роль здесь отводилась британскому союзнику? Ответы на эти вопросы требуют рассмотрения под новым углом тех сюжетов, которые уже освещались в историогра- фии, в том числе в отечественной. Наконец, особое внимание уделяет- ся, собственно, событиям мая-июля 1940 г. Неожиданное для всех во- енное поражение сопровождалось коллапсом политической системы и масштабным «исходом» населения с оказавшихся под угрозой захвата территорий. Каждый из этих трех элементов катастрофы 1940 г. заслу- живает отдельного изучения. Авторы книги провели анализ большого массива российской и иностранной литературы, а также привлекли богатый материал источ- ников, как опубликованных (мемуары, сборники документов), так и архивных (Архив исторической службы министерства обороны Фран- ции, Архив внешней политики Российской Федерации, Российский государственный военный архив, Российский государственный архив социально-политической истории). Введение и главы 1–8 написаны А.  А. Вершининым; главы 9 – 11 – Н. Н. Наумовой; заключение напи- сано совместно Н. Н. Наумовой и А. А. Вершининым. Разгром Франции во Второй мировой войне, несмотря на про- шедшие с тех пор 80 лет, вызывает вопросы как у историков, так и у широкой общественности. За последние три десятилетия за рубежом 11 вышло много работ, проливающих свет на его причины и последствия. В современной российской историографии, несмотря на наличие фун- даментальных трудов, опубликованных в советское время, до сих пор не существует комплексного исследования, которое более-менее под- робно освещало бы эту тему. Авторы данной книги не ставят перед собой задачу ответить на все вопросы, связанные с военно-политиче- ским крахом Третьей республики. Их цель – показать всю сложность поднятой проблемы через анализ той реальной ситуации, в которой оказалась Франция в межвоенные годы, и рассмотреть общие подходы к выявлению причин поражения 1940 г., ставшего одним из централь- ных событий в истории Второй мировой войны. Без понимания его подлинного значения ее картина останется неполной. 12 ЧАСТЬ I ИСТОКИ КАТАСТРОФЫ ГлаваI «НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ ТЕРРИТОРИИ» ВО ГЛАВЕ УГЛА: У ИСТОКОВ ФРАНЦУЗСКОЙ СТРАТЕГИИ МЕЖВОЕННОГО ПЕРИОДА (1918–1930 гг.) 14 июля 1919 г. в день национального праздника Третьей респу- блики Париж стал свидетелем впечатляющего зрелища. Широкие про- спекты французской столицы превратились в сцену для проведения грандиозного парада в честь победы Франции и ее союзников в Первой мировой войне. Накануне, 13 июля президент страны Р. Пуанкаре вру- чил маршальские жезлы трем главным авторам разгрома Германии – Ж. Жоффру, Ф. Фошу и Ф. Петэну. На площади Согласия на всеобщее обозрение выставили трофейные германские пушки: некогда грозные орудия были свалены в груду, на вершину которой водрузили фигуру галльского петуха. В ночь на 14 июля у подножия огромного кенотафа, установленного на площади Звезды, при участии председателя Совета министров1, «отца победы», Ж. Клемансо прошла церемония помино- вения погибших за Отечество2. День был посвящен чествованию победителей. Торжественный парад открывала тысяча ветеранов, получивших увечья на полях сра- жений, за которыми верхом следовали три маршала и контингенты союзных армий, предводительствуемые своими командующими: бри- танскую колонну возглавлял генерал Д. Хейг, американскую – гене- рал Дж. Першинг. В центре внимания находились «пуалю» – рядовые солдаты французской армии, вынесшие на себе основной груз войны на Западном фронте. Их сопровождали бойцы колониальных частей  – африканцы и зуавы. Замыкали шествие танки FT-17 фирмы «Рено». 1   Именно так официально называлась должность главы правительства француз- ской Третьей республики. В русскоязычной историографии используется и термин «премьер-министр». 2   Winock M. Clemenceau. Paris, 2007, p. 480. 15 Парад проследовал через Париж с запада на восток – миновал Триум- фальную арку и завершился на площади Республики. Вечером в честь победы был дан праздничный салют. Зрителями торжеств стали два миллиона парижан и гостей столицы1. «Выжившие смогли увидеть этот день»2, – написал тогда Клеман- со, и в этих словах проявилось глубокое понимание той цены, которую Франции пришлось заплатить за ее триумф. Первая мировая война ста- ла одним из наиболее тяжелых испытаний за всю историю страны, ко- торая вплотную подошла к грани национальной катастрофы. Дважды, в 1914 и в 1918 гг., германские армии угрожали Парижу. Десять северо- восточных департаментов, промышленное сердце Франции, стали аре- ной грандиозных сражений и практически лежали в руинах. Почти 1,4 млн. французских солдат были убиты, что составляло более 16% от числа всех мобилизованных и примерно четверть мужчин в возрасте от 18 до 27 лет3. 3,6 млн. человек получили ранения. На фоне практически не растущей с конца XIX в. численности населения эта убыль явля- лась колоссальным ударом по демографическому потенциалу страны. Национальное богатство сократилось на 12%. Государственный долг в 1918 г. составил огромную сумму в 170 млрд. франков4. Даже 11 ноября 1918 г., в день долгожданного перемирия Клеман- со был далек от оптимизма. Вечером этого дня в беседе со своей до- черью, отвечая на вопрос, счастлив ли он, глава правительства сказал: «Я не могу этого сказать, потому что я не счастлив»5. Эмоции, которые владели французским обществом и элитами, в феврале 1919 г. хорошо описала газета «Тан»: «Правда состоит в том, что мы радуемся победе подобно тому, как радуются выжившие после катастрофы или ужас- ной болезни»6. Французы, оказавшись победителями, остро ощущали свою слабость. Тем сильнее было их стремление максимально вос- пользоваться триумфом для того, чтобы раз и навсегда ликвидировать 1   Becker A. Du 14 juillet 1919 au 11 novembre 1920 mort, où est ta victoire? // Vingtième Siècle. Revue d’histoire. 1996, no. 49, p. 31–34. 2   Цит. по: Feraud F. V. Realités politiques, de 1789 à nos jours. Paris, 1968, p. 31. 3   Steiner Z. The Lights that Failed. European International History, 1919–1933. New York, 2005, p. 20. 4   А. З. Манфред (ред.). История Франции. Т. 3. М., 1973, с. 6. 5   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, 1918–1945 // H. Drévillon, O. Wieviorka (dir.) Histoire militaire de la France. Vol. 2. Paris, 2018, p. 324. 6   Le Temps. 1919. 28 fév. 16 германскую угрозу. Это намерение не скрывали уже в начале войны. 20 сентября 1914 г. правительство официально заявило, что Третья ре- спублика стремится не только освободить территорию страны и вер- нуть себе Эльзас и Лотарингию, но и настроена «покончить с гегемо- нией прусского милитаризма». Посол Франции в России М. Палеолог в те же дни отметил в обращении к министру иностранных дел России С.  Д.  Сазонову, что Антанта должна «установить в Европе новый ре- жим, гарантирующий на долгие годы всеобщий мир»1. За этими словами скрывался масштабный замысел переустройства Старого света. К началу 1917 г. после серии внутренних консультаций и переговоров с союзниками он приобрел целостный вид. Возвращение в состав страны Эльзаса и Лотарингии считалось само собой разуме- ющимся и не фигурировало как предмет переговоров. Ядром француз- ской программы были условия, касавшиеся региона между границей, установленной в 1871 г. по итогам франко-германской войны, и Рей- ном. Помимо Эльзаса и Лотарингии, речь, таким образом, шла о Рейн- ской области Германии (Рейнланде), Сааре и Люксембурге. Вся эта территория должна была попасть под прямое влияние Франции, что обеспечило бы ей качественно новый уровень безопасности. Руковод- ство страны выделяло два аспекта вопроса: «во-первых, стратегиче- скую безопасность, предполагавшую ту или иную форму контроля над линией Рейна, но также и экономическую безопасность, связанную с пониманием того факта, что в ХХ в. безопасность была неотделима от промышленной мощи»2. Создание стратегического рубежа на Рейне завершало формиро- вание того, что со времен кардинала Ришелье и Людовика XIV рас- сматривалось как pré carré, – линии естественных границ Франции, замыкавшей в себе ее зону безопасности и сферу исключительного влияния3. Рейнская область превращалась в буфер, который защи- щал бы страну от нового вторжения с востока. В то же время Париж получал в свое распоряжение ресурсы всего лотарингского промыш- ленного района, одного из главных центров европейской черной ме- таллургии, производившего 10 млн. тонн стали в год. До войны более 1   Пуанкаре Р. На службе Франции 1914–1915. M., Минск, 2002, с. 252–253. 2   Soutou G.-H. La grande illusion. Quand la France perdait la paix, 1914–1920. Paris, 2015, p. 163. 3   Ачкинази Б. А. Проблема безопасности Франции после окончания Первой миро- вой войны // Новая и новейшая история, 2020, № 3, с. 115. 17 половины этого объема приходилось на германские фирмы1. Лишив своего противника этих ресурсов, Франция серьезно ослабляла его военно-промышленный потенциал и пропорционально увеличивала свой. В случае достижения еще одной цели, которую намечали ее ру- ководители,  – присоединения Люксембурга – страна превращалась бы в одного из крупнейших производителей стали в мире, практически ликвидируя четырехкратное отставание по этому важнейшему пока- зателю от Германии и становясь на один уровень с Великобританией2. Венчать масштабную стратегическую конструкцию должен был тамо- женный союз с участием Бельгии и Италии, в котором Париж играл бы первую скрипку. Реализация столь амбициозных планов не только навсегда ликвидировала бы военную угрозу со стороны Германии, но и превращала бы Францию в экономического гегемона Европы. Однако для воплощения этого замысла в жизнь требовалась эф- фективная стратегия. Французы основывали ее на трех главных по- стулатах: идее имманентной враждебности Германии, понимании уязвимости Франции, очевидном факте ее зависимости от союзников. Историческая память и ожесточенность вооруженного противостояния 1914–1918 гг. говорили им о том, что удара от немцев можно ждать в любой момент. В ноябре 1918 г. среди видных политиков и воен- ных раздавались голоса в пользу отказа от перемирия на основе «14 пунктов» президента США В. Вильсона и решающего наступления вглубь территории Германии. В числе недовольных преждевременным перемирием были президент Франции Р. Пуанкаре, председатель ниж- ней палаты парламента П. Дешанель, послы в Лондоне и Вашингтоне. Командующий 10-й армией генерал Ш. Манжен настаивал на прове- дении запланированного на вторую половину ноября наступления в Лотарингии. Военный советник Клемансо генерал А. Мордак убеждал главу правительства в необходимости продолжения боевых действий с целью полного военного разгрома Германии. Тех же взглядов придер- живался тогда Ш. де Голль3. При всем своем негативном отношении к большевизму, французы не испытывали того страха перед перспективой стихийной советиза- 1   Bariéty J. France and the politics of steel, from the treaty of Versailles to the international steel entente, 1919–1926 // R. Boyce (ed). French Foreign and Defense Policy, 1918–1940. The Decline and Fall of a Great Power. London, 1998, p. 30–31. 2   Soutou G.-H. La grande illusion, p. 106, 164. 3   Duroselle J.-B. La Grande Guerre des Français, p. 410. 18 ции Германии, который оказывал серьезное влияние на американцев и британцев. Они настаивали на сохранении морской блокады герман- ских портов, несмотря на то, что она наносила удар по уровню жизни немцев и не способствовала внутриполитическому спокойствию в их стране. По мнению Клемансо и его советников, снятие блокады стало бы проявлением слабости и дало бы Берлину возможность накопить ресурсы, что, в свою очередь, позволило бы его представителям за- нять более жесткую позицию на мирных переговорах1. Даже разору- женная германская армия представляла, с точки зрения французского военно-политического руководства, значительную угрозу. Постоянно опасаясь возобновления боевых действий, оно откладывало демобили- зацию своих вооруженных сил, которая затянулась до весны 1920 г., несмотря на недовольство общественности и явные признаки броже- ния в войсках2. Это стремление обеспечить себе дополнительную гарантию на случай непредвиденного развития событий объяснялось и глубоким чувством уязвимости Франции. Германская промышленность, практи- чески не пострадавшая в годы войны, по своему объему по-прежнему почти вдвое превосходила французскую, которая понесла серьезный ущерб в 1914–1918 гг. Для того чтобы компенсировать людские по- тери, 40-миллионной Франции с ее практически стагнирующей чис- ленностью населения требовались десятилетия3. В Германии, насчи- тывавшей 75 млн. человек, складывалась обратная ситуация. Индекс рождаемости в 1913 г. составлял здесь 3,52 ребенка на одну женщину4, что позволяло уже в обозримой перспективе нивелировать последствия утраты 2 млн. человек убитыми за годы войны. Демографический и ин- дустриальный балансы сводились явно не в пользу Парижа. Исправить положение дел могла бы эффективная система альян- сов. Однако и здесь послевоенная Франция оказалась перед лицом серьезных проблем. В 1919 г. на пространстве бывшей Российской империи царил хаос, и никакой надежды на то, что она возродится 1   Temperley H. A History of the Peace Conference of Paris. Vol. 1. London, 1920, p. 320–322. 2   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 326. 3   Bourgeois-Pichat J. Evolution générale de la population française depuis le XVIIIe siècle // Population, 1951, no. 4, p. 654. 4   T. Tahlf (hg.) Deutschland in Daten. Zeitreihen zur Historischen Statistik, Bundeszentrale für politische Bildung. Bonn, 2015, s. 34. 19 как серьезная военная держава, не просматривалось. Большевиков во Франции считали в лучшем случае опасными бунтарями, в худшем – агентурой германского Генерального штаба1. Рассчитывать на помощь России в сдерживании потенциального германского реваншизма, таким образом, не приходилось. Поддержку Франции могла бы ока- зать Италия, однако этот вариант имел несколько важных недостат- ков. Во-первых, итальянцы не лучшим образом зарекомендовали себя на фронтах мировой войны и не представляли собой, с точки зрения Парижа, серьезной военной силы. Во-вторых, их продолжали считать конкурентами в борьбе за влияние в Средиземноморье. В ходе пере- говоров о присоединении Италии к Антанте в 1915 г. ей пообещали территориальное приращение за счет земель, населенных немцами и южными славянами. Но уже в ходе мирной конференции большая часть этих обещаний была дезавуирована, а демарш, сопровождавший- ся отъездом итальянской делегации из Парижа, – фактически проигно- рирован. К 1919 г. Австро-Венгрия уже не существовала как единое государство, и на карте континентальной Европы больше не остава- лось крупных держав, которые могли бы помочь Франции в деле обе- спечения ее безопасности. Все эти факторы в ходе переговоров на Парижской мирной конфе- ренции учитывал Клемансо. В 1919 г. «Тигру», как его называли сто- ронники и недоброжелатели, исполнилось 78 лет. Молодым политиком он уже участвовал в обсуждении мирного договора между Францией и Германией, того, который был подписан в 1871 г. и знаменовал сокру- шительное поражение его страны. Он видел затяжную осаду Парижа, провозглашение Германской империи в Зеркальной галерее Версаль- ского дворца, победный парад германских войск на Елисейских полях. Избранный тогда депутатом Национального собрания, Клемансо вы- ступил против капитуляции2. С поражением он так и не примирился. Незадолго до смерти он признался в интервью американскому журна- листу: «Я всегда ненавидел Германию за то, что она причинила Фран- ции»3. В 1919 г. ему представился шанс завершить дело всей жизни 1   Cœuré S. La grande lueur à l’Est. Les Français et l’Union soviétique, 1917–1939. Paris, 2017, p. 36–41. 2   См. подробнее: Вершинин А. А. Жорж Клемансо: штрихи к политическому пор- трету // Новая и новейшая история, 2015, № 1, с. 197–218. 3   Williams W. The Tiger of France: Conversations with Clemenceau. New York, 1949, p. 246. 20 Жорж Клемансо. Источник: United States Library of Congress. и поставить победную точку в историческом франко-герман- ском противоборстве. «Когда он сидел в зале со- вещаний, – вспоминал государ- ственный секретарь США Р. Лансинг, наблюдавший за Кле- мансо на парижских перегово- рах, – он мог бы быть моделью для китайской статуи Будды. Он был поразительным человеком, в котором чувствовалась энергия ума, искусство самообладания и холодная безжалостная сила воли… С восточным стоицизмом он наблюдал за ходом событий и безошибоч- ным инстинктом, присущим западному сознанию, вычислял, где лежат интересы Франции»1. Однако, «Тигр» был достаточно опытным дипло- матом, чтобы понимать, что, защищая интересы Франции, ему пред- стоит выдержать еще одну битву. Как он сам заявил в частной беседе накануне старта переговоров в Париже, «выиграть мир» будет ничуть не легче, чем победить в войне2. Противниками здесь должны были стать те, кто еще вчера являлся союзниками. В «Большой тройке» держав-победительниц Франция была сла- бейшей. Чтобы добиться успеха, ей предстояло идти на компромиссы. Клемансо отказался от любых проектов демонтажа германского госу- дарства, которые активно обсуждались во Франции: существование Германии являлось исторической данностью, с которой было необхо- димо считаться3. Ядром французского замысла послевоенного урегу- лирования стала идея ограничения возможностей Берлина начать но- 1   Lansing R. The Big Four and Others of the Peace Conference. Boston – New York, 1921, p. 33. 2   Mordacq H. Le ministère Clemenceau: journal d’un témoin. Vol. 3. Paris, 1931, p. 5. 3   См. подробнее: King J. C. Foch versus Clemenceau: France and German Dismemberment, 1918–1919. Cambridge MA, 1960. 21 вую войну. Оформлявшая ее программа представляла собой попытку разработать сложную стратегию, основанную на дипломатическом и военном инструментарии. В стратегии Клемансо на Парижских пере- говорах французский историк Ж.-А. Суту выделяет несколько уров- ней, ключевыми из которых были два1. Первый ставил во главу угла необходимость сохранения тесного взаимодействия между Францией и ее главными союзниками по Ан- танте – США и Великобританией. «Начиная с весны 1917 года, – от- мечает британский историк А. Туз, – Клемансо говорил об уникальной исторической возможности создания союза трех великих демократий, который приведет к миру, стоящему на “защите справедливости”»2. Отсюда вытекала та концепция Лиги Наций, которую собиралась от- стаивать на переговорах французская делегация. Международная организация, основанная на военно-политическом и экономическом сотрудничестве держав-победительниц, мыслилась как инструмент установления новых правил игры, вплоть до возможности наделения ее правом применения вооруженной силы. Мировой порядок, задуман- ный Вильсоном, должен был служить целям обеспечения безопасности Франции. Второй уровень строился на фундаменте традиционной реальной политики. Германию следовало максимально ослабить, чтобы испра- вить дисбалансы в совокупной мощи двух стран. Систему военных ограничений и репарационных выплат должно было завершать созда- ние новой французской стратегической границы на Рейне. Накануне Парижской конференции эта цель получила оформление в виде кон- кретных условий: территорию к западу от реки, а также узкую полосу на ее восточном берегу предполагалось отделить от Германии и со- здать здесь автономное политическое образование под французским протекторатом. Веймарская республика, таким образом, лишалась бы не только удобного плацдарма для возможного нападения на Фран- цию, но и важного индустриального района с высокой плотностью населения. Париж же, взяв Рейнскую область под военный контроль, собирался интегрировать ее в свое таможенное пространство. Наряду с планировавшимся присоединением Саара с его угольными шахтами 1   Soutou G.-H. La grande illusion, p. 305–312. 2   Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М., 2019, с. 328. 22 это создавало задел для серьезного военно-экономического усиления Франции. Особое значение инструментарию силового сдерживания Герма- нии придавали военные. «Если мы удерживаем Рейн, Франция может оставаться спокойной. У нее будет и безопасность, и репарации. Если она его не удержит, у нее не будет ни одного, ни другого. Все, что ей предложат, все, что ей дадут взамен – лишь иллюзия, видимость, пустота»1, – отмечал маршал Ф. Фош, в годы войны являвшийся глав- нокомандующим союзными силами и игравший активную роль при выработке условий мирного урегулирования. По его мнению, Рейн мог стать надежным барьером, для обороны которого потребовалось бы не более 120 000 солдат – половина от численности войск, защищавших французские границы в 1914 г.2 Потенциальный противник кроме того лишался важного плацдарма, с которого открывался прямой путь в сердце страны. Франция же, наоборот, получала и заслон, и, удерживая контроль над переправами через реку, плацдарм для вторжения вглубь германской территории. По замыслу Клемансо, США и Великобритания должны были стать гарантами этой новой французской стратегической границы. Од- нако Вильсон и премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж отказались поддержать его предложения. С их точки зрения, безопас- ность, обеспечиваемая экспансией либеральных ценностей, свободно- го рынка при минимальном наборе институциональных опор в виде арбитражных гарантий Лиги Наций не предполагала участие в схемах, базировавшихся на понятии национального интереса и факторе силы. Свою роль играла и необходимость поддержания международного баланса на континенте. По словам В. Н. Горохова, «политика англо- саксонских держав, направленная на сохранение достаточно сильной Германии, была обусловлена желанием обеспечить традиционное рав- новесие сил как гарантию европейской стабильности. При этом Вей- марской республике отводилась роль противовеса как Франции, так и Советской России»3. «Французы, в свою очередь, очевидно, не могли принять эту минималистскую концепцию безопасности… и верили в необходимость гораздо более действенных, конкретных “террито- 1   Recouly R. Le Mémorial de Foch, p. 40. 2   Ibid., p. 216. 3   Горохов В. Н. История международных отношений. 1918–1939: Курс лекций. М., 2004, с. 53. 23 риальных”, геополитических обязательств»1, – отмечает Ж.-А. Суту. Результатом этого противоречия стал итоговый компромисс, оформ- ленный в Версальском договоре, который лег в основу французской стратегии и военного планирования на годы вперед. Франция не смогла добиться полной реализации обеих задач, по- ставленных ее руководством в ходе мирной конференции. Лига Наций, учрежденная с учетом англо-американских пожеланий, оказалась рых- лым органом с ограниченной компетенцией и слабыми полномочиями. Она была весьма далека от образа «мирового жандарма», контроли- рующего выполнение договоров, который представлял себе Клемансо. Военные ограничения, наложенные на Германию, выглядели сурово, но сами по себе они, с точки зрения французов, не являлись надеж- ной гарантией против германского реванша2. Ключевое французское требование обособления левого берега Рейна и установления над ним военного контроля Парижа было принято лишь частично. Рейнская область оккупировалась временно и должна была быть освобождена в три этапа к 1935 г., после чего сохранялся ее демилитаризованный статус. Саар переходил под управление Лиги Наций и в 1935 г. должен был высказаться на плебисците по вопросу о своей государственной принадлежности. Проект политического и экономического поглоще- ния Рейнланда, Саара и Люксембурга остался нереализованным. На- конец, гарантии безопасности Франции от неспровоцированного напа- дения со стороны Германии, полученные от США и Великобритании в обмен на уступки по рейнскому вопросу, в конечном итоге отказались фикцией, будучи дезавуированы и Вашингтоном, и Лондоном. Половинчатый характер Версальского договора для обеспечения французской безопасности отмечали уже современники. Как выразил- ся историк Ж. Бенвиль, он был «слишком жесток при всей своей мяг- кости и слишком мягок при всей своей жесткости»3. В то же время с точки зрения военного планирования он создавал серьезный задел. В ходе тяжелых обсуждений Клемансо смог внести в текст договора важную оговорку, которая давала Парижу возможность укрепить и продлить свой контроль над Рейнской областью: в случае угрозы без- опасности территории Франции или перебоя в поступлении репараци- онных платежей французы могли возобновить или продлить оккупа- 1   Soutou G.-H. La grande illusion, p. 308. 2   Tardieu A. La Paix. Paris, 1921, p. 177–178. 3   Bainville J. Les conséquences politiques de la paix. Paris, 1942, p. 38. 24 Фердинанд Фош. Источник: Dutch National Archives цию Рейнской области. Глава французского правительства добился изъятия из проекта до- говора пункта о 30-летнем сро- ке взимания репараций, а также настоял на том, что любое фи- нансовое послабление Берлину должно получить единогласную поддержку держав-победитель- ниц, что давало Франции право вето в репарационном вопросе. Таким образом, чем хуже пла- тила бы Германия, тем дольше Франция оставалась бы на бере- гах Рейна. Фош был наиболее активным критиком договоренностей, заклю- ченных в Версале. По словам его биографа, «он всегда действовал энер- гично, будь то на поле боя или за столом переговоров»1. Именно такой человек понадобился политическому руководству Антанты в один из наиболее сложных моментов войны – в марте 1918 г., когда германские армии угрожали прорвать фронт союзников севернее Парижа. Состо- явшееся тогда назначение Фоша главнокомандующим союзными вой- сками способствовало преодолению кризиса2, и хотя решения маршала (это звание он получил в августе 1918 г.) часто подвергали критике, даже его недруги признавали: «Вы можете не соглашаться с ним, но вы не можете не восхищаться им. Воля, упорство – у него есть все ка- чества лидера»3. После войны он занял пост главы межсоюзнического Военного комитета в Версале и всю свою энергию приложил к тому, 1   Greenhalgh E. Foch in Command. The Forging of a First World War General. New York, 2011, p. 516. 2   См. подробнее: Магадеев И. Э. Фердинанд Фош: портрет на фоне эпохи // Пре- подавание истории и обществознания в школе, 2014, № 7, с. 3–13. 3   Цит. по: Notin J.-C. Foch. Paris, 2008, p. 56. 25 чтобы навсегда ликвидировать угрозу безопасности Франции со сто- роны Германии. Взгляды Фоша на международные отношения основывались на нескольких основных постулатах. Во-первых, маршал мало верил в жизнеспособность дипломатии per se как инструмента обеспечения национальной безопасности. Франция, прежде всего, должна опирать- ся на собственное могущество и на баланс сил. В том случае, если ее мощь уступает ресурсам потенциального противника, она может всту- пать в союзные отношения с государствами, имеющими схожие инте- ресы. При этом подразумевались классические военно-политические альянсы в духе XVIII–XIX вв. Идеи нового мирового порядка и новой дипломатии, провозглашенные Вильсоном, Фош считал надуманными. При этом он полагал, и это являлось второй основой его мировоззре- ния, что вооруженная сила и стратегическое превосходство играют роль важнейшего инструмента в арсенале великой державы, действу- ющей на международной арене: она не должна находиться в крити- ческой зависимости от какой-либо страны, даже союзной. В-третьих, маршал больше, чем кто-либо из политиков, не доверял немцам. Он считал, что сама природа германского государства представляла собой угрозу. Прусский милитаризм он рассматривал как основу германско- го мировоззрения, без ослабления и искоренения которой долговре- менное мирное сосуществование с Веймарской республикой невоз- можно1. Эти идеи, в той или иной степени, разделяла большая часть коман- дования вооруженных сил. Генералы, безусловно, предпочитали бы увидеть более жесткие условия, навязанные Германии. Вместе с тем передача Франции контроля над Рейнской областью с перспективой его расширения и продления являлась большим преимуществом и по- зволяла строить планы на будущее. Сам Фош не мог не отдавать себе в этом отчета. Его упорная борьба против мира, подписанного в Версале, объяснялась, вероятно, не только принципиальным несогласием с са- мими условиями договора. Парижские переговоры Клемансо вел в сво- ем традиционном стиле – авторитарно, советуясь лишь с самым узким кругом ближайших советников. Маршал был фактически отстранен от участия в них, что не могло не вызвать его неудовольствия и созда- 1   Jackson P. Foch et la politique de sécurité française, 1919–1924 // F. Cochet, R. Porte (dir.). Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser. Paris, 2010, p. 334–338. 26 вало для него дополнительные стимулы подвергать жесткой критике достигнутые договоренности. Так или иначе, после 1919 г. он в своей деятельности на высших командных постах никогда не ставил под со- мнение статьи Версальского мирного договора, отталкиваясь от них как от отправной точки. Идея «рейнского щита» давала ответ на основной вопрос француз- ского военного планирования после 1918 г. Первая мировая война про- демонстрировала, как в условиях индустриального общества выглядит тотальный вооруженный конфликт между великими державами. Побе- да в нем, как показал опыт самой Франции, требует концентрации всей экономической мощи страны и мобилизации всех доступных челове- ческих ресурсов. Великобритания могла разворачивать свою военную экономику под прикрытием «рва с морской водой» и военно-морского флота. Соединенные Штаты имели уникальное преимущество, распо- лагаясь на другом континенте, на большом отдалении от гипотетиче- ских театров военных действий (ТВД). Франция же непосредственно соседствовала с территорией своего основного вероятного противника. Более того, вблизи границы находилась большая часть французского экономического потенциала. На территории между бассейном Сены и восточными рубежами страны располагалось три четверти ее угледобычи и текстильного про- изводства, 90% мощностей сталелитейной промышленности и добычи железной руды, 70% нефтепереработки и производства сульфата ам- мония1. В случае вторжения немцев на территорию Франции, этот рай- он со всей его промышленностью становился полем сражения. Лишив- шись бесценных ресурсов, страна теряла шансы победить в войне на истощение. «Если бы северо-восточная Франция оказалась разрушена или оккупирована, то игра была бы проиграна»2, – отмечает канадский историк Р. Янг. По опыту 1914–1918 гг. командование французской ар- мии ожидало, что будущая война против Германии также приобретет затяжной окопный характер. Но при этом главной угрозой для страны на начальном этапе боевых действий считалось «внезапное нападение» (attaque brusquée). Немцы могли повторить опыт 1914 г. и попытаться сокрушить французов одним мощным наступлением, чтобы избежать гибельной для себя войны на истощение. Именно этот удар, даже не 1   Young R. J. In Command of France. French Foreign Policy and Military Planning, 1933–1940. Cambridge MA, 1978, p. 18. 2   Ibid., p. 20. 27 достигнув основных политических центров страны, мог лишить Фран- цию ядра ее военной экономики1. Здесь рождался ключевой для французского военного планирова- ния межвоенных лет императив «неприкосновенности территории». Генерал Э. Бюа, начальник Генерального штаба французской армии в 1920–1923 гг., писал в дневнике 15 апреля 1919 г.: «Если мы не хо- тим снова воевать на своей территории, нам необходим не только щит на левом берегу Рейна, но и абсолютно надежные договоренности с Бельгией, с одной стороны, и со Швейцарией, с другой стороны… Чем дальше на территорию противника мы сможем перенести театр воен- ных действий, тем меньше нам придется укреплять нашу собственную границу»2. Оборона по линии Рейна решала и другую важную зада- чу  – позволяла экономить живую силу, которой Франция после потерь 1914–1918 гг. особенно дорожила. «Авангард» на Рейне мог действо- вать и наступательно в том случае, если бы возникла необходимость силой заставить Германию выполнять условия мирного договора. Его наличие наполняло конкретным военным смыслом «тыловые союзы», которые Париж начал заключать с восточными соседями Гер- мании после 1919 г. Предполагалось, что они возьмут на себя ту же роль, которую до 1918 г. играл альянс с Российской империей, а кроме того обеспечат политическую основу французского доминирования в Восточной Европе. Отсюда вытекала необходимость установления тесных отношений с Польшей и оказания ей помощи в войне против Советской России, а также выстраивание тесных отношений с другими государствами региона, в первую очередь с Чехословакией, Румыни- ей и Королевством сербов, хорватов и словенцев, в 1920 г. создавших военно-политический союз, т.н. Малую Антанту3. 19 февраля 1921 г. в Париже был подписан франко-польский союзный договор, предпола- гавший координацию действий двух стран на международной арене, а также, согласно отдельно заключенной военной конвенции, взаим- ную помощь в случае конфликта с Германией или Советской Рос­сией4. 1   Young R. J. “L’Attaque Brusquée” and Its Use as Myth in Interwar France // Historical Reflections/Réflexions Historiques, 1981, vol. 8, no. 1, p. 97–98. 2   F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, 1914–1923. Paris, 2015, p. 747– 748. 3   Wandycz P. S. France and her Eastern Allies, 1919–1925: French-Czechoslovak-Polish Relations from the Paris Peace Conference to Locarno. Minneapolis, 1962, p. 135–147. 4   Матвеев Г. Ф. Пилсудский. М., 2008, с. 297–298. 28 Франко-чехословацкий договор о дружбе и союзе, заключенный в 1924  г., не был дополнен военной конвенцией, однако чехословац- кая армия, с 1919 г. находившаяся под командованием французских генералов1, рассматривалась как потенциально союзная. В случае кон- фликта с Германией выдвижение с Рейнского плацдарма давало фран- цузским войскам возможность взаимодействовать с польскими и че- хословацкими силами. Принцип «неприкосновенности территории», таким образом, от- нюдь не диктовал чисто оборонительный характер военного плани- рования. Напротив, как отмечают французские историки Ж. Дуаз и М. Вайс, «стратегический выбор непосредственно после войны был в пользу молниеносной атаки против Германии в самом начале боевых действий, чтобы избежать затяжной войны, которая могла приобрести ход, благоприятный для Германии, благодаря превосходству ее воен- ного потенциала»2. А. Мажино, военный министр в 1922–1924, 1929 и 1931–1932 гг., будучи безусловным сторонником идеи «неприкосно- венности территории», считал, что «армия должна быть способна с са- мого начала боевых действий идти вперед, занимать отдельные страте- гические позиции, которые необходимы для концентрации германских сил, при необходимости брать в залог ресурсы, которые, находясь в на- шем распоряжении, делали весьма затруднительной, может быть, даже невозможной подготовку промышленности противника к войне»3. Аналогичные мысли развивались во французской военной перио- дике начала 1920-х гг. Генерал В. д’Юрбаль писал о вероятности новой войны, в которой против Франции выступит Германия, объединивша- яся с Австрией и опиравшаяся на поддержку России. В подобной ситу- ации французская армия должна развернуть решительное наступление в направлении Берлина и Мюнхена. Генерал утверждал, что оборони- тельная стратегия сыграет на руку немцам и поставит под сомнение шансы Франции на победу. Офицер под псевдонимом «Люциус» в серии статей доказывал преимущества атаки перед обороной. По его мнению, несмотря на все уроки Первой мировой войны, непреложной оставалась та истина, что лишь активное наступление позволяет вер- 1   Wandycz P. S. France and her Eastern Allies, 1919–1925, p. 71–72. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire. 1871–2015. Paris, 2015, p. 339. 3   Sorlot M. Les entourages militaires d’André Maginot dans les années 1920 // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Militaires en république, 1870–1962 : les officiers, le pouvoir et la vie politique en France. Paris, 1999, p. 145–146. 29 ховному командованию навязать противнику свою волю и в конечном итоге добиться успеха1. Рейнский плацдарм рассматривался в Париже как основная точ- ка приложения колоссальной военной мощи. В 1920 г. после проведе- ния демобилизации французская армия насчитывала 872 000 человек2 и оставалась на тот момент самой большой кадровой армией мира, полностью доминируя над сокращенным до 100  000 человек и разо- руженным германским Рейхсвером. По уровню технической оснащен- ности она также занимала первое место. В 1919 г. Франция имела око- ло 13  000 артиллерийских орудий, 2600 танков, из которых 100 были тяжелыми, и лучшую в мире авиацию3. Ее авангардом была Рейнская армия, дислоцированная на территории Германии. Сразу после окон- чания войны она насчитывала 200 000 человек4 и подлежала демобили- зации лишь в последнюю очередь. Этим войскам предназначалась роль дамоклового меча, подвешенного над Германией на случай ее отказа от принятия условий мирного договора. В 1920 г. численность фран- цузского контингента на берегах Рейна составляла 95 000 человек5 – шесть дивизий постоянной готовности, и еще столько же выделялись в резерв6. По замыслу французского командования, эта сила представля- ла собой самостоятельное оперативное соединение, которое без значи- тельных подкреплений, используя заранее занятые плацдармы на вос- точном берегу Рейна, могло проводить любые операции на территории Германии. Уже первый послевоенный план стратегического развертывания (план «Т») ставил перед Рейнской армией наступательные задачи на территории Германии, прежде всего – в Рурской области. Пришедший ему на смену в 1921 г. план «П» предполагал, в случае обострения международной обстановки, выдвижение франко-бельгийских войск с рейнского плацдарма вглубь Рурского бассейна и долины Майны с 1   Guelton F. Penser la guerre après 1919 // J.-P. Bled., J.-P. Deschodt (dir.). Les conséquences de la Grande Guerre, 1919–1923. Paris, 2020, p. 126–128. 2   Corvisier A. Histoire militaire de la France: de 1871 à 1940. Paris, 1992, p. 354. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 327. 4   Ibid., p. 326. 5   Gomis C. Les troupes coloniales françaises et l’occupation de la Rhénanie (1918– 1930) // Cahiers Sens public, 2009, no. 10, p. 69. 6   Hughes J. M. To the Maginot Line. The Politics of French Military Preparation in the 1920s. Cambridge MA, 1971, p. 131. 30 целью срыва германской мобилизации и захвата важнейшего промыш- ленного района страны. В случае дальнейшего развития конфликта, в действия вводились следующие этапы плана, которые прописывались лишь в самых общих чертах: мобилизация в две волны 84 французских дивизий с привлечением 20 бельгийских, вторжение на территорию центральной Германии в координации с польскими и чехословацкими войсками с целью рассечения страны на северную и южную части1. Эта же идея лежала в основе действовавшего в 1924–1926 гг. плана «А», в котором более детально прописывалась процедура мобилизации и выдвижения дополнительных воинских контингентов на линию Рей- на. «Наступательная концепция, – гласил план «А», – [является – авт.] единственной дающей возможность компенсировать те неизбежные недостатки, которые вытекают из низкой численности нашего населе- ния и слабости нашей промышленности»2. На протяжении 1920-х гг. контроль над Рейнской областью являлся краеугольным камнем всего французского военного строительства. Ге- нерал Бюа был уверен в том, что война не начнется, по крайней мере, до тех пор, пока сохраняется французское и бельгийское присутствие на берегах Рейна3. Маршал Ф. Петэн, главнокомандующий сухопутными войсками, комментируя в 1928 г. стратегическое положение Франции на Рейне, отмечал с несвойственным ему оптимизмом: «Не будем мрач- но смотреть в будущее и, после стольких жертв, скажем о нашей закон- ной надежде на честный и долгий мир»4. Оккупация Рейнской области носила временный характер, однако прописанный в мирном договоре режим ее эвакуации (по зонам с севера на юг, заканчивая очищением района Майнца в 1935 г.) до конца оставлял перед французами откры- тым путь в сердце Германии. Кроме того, Франция, при наличии поли- тической воли, сохраняла легальную возможность воспользоваться пе- риодическими нарушениями Веймарской республикой взятых на себя обязательств и продлить пребывание своих войск на берегах Рейна. «Рейнский щит» позволил Франции почувствовать себя в безопас- ности. Благодаря ему, прилагая минимальные усилия, Париж мог при- 1   Tournoux P.-E. Défense des Frontières. Haut Commandement-Gouvemement, 1919– 1939. Paris, 1960, p. 333. 2   Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 340. 3   Documents diplomatiques belges. 1920–1940: La politique de sécurité extérieure. T. 1: Période 1920–1924. Bruxelles, 1964, p. 368–370. 4   Цит. по: Vergez-Chaignon B. Pétain. Paris, 2018, p. 215. 31 Солдаты французских оккупационных войск на берегу Рейна у Кобленца, 1929 г. Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 102-08810 / CC-BY-SA 3.0 нуждать Берлин к выполнению мирного договора и купировать воз- можную военную угрозу с его стороны. В первой половине 1920-х гг. французские войска трижды переходили Рейн, чтобы навязать немцам свою волю: в апреле 1920 г, в марте 1921 г. и в январе 1923 г. Во всех случаях военное вмешательство достигало своей цели. Рурская опера- ция 1923–1924 гг., в конечном итоге завершившаяся для Франции бес- славно, с чисто военной точки зрения являлась успехом. Именно тогда в военной среде стали раздаваться голоса тех, кто предлагал вернуть- ся к предложениям Фоша 1919 г. и, воспользовавшись бедственным положением Германии, навсегда де-юре обособить от нее Рейнскую область1. Однако, эти призывы в итоге не нашли отклика у политиков. В январе 1923 г. в кругу высших военных Петэн констатировал: «Каждый знает, что у Франции нет империалистических целей. С тех пор, как она вернула Эльзас и Лотарингию, ее национальные устрем-   См. подробнее: Jeannesson S. Pourquoi la France a-t-elle occupé la Ruhr ? // 1 Vingtième Siècle, revue d’histoire, 1996, no. 51, p. 56–67. 32 ления удовлетворены. С экономической точки зрения Франция, при помощи своих колоний, может почти полностью снабжать себя сама… Она, таким образом, хочет лишь одного – жить в мире… Если ей снова придется взять в руки оружие, у нее не будет иной цели, кроме как обеспечить безопасность и добиться от противника возмещения при- чиненного ущерба… Таковы военные цели Франции. Их знают все французы, и правительство страны, в которой сформировалось по- добное общественное мнение, не может иметь перед собой других»1. Маршал во многом выдавал желаемое за действительное. К моменту завершения мировой войны цели Франции были куда более амбици- озными, чем просто зафиксировать статус-кво с поправкой на оттор- жение от Германии Эльзаса и Лотарингии. Однако Версальский дого- вор не оставлял альтернатив – Парижу приходилось довольствоваться тем, что смог выторговать Клемансо. Обеспечение безопасности на- ходилось во главе угла, но страна, помимо этого, хотела снять с себя политическое, экономическое и психологическое бремя поддержания огромной военной машины, оставшейся со времен мировой войны. В 1922 г. в ответ на предложение военного министра Мажино уве- личить финансирование вооруженных сил министр финансов Ш.  Лас­ тейри заявил: «Есть ли на самом деле абсолютная необходимость в столь значительных расходах на вооружения? Мы держим левый берег Рейна, мы держим переходы через реку. В настоящий момент мы защи- щены от угрозы… Нельзя ли предположить, что, пока мы находимся на Рейне, опасность не столь неотвратима, чтобы мы не могли, по хорошо известному выражению, “дать Франции немного вздохнуть”?»2. Стра- на действительно несла значительную военную нагрузку. Непосред- ственно после мировой войны французские военные контингенты раз- мещались на трех континентах. В Европе они сдерживали германскую угрозу на Рейне, в Силезии, Шлезвиге и Мемеле; помогали строитель- ству польской и чехословацкой армий; осуществляли интервенцию в Советской России. В Азии – наводили порядок на Ближнем Востоке, следили за Константинополем, контролировали Индокитай. В Афри- ке они охраняли огромную французскую колониальную империю. В армии и стране усиливалось недовольство затягивавшейся демобили- зацией. 1   Цит. по: Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale (1938–1939) // Revue historique des armées, 1999, no. 4, p. 14. 2   Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 337. 33 «Дать Франции немного вздохнуть», в первую очередь, означало сворачивание этих обременительных обязательств, пропорциональное сокращение численности действующей армии и уменьшение срока во- енной службы по призыву. С 1913 г. он составлял три года, и в пред- дверии войны позволил нарастить численность действующей армии: к 1914 г. на 10  000 жителей во Франции приходилось 56 призывни- ка против 41 в Германии1. Однако уже на завершающем этапе войны было понятно, что пережившая огромное перенапряжение, понесшая большие потери страна будет ждать сокращения трехлетнего срока и выдаст соответствующие мандаты своим представителям в парламен- те. «Что прежде терпелось перед лицом неотвратимой опасности, с тем плохо мирятся сейчас, после одержанной победы, не говоря уже о том, что в силу естественной реакции против недавнего еще злоупотребле- ния оружием все, что имеет хоть какое-нибудь отношение к сражени- ям, отталкивает от себя народные массы»2, – писал де Голль. Военный советник Клемансо генерал Мордак вспоминал, как сра- зу после завершения боевых действий в 1918 г. председатель Совета министров говорил о том, что сокращение срока воинской службы с трех лет до года – лишь вопрос времени3. «Сокращение срока активной службы, – писал генерал М.-Э. Дебене, начальник Генерального штаба армии в 1923–1930 гг., – является прямым следствием победы. После столь тяжелого и продолжительного испытания решающий успех за- ставляет облегчить ношу народа, который столь великодушно пошел на неслыханные жертвы ради правого дела»4. С 1920 г. проекты воен- ной реформы обсуждались одновременно в правительстве, парламенте и на заседаниях Высшего военного совета, главного органа управления сухопутными силами, в состав которого входили высшие офицеры. Среди министров имелся почти полный консенсус. Разногласие возникло лишь в 1920 г., когда военный министр А. Лефевр выступил против сокращения срока службы по призыву до 18 месяцев и пред- ложил уменьшить его лишь до двух лет. Однако он оказался в пол- ном одиночестве. Председатель правительства А. Мильеран призывал «не напрягать нервы до предела и делать все для того, чтобы снять 1   Boniface X. De la défaite militaire de 1870–1871 à la nation armée de 1914 // H. Drévillon, O. Wieviorka (dir.). Histoire militaire de la France, p. 60. 2   Голль Ш. де. Профессиональная армия. М., 1935, с. 33–34. 3   Mordacq H. Le ministère Clemenceau: journal d’un témoin, p. 44–45. 4   Debeney M.-E. Sur la sécurité militaire de la France. Paris, 1930, p. 32. 34 нагрузку, если не доказано, что ее необходимо сохранить»1. В том же духе высказывался депутат генерал Э. де Кастельно: «Я не готов трид- цать лет носить на своих плечах тяжелый груз, который поможет мне избежать опасности через пятьдесят лет. Я просто попрошу о пере- дышке, если таковая вообще возможна»2. Депутат Ж. Фабри, один из главных спикеров нижней палаты по военным вопросам, заметил, что полуторагодовой срок военной службы позволит французской армии купировать любую угрозу, которая в тот момент могла исходить от Германии3. Высшие офицеры по долгу службы не могли с оптимизмом отно- ситься к сокращению срока службы по призыву, но были вынуждены подчиняться воле политиков и учитывать настроения общественности. При этом они оговаривали, что количества солдат (профессионалов и набранных по призыву) должно хватать для укомплектования такого количества дивизий, которое было необходимо для «обеспечения ди- пломатических обязательств и внешней политики» Франции. У воен- ных и политиков, таким образом, имелись разные точки отсчета: если первые ставили во главу угла конкретные внешнеполитические зада- чи, для реализации которых требовалась вооруженная сила, то вто- рые были готовы подверстать численность действующей армии под достижение политической цели сокращения срока военной службы. В  1920  г. Высший военный совет решил, что французская армия мир- ного времени должна составлять не менее 41 дивизии, однако прави- тельство настояло на цифре в 32 дивизии4. Генералы были готовы пойти на снижение срока службы по при- зыву до полутора лет, однако считали, что оно несет с собой риски и дальше сокращать его нельзя. Высший военный совет особо указывал на то, что «срок службы длительностью в 18 месяцев является той план- кой, при понижении которой национальная безопасность окажется под угрозой»5. Кроме того, в Генштабе настаивали на увеличении числа профессиональных военнослужащих до 100 000 человек. «Професси- 1   Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 337. 2   Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1920. 23 déc. 3   Ibidem. 4   Doughty R. A. The Seeds of Disaster: The Development of French Army Doctrine, 1919–1939. Hamden, Conn., 1985, p. 19. 5   Цит. по: Ibid., p. 21. 35 онализация» вооруженных сил являлась одним из вариантов их разви- тия после окончания войны. Генерал Бюа уже в конце декабря 1918 г. писал в своем дневнике, что служба в армии мирного времени «обя- зательно будет краткосрочной», а значение и количество профессио- нальных военных серьезно вырастет1. Подобная конфигурация могла вписаться во французскую стратегию: профессиональные мобильные контингенты брали бы на себя ответственность за поддержания поряд- ка в колониях и находились «на острие удара» в Рейнской области. Однако идея «профессионализации» вооруженных сил не только противоречила философии «вооруженной нации», унаследованной Третьей республикой от эпохи Революции конца XVIII в. и ставшей важной частью ее политической культуры. Она вступала в конфликт с опытом Первой мировой войны, которая велась «большими батальо- нами» – массовыми армиями. Кроме того, на реализацию подобного замысла у французского правительства не было денег: «низкая оплата, альтернативные экономические возможности и неясность в вопросе пенсионного обеспечения препятствовали набору нужного числа про- фессионалов»2. После 1918 г. во Франции наблюдалось падение пре- стижа службы в вооруженных силах. Резко сократился набор в выс- шую военную школу в Сен-Сире, считавшуюся кузницей французской армейской элиты: «несмотря на послабления при поступлении, выпу- ски в Сен-Сире были малочисленными… В 1928 г. офицерский корпус насчитывал 25% выпускников Сен-Сира против 40% в 1913 г.»3. Ряды армии массово покидали квалифицированные офицеры-артиллеристы, находившие высокооплачиваемую работу в частных фирмах4. Военные не могли идти против политиков, которые опирались на поддержку общественного мнения. В декабре 1920 г. при обсужде- нии проекта военной реформы на Высшем военном совете под пред- седательством президента Республики маршал Фош заявил, что при полуторагодовом сроке службы по призыву Франция столкнется с трудностями в части силового принуждения Германии к выполнению мирного договора, однако, в конечном итоге, поддержал предложение 1   F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, p. 713. 2   Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 123. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 331. 4   Cochet F. Déconstruire/Reconstruire l’Armée française après la victoire. 1918–1928 // J.-P. Bled., J.-P. Deschodt (dir.). Les conséquences de la Grande Guerre, p. 140. 36 правительства1. По утверждению Петэна, невозможность полностью опереться на наемные кадры не являлась основанием для отказа от ре- формы2. Принятый в 1923 г. закон сокращал срок службы по призыву до полутора лет. При этом логика военной реформы предполагала и дальнейшее уменьшение срока службы до одного года, о чем в тек- сте документа имелась специальная оговорка. В то же время Франция не могла себе позволить столь резких сокращений. Уже летом 1924  г. на завершающем этапе Рурской операции для обеспечения оккупа- ции германской территории привлекалось 75% доступных пехотных полков французской армии3. Одновременно шли военные кампании в Северной Африке (Рифская война) и в Сирии (против восставших дру- зов), для ведения которых привлекались войска из Рейнской области. Лишь во второй половине 1920-х гг. дальнейшее обсуждение военной реформы перешло в практическую плоскость. Результатом попыток принять во внимание общественный запрос на дальнейшее сокращение срока службы по призыву до одного года с одновременно сохранявшейся необходимостью вести колониальные войны и оккупировать часть германской территории, а также с уче- том финансовых трудностей правительства был комплекс законов 1927–1928 гг. Их реализация привела к полной реорганизации воору- женных сил, вышедших из Первой мировой войны. Французская армия уменьшалась до пяти кавалерийских и 25 пехотных дивизий, из кото- рых пять предназначались для действий в колониях и имели высокую степень автономии, формируя фактически отдельную армию. 20 ди- визий, составлявших армию метрополии, соответствовали 20 военным регионам, в которых они располагались. С учетом профессиональных солдат (106 000) и солдат, призванных на год и отслуживших полго- да, пройдя базовое обучение (120 000), для их комплектации имелось 226 000 человек с военной подготовкой. В случае военной угрозы этот контингент должен был обеспечить прикрытие границы и укомплек- товать тыловые учебные центры и штабы, проведя мобилизацию двух дополнительных дивизий в каждом военном регионе4. Начальник Генштаба сухопутных сил Дебене, являвшийся одним из разработчиков реформы 1927–1928 гг., писал: «Армия метрополии, 1   F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, p. 953. 2   Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 123. 3   Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 216. 4   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 23. 37 Мари-Эжен Дебене. Источник: Bibliothèque nationale de France французская территориальная ар- мия, организованная в соответ- ствии с законами 1927–1928 гг., полностью ориентирована на мак- симально возможную реализацию идеи вооруженной нации»1. Дей- ствительно, реформированная ар- мия мирного времени не являлась боеготовой вооруженной силой, а представляла собой лишь «ко- стяк для проведения мобилизации и формирования армии военного времени»2. В каждом ее полку было лишь два батальона вместо трех, в каждой дивизии – два полка вме- сто четырех, положенных по штатам времен Первой мировой войны. Реформа предполагала уход от корпусной системы, что затрудняло отработку слаженности действий крупных соединений на маневрах. Профессиональные солдаты занимались не столько собственной бое- вой подготовкой, сколько обучением новобранцев. В результате обес- ценивалось их основное преимущество как потенциального фундамен- та новой армии. После реформы 1927–1928 гг. призывник, отслужив год, а в ре- альности 10 месяцев с учетом организационных и логистических фак- торов, переходил в резерв, в котором оставался на протяжении 19 лет. Предполагалось, что для поддержания боевых навыков он будет ре- гулярно проходить военные сборы в том полку, где отбывал срочную службу. Частота сборов соответствовала трем возрастным группам резерва. Расчет делался на то, что, таким образом, между солдатами сформируется та слаженность, позволяющая им эффективно действо- вать в бою, которая до 1923 г. возникала в казармах в ходе трехлет- ней службы. Вот как эта задача объяснялась в документах Генштаба: «Люди, которые будут вместе сражаться на войне, должны иметь пред-   Debeney M.-E. Sur la sécurité militaire de la France, p. 28. 1   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 23. 2 38 варительную возможность познакомиться друг с другом в мирное вре- мя. Они должны уже знать своих командиров, а командиры – их»1. На практике добиться этого не удавалось ввиду отсутствия централизо- ванной системы организации боевой подготовки резервистов: к сборам привлекались запасники разных возрастов, которые могли сами выби- рать время их прохождения; сохранялись многочисленные отсрочки и освобождения. В результате мобилизация проходила по следующему сценарию. Действующий полк разворачивался в три полка военного времени. При этом относительно боеспособным был лишь первый, состоявший преимущественно из военнослужащих-«срочников» и недавно отслу- живших солдат запаса. В двух других пропорционально увеличивалась доля резервистов старших возрастов (до 75%)2. Реализация подобно- го «утраивающего механизма» имела несколько важных последствий. Во-первых, мобилизация проходила «поэшелонно», во-вторых, она значительно затягивалась по времени, в-третьих сопровождалась фор- мированием неравноценных войсковых соединений, в которых костяк подготовленных резервистов серьезно размывался. Эти особенности оказывали влияние на военную доктрину, которая, приспосабливаясь к новой структуре вооруженных сил, упрощалась. Армия, укомплекто- ванная в основном резервистами, должна была руководствоваться «ка- техизисом» четких и понятных инструкций. Кроме того, в силу того же кадрового и организационного перекоса, в ней отсутствовал механизм внедрения тактических и технических инноваций3. Складывалась парадоксальная ситуация: французская армия в своей части, готовой к непосредственному ведению боевых действий, лишь вдвое превосходила по численности ограниченный Версальски- ми статьями Рейхсвер при гораздо более высокой выучке и организа- ции германских вооруженных сил. С точки зрения стратегии реформы 1927–1928 гг. создали ситуацию, при которой Франция оказалась не- способна проводить наступательные операции без объявления всеоб- щей мобилизации. По точному замечанию Ж. Дуаза и М. Вайса, «миф 1   Цит. по: Kiesling E. C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’: French Military Doctrine Between the World Wars // War in History, April 1996, vol. 3, no. 2, p. 211. 2   Магадеев И. Э. Оценка германской угрозы французскими военными в 1920-е годы // Военно-исторический журнал, 2011, № 8, с. 57–58. 3   Kiesling E. C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’: French Military Doctrine Between the World Wars, p. 214. 39 больших батальонов в сочетании с законом об однолетней службе по- родил того монстра, которым была французская армия 1930-х гг.»1. Некоторые военные считали, что подобная реальность соответ- ствовала задачам, стоявшим перед вооруженными силами. Генерал М. Вейган в 1939 г. вспоминал: «Наши военные законы 1927–1928 гг. …создали армию, которая вполне отвечала реалиям Европы, подчи- нявшейся положениям Версальского договора. Германия была практи- чески разоружена, Рейнская зона оккупировалась союзными войсками в течение 15 лет и демилитаризировалась на неопределенный срок»2. Другой генерал писал в 1920 г., что французская армия «может быть лишь армией национальной обороны»: «Она не может быть ни инстру- ментом завоевания, ни постоянной угрозой соседям»3. В законе 1927 г. было прямо сказано: «Военная организация страны имеет своей глав- ной целью обеспечение неприкосновенности национальной террито- рии»4. Наступательная конфигурация французского развертывания в Рейнской области явно не соответствовала новому видению развития вооруженных сил. Принятый в 1926 г. и действовавший до 1929 гг. «план А bis» яв- лялся первым послевоенным оборонительным планом стратегическо- го развертывания французской армии. В случае конфликта с Герма- нией оккупационные войска должны были занять оборону и держать ее до окончания мобилизации в тылу5. При этом линия концентрации французских войск смещалась на 65 км западнее, чем предусматри- валось по «плану П», приближаясь к границе Франции. Пришедший ему на смену в 1929 г. «план Б», разрабатывавшийся одновременно с принятием военной реформы, окончательно ставил перед войсками на Рейне оборонительные задачи. В случае начала войны им пред- стояло выигрывать время, ведя арьергардные сражения и отступая на заранее обозначенные рубежи6. В 1935 г. Петэн признавал, что кон- цепция национальной обороны, выросшая из реформ 1927–1928  гг., 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 351. 2   Weygand M. How France is Defended // International Affairs, 1939, vol. 18, no. 4, p. 460–461. 3   Цит. по: Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 17. 4   La France militaire. 1929. 5 fév. 5   Kaufmann J. E., Kaufmann H. W. Fortress France. The Maginot Line and French Defenses in World War II. Westport, Conn., 2006, p. 3. 6   Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 193. 40 «полностью основывалась на допущении, что наш возможный про- тивник не способен в короткий срок выставить мощную армию, и на расчете на то, что при его приближении мы найдем время для подго- товки»1. Столь глубокая трансформация всей военной машины никем за- ранее не предусматривалась. Вопрос о том, что будет представлять собой французская армия мирного времени, долгое время оставался открытым. При том, что принцип «неприкосновенности территории» оставался ключевым пунктом военного планирования, это не предпо- лагало перехода к чисто оборонительной доктрине. Рубеж Рейна рас- сматривался не только как непреодолимая преграда, но и как база для активных наступательных действий. Реформа 1927–1928 гг., на годы вперед лишившая Францию инструмента оперативного проецирования военной силы за пределы своих границ, вызревала постепенно, и важ- нейшим фактором здесь являлось доминирующее среди политиков и общественного мнения представление о том, что страна, защищенная «щитом на Рейне», находится в относительной безопасности от внеш- ней угрозы. Именно эта идея способствовала смещению приоритетов и позволила подчинить задачи национальной обороны внутриполити- ческим факторам. Фабри в ходе предварительного обсуждения закона 1923 г. открыто признавал: «Свои построения я делаю, отталкиваясь от факта сохранения оккупационного режима [в Рейнской области – авт.], который установлен на 15 лет. Я не смотрю дальше»2. Парламентарии выступали выразителями широкого обществен- ного консенсуса. Его влияние на себе ощущали уже члены так назы- ваемой небесно-голубой палаты, сформированной по итогам выборов 1919 г. и получившей свое неофициальное название из-за большого числа бывших военных, занявших депутатские кресла3. Народные из- бранники, по словам Ф. Гельтона, оказались в двусмысленном поло- жении: «Будучи кандидатами в депутаты, они в большинстве своем активно апеллировали к официальной жесткой линии в отношении Германии. В то же время в стенах Палаты и на публичных собраниях 1   Pétain P. La sécurité de la France au cours des années creuses // Revue des deux mondes, 1935, 1 mars. 2   Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1922. 2 mars. 3   От фр. Chambre bleu-horizon. Шинели серо-голубого цвета являлись частью об- мундирования французской армии. 41 они поддерживали более активную демобилизацию и сокращение сро- ка службы по призыву»1. Это противоречие постоянно углублялось. Рурский кризис 1923 г., вызванный попыткой силой заставить немцев платить по репарацион- ным счетам, символизировал окончание периода массовой патриоти- ческой мобилизации, вдохновленной идеями закрепления результатов выстраданной победы в мировой войне. К 1924 г., отмечает француз- ский исследователь Н. Русёлье, «война виделась скорее источником бедствий, чем каналом политической мобилизации»2. Ожидания от силовой операции против Германии не оправдались, действия фран- цузского правительства пагубно сказались на состоянии националь- ной экономики. На этом фоне социальные настроения начали быстро меняться. Проявилась «изнанка» воинственного патриотизма – колос- сальная усталость широких слоев населения от войны, военной рито- рики и, вообще, силовой политики как таковой. Французов, – отмечал младший современник событий, философ и социолог Р. Арон, – «не покидало воспоминание об ужасах войны. По правде говоря, даже пра- вители не верили, что кто-либо… сможет хладнокровно взять на себя ответственность за новую бойню… Допустить, что война фатально не- избежна, значит, говорили тогда, содействовать тому, чтобы она и в самом деле стала таковой»3. Антивоенные идеи объединили все французское общество. В авангарде пацифизма стояли объединения ветеранов войны, людей, прошедших окопы и не желавших снова в них возвращаться. К кон- цу 1920-х гг. в рядах ветеранских организаций состояло около 3 млн. человек, а сами ветераны в отсутствии права голоса у женщин состав- ляли до половины французского электората4. Их программа представ- ляла собой сложное сочетание патриотизма и антимилитаризма, но пацифизм в ней явно преобладал. Ежегодно в день окончания войны 11 ноября сценами для его демонстрации становились национальный мемориал в Дуомоне, сооруженный в память о погибших в Верденском сражении, и 36 000 мест памяти павших, которые появились в самых отдаленных городах и деревнях. Еще одним столпом массового па- 1   Guelton F. Penser la guerre après 1919, p. 124. 2   Roussellier N. Le Parlement de l’éloquence. La souveraineté de la délibération au lendemain de la Grande Guerre. Paris, 1997, p. 98. 3   Арон Р. История ХХ века. Антология. М., 2007, с. 92. 4   Prost A. Les Anciens Combattants, 1914–1940. Paris, 1977, p. 66. 42 Мемориал в Дуомоне, современное состояние. Источник: Paul Arps / Wikimedia Commons цифизма являлись женские организации. Около 600 000 французских женщин остались вдовами войны, многие потеряли отцов, братьев, сы- новей. Именно они стали голосом «страны единственных сыновей»1, для которой потеря каждого человека на фронте являлась частью боль- шой национальной трагедии. В 1921 г. была основана Лига женщин против войны, установившая тесные связи с пацифистскими группами внутри международного женского движения2. С пацифистских позиций выступали многочисленные крестьян- ские ассоциации, обладавшие серьезным весом в стране, где полови- на населения до сих пор проживала в сельской местности и откуда на фронт ушли миллионы призывников. Около половины преподавате- лей школ и лицеев, отправившихся на войну, погибли, что во многом 1   Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres. Vol. 2: de Pierre Laval à Paul Reynaud. Paris, 1967, p. 322. 2   Bard C. Les Filles de Marianne: histoire des féminismes, 1914–1940. Paris, 1995, p. 135–141. 43 обусловило яркую антивоенную позицию влиятельного профсоюза учителей. Пацифистские идеи активно внедрялись в школьное образо- вание. В их основе лежала концепция «патриотического пацифизма». Антивоенные идеи должны были вытеснить традиционный для Фран- ции республиканский милитаризм и лечь в основу новой политиче- ской культуры страны. Шло «моральное разоружение» французского общества1. Маршал Петэн открыто обличал «антипатриотическое вли- яние» преподавателей на умы молодежи2. Против войны резко высту- пало мощное рабочее движение во главе с социалистической (СФИО3) и коммунистической (ФКП) партиями. Франция не хотела больше воевать. Р. Арон так описывает настроения своего поколения, вошедшего в активную жизнь в 1920-е гг.: «Какая еще война была такой длительной, жестокой и бесплодной, как война 1914–1918 годов? Страсти, придав- шие ей легитимность, были чужды и порой почти непонятны двадца- тилетним юношам в 1925 году. Большинство из нас пережило эту во- йну издалека, не страдая от нее. Те же, кто воевал сам или осиротел в этой войне, ненавидели ее тем сильнее, что считали выгоды победы несоизмеримыми с принесенными жертвами. Возмущение выливалось в антимилитаризм… Этот антимилитаризм содействовал в известном смысле деморализации армии»4. Эту же мысль выражал де Голль. «В духе нашего времени, – писал он, – есть, кажется, все для того, чтобы терзать совесть профессиона- лов [военных – авт.]… Повсюду распространяются некие мистические настроения: войну не только проклинают, ее склонны считать уста- ревшей, и всем хочется чтобы так было на самом деле… О битвах не хотят вспоминать ничего, кроме крови, слез и могил, забывая о вели- чии, которым народу утешаются в своей скорби. Никому нет дела до Истории, черты которой иные искажают для того, чтобы вычеркнуть из нее войну. На военное сословие нападают в самой его сердцевине»5. В подобной атмосфере те силы, которые призвали бы страну к оружию 1   Siegel M. L. The Moral Disarmament of France: Education, Pacifism, and Patriotism, 1914–1940. New York, 2004. 2   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1: La guerre, oui ou non ? Paris, 1990, p. 90. 3   Фр. Section française de l’Internationale Ouvrière (SFIO). 4   Арон Р. Мемуары. 50 лет размышлений о политике. М., 2002, с. 68–69. 5   Голль Ш. де. На острие шпаги. М., 2006, с. 16–17. 44 ради защиты прав, полученных в Версале в 1919 г., рисковали полной политической маргинализацией. Именно с этим был связан мощный дрейф почти всех французских партий в сторону пацифизма. В одной точке совпали два процесса: рост антивоенных настрое- ний в обществе и осознание политиками невозможности обеспечить безопасность страны силовыми методами. Знаковым событием здесь стал Рурский кризис, который весной 1924 г. привел к власти лево- центристскую коалицию «Картеля левых» и в то же время показал, что Франции необходима новая германская политика. В декларации своего правительства, представленной парламенту 17 июня, новый председатель Совета министров Э. Эррио объявил о пересмотре кур- са в отношении Веймарской республики: Франция больше не будет прибегать к силовому давлению и практике «взятия залогов»; ее требования ограничатся лишь репарационным вопросом, после его урегулирования Веймарская республика может быть принята в Лигу Наций; Лиге также предстоит сыграть основную роль в контроле над германскими вооружениями; свою внешнюю политику Париж соби- рается реализовывать через «международные институты информации, сотрудничества и арбитража»1. Сформулированный Эррио лозунг его внешней политики  – «арбитраж, безопасность, разоружение» («триа- да Эррио»)  – замышлялся как основа нового международного поряд- ка, в рамках которого безопасность покоилась не на силе, а на общей приверженности идеалу мира. От этих же идей во многом отталкивался А. Бриан, которому в 1925 г. в качестве министра иностранных дел выпало вести трудные переговоры с Германией и Великобританией по вопросу обеспечения европейской безопасности. Этот ветеран французской политики воз- главлял правительство в разгар Первой мировой войны в 1915–1917  гг. и уже тогда задумывался о будущем европейской безопасности. В на- чале 1917 г. его кабинет договаривался с Великобританией и Россией о признании особых прав Франции на Рейнскую область2. В тот момент Бриан выступал сторонником традиционной модели сдерживания и поддержания баланса сил. Он руководствовался ей и в 1921 г., когда вновь сформировал правительство. Тогда он без колебаний применил 1   Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1924. 17 juin. 2   Unger G. Aristide Briand. Le ferme conciliateur. Paris, 2005, p. 349–352. 45 против Берлина силу и к удовольствию Фоша приказал занять ряд городов на правом берегу Рейна после того, как Германия отказалась принять решение союзников по режиму взимания репараций1. Однако Бриан не зря пользовался репутацией одного из наиболее гибких политиков своего времени. Одни называли это беспринцип- ностью, другие – даром предвидения. Так или иначе, долгая карьера французского министра знала не один резкий поворот, когда он пол- ностью пересматривал те взгляды, которыми еще совсем недавно руководствовался. Как отмечал Л. Д. Троцкий, до революции 1917 г. живший во Франции и внимательно следившей за политической жизнь страны, «Бриан изучение вопроса заменял чутьем»2. Пережив в моло- дости увлечение социализмом, в зрелые годы он отошел от идеологи- ческих догм, став политиком, который интуитивно чувствовал реаль- ность, улавливая скрытые течения общественной жизни и сообразуясь с ними. Именно об этом в своем характерном стиле говорил Клемансо, когда констатировал, что «преимущество [Бриана – авт.] состоит в том, что он не знает, что делает»3. В начале 1920-х гг. Бриан полностью пересмотрел свои подходы к решению проблемы безопасности. Заняв в 1925 г. пост министра ино- странных дел, он ясно понимал, что поле для дипломатического манев- ра, имевшееся у него в распоряжении, максимально сузилось. Союзни- ки по Антанте отказались подтвердить гарантии безопасности, данные Франции на мирной конференции. Собственными силами для того, чтобы давать немцам постоянно «чувствовать твердую руку у себя на воротнике»4, Париж не располагал. Чтобы немцы в будущем вновь не стали врагами, с ними предстояло договориться. Объясняя смысл сво- его курса на примирение с Германией, французский министр открыто признавал: «Моя политика – это наша рождаемость»5. При этом, он осознавал, что в середине 1920-х гг. никакой другой курс не нашел бы поддержки общественного мнения. «Стихийный пацифизм выживших 1   Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 94. 2   Троцкий Л. Д. Э. Эррио, политик золотой середины // http://lib.ru/TROCKIJ/ Arhiv_Trotskogo__t8.txt#20 3   Clemenceau G. Correspondance (1858–1929). Paris, 2008, p. 943. 4   Jackson P. Beyond the Balance of Power. France and the Politics of National Security in the Era of the First World War. Cambridge, 2013, p. 362. 5   Вершинин А. А. Аристид Бриан. Политический портрет государственного деяте- ля и дипломата Франции // Новая и новейшая история, 2017, № 1, с. 193. 46 Аристид Бриан. Источник: Wikimedia Commons в войне подпитывался той наде- ждой, которую воплощала фигура Бриана»1, – отмечает французский историк Ж.-Л. Кремьё-Брийяк. Конференция в Локарно, про- ходившая 5–16 октября 1925  г., явилась формальной фиксацией неудачи той политики в сфере безопасности, которую Франция проводила с 1920  г. Подписан- ный там Рейнский гарантийный пакт закреплял послевоенную конфигурацию западной границы Германии и демилитаризованный статус Рейнской зоны. Париж и Берлин обязывались отказаться от взаимного применения силы. Гарантами их соглашения стали Вели- кобритания, Италия и Бельгия. Вскоре после подписания Локарнских соглашений Германия вошла в Лигу Наций и де-юре превратилась в одного из участников послевоенного мирового порядка, вернув себе ранг великой державы. «Просто представьте себе, – отмечал Бриан в интервью газете «Тан», – что Рейнский пакт – это добровольное, до- говорное согласие [Германии – авт.] с Версальским договором; что соглашением, которое Германия сама инициировала, она свободно признает территориальный статус-кво и провозглашает неприкосно- венность франко-германо-бельгийской границы в том виде, в каком она была зафиксирована 28 июня 1919 г… Это, наконец, мир. Это наша безопасность, обеспеченная лучше, чем когда-либо раньше»2. Локарнские соглашения получили высокую оценку во всем мире и, прежде всего, во Франции. Заслуги Бриана были оценены: в 1926  г. совместно с министром иностранных дел Великобритании Остином Чемберленом он получил Нобелевскую премию мира. Однако новую надежду на мир Париж купил ценой отказа от линии на сдерживание 1   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 84. 2   Le Temps. 1925. 21 oct. 47 германской мощи. Союзные договоры с Польшей и Чехословакией по- лучили новое оформление: теперь любая взаимная помощь опосредо- валась арбитражем Лиги Наций. Соответственно резко падало значение военного инструментария во французской внешней политике. Э. Дала- дье, тогда депутат парламента, в 1927 г. увязывал разворачивавшуюся во Франции военную реформу с новой международной обстановкой. «[Мы разрабатываем – авт.] строго оборонительную организацию [во- оруженных сил – авт.] под эгидой арбитражного договора, первая ста- тья которого провозглашает, что Франция никому не объявит войну, что она настроена, и настроена решительно, сохранить свои границы в неприкосновенности, защитить свою территорию, воспрепятствовать тому, чтобы на нее снова пришла война»1. Командование французских вооруженных сил занимало при этом осторожную позицию. Его пред- ставители указывали на то, что без военных гарантий подписываемые политические соглашения не имели реальной ценности. Узнав о начале переговоров о Рейнском гарантийном пакте, Фош повторил, что единственным залогом европейской безопасности явля- ются «Франция и ее союзники, стоящие на Рейне и имеющие превос- ходство в вооружениях»2. Особую озабоченность маршала вызывала судьба Рейнской области. В марте 1926 г. в записке, поданной в прави- тельство, Фош отмечал: «И речи идти не может о том, чтобы покинуть берега Рейна до истечения 15-летнего срока, определенного [Версаль- ским – авт.] договором; важно безотлагательно привести французские вооруженные силы в состояние обеспечить их защиту; без этой гаран- тии все – безопасность, внешнеполитические позиции, репарации  – пойдет прахом после оставления линии Рейна»3. Тревогу внушало и сворачивание непосредственного контроля над разоружением Веймар- ской республики после вывода из Германии в феврале 1927 г. межсо- юзнической военной контрольной комиссии. Однако военным приходилось учитывать политические реалии. На фоне сближения между Парижем и Берлином говорить о продлении французского пребывания в Рейнской области не имело смысла. Ло- карнские соглашения во многих отношениях означали добровольный отказ Франции от тех преимуществ, которые ей давал Версальский договор. В январе 1926 г. союзники вывели войска из района Кёльна. 1   Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 343. 2   Цит. по: Jackson P. Beyond the Balance of Power, p. 487. 3   Weygand M. Mémoires. Vol. 2, Mirages et réalité. Paris, 1957, p. 329. 48 Очищение остальных оккупированных секторов было лишь вопросом времени. В подобной ситуации в 1926 г. французское правительство приняло принципиальное решение о возможности досрочной эвакуа- ции Рейнской области в обмен на дальнейшую нормализацию фран- ко-германских отношений и окончательное решение репарационного вопроса. Заключенное в 1929 г. в ходе Гаагской конференции согла- шение предполагало вывод французских войск из районов Кобленца и Майнца до лета 1930 г.1 Бриан считал, что в долгосрочной перспек- тиве французская мощь не имела шансов уравновесить германскую, поэтому имело смысл заранее конвертировать те преимущества, от которых все равно пришлось бы отказаться, в более ценные активы. Все те механизмы сдерживания Германии, которые Клемансо заложил в текст Версальского договора, отправлялись на свалку истории: Фран- ция признавала, что в реальности не могла ими воспользоваться. Воз- можностей легально применить силу в отношении Берлина у Парижа больше не было. Отныне у него «были связаны руки»2. В то же время у бриановской политики имелось и другое изме- рение. Впервые в истории международных отношений пацифистские идеи и настроения начали оказывать столь мощное влияние на дипло- матию великих держав3. Осознание разрушительных последствий Пер- вой мировой войны, начавшееся внутри европейских обществ, вышло на мировой уровень4. И идея «триады Эррио», и локарнская политика Бриана выросли из этого корня. В Локарно не просто исправлялась ста- рая модель мирного урегулирования, созданная в Версале. Речь шла о попытке построить на ее фундаменте новую систему коллективной безопасности – «многосторонней политики, основанной на взаимо- помощи и господстве международного права»5. Как считалось, эпоха старых военно-политических альянсов, опиравшихся на понятие на- ционального интереса, показала свою порочность и ушла в прошлое. «14 пунктов» Вильсона, Лига Наций, «дух Локарно» и даже ленинский Декрет о мире – все это были проявления нового взгляда на миро- 1   Вершинин А. А. Аристид Бриан, с. 195. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 364. 3   Горохов В. Н. История международных отношений, с. 123. 4   Jackson P. The failure of diplomacy, 1933–1940 // R.J.B. Bosworth, J. Maiolo (ed.). The Cambridge History of the Second World War: Volume 2, Politics and Ideology. Cambridge, 2015, p. 221. 5   Jackson P. Beyond the Balance of Power, p. 514. 49 вую политику, в которой сила должна была уступить место диалогу и многосторонним соглашениям, секретная дипломатия – публичным дискуссиям на саммитах, узко понимаемый национальный интерес  – представлению о равноправии всех народов мира и их единстве в стремлении к миру. Сама война, веками воспринимавшаяся в качестве нормального способа снятия межгосударственных противоречий, была поставлена вне закона пактом Бриана-Келлога 1928 г. Модель коллективной безопасности предполагала отказ от сило- вого сдерживания. «Отныне считалось, – отмечает Ж.-А. Суту, – что безопасность необходимо поддерживать вместе с потенциальным про- тивником, включая его в единую международную систему, а не дей- ствуя против него посредством формирования двусторонних союзов, которые, в определенном смысле, заранее определяли, кто будет фи- гурировать в качестве потенциального противника»1. Ту роль, кото- рую раньше играли альянсы, подкрепленные военными конвенциями и автоматически приводимые в действие, теперь должны были взять на себя многочисленные взаимно пересекающиеся пакты о ненападе- нии и взаимопомощи, заключенные при арбитражных гарантиях Лиги Наций2. Правовой департамент французского МИД в 1938 г. разъяснял, чем классический военно-политический союз отличается от пакта в духе коллективной безопасности: «Разница состоит в том, что, [за- ключая такой союз], мы не стремимся обеспечить мир с помощью общего усилия, направленного против агрессора. Государство, счи- тая, что сохранение политического могущества другого государства представляет для него жизненный интерес, берет на себя обязатель- ство защищать его в случае нападения, и по той же причине получа- ет аналогичное обязательство в свой адрес»3. «Коллекционирование пактов»4 (accumulation des pactes) стало важной отличительной чертой французской дипломатии в 1920–1930-е гг. Особое значение придава- лось идее всеобщего разоружения. Париж активно участвовал в работе 1   Soutou G.-H. Réflexions sur l’échec de la sécurité collective et ses raisons // Transversalités, 2011, vol. 3, no. 119, p. 179–180. 2   Магадеев И. Э. Первая мировая война и тренды европейской истории ХХ века. М., 2021, с. 67–68. 3   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-série (1936–1939). T. 13. Paris, 1979, p. 456. 4   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 116. 50 специальных комиссий Лиги Наций, где обсуждалась проблема сокра- щения вооружений, и готовился к проведению международной кон- ференции по разоружению, которая должна была открыться в 1932 г. в Женеве. Французы тем охотнее пошли по пути строительства системы кол- лективной безопасности, что она соответствовала базовым устремлени- ям их внешней политики после войны: сохранение мира любой ценой и нежелание рисковать новым вооруженным столкновением с Герма- нией. «Новая дипломатия» пользовалась подавляющей обществен- ной поддержкой, настолько очевидной, что даже военные не могли с этим не считаться. Комментируя заключение Локарнских соглашений, Фош, вопреки всем своим опасениям, признавал: «Так или иначе, все ими довольны – Германия, Франция и даже Польша с Чехословакией. Это доказательство того, что они не так уж плохи. В любом случае они позволяют вздохнуть Европе»1. На Парижской мирной конференции Клемансо пытался совместить вильсоновские идеи нового мирового порядка с жизненно важным для Парижа императивом национальной безопасности. После 1925 г. многим во Франции казалось, что сама эта дилемма являлась ложной: коллективная безопасность рассматрива- лась как возможность раз и навсегда закрыть вопрос о военной угрозе французским границам. Однако в условиях 1920-х гг. новая концепция международных отношений, взятая на вооружение Францией, стала оружием слабого. Она лишь легитимировала в глазах элит и общественного мнения мас- штабное стратегическое отступление Парижа. С 1918 г. вся француз- ская картина европейской безопасности строилась на факте контроля над Рейнской областью. В результате пересмотра этого фундаменталь- ного положения Версальского договора в ней возникала очевидная брешь. На фоне роста пацифистских настроений в обществе, которые исключали любое серьезное наращивание вооружений, командование французской армии оказывалось в весьма затруднительном положе- нии. «Уравнение, которое ему предстояло решить, было тем более сложным, что [военным – авт.] приходилось иметь дело с реальной об- становкой во всей ее сложности, примирять все существующие точки зрения»2, – отмечает Ф. Гельтон. 1   Цит. по: Магадеев И. Э. Фердинанд Фош, с. 11. 2   Guelton F. Penser la guerre après 1919, p. 125. 51 В 1924 г., после политического поражения Франции в ходе Рурско- го кризиса, которое серьезно ослабило ее международные позиции, и до разворачивания основных мероприятий военной реформы коммен- таторы из числа высших офицеров размышляли над тем, как действо- вать в случае утраты линии Рейна. Они приходили к выводу о том, что большое французское наступление в сторону экономических и поли- тических центров Германии в этом случае становилось невозможным. Максимум, что могли предпринять войска прикрытия, развернутые на французской и бельгийской границе, – это небольшое продвиже- ние вглубь демилитаризованной зоны с целью пресечь значительную концентрацию германских войск на левом берегу Рейна1. Еще в 1922 г. маршал Петэн обрисовал мрачную перспективу в случае ухода фран- цузских армий из Рейнской области: «Что произойдет, когда мы больше не будем стоять на Рейне? Безопасность наших границ больше не будет обеспечена ни барьером Рейна, ни расстояниями. На случай нападения нам придется создать заслон непосредственно на месте»2. Обсуждение возможности строительства оборонительного рубежа вдоль границы с Германией началось сразу после подписания Версаль- ского договора. Уже в мае 1920 г. Высший военный совет обсуждал проблему «обороны национальной территории». По поводу самой не- обходимости укрепления восточной границы Франции среди генера- лов не было разногласий. Все сходились на том, что «организованные укрепления», по словам генерала Дебене, «экономят живую силу в огромных пропорциях»3. Для армии, понесшей колоссальные потери относительно общей численности населения, не имевшей возможно- сти восстановить их в ближайшем будущем, обреченной пережить в середине 1930-х гг. «тощие годы» – демографическое эхо мировой вой- ны, когда предполагалось уменьшение вдвое количества призывников, этот факт имел первостепенное значение. Многие считали, что укре- пления на границе, по выражению британского историка М. Алексан- дера, сыграют роль «мультипликатора» силы4. В то же время высшие 1   Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 86-87. 2   Цит. по: Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 217. 3   Debeney M.-E. La Guerre et les hommes: réflexions d’après-guerre. Paris, 1937, p. 205. 4   Alexander M. S. In defence of the Maginot line. Security policy, domestic politics and the economic depression in France // R. Boyce (ed.). French Foreign and Defense Policy, p. 168. 52 офицеры высказывали различные точки зрения по вопросу о том, как именно следует совместить возведение укрепленных районов со стра- тегией обеспечения национальной безопасности. Наличие укреплений само по себе не обрекает занимающую их армию на жесткую оборону. Ее секторы могут использоваться как опорные районы для развития маневра крупных войсковых соедине- ний. Прикрывая фортами и траншеями отдельные опасные участки ТВД, можно высвобождать силы для удара на других направлениях. На ключевом заседании Высшего военного совета в мае 1922 г. имен- но по этому вопросу столкнулись точки зрения маршалов Фоша и Жоффра, с одной стороны, и маршала Петэна, с другой. Петэн наста- ивал на обеспечении «абсолютной неприкосновенности территории»1 посредством возведения укрепленной линии, чем вызвал острую кри- тику коллег. Фош отмечал: «Одерживая победу, обеспечиваешь, таким образом, защиту территории... Добиться неприкосновенности тер- ритории  – это не та главная цель, которую ставят перед армией. Это опасная догма». Его поддержал Жоффр, который констатировал, что «строить новую китайскую стену – значит обречь себя на поражение»2. Из этих подходов к планированию укреплений на восточной гра- нице Франции родилось два проекта их возведения. Начальник Ген- штаба сухопутных сил Бюа, которого поддерживал Петэн, предлагал создать непрерывную полосу подготовленного в инженерном отно- шении поля боя, протянувшуюся от бельгийской до швейцарской гра- ницы. Цепи траншей, усиленных пулеметами и колючей проволокой, могли эшелонироваться в глубину и амортизировать удар противни- ка3. Подобная конфигурация хорошо вписывалась в оборонительную концепцию и имела очевидный плюс – она предполагала относительно небольшие финансовые затраты. Ей противопоставлялся проект укрепленных районов на основе долговременных сооружений, которые должны были служить «центра- ми сопротивления» для полевых армий. Маневрируя с опорой на них, крупные войсковые соединения могли «выбирать время и наиболее подходящие условия для перехода в наступление»4. Строительство ка- питальных бетонных огневых точек требовало значительных затрат, од- 1   Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 218. 2   Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 342–343. 3   F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, p. 1266. 4   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 51. 53 нако обеспечивало то преимущество, которого не было у полевых укре- плений, – возможность минимизировать использование живой силы. Эшелонирование обороны в глубину непосредственно на границе име- ло и другой важный недостаток – оно приводило к ситуации, когда сра- жения начального этапа войны разворачивались бы в непосредственной близости от важных промышленных центров, защита которых являлась одной из важных целей самого замысла строительства укреплений. Магистральной установкой в указанных спорах являлся поиск ком- промисса. Во главе угла оставалась «двойная цель – остановить врага и подготовить наступательный маневр на вражеской территории»1. Специальная комиссия Высшего военного совета под руководством ге- нерала А. Гийома, которая в 1926 г. была переформирована и работала как правительственная, в декабре 1925 г. выпустила итоговый доклад. В нем ставилась под сомнение целесообразность создания сплошной полосы укреплений на восточной границе и предлагалась идея стро- ительства укрепленных районов. Тем не менее, Петэн продолжал на- стаивать на оборудовании эшелонированных вглубь полей боя, указы- вая на то, что бетонные огневые позиции уязвимы для огня тяжелой артиллерии, и подчеркивал, что первоочередной задачей укреплений должна быть именно оборона. К оборонительной концепции склонялся и генерал Дебене. Гийома в ответ ссылался на то, что «укрепления не препятствуют наступлению»2. Однако поддержка наступательной конфигурации планировав- шихся укрепрайонов постепенно ослабевала ввиду уже тогда понятных «количественных» последствий военной реформы, а также все более очевидных перспектив вывода войск из Рейнской области. Француз- ская армия постепенно утрачивала объективные возможности развер- нуть наступление на германской территории, на что прямо указывал Петэн в дискуссиях со своими оппонентами. На первый план выходила задача отражения «внезапной атаки» посредством упорной обороны. Укрепления должны были содействовать силам прикрытия в составе действующей армии, которым предстояло сдерживать удары врага, пока в тылу разворачивалась мобилизация «вооруженной нации»3. По 1   Цит. по: Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale, p. 14. 2   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 54. 3   Garraud P. La politique de fortification des frontières de 1925 à 1940: logiques, contraintes et usages de la «ligne Maginot» // Guerres mondiales et conflits contemporains, 2007, no. 226, p. 6–7. 54 этому вопросу на одном из решающих заседаний Высшего военного совета в 1927 г. произошел резкий обмен мнениями между маршалами. На заявление Петэна, подчеркнувшего «необходимость предотвратить проникновение врага на территорию страны», Фош ответил: «Если у нас нет инструмента [войны – авт.], страну не получится защитить зон- тиком». Он напоминал о том, что «любая пассивная оборона, в конце концов, выдыхается»1. В ходе развернувшихся дискуссий военные пришли к выводу о том, что придание укреплениям оперативной глубины целесообраз- но, оговариваясь, что такой подход имеет ряд серьезных недостатков. В результате, получила поддержку промежуточная концепция, сформу- лированная Петэном. За основу был взят проект подземной крепости, оснащенной находившимися на поверхности орудийными башнями и турелями, соединенной скрытыми ходами с вспомогательными бун- керами и огневыми позициями. Подобные сооружения должны были стать основой двух укрепленных районов. Укрепрайон Мец прикрывал участок границы в окрестностях одноименного города. Пересекаемый рекой Мозель с юга на север, он являлся потенциально уязвимым для германского наступления. Восточнее располагался укрепрайон Лау- тер, основной задачей которого считалась защита от возможного удара вдоль левого берега Рейна. Сооружать серьезные укрепления по ли- нии Рейна вверх по его течению считалось нецелесообразным ввиду того, что река представляла собой серьезный оборонительный рубеж, западнее которого, к тому же, вытянулась горная цепь Вогезов. Не- значительные укрепления должны были прикрывать Бельфор у швей- царской границы, однако это направление возможной атаки расцени- валось как второстепенное2. Французский план, таким образом, не предусматривал строи- тельство сплошной «китайской стены» от моря до Альп3. Территории к западу от Меца и между Мецем и Лаутером оставались без серьез- ных фортификаций. Страсбург, как считалось, не подлежал обороне и должен был эвакуироваться. Бельгийский равнинный участок границы предполагалось оставить открытым. Бюа подчеркивал невозможность построить на нем «постоянные укрепления, способные в достаточной степени защитить наши большие промышленные центры» и доказывал 1   Цит. по: Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale, p. 14. 2   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 52–53. 3   Weygand M. Mémoires, p. 320. 55 необходимость выдвижения войск на территорию Бельгии1. Согласно подписанной в 1920 г. франко-бельгийской военной конвенции, две страны обязывались оказывать друг другу помощь в случае войны. По замыслу французского Генштаба, войска должны были войти в Бельгию и занять оборону на укреплениях вдоль реки Шельда2. Как утверждала комиссия Гийома, район, прилегающий к Арденнам, мож- но было оборонять без возведения значительных укреплений. Узкие труднопроходимые дороги, проходящие через поросшие лесом горы, легко блокировались, а протекающая вдоль их западных склонов река Маас давала дополнительные возможности обороняющимся3. Итоговый вариант укрепления границы серьезно отошел от тех идей, которые высказывались при начале обсуждений в 1920 г., однако формально сохранил в себе представление о двойном предназначении укрепрайонов – возможности использовать их как для обороны, так и для наступления. Но при обсуждении в парламенте проект столкнул- ся с критикой. Ряд политиков указывал на недостаточно выраженный оборонительный характер фортификаций. Дебене пришлось отдельно выступать по этому вопросу перед сенаторами. В Палате депутатов озвучивались предложения вернуться к идее сплошной полосы поле- вых укреплений. На их основе первоначальный проект был доработан. Выступая перед парламентариями в декабре 1929 г., военный министр Мажино отмечал, что целью создания укреплений является обору- дование «сплошной линии огня»4. Сама перспектива задействования укрепрайонов при планировании наступления выглядела политически предосудительной на фоне роста массового пацифизма и ожиданий, связанных с разоружением. «Не будет преувеличением сказать, – пи- шет об этом М. Александер, – что в политико-психологическом кон- тексте конца 1920-х – начала 1930-х гг. никакая другая значительная оборонная программа, вероятно, не получила бы необходимую парла- ментскую поддержку. Бетон и купола линии Мажино являлись продук- тами эры Женевы5»6. 1   F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, p. 1266. 2   Garraud P. La politique de fortification des frontières de 1925 à 1940, p. 8. 3   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 61. 4   Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1929. 10 déc. 5   Имеется в виду Международная конференция по разоружению, открывшаяся в 1932 г. в Женеве 6   Alexander M. S. In defence of the Maginot line, p. 177. 56 Андре Мажино. Источник: United States Library of Congress Главным лоббистом строи- тельства укреплений был Поль Пенлеве, с 1925 по 1929 гг. зани- мавший пост военного министра. Его решением 22 октября 1928 г. стартовали подготовительные инженерные работы на восточ- ной границе страны. 17 января 1929 г. по его предложению про- ект был одобрен правительством Пуанкаре. Однако свое название система укрепрайонов получила по имени сменщика Пенлеве Ма- жино. В декабре 1929 г. именно он добился от парламента выделения 3 млрд. франков на четыре года для ее строительства1. Участник вой- ны, получивший на фронте тяжелое ранение и оставшийся инвалидом, Мажино был убежденным противником эвакуации Рейнской области, однако к 1928 г. принял ее как неизбежность и, став министром, скон- центрировал все усилия на укреплении границы в качестве замены обо- ронительной линии Рейна. Он считал, что времени у Франции остается немного. «Мажино, – вспоминал близкий соратник военного министра Фабри,  – хотел, чтобы “его линия” была окончена в 1935 г. к началу череды “тощих лет”»2. Военные настаивали на том, что «линия Мажино» не имеет ничего общего с «китайской стеной». «Организация обороны франко-герман- ской границы, – писал в своих мемуарах генерал Вейган, – должна была помочь защитить ее минимальными средствами, чтобы сохранить луч- шую часть армии для наступления за счет экономии сил на укреплен- ных участках фронта»3. О том же писал Дебене: «Проект укреплений, на котором мы остановились и который сегодня реализован на грани- 1   Sorlot M. Les entourages militaires d’André Maginot dans les années 1920, p. 148. 2   Fabry J. De la place de la Concorde au cours de l’Intendance (février 1934 – juin 1940). Paris, 1942, p. 29. 3   Weygand M. Mémoires, p. 320–321. 57 це, предполагал возведение системы сооружений различной оборони- тельной ценности, но способных оказать серьезное сопротивление и расположенных так, чтобы производить взаимодополняющий боевой эффект; их создание делает небольшие по численности воинские кон- тингенты мощным фактором сражения; эти укрепления серьезно эко- номят живую силу, которую, таким образом, можно выводить в резерв с различными оперативными целями. Прикрытие границ обеспечива- ется без ослабления главных сил»1. Однако объективно на первый план выходила именно оборонительная функция укрепрайонов. На этом делали акцент политики, формулировавшие стратегию национальной безопасности. Сама французская армия к концу 1920-х гг. в значитель- ной степени руководствовалась именно оборонительной доктриной. Такой урок ее командование вынесло из Первой мировой. Война заставила французов уверовать в абсолютное преимущество обороны перед наступлением. Считалось, что фронт, оборудованный в инженерном отношении, обеспеченный артиллерией всех калибров и подкрепленный резервами, было чрезвычайно трудно прорвать. Четы- ре года боев на Западном фронте, казалось, подтверждали этот факт. Примеров успешных прорывов, которые имели бы серьезное оператив- ное значение, практически не имелось, в то время как упорная оборо- на, напротив, часто приносила победу. Успех союзников под Верде- ном 1916  г., хоть и купленный дорогой ценой, выглядел значительно привлекательнее, чем катастрофические последствия «бойни Нивеля» у Шмен-де-Дам в 1917 г. После войны один из французских военных теоретиков полковник Ф. Кюльман, анализируя опыт недавних сраже- ний, показал, что при четко организованной обороне армия несет почти вдвое меньшие потери, чем при наступлении (35% против 65%)2. Позиционная война полностью изменила характер боевых дей- ствий. «Собственно говоря, – писал Дебене, – стабилизация фронтов на практике зафиксировала проблему, созданную наличием у “воору- женных наций” современного материального оснащения и огромных масс живой силы, проблему, которую война сформулировала в следу- ющих тревожных словах: необходимо найти новую форму маневра»3. Удовлетворительного ответа на этот вопрос у армейского командова- ния не появилось вплоть до 1918 г. После ряда экспериментов, опла- 1   Debeney M.-E. La Guerre et les hommes, p. 205–206. 2   Culmann F. Tactique d’artillerie. Paris, 1937, p. 365–366. 3   Debeney M.-E. La Guerre et les hommes, p. 152. 58 ченных кровью тысяч солдат, французские генералы пришли к выводу: «Необходимо наращивать индустриальную мощь в виде артиллерии и насыщать противостоящий врагу фронт всеми типами орудий, чтобы заставить его отступить с передних, а затем и с последующих линий обороны»1. Наращивание средств огневого поражения предполагало создание ударного артиллерийского кулака, что влекло за собой се- рьезные изменения в самом управлении войсками. После войны Дебене, возглавивший Генштаб и принявший на себя руководство французской военной наукой, канонизировал схему так называемого методического сражениям, в основе которой лежали дей- ствия Петэна в октябре 1917 г. при Мальмезоне и самого Дебене в ав- густе 1918 г. в битве при Мондидье2. Имея под своим командованием 15 дивизий и около 1600 стволов артиллерии, Дебене, нанося после- довательные дробящие удары по сходящимся направлениям, застав- ляя противника распылять резервы, смог заставить немцев отступить. В ходе сражения пехотные подразделения перемещались шаг за ша- гом, согласно жесткому расписанию и имели перед собой конкретную цель. Подобная схема позволяла легко управлять массированным ар- тиллерийским огнем, прокладывая дорогу пехоте. Успех при ее реа- лизации зависел от четкости выполнения приказов, слаженности, сле- довании заранее намеченным планам и централизации. Инициативе и маневру отводилась минимальная роль. В конечном итоге все реша- ло действие артиллерийского кулака, который требовалось грамотно применить. «Огонь убивает», – отмечал Петэн, обобщая свой военный опыт3. «Модель Мондидье» не обеспечивала выхода из позиционного тупика и не реанимировала маневрирование, но позволяла привести фронт противника в неустойчивое положение без чрезмерного рас- ходования живой силы. Принятые в 1921 г. «Временные инструкции по тактическому применению больших соединений», которые легли в основу французской военной доктрины в межвоенные годы, подчер- кивали преимущество огня перед маневром, из чего вытекало пред- ставление о предпочтительности обороны перед наступлением. В них 1   Cochet F. La Grande Guerre: quatre années d’une révolution militaire, 1914–1918 // H. Drévillon, O. Wieviorka (dir.). Histoire militaire de la France, p. 201. 2   Doughty R. A. French Operational Art: 1888–1940 // M. D. Krause, R. C. Phillips (ed.). Historical Perspectives of the Operational Art. Washington, 2005, p. 88. 3   Pétain H.-P. La bataille de Verdun. Paris, 1941, p. 143–154. 59 отмечалась важность централизации управления, порождавшей си- стему, важнейшей целью которой было исключить из хода операции любой момент непредвиденности и неожиданности. Подразумевалось, что после огромных потерь 1914–1918 гг. французская армия не могла позволить себе рисковать1. Подобные взгляды разделялись не всеми. Фош, как уже отме- чалось, критиковал чисто оборонительную концепцию укрепления границ и выступал сторонником маневренной войны. На заседании Высшего военного совета в 1926 г. он высказал сомнения в целесоо- бразности массирования средств огневого поражения и отмечал, что наиболее важную роль в сражении должна играть дивизионная артил- лерия2. Схожие мысли высказывал и Жоффр. Преемник Петэна на посту главнокомандующего армией генерал Вейган критиковал «Временные инструкции» как ставящие во главу угла «перспективу позиционной войны… и игнорирующие возможность и особенности маневренной войны и встречного сражения, не учитывающие фактор воли против- ника»3. Раздавались голоса тех, кто считал, что современные средства борьбы позволяют эффективно преодолеть позиционный тупик. Уже на завершающем этапе Первой мировой войны проявился боевой потенциал танков и авиации. Французский танк Рено FT-17 открывал новые возможности бронетехники на поле боя. Принятый на вооружение в 1917 г., вооруженный башней с углом обзора 360 градусов, он передвигался со средней скоростью 8 км/ч и обладал дальностью автономного действия в 60 км, что позволяло перейти от применения танков как средства поддержки пехоты к тактике само- стоятельных подвижных соединений. Ее элементы были реализованы французами в июне 1918 г. в контрнаступлении у реки Мас в Пикар- дии4. По утверждению французского исследователя Ф. Коше, «с воз- обновлением подвижной войны танки стали существенной составляю- щей сражения, ведущегося различными родами войск, открывая путь настоящей революции на поле боя»5. В 1916–1918 гг. были отработаны основные формы современной воздушной войны. Если сначала на авиацию возлагались преимуще- ственно разведывательные задачи, то уже в 1916 г. французское ко- 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 341–342. 2   Doughty R. A. French Operational Art, p. 91. 3   Guelton F. Penser la guerre après 1919, p. 132. 4   Cochet F. La Grande Guerre. Paris, 2018, p. 472. 5   Cochet F. La Grande Guerre : quatre années d’une révolution militaire, p. 234. 60 мандование пришло к пониманию целесообразности ее применения с целью непосредственной поддержки войск на поле боя1 и отработало эту тактику в битве на Сомме2. В 1917 г. генерал Петэн подчеркивал важность воздушных ударов по вражеским промышленным центрам и коммуникациям, формулируя, таким образом, задачи для стратегиче- ской авиации3. «[На завершающем этапе войны], – отмечает Ф. Коше, – уже вырисовывались контуры доктрины, которая в будущем обеспечит успех мобильных соединений в сражении. Связка “танк-самолет” была успешно испытана в рамках штурмовой поддержки наземных частей с воздуха»4. После войны этот опыт активно развивался. Генерал Ж.-Б. Этьен, занимавший пост инспектора танковых войск, разработал теорию мо- бильных танковых соединений, и многие исследователи считают имен- но его отцом французских бронетанковых сил5. Этьен полагал, что «танк, без сомнения, является самым мощным оружием внезапной ата- ки и, следовательно, победы», а также настаивал на том, что танковые соединения должны «находиться в общем резерве главнокомандующе- го, который мог бы временно придавать их наступающей армии». По его мнению, было бы «непрактично и нерационально применять танки как органичную часть пехотной дивизии, задача которой, так или ина- че, – ведение боя с опорой на огневую мощь или силу укреплений»6. Майор М.-К. Пижо в 1923 г. предлагал формировать «большие ох- ранные соединения», фактически – механизированные дивизии, снаб- женные мотопехотой и самоходной артиллерией, которые выполняли бы роль крупных кавалерийских формирований, на порядок превосхо- дя их по мощи и скорости передвижения7. Полковники Ш.-Ж. Шедвиль 1   Young R. J. The Strategic Dream: French Air Doctrine in the Inter-War Period, 1919– 1939 // Journal of Contemporary History, 1974, vol. 9, no. 4, p. 56. 2   Chagnon L. 1916 ou l’année de rupture en matière d’utilisation de l’arme aérienne // Revue historique des armées, 2006, no. 242, p. 5. 3   Cochet F. La Grande Guerre: quatre années d’une révolution militaire, p. 241. 4   Cochet F. La Grande Guerre, p. 472–473. 5   Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle: The Doctrines of Limited Liability and Mobile Defense // P. Paret (ed.). Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age. Princeton, 1986, p. 603. 6   Estienne J.-B. Préface // Murray Wilson G. Les chars d’assaut au combat, 1916–1919. Paris, 1931, p. 14–15. 7   Pigeaud M.-C. L’arme de la sûreté // Revue militaire française, mars 1923, vol. 7, p. 403–404. 61 и П.-М. Вельпри, первоначально будучи сторонниками консерватив- ного взгляда на роль танков в будущей войне, во второй половине 1920-х гг. развили теорию их самостоятельного применения на поле боя. Важнейшим фактором, повлиявшим на эволюцию бронетанковой техники, стал технический прогресс, который значительно расширил потенциал танка1. Генерал Ж. Думенк2 вместе с Этьеном стоял у истоков француз- ских бронетанковых сил еще в годы Первой мировой войны. Во вто- рой половине 1920-х гг. в серии лекций для учащихся Высшей военной школы он представил концепцию подвижного моторизованного сое- динения, способного преодолевать десятки километров за один день. В это же время Думенк предложил проект создания танковой дивизии, который, по мнению современного исследователя, превосходил то, что несколькими годами позже в своей работе «Профессиональная армия» описал де Голль3. В 1930 г. Думенк подверг критике идею Петэна об обеспечении «неприкосновенности территории» за счет строительства долговременных укреплений и в качестве альтернативы предложил по- лагаться на маневрирование крупными подвижными соединениями4. После войны главный инспектор авиации маршал Э.-М. Файоль в ряде докладов сформулировал новый взгляд на боевое применение самолетов. Он указывал на то, что самолеты могут оказывать важную поддержку пехотным частям на поле боя, эффективнее всего действу- ют в тех случаях, когда используются массами, и должны иметь четкую специализацию. По мнению маршала, авиацию следовало передавать под единое командование, которое самостоятельно применяло бы ее для первоначального завоевания господства в воздухе и последующей поддержки сухопутных сил5. Под руководством Файоля были разрабо- 1   André M. Dans l’ombre de Charles de Gaulle : pionniers des chars et autres « prêcheurs » militaires français oubliés de l’arme blindée dans l’entre-deux-guerres // Stratégique, 2015, vol. 2, no 109, p. 219. 2   Российским историкам генерал Думенк больше известен как глава французской военной миссии на трехсторонних военных англо-франко-советских переговорах в Москве в августе 1939 г. 3   Porte R. Le général d’armée Doumenc, logisticien et précurseur de l’arme blindée // Cahiers du CESAT, mars 2010, no. 19, p. 7. 4   Doumenc J.-A. La défense des frontières : leçons des maîtres disparus // Revue militaire française, vol. 37, oct. 1930, p. 27–28. 5   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France. T. III (de 1871 à 1940). Paris, 1992, p. 407. 62 таны «Инструкции по формированию крупных воздушных соединений мирного времени». Сохраняя авиацию в подчинении командования сухопутных сил, они предполагали создание пяти территориальных командований в Париже, Меце, Лионе, Туре, Дижоне, что позволяло централизовать управление ВВС и обеспечить, при необходимости, их концентрацию на том или ином ТВД. Другим предложением Файоля, реализованным на практике, было создание многоцелевых самолетов. В результате ВВС, организационно оставаясь на протяжении 1920-х гг. в подчинении армейского командования, развивали те функции авиа- ции, которые выходили за рамки вспомогательных действий на поле боя1. Большая часть этих новшеств осуществилась лишь частично. На протяжении всего десятилетия армия пользовалась тем оружием, ко- торое осталось у нее со времен войны. «Убежденное в том, что армии вполне хватит имеющихся тысяч танков и самолетов, [правитель- ство  – авт.] не принимало во внимание плохое качество вооружения, произведенного в спешке в годы войны, которое должно было исполь- зоваться и, как правило, уничтожаться на поле боя»2, – констатирует Ф. Гельтон. Старые запасы были ликвидированы лишь к 1930 г., при этом перевооружение происходило весьма медленно: вплоть до 1934  г. ежегодные затраты на разработку и ввод в строй новых образцов ору- жия и техники не превышали 12% от расходной части военного бюдже- та. В 1921  г. была принята программа переоснащения пехоты, которая предполагала лишь замену стрелкового оружия, пулеметов и мелко- калиберной артиллерии3. Ежегодно на нужды сухопутных сил выде- лялось 400–600 млн. франков. По словам Р. Жакомэ, в 1936–1940  гг. занимавшего пост генерального секретаря военного министерства, эта сумма едва покрывала расходы на содержание имевшейся материаль- ной части, компенсацию затрат, связанных с обучением войск и финан- сированием колониальных войн в Сирии и Марокко4. Военная реформа 1927–1928 гг. привела к ситуации, когда на под- держание и обновление материальной части армии не хватало средств 1   Young R. J. The Strategic Dream: French Air Doctrine in the Inter-War Period, p. 60–61. 2   Guelton F. Penser la guerre après 1919, p. 125. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 327–339. 4   Rapport fait au nom de la Commission chargée d’enquêter sur les événements survenus en France de 1933 à 1945. Vol. 1. Paris, 1951, p. 192. 63 даже в рамках выделенного бюджета. Военный министр Мажино пи- сал министру финансов в июне 1930 г.: «В ситуации невозможности сократить расходы на содержание личного состава, которые лишь ра- стут с увеличением стоимости жизни и из-за сокращения срока службы до одного года, приведшего к дополнительным затратам, фатальную роль сыграло то, что нам пришлось пожертвовать производством во- оружений и военными поставками… Недостаточное финансирование по третьему разделу бюджета (строительство и новые вооружения) привело к тяжелым последствиям»1. В результате перестройки армии в конце 1920-х гг., около 90% ее бюджета уходило на содержание лич- ного состава и обслуживание старой техники. Из всех трех родов войск наименьшее финансирование (27% от общего объема за период 1920–1936 гг.) получила авиация, что не могло не сказаться на показателях ее перевооружения: в 1931 г. она располагала лишь 1667 самолетами вместо 2427, предусмотренных в 1924  г.2 Нехватка средств также обострила внутренний конфликт вокруг доктрины боевого применения самолетов. Файоль предлагал создать авиацию двух типов: вспомогательную, действующую в инте- ресах сухопутных сил, и резервную, на которую возлагались задачи завоевания господства в воздухе и ведения стратегических бомбарди- ровок. Сокращение финансирования заставляло делать выбор в пользу одного из двух вариантов. Командование сухопутных сил на том этапе не придавало боль- шого значения воздушной поддержке наземных войск, чем восполь- зовались сторонники концепций итальянского теоретика Дж. Дуэ. Он считал, что авиация представляет собой вид вооружения, способный кардинальным образом изменить облик войны. В случае успешного завоевания господства в воздухе самолеты, проводя стратегические бомбардировки, способны полностью парализовать экономику и ин- фраструктуру противника, что заставит его капитулировать. Отсюда вытекал вывод о том, что именно авиации, выделенной в самостоятель- ный род войск, должно уделяться первоочередное внимание военных и гражданских властей. Сухопутным силам при этом отводилась вто- ростепенная функция обеспечения статичной обороны3. Борьба меж- ду этими двумя взглядами на перспективы развития ВВС стала бичом 1   Jacomet R. L’Armement de la France: 1936–1939. Paris, 1945, p. 92–93. 2   Ibid., p. 89. 3   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 408. 64 вооруженных сил и привела к кризису французской авиации во второй половине 1930-х гг. Проблема, впрочем, заключалась не только в нехватке средств. Ос- мысление опыта войны, несмотря на целый ряд перспективных идей, пошло по пути канонизации «модели Мондидье». В феврале 1919 г. по поручению Клемансо штаб-квартира верховного главнокомандо- вания (распущенная в октябре того же года) подготовила несколько записок, в которых делалась первая попытка обобщить и проанализи- ровать опыт войны. Они, по выражению О. Вьевьорка, «не блистали смелостью»1. Все инновации касались главным образом особенностей боевого применения артиллерии. Доклады констатировали ее особую роль в современном сражении и предлагали сделать орудия более мо- бильными. Впадая в футуризм, их авторы предвидели создание пушки, которая несколькими выстрелами сможет уничтожить целый город2. Танковые соединения должны были действовать как соединения «бро- нированной пехоты»: они должны были либо сопровождать пехоту (легкие танки), либо прорывать в ее интересах укрепленные полосы противника (тяжелые танки). Механизация кавалерии не предпола- галась: ее основным боевым средством оставалась лошадь. Авиации отводилась вспомогательная роль – заниматься разведкой и использо- ваться для атаки отдельных наземных целей. Подобный взгляд на перспективу внедрения новых средств ве- дения войны сохранялся на протяжении всех 1920-х гг. Пособие по применению танков, изданное в 1920 и переизданное в 1929 гг., отме- чало, что «действия легких танков должны соответствовать формату пехотного боя». Принятые в 1929 г. «Инструкции по использованию боевых танков» оговаривали: «Боевые танки являются вооружением, сопровождающим пехоту… В бою вовлеченные танки выступают как неотъемлемая часть пехотных построений». При этом особо указыва- лось: «Танки применяются лишь как дополнительное боевое средство, временно переданное в распоряжение пехоты. Они значительно уси- ливают боевой потенциал пехоты, но не заменяют ее»3. Генерал Этьен так и не смог реализовать на практике свои идеи. Его инициативы не 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 327. 2   Dutailly H. Les illusions de la victoire, 1918–1930 // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 331. 3   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 61. 65 находили понимания у командования армии, и в 1927 г. он был вынуж- ден уйти в отставку. Эти ошибки в военном строительстве, которые в будущем сы- грают роковую роль для французской армии, часто объясняются дей- ствием субъективного фактора. «Период с 1927 по 1930 гг., – пишет М. Александер, – когда в военных вопросах последнее слово остава- лось за Дебене и Петэном, был отмечен систематическим подавлени- ем тактической инициативы в пользу централизованного контроля со стороны командования. Маневрирование вокруг укрепленных районов и опорных точек с некоторым акцентом на контратаку мобильными си- лами, о котором говорили при маршале Фоше и [генерале – авт.] Бюа, уступило место концепции “непрерывного подготовленного поля боя” на границе и массирования артиллерии в обороне»1. «Находящиеся в ореоле славы великие вожди французской армии во главе в Петэном собирались буквально воспроизвести рецепты, которые обеспечили им успех в 1918 г., не мысля в категориях современной войны», – отмеча- ет О. Вьевьорка2. Главнокомандующий французской армией в 1935– 1940  гг. генерал М. Гамелен писал в мемуарах: «Нам не хватало не ви- дения цели, а понимания того, какими способами ее достигать. Вместо того чтобы внедрять новое, мы всегда ограничивались пустыми раз- говорами. Уже по завершению боевых действий мы должны были без колебаний приступить к модернизации. Но наши тогдашние верховное командование и Генеральный штаб под руководством маршала Петэна спешили “переобуться в старые ботинки”»3. Все эти суждения, высказанные задним числом, не учитывают того факта, что полученный французской армией опыт действительно гово- рил о том, что «огонь убивает», а оборона – более сильная форма борь- бы, чем наступление. Период маневренной войны 1918 г. был слишком короток для того, чтобы заслонить собой уроки Вердена и Шмен-де- Дам. В июле 1939 г., выступая в Лондоне перед высшими офицерами британской армии, генерал Вейган вспоминал ответ Фоша на вопрос Ллойд Джорджа о том, кто, французский маршал или германский ге- нерал Э. Людендорф, выиграет кампанию 1918 г. «Выиграю я, – с убе- ждением заявил Фош, – потому что перед Людендорфом сейчас стоит 1   Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle: The Doctrines of Limited Liability and Mobile Defense, p. 604. 2   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 327. 3   Gamelin M. Servir. Vol.2. Paris, 1946, p. 10. 66 гораздо более трудная задача, чем та, которую решаю я. Я должен лишь обороняться, в то время как ему приходится атаковать, чтобы прорвать наш фронт. Ему это не удастся». «Как тогда, так и позднее я не мог не восхищаться быстротой и точностью его мышления. Эти слова – иллю- страция той аксиомы, что для атаки необходима большая сила, чем для обороны, в особенности при учете фактора мощи современных оборо- нительных средств»1, – констатировал Вейган за два месяца до начала Второй мировой войны. Наступление рассматривалось лишь как coup de grace – завершающий удар по ослабленному позиционными боями противнику по типу операций союзников осенью 1918 г. Чтобы планировать, предвидя будущую войну, а не отталкиваясь от опыта предыдущей, требовалась во многом уникальная ситуация, в 1920-х гг. сложившаяся в Германии: сильная, в ряде отношений луч- шая в мире военная мысль, которая уже в ходе сражений 1916–1917  гг. нащупала пути выхода из позиционного тупика путем внедрения но- вой тактики боя; возможность проводить «чистый эксперимент», строя новую армию «с нуля»; мощная мотивация военных всех уров- ней, имевших перед собой ясную цель, и политиков, давших им карт- бланш в вопросах военного строительства2. Французское нежелание рисковать, когда риск мог иметь фатальные последствия, на этом фоне выглядит логичным. Однако остается другой вопрос: почему та сила, которая одержала победу в 1918 г., деградировала до состояния «штата для подготовки [резервистов – авт.], не способного даже к организации обороны»3? Петэн в середине 1920-х гг. отдавал себе отчет в том, что фран- цузская армия находится в кризисе. На заседании Высшего военного совета в мае 1925 г. он констатировал: «Армия сейчас пребывает в пла- чевном состоянии. Это машина, которая работает на холостом ходу». Через год при обсуждении вопросов укрепления границ он выразился еще жестче: «Наша армия находится в состоянии полного распада… У нас нет ничего. Реорганизация армии должна иметь приоритет перед строительством укреплений... Если у нас не будет армии, укрепления нам не помогут. Армия – важнее всего»4. В то же время маршал мало 1   Weygand M. How France is Defended, p. 474. 2   См. подробнее: Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg: Hans von Seeckt and German Military Reform. Lawrence, 1994. 3   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 339. 4   Цит. по: Le Groignec J. Pétain et De Gaulle. Paris, 1998, p. 72. 67 что сделал для исправления подобного положения дел. Перед лицом новых вызовов армейское командование действовало неуверенно. Военные были дезориентированы. В стране не существовало того института, который формулировал бы единый взгляд вооруженных сил на цели и задачи военного планирования. «Спор вокруг близкой Петэну проблемы формирования единого командования постоянно возникал, но всегда оканчивался безрезультатно»1, – пишет биограф маршала. Сухопутная армия, флот и обособившиеся к концу десятиле- тия военно-воздушные силы выдвигали различные, несогласованные между собой повестки развития, которые часто вступали в конфликт друг с другом. В 1930 г. во Франции существовало три отдельных ми- нистерства, ведавших обороной и имевших собственные генеральные штабы, – военное, военно-морское и военно-воздушное. Каждое из них ревниво оберегало свою автономию и конкурировало с другими за ресурсы. К концу 1920-х гг. на фоне недофинансирования армии впе- ред вырвался флот. С 1922 г. министерство ВМФ с успехом избегало всех бюджетных сокращений и смогло сконцентрироваться на стро- ительстве современных кораблей и подводных лодок2. В результате создания профильного министерства в 1928 г. армия и флот лишились собственных военно-воздушных сил, и если ВМФ в 1932 г. добился передачи ему контроля над морской авиацией, то армия на годы впе- ред оказалась в ситуации, при которой она не могла непосредственно влиять на развитие рода войск, чье значение для сухопутной войны становилось все более очевидным. Внутри военного министерства и командования сухопутных сил также не было единства. Полномочия и ответственность распылялись между множеством ведомств. Ж. Дуаз и М. Вайс приводят пример: «Управления родов войск зависят непосредственно от министра и, та- ким образом, не подчинены начальнику Генерального штаба. Поэтому власть генерального секретаря министерства, изначально распростра- нявшаяся на финансовые и правовые вопросы, постоянно увеличи- вается и “подменяет собой работу Генерального штаба”»3. В воздухе повисал ключевой вопрос: «Кому Республика доверяет командовать своей армией?»4. Заместитель председателя Высшего военного совета, 1   Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 219. 2   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 339. 3   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 346. 4   Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale sous la Troisième république // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (ed.). Militaires en république, 1870–1962, p. 59. 68 де-юре главнокомандующий, назначался военным министром, однако в непосредственном ведении министра находился и прямой подчинен- ный главнокомандующего, начальник Генштаба сухопутных сил. Подобная ситуация порождала конкуренцию между двумя ключе- выми фигурами в армейском командовании и размывала ответствен- ность, что было объяснимо в условиях начала XX в., когда политики после «дела Дрейфуса» сомневались в лояльности вооруженных сил, но утратила всякий смысл после войны. В 1920-е гг. стабилизирующим фактором являлась сама фигура Петэна, обладавшего беспрекослов- ным авторитетом и в 1922 г. занявшего вновь введенный пост главно- го инспектора армии, дополнительно усиливший его аппаратный вес. Начальники Генштаба генералы Бюа и Дебене служили под командо- ванием маршала в годы Первой мировой войны. Это позволило главно- командующему сконцентрировать в своих руках все нити руководства сухопутными силами1. Однако положение дел неизбежно должно было поменяться после его отставки. Центральный орган взаимодействия между военными и граждан- скими властями, Высший совет национальной обороны (ВСНО) во главе с председателем правительства, не справлялся с функцией ко- ординации работы различных ведомств, отвечающих за подготовку к войне. Непрерывная бюрократизация привела к тому, что к 1929 г. в состав ВСНО входили все министры, имевшие решающий голос, и лишь трое военных с консультативным голосом – заместитель пред- седателя Высшего военного совета и начальники генеральных штабов армии и флота. Сложилась ситуация, при которой орган окончательно превратился в «подобие парламента ведомств, отражающих все цен- тробежные стремления»2. В итоге, система военно-гражданского взаимодействия, существо- вавшая в 1920-х гг. во Франции, не способствовала такой расстановке приоритетов государственного развития, при которой неизбежный в будущем вызов со стороны незамиренной Германии оказывался бы во главе угла. В ее рамках не происходило объединения задач обороны и императивов внутреннего развития в цельную стратегию, реализация которой имела бы первостепенную значимость. Имело место, скорее, обратное: через эти каналы в высшую армейскую среду проникали по- 1   Nobécourt J. Une histoire politique de l’armée. Vol. 1: De Pétain à Pétain, 1919–1942. Paris, 1967, p. 183–184. 2   Свечин А. А. Стратегия. М., 1926, с. 158. 69 литические импульсы, транслируемые различными партиями, пооче- редно и во все более противоречивых комбинациях стоявшими у руля страны. Как следствие, не только у государственных деятелей, но и у военных происходило размывание представления о магистральных целях, первоочередных и второстепенных задачах, сопутствующих им издержках. Это не могло не сказываться на общем облике армии. Генерал Ш. Нолле, военный министр в правительстве Э. Эррио в 1924–1925 гг., говорил о «болезненном состоянии» французских во- оруженных сил. «Армия, – поясняет его слова британский историк П. Джексон, – постепенно теряла свою идентичность живого вопло- щения французской нации по мере того, как массовые настроения становились все более критичными к категориям патриотизма и жерт- венности, ключевым для системы ценностей профессиональных воен- ных… На протяжении 1920-х гг. армейское командование чувствовало себя все более изолированным и уязвимым. Таков был политический и культурный контекст превращения французской армии из мощной силы, ориентированной на наступательные действия против Германии, в прошедший краткосрочную подготовку кадровый резерв для моби- лизованной вооруженной нации, призванной защитить французскую территорию»1. Высшим офицерам не удалось занять активную поли- тическую позицию, а со временем они потеряли к этому любую моти- вацию. Идя вслед за общественно-политической конъюнктурой, они завели французскую армию в тупик.   Jackson P. Beyond the Balance of Power, p. 472. 1 70 Г л а в а II КРИЗИС ФРАНЦУЗСКОЙ СТРАТЕГИИ В НАЧАЛЕ 1930-х гг. В начале 1930-х гг. французская политика безопасности пережи- вала глубокий кризис. Курс на сближение с Германией, взятый мини- стром иностранных дел Брианом, себя фактически исчерпал. В полной мере проявились те его недостатки, которые были порождены проти- воречиями международной обстановки середины 1920-х гг., однако определенное время скрывались энтузиазмом и надеждами «эры Ло- карно». «С началом Локарнской политики, – пишут об этом Ж. Дуаз и М. Вайс, – безопасность Франции, как казалось, была максимально обеспечена. Но она же породила мощную динамику, которая, напро- тив, вела к утрате гарантий безопасности»1. В 1925 г. при подписании Локарнских соглашений Бриану пришлось отдать дальнейшую судьбу Франции в чужие руки, в надежности которых не было уверенности. Зафиксированные в Локарно британские обязательства в отноше- нии нерушимости франко-германской границы, получение которых было важной целью Парижа, носили исключительно декларативный характер. Их действенность определялась готовностью Лондона реаль- но вмешиваться в европейские дела в случае возникновения кризисной ситуации, однако ни один британский кабинет, находившийся у власти в межвоенные годы, подобного желания не демонстрировал2. Француз- ская система союзов с восточноевропейскими государствами изначаль- но имела ограниченную эффективность как инструмент сдерживания германского реваншизма. При подписании франко-польской военной конвенции в 1921 г. политики и командование вооруженных сил в лице Фоша высказывали сомнения в перспективах взаимодействия с моло- дым государством, имеющим сложные отношения со всеми своими со- 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 337. 2   Магадеев И. Э. В тени Первой мировой войны: Дилеммы европейской безопас- ности в 1920-е годы. М., 2021, с. 508–511. 71 седями1. Решения, принятые в Локарно, привели к пересмотру и этих договоренностей. После 1925 г. любая взаимная помощь, которую мог- ли оказать друг другу Франция и ее восточноевропейские союзники, должна была осуществляться в рамках устава Лиги Наций. По этому принципу действовали франко-чехословацкий и франко-румынский договоры (1924 и 1926 гг.), а также соглашение между Францией и Ко- ролевством сербов, хорватов и словенцев (1927  г.). Во второй поло- вине 1920-х гг. система «тыловых союзов» фактически существовала лишь на бумаге. В итоге, безопасность Франции зависела от того, удастся ли Пари- жу, играя на равных, нормализовать отношения со вчерашним врагом, намерения которого оставались сомнительными, а совокупная мощь по-прежнему сильно превосходила французскую. Р. Арон, так писал о попытках франко-германской нормализации в 1920-е гг.: «Трезвый расчет показывал, что для Франции лучший способ сохранить и мир, и свое положение – это заставить Германию соблюдать статьи [Вер- сальского – авт.] договора, касающиеся разоружения, или по меньшей мере добиться демилитаризации Рейнской области. Пацифизм должен был продиктовать противодействие, но психологически понятно, что он подсказал удовлетворить требования внушавшего опасения сосе- да. Франция сделала полуосознанную попытку задобрить Германию; к несчастью, она имела дело уже с Германией, которую едва ли можно было умилостивить иначе, как согласившись на рабское подчинение»2. В 1925 г. французские политики, не сумев заставить немцев вы- полнять Версальский договор, были вынуждены пойти на соглашение, которые несло с собой значительные риски. Серьезных оснований считать, что Веймарская республика в перспективе будет вести себя иначе, чем кайзеровский Рейх не было. В 1932 г. об этом писал де Гол- ль, дипломатично не упоминая Германию, но вполне ясно указывая на ключевое противоречие идеи коллективной безопасности: «Где это видано, чтобы угасли страсти и интересы, из которых проистекают во- енные конфликты, чтобы кто-то по доброй воле отказался от того, что имеет, или от того, чего желает, чтобы люди, наконец, перестали быть 1   Schramm T., Bulhak H. La France et la Pologne 1920–1922: Relations bilatérales ou partie d’un système européen de sécurité? // Guerres mondiales et conflits contemporains, 1999, no. 193, p. 44–45; Nieuwazny A. Ferdinand Foch et la Pologne // F. Cochet, R. Porte (dir.). Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser, p. 408–411. 2   Арон Р. История ХХ века, с. 89. 72 людьми? Можно ли считать окончательным нынешнее равновесие, пока мелкие хотят вырасти, сильные – господствовать, старые – про- должать существовать? Как стабилизировать границы и власть, если эволюция продолжается?»1. Бриан пытался направлять эту эволюцию и рассчитывал, что в ходе реализации идей Локарно в Европе возникнет некая новая модель взаимоотношений, которая качественно изменит имевшиеся вводные и даст Парижу дополнительное пространство для маневра. Именно к этому сводились его попытки договориться с США по вопросам глобальной безопасности (пакт Бриана-Келлога 1928 г.) и инициировать процесс европейской интеграции (проект Панъевропы 1929 г.)2. Однако амбиции Германии росли пропорционально ее совокупной мощи. Уже в 1925 г. германская сталелитейная промышленность по объемам производства вышла на довоенный уровень, несмотря на тер- риториальные потери по итогам Первой мировой войны. Производи- тельность труда в том же году на 14% превзошла цифры 1913 г.3 Общий объем промышленной продукции рос медленнее, превысив довоенный на 3% лишь в 1928 г. Однако доля Германии в мировом промышлен- ном производстве (11,6%) превышала британскую (9,4%) и почти двое превосходила французскую (6,6%)4. При этом имелся резерв для бы- строго наращивания показателей. Активно внедряемая рационализа- ция производства высвобождала индустриальные мощности: в 1926 г. сталелитейные заводы Германии работали лишь вполсилы. Экономика Франции также активно восстанавливалась после 1924  г., и в 1930 г. ее промышленное производство на 44% превзошло довоенный уровень5. Однако этого было недостаточно, чтобы сократить накопленное отста- вание от Германии. В это же время, несмотря на ограничения, наложенные на Веймар- скую республику по условиям Версальского договора, негласно разви- 1   Голль Ш. де. На острие шпаги, с. 17–18. 2   Сидоров А. Ю. Клейменова Н. Е. История международных отношений 1918– 1939 гг. М., 2008, с. 161–166. 3   Mommsen H. The Rise and Fall of Weimar Democracy. Chapel Hill and London, 1996, p. 221. 4   Патрушев А. И. Германская история: через тернии двух тысячелетий. М., 2007, с. 396. 5   Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XXe siècle. T. 1: 1900–1930. Paris, 2004, p. 372. 73 вались и германские вооруженные силы. Сокращенный до численности в 100 000 человек, лишенный тяжелого вооружения, комплектующий- ся на добровольной основе Рейхсвер представлял собой ядро совре- менной массовой армии. В середине 1920-х гг. в нем состояло лишь 36  500 рядовых: остальные военнослужащие являлись офицерами и унтер-офицерами, что позволяло подготовить командные кадры и, при необходимости, за счет призыва быстро увеличить численность воору- женных сил. Уже к 1925 г. на основе комплексного изучения опыта ми- ровой войны в Германии были разработаны уставы, закладывавшие ос- новы принципиально новой тактики войск. Командующий Рейхсвером генерал Г. фон Сект смог сохранить фундамент военного могущества кайзеровского Рейха – большой Генеральный штаб, спрятав его под вывеской «войскового управления». Германская промышленность, не- смотря на запреты, продолжала создавать современные образцы артил- лерийского и бронетанкового вооружения. В 1924–1925 гг. в стране был разработан полноценный мобилизационный план, предполагав- ший, в случае необходимости, развертывание семи дивизий Рейхсвера в двадцать одну. С 1925 г. проводились ежегодные военные маневры1. Для запуска военной машины и военной экономики Германии требова- лись лишь соответствующие политические условия. К началу 1930-х гг. у руководства Франции не осталось вариан- тов действий на случай резкого обострения международной обстанов- ки. В 1930 г. последний французский солдат покинул Рейнскую об- ласть. После этого безопасность страны полностью зависела от того, насколько последовательно Берлин будет придерживаться курса на сохранение мира. Но именно в этом вопросе сохранялась большая нео- пределенность. Обвал нью-йоркской биржи в октябре 1929 г. и начав- шаяся после этого Великая депрессия сломали все расчеты на мирную эволюцию Локарнской политики. Германия одной из первых ощутила на себе тяжелые последствия мирового экономического кризиса. Па- дение промышленного производства сокращало доходы государства и разгоняло маховик безработицы2. Ответом правительства канцлера Г. Брюнинга на кризис стал жесткий курс на сокращение государствен- ных расходов, что еще больше подогревало массовое недовольство. Социально-политическая ситуация в Германии быстро дестабилизи- ровалась. На выборах в Рейхстаг в сентябре 1930 г. ошеломляющий   См. подробнее: Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg, p. 74. 1   Ватлин А. Ю. Германия в ХХ веке. М., 2005, с. 408. 2 74 успех сопутствовал нацистской партии (НСДАП), которая сформиро- вала вторую по численности фракцию в парламенте. Ее лидер А. Гит- лер открыто говорил о том, что Веймарский режим – «не что иное, как дань врагам и худшее из кабальных условий Версальского договора»1. Как отмечает А. Туз, «если у правительства Брюнинга в 1930 и начале 1931 гг. имелось пространство для маневра, то лишь в сфере внешней политики, а не экономики, и оно воспользовалось этим про- странством самым пагубным образом»2. Пытаясь перехватить часть лозунгов националистов и выйти из внутриполитического тупика, кан- цлер начал реализовывать более агрессивную внешнеполитическую программу. Несмотря на тяжелое финансовое положение страны, было принято решение расширить военно-морскую программу за счет стро- ительства двух новых кораблей. Берлин активизировал свою политику в Центральной и Юго-Восточной Европе, предложив Венгрии и Ру- мынии заключить эксклюзивные двусторонние торговые соглашения. В то же время было объявлено о проекте создания австро-германского таможенного союза, что явно шло вразрез с положениями Версальско- го договора. Кроме того, германское правительство заявило о необхо- димости введения моратория на уплату репараций3. Все эти шаги имели антифранцузскую направленность. Брюнинг и глава МИД Ю. Курциус отклонили предложение Парижа об оказании Германии финансовой помощи в обмен на выполнение обязательств по репарациям, отказ от таможенного союза с Австрией и ограниче- ние военно-морской программы4. Франко-германское сотрудничество себя, очевидно, исчерпывало. В начале 1932 г. окончательно отошел от дел Бриан. Выступая на заседании Лиги Наций в сентябре 1930 г., он заявил: «Пока я нахожусь там, где стою сейчас, войны не будет»5. Однако его эпоха подошла к концу, открывая пусть в неизвестность. Смерть Бриана в марте 1932 г. стала символическим концом политики «в духе Локарно». Договоры и взаимные обязательства оставались в силе, но они уже не опирались на необходимую политическую волю и баланс интересов. 1   Фест И. Гитлер. Биография. Путь наверх. М., 2009, с. 473. 2   Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2019 , с. 46. 3   Патрушев А. И. Германская история, с. 413. 4   Mommsen H. The Rise and Fall of Weimar Democracy, p. 393. 5   Le Temps. 1930. 12 sept. 75 Эдуард Эррио. Источник: Bibliothèque national de France Французская политика нахо- дилась на важной развилке. Она могла продолжать руководство- ваться «триадой Эррио» и вы- страивать здание национальной безопасности на ее фундаменте. Проблема заключалась в том, что «новая дипломатия», давав- шая плоды в период стабильного развития и экономического роста второй половины 1920-х гг., не подходила для эпохи кризисов. Великая депрессия привела к резкой радикализации внутри- и внешнеполитической повестки в странах За- пада, и первой жертвой этого процесса стало представление о возмож- ности гармоничного международного развития без войн и конфликтов. Все минусы этой во многом умозрительной концепции, вероятно, ска- зались бы в любом случае, однако кризис рубежа 1920–1930-х гг. уско- рил распад той системы, на которую возлагались столь большие надеж- ды. «Политика фашистов и нацистов, – отмечает британский историк П. Джексон на страницах «Кембриджской истории Второй мировой войны», – была невосприимчива к “нормативному влиянию” “Новой дипломатии”. Оба режима рассматривали “мировое общественное мнение” как нечто, чем можно манипулировать, а не в качестве фак- тора, который всегда необходимо учитывать в политических постро- ениях. Их целью было разрушить нормативный порядок, возникший после 1918 г… Французские и британские дипломаты должны были оставить те исходные постулаты и политические соображения, кото- рыми они руководствовались в предыдущее десятилетие»1. Однако возвращение к силовой политике сдерживания Германии было сопряжено с целым рядом трудностей. Локарнские соглашения сделали де-юре невозможными любые односторонние действия Фран- ции в отношении Германии. Эвакуация Рейнской области в 1930 г.   Jackson P. The failure of diplomacy, 1933–1940, p. 242. 1 76 подтвердила это положение дел де-факто. Французская внешняя по- литика в начале 1930-х гг. реализовывалась через каналы Лиги На- ций. «Мистика Лиги Наций, хотя она и не вызывала в той же степени былого энтузиазма и не внушала той веры, оставалась ключевым эле- ментом нашей внешней политики, а также определяла ход внутренних дел»1,  – вспоминал Гамелен. Вместе с тем сама Лига оказалась слабым институтом с неясной компетенцией и отсутствующими механизмами реализации своей воли. Специальные статьи ее устава предполагали международную помощь жертве агрессии, однако эти гарантии, по признанию самого Бриана, оставались «в значительной мере мораль- ными обязательствами»: они не были точно определены, и государства могли толковать их различным образом в зависимости от конкретных обстоятельств2. В 1931 г. Лига Наций провалила свой первый экзамен на дееспособность перед лицом агрессии, не сумев занять четкую по- зицию в отношении вторжения Японии в Маньчжурию. Франция переживала тяжелые последствия экономического кри- зиса. К лету 1932 г. промышленное производство составило 69% от уровня 1929 г. Быстрыми темпами сокращалась занятость. В декабре 1932 г. в стране насчитывалось 277 000 безработных, через два года эта цифра превысила 400 000 человек. Вместе с частично занятыми уровень безработицы достигал 50% всех работающих по найму. Сокращались реальные заработные платы. Падали и доходы государства3. Однако в отличие от Германии, где экономический кризис привел к росту реван- шистских настроений, во Франции он лишь укрепил массовый паци- физм. В начале 1930-х гг. в стране не осталось ни одного влиятельного политического движения, которое бы выступало под лозунгами актив- ного силового курса на мировой арене. По словам историка, пацифизм превратился в своего рода «французскую страсть»4, охватив все слои общества и завоевав подавляющее большинство образованного класса. В 1927–1928 гг. мощной критике с антивоенных позиций подверглись законы, осуществившие реформу армии, авторы которых сами в значи- тельной степени вдохновлялись пацифистскими идеями. Соответству- ющие петиции подписывали писатели и ученые с мировыми именами5. 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 56. 2   Локарнская конференция 1925 г. Документы. М., 1959, с. 298. 3   А.З. Манфред (ред.). История Франции, с. 138–139. 4   Santamaria Y. Le pacifisme, une passion française. Paris, 2005. 5   Merlio G. Le pacifisme en Allemagne et en France entre les deux guerres mondiales // Les cahiers Irice, 2011, no. 8, p. 52–53. 77 Руководство Франции оказалось в трудной ситуации. Инерция бри- ановской политики, сложность ее пересмотра в условиях начала 1930-х гг. подталкивали его к продолжению курса на поддержание коллектив- ной безопасности. Однако те цели, которые ставил перед собой Бриан, были уже, очевидно, недостижимы. Берлин менял свою внешнеполи- тическую ориентацию. В преддверии намеченной на 1932  г. между- народной конференции по разоружению в Женеве правительство Вей- марской республики подняло вопрос о военном паритете Германии с другими государствами. Созыв этого представительного форума стал завершением долгой работы, которая началась сразу после подписания Версальского договора. Но в момент ее открытия Париж столкнулся с непростой дилеммой, в которой отразилось главное противоречие его внешней политики. Вся ее логика со времен Локарно предполагала принятие герман- ских требований. Французы всегда исходили из того, что разоружению должно предшествовать обеспечение безопасности, но этот тезис во многом повисал в воздухе и не отвечал на главный вопрос, который ставили немцы: почему Германия, подписав Локарнские соглашения, войдя в Лигу Наций, став равноправным членом международного со- общества, должна терпеть ограничение своего суверенного права на самооборону? К этой позиции с пониманием относилась Великобрита- ния, которая оказывала на Францию серьезное давление. Равенство в вооружениях с Германией могло быть достигнуто за счет сокращения французского военного потенциала. К разоружению Париж подталки- вали внутриполитические соображения. Помимо популярности этого лозунга в обществе сказывалось и влияние экономического кризиса. На содержание вооруженных сил, несмотря на все сокращения, уходила значительная часть бюджета – 13,5 млрд. франков в 1931 г.1 Снижение этих затрат позволило бы сбалансировать государственные финансы. Однако разоружиться означало для Франции отказаться от воен- ного превосходства над Германией – последней гарантии безопасности страны. В Париже имели точную информацию о том, что в Веймар- ской республике идет скрытое военное строительство. В преддверии 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 353. Задача сокращения военных расходов по итогам реформ 1927–1928 гг. так и не была выполнена. Напротив, реорганизация управления армией, привлечение дополнительных контингентов профессиональных военных привели к росту затрат за сухопутные силы на 2,6 миллиарда франков между 1927 и 1931 гг. (см. Ibidem.). 78 Женевской конференции председатель правительства и глава МИД А. Тардьё получал десятки докладов от Второго бюро Генерального штаба (военная разведка), в которых сообщалось о полувоенной орга- низации германской полиции и пограничной стражи, многочисленных парамилитарных формированиях, готовивших резервистов для воо- руженных сил, тесном сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии. Агент под кодовым обозначением «L», личность которого до сих пор не раскрыта, принадлежал к числу высокопоставленных германских чиновников и отправлял в Париж сотни донесений с совершенно се- кретной информацией1. Военный потенциал Германии часто завышал- ся, та картина, которую давали специальные службы, могла не соответ- ствовать реальному положению дел, но сам факт того, что французы опасались изменения баланса в вооружениях в пользу Берлина, не вы- зывает сомнений2. Переговоры в Женеве шли непросто. Представители Франции пы- тались найти решение, которое примирило бы две во многом противо- положные, позиции. Тардьё считал, что выходом могло бы стать созда- ние международной армии, оснащенной тяжелым вооружением. Этот проект воспроизводил то предложение, которое еще в ходе Парижской мирной конференции 1919 г. озвучивал Клемансо. Франция соглаша- лась передать под контроль Лиги «бомбардировочную авиацию, тяже- лую артиллерию калибром более 203 мм, танки и подводные лодки, чей тоннаж превышал бы установленный уровень»3. Преемник Тардьё Эррио совместно с военным министром Ж. Поль-Бонкуром разработа- ли так называемый конструктивный план. Он предполагал увязку про- цессов разоружения и усовершенствования механизмов коллективной безопасности. После обеспечения автоматического оказания помощи жертве агрессии в рамках Лиги Наций армии могли быть сокращены до минимального уровня, при этом в распоряжении Лиги оставались силы, оснащенные тяжелым вооружением. Хранение оружия и кон- троль над его производством передавались под международный кон- троль4. 1   Maiolo J. Cry Havoc: How the Arms Race Drove the World to War, 1931–1941. New York, 2012, p. 87. 2   Jackson P. France and the Nazi Menace. Intelligence and Policy Making, 1933–1939. New York, 2000, p. 47–49. 3   Weygand M. Mémoires, p. 379. 4   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 38–40. 79 Все французские планы сталкивались с твердой позицией Герма- нии, которая чувствовала силу своей переговорной позиции и поддерж- ку Великобритании. В декабре 1932 г. под коллективным нажимом гер- манской и британской делегаций Эррио согласился с предоставлением Веймарской республике права на равенство в вооружениях. «Немцы победили на всех фронтах, – подытоживает французский историк Ж.-Б. Дюрозель, – Франция проиграла… “Равенство в вооружениях” стало тем рычагом, который спустя пять лет позволил германской ар- мии обойти французскую; оно привело Францию к катастрофе»1. Все механизмы сдерживания германского реваншизма, созданные в пре- дыдущее десятилетие, выходили из строя, и попытки вдохнуть в них вторую жизнь оканчивались ничем. Ставки, сделанные Парижем в 1925 г., оказались биты. Главным фактором, способным поддержать безопасность страны, оставалась французская армия. Однако она так- же переживала сложные времена. В 1930–1931 гг. на высших военных постах во Франции произошли важные кадровые изменения. Один за другим в отставку вышли люди, создавшие армию мирного времени, – Дебене и Петэн. М. Вейган в 1930 г. сменил первого на посту начальника Генштаба сухопутных сил, а через год оказался преемником второго в качестве заместителя пред- седателя Высшего военного совета и занимал этот пост до 1935 г. Га- мелен стал заместителем Вейгана в Генштабе, а в 1931 г. сам возглавил этот орган. Таким образом, в первой половине 1930-х гг. именно эти два генерала осуществляли высшее руководство французской армией. Они были на одно поколение младше маршалов 1914–1918 гг. (Вейган родился в 1867 г., Гамелен – в 1872 г.), однако успели отличиться в годы войны и имели богатый послужной список. Вейган являл собой один из редких примеров в истории фран- цузской армии, когда офицер достигал высот армейской иерархии, не имея никакого опыта командования полевыми частями. Бравый кава- лерист, в августе 1914 г. «он слез с коня, чтобы сесть в присланный за ним штабной автомобиль»2 и отправиться в расположение XIII корпу- са под командованием генерала Фоша, сотрудничество с которым ста- ло его карьерным трамплином. Вейган прошел со своим начальником все взлеты и падения, к ноябрю 1918 г. стал правой рукой главноко-   Ibid., p. 43. 1   Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations in modern France. 2 Cambridge MA, 1967, p. 12. 80 мандующего союзными армиями и в этом качестве зачитал германской делегации в Компьене тяжелые условия перемирия. Он считал себя ду- ховным наследником маршала и по свидетельству Гамелена заявлял, что «владеет секретами Фоша»1. Де Голль считал, что «по своей натуре Вейган был блестящим исполнителем. В этой роли он замечательно служил Фошу»2. Однако, генерал являлся полностью самостоятель- ной фигурой. В 1920 г. он возглавил французскую военную миссию в Польше и стал известен как один из авторов победы поляков над Крас- ной Армией под Варшавой. Клемансо, знавший Вейгана, так отзывал- ся о нем: «Вейган – это личность. Он неказист, невзрачен, выглядит измученным и неорганизованным… Но он умен. Внутри него горит что-то вроде темного пламени… Вейган… опасен, способен в крити- ческий момент пойти очень далеко, броситься в омут, причем сделать это осознанно»3. Человек взрывного темперамента, Вейган был верующим като- ликом и придерживался консервативных взглядов. Это обрекло его на трудные взаимоотношения с режимом Третьей республики. Взаимная антипатия началась с «дела Дрейфуса». Биограф генерала так пишет об этом: «Монархист по своим симпатиям, консерватор по убеждениям и республиканец только по необходимости, Вейган был тогда одним из многочисленных младших офицеров, чье отношение к Делу было столь же ярко выраженным, сколь незначительным оказалось их уча- стие в нем. Вейган никогда не верил в невиновность Дрейфуса и при- держивался этого мнения всю свою жизнь»4. Генерал не доверял ре- спубликанским институтам и открыто их критиковал. Когда Мажино в 1930 г. принял решение о назначении его на высший командный пост, ему пришлось преодолевать сопротивление парламента и рассеивать сомнения коллег по правительству. Министр понимал, что двоевла- стие заместителя председателя Высшего военного совета и начальника Генштаба сухопутных сил подрывает эффективность военного управ- ления и собирался совместить оба поста в лице Вейгана, но председа- тель Совета министров Тардьё согласился на его назначение лишь при 1   Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and the Fall of France: A Study in Civil-Military Relations // The Journal of Modern History, 1959, vol. 31, no. 3, p. 226. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары: Призыв 1940–1942. М., 2003, с. 71. 3   Martet J. M. Clemenceau peint par lui-même. Paris, 1929, p. 73. 4   Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations, p. 9. 81 условии, что генерала «уравновесит» фигура, более приемлемая для политических элит Третьей республики1. Гамелен, ставший этим «дублером», выступал во многом антипо- дом своего шефа. Если Вейган являлся человеком Фоша, то он своей карьерой был во многом обязан Жоффру, под командованием которо- го начал служить еще в 1906 г., став его адъютантом. Первую миро- вую войну он встретил сотрудником штаба главнокомандующего, но в 1916  г. отправился на фронт, и в битве на Сомме командовал стрел- ковой бригадой, а в конце войны – уже дивизией. В 1919 г. Гамелен за- нял не самый престижный пост военного атташе в Бразилии, но уже в 1925  г. был переведен в одно из неспокойных мест французской коло- ниальной империи – в Сирию, где успешно подавил восстание друзов. Через четыре года, вернувшись в метрополию, генерал возглавил 20-й военный регион с центром в Нанси2. Гамелен, таким образом, удачно сочетал в себе качества штабного офицера и фронтового командира, на что впоследствии неоднократно указывали те, кто сравнивал его с Вейганом. Это отличие, впрочем, было не единственным. Еще молодым офицером будущий генерал получил репутацию во- енного интеллектуала. В 1898 г. преподаватель Высшей военной школы подполковник Ш. Ланрезак, в 1914 г. командовавший 5-й французской армией в битве на Марне, дал ему следующую характеристику: «Он действительно обладает исключительным умом, живым и открытым, ясным, методичным и развитым. Делает быстрые и точные суждения, имеет очень хорошие задатки для изучения военного искусства на вы- соком уровне»3. Благодаря своему выдержанному характеру, Гамелен умел сходиться с людьми, что наряду с широким кругозором, богатым интеллектом и свободными взглядами позволило ему глубоко инте- грироваться в элитарные круги Третьей республики. В штабе Жоф- фра он завел знакомства с министром вооружений А. Тома, сенатором М. Сарро, будущим главой правительства Тардьё. Он также сблизился с генералом М. Саррайем, считавшимся одним из наиболее радикаль- ных республиканцев в среде французского высшего офицерства4. 1   Nobécourt J. Une histoire politique de l’armée, p. 198–200. 2   Le Goyet P. Le mystère Gamelin. Paris: Presses de la Cité, 1975, p. 22–65. 3   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1935–1940. Cambridge, 1992, p. 16. 4   Schiavon M. Gamelin. La tragédie de l’ambition. Paris, 2021, p. 70–75. 82 Максим Вейган, Жозеф Поль-Бонкур, Морис Гамелен (на переднем плане, слева направо). Источник: Bibliothèque nationale de France Гамелен являл собой пример «хорошего республиканского солда- та»1. Устанавливая контакты с политиками, он приобретал очевидные карьерные преимущества, но при этом убеждался в том, что между ар- мией и республикой нет непреодолимых противоречий. Генерал при- шел к выводу о том, что «внутренние мотивации и истинные убеждения министров, сенаторов и депутатов редко совпадали с тем, что можно было предположить, основываясь на простой парламентской принад- лежности»2. Политик, по мнению Гамелена, не обязательно являлся леваком, чуждым патриотизму и ненавившим армию как реакционную силу. Искреннюю симпатию у него вызывал Клемансо, который своим руководством страной в годы войны продемонстрировал, что партий- ные предпочтения отходят на второй план, когда отечество оказывает- ся в опасности. 1   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 110. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 17. 83 Расчет Тардьё и Мажино имел под собой определенные основа- ния: личности Вейгана и Гамелена во многом не совладали, однако они также и дополняли друг друга. «Горячность и вспышки Вейгана,  – отмечает французский историк Ж. Нобекур, – компенсировались рас- судительностью и открытым умом Гамелена. Когда первый угрожал разрывом, второй вел переговоры. Их усилия объединяло общее стрем- ление исправить те ошибки, за которые они не несли ответственно- сти»1. Работа, которую предстояло проделать новому командованию армии, действительно выглядела трудной. Вооруженные силы нахо- дились в тяжелом состоянии. Проведя первую оценку положения дел, Вейган в докладе военному министру указывал на то, что даже отмоби- лизованная французская армия в 66 дивизий не сможет воевать больше трех месяцев в виду нехватки вооружения и общего износа матери- альных фондов. «Чтобы она внезапно не оказалась небоеспособной, уступая потенциальному агрессору, – предупреждал генерал, – армии нужна противовоздушная и противотанковая артиллерия, легкие гау- бицы, дальнобойная полевая артиллерия, быстрые танки, современная аппаратура передачи данных, улучшенные средства противогазовой защиты, более глубокая моторизация. Продолжая совершать текущие ошибки, французская армия рискует превратиться лишь в фасад, доро- гостоящий и непригодный для ведения войны»2. Вейган не говорил ничего нового по сравнению с теми опасения- ми, которые до него высказывал Петэн. Однако он, в отличие от своего предшественника, действовал в новых условиях. Эвакуация Рейнской области вела к пересмотру всех основ французской стратегии. У страны больше не было того щита, который мог защитить ее на подступах к гра- ницам. Следовательно, неотложной становилась задача строительства укрепленных районов на восточной границе страны. Ключевым ориен- тиром здесь служил 1935 г., когда во Франции должны были начаться «тощие годы», сопровождавшиеся падением числа призывников. Воз- ведение «линии Мажино» рассматривалось как способ компенсировать эту убыль. Работы на границе развернулись в 1929 г., и Вейган уделял особое внимание тому, чтобы они завершились в срок  – к 1935 г. За выполнение проекта отвечала специально созданная Комиссия по организации укрепленных районов, которая являлась получате-   Nobécourt J. Une histoire politique de l’armée, p. 199–200. 1   Weygand M. Mémoires, p. 350. 2 84 лем и распорядителем государственных средств. Реализованный план «линии Мажино» несколько отличался от того проекта, который был одобрен правительством в 1929 г. Его ядром по-прежнему являлись мощные укрепрайоны, расположенные на северо-восточной грани- це страны, но в ходе строительства их дополнили вспомогательными оборонительными сооружениями, усиленными участками между укре- прайонами. Отдельные районы остались без укреплений. Собствен- но «линия Мажино» начиналась у города Лонгюйон на стыке границ Франции, Бельгии и Люксембурга. Здесь располагались первые форты укрепрайона Мец, наиболее мощного из всех оборудованных секто- ров. 100-километровый участок границы здесь прикрывали 38 оборо- нительных железобетонных сооружений, из которых 14 относились к числу «больших фортов» (gros ouvrage) – наиболее мощных укре- плений первого класса, обороняемых гарнизоном до 1000 человек и имевших на вооружении до 12 стволов артиллерии большого калибра. В северном Эльзасе находился второй по мощности укрепрайон Лау- тер. Менее протяженный (около 65 км), он защищался 11 фортами, из которых пять являлись «большими»1. Южнее «линия Мажино» продолжалась тремя укрепленными по- лосами, вытянувшимися вдоль левого берега Рейна. Река шириной до 200 метров считалась серьезной преградой, поэтому было принято ре- шение о строительстве здесь лишь пехотных казематов, вооруженных пулеметами. Франко-швейцарская граница, несмотря на имевшиеся планы организации обороны района Бельфора, была практически не укреплена ввиду наличия естественных препятствий для вторжения с востока и возобладавшего мнения о том, что Швейцария не станет пла- цдармом для германской агрессии. В то же время французское прави- тельство сочло целесообразным укрепить 400-километровую границу с Италией (так называемая малая «линия Мажино»). В 1929–1940 гг. здесь возвели 51 форт, в том числе 22 «больших», которые по своим размерам, впрочем, уступали фортам северного сектора. Строитель- ство велось с учетом горного рельефа: оборонительные сооружения находились на высоте 3000 м над уровнем моря2. 1   Garraud P. La politique de fortification des frontières de 1925 à 1940, p. 14. 2   Garraud P. La construction de la ligne Maginot alpine et son emploi en 1940 : un système défensif novateur et efficace // Guerres mondiales et conflits contemporains, 2015, no. 259, p. 98–104. 85 Во второй половине 1930-х гг. после неблагоприятных для Фран- ции изменений международной обстановки были дополнительно уси- лены участки границы в районе Саара и территории Бельгии. К севе- ро-западу от Лонгюйона на 20 километров протянулось так называемое продолжение «линии Мажино». Оно состояло из капитальных фортов упрощенной конструкции: они были компактнее «больших фортов», имели меньше артиллерии, оснащались в основном смешанным воору- жением и не предназначались для эффективной поддержки друг друга огнем. За продолжением «линии Мажино» вдоль бельгийской границы располагался слабо укрепленный оборонительный сектор Арденн, а к северо-западу от него – укрепленный сектор Мобёжа, состоявший из четырех фортов старой постройки и четырех новых долговременных огневых сооружений1. Между Мобёжем и Дюнкерком капитальных укреплений было немного, и французская оборона здесь опиралась на полевые фортификации. Искусственные водоемы и подготовленные к подрыву плотины затрудняли продвижение войск противника. Однако даже сравнительно слабые укрепления, возведенные на этой террито- рии, по своим оборонительным качествам и плотности сооружений на километр фронта могли сравниться с известными «линией Маннергей- ма» и «линией Сталина»2. С инженерной точки зрения «линия Мажино» не имела аналогов в мире. Многие ее сооружения находились под землей или были укры- ты в складках рельефа, что давало дополнительную защиту помимо железобетонных стен толщиной до четырех метров. Учитывался опыт обороны Вердена в 1916 г.: именно тогда для связи между фортами и размещения технических служб впервые сооружались подземные помещения, полностью оправдавшие расчеты командования3. Стан- дартных схем строительства практически не применялось: при проек- тировании каждого форта учитывались условия местности, к которым адаптировался архитектурный план. Орудийные башни были оснаще- ны бронеколпаками и лишь незначительно возвышались над поверх- ностью земли либо могли специально подниматься для ведения огня. 1   Кауфман Дж. Фортификация Второй мировой войны, 1939–1945. Европа. Кре- пости, доты, бункеры, блиндажи, линии обороны. М., 2006, с. 25–27. 2   Исаев А. В. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. М., 2004 // http:// militera.lib.ru/research/isaev_av2/02.html 3   Dutailly H. L’architecture militaire // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 367. 86 Турели форта Ферте на «линии Мажино», современное состояние. Источник: Martial Bacquet / Wikimedia Commons Выдвижные вращающиеся башни (турели), по словам французского военного историка А. Дютайи, были наиболее ценным сооружением «линии Мажино» и представляли собой «механический шедевр»1. Сна- ряды подавались из арсеналов на специальных лифтах. Казармы, ко- мандный пункт и системы жизнеобеспечения форта были спрятаны на глубине до 100 метров. Под землей была создана развитая инфраструктура, которая обе- спечивала гарнизонам возможность автономного существования на протяжении значительного времени: кухни, госпитали, канализация, запасы воды, вентиляция, электростанции, телефонные узлы, радио- точки, склады продовольствия, ремонтные мастерские. Доступ в форт обеспечивался через вход, находившийся в глубине позиции, с брони- рованными дверями, защищенными пулеметами. Между собой форты соединялись подземными галереями, тянувшимися на сотни метров. 1   Ibid., p. 371. 87 При этом в качестве средства сообщения действовали электрифициро- ванные узкоколейные железные дороги1. «Линию Мажино» защищало 350 орудий калибром от 75 до 135 мм с дальностью стрельбы от 3,5 до 12 километров и около 600 противотанковых орудий. Общее число пушек на ее фортах превышало 10002. Вместе с тем «линия Мажино» имела и свои недостатки: «Ей не хватало тактической глубины, из соображений экономии необору- дованными остались заградительные позиции. Ее защита требовала привлечения значительных воинских контингентов численностью до 10 дивизий. У нее не было противовоздушной обороны. Кроме того, “колокола”, защищавшие наблюдательные пункты и позиции, обору- дованные ручными пулеметами, оставались слишком заметны и оказа- лись чрезвычайно уязвимы к прямому огню германских 88-мм орудий. В особенности же линия Мажино все-таки имела преимущественно оборонительную конфигурацию»3. Для защиты укреплений в 1933 г. по предложению Вейгана и Га- мелена был создан отдельный род войск – так называемые крепостные войска (troupes de fortresse). Они несли постоянную службу на «ли- нии Мажино» и готовились к отражению первого удара противника. Таким образом, частично пересматривалось то положение, которое существовало после реализации законов 1927–1928 гг., когда задача обороны фортов возлагалась на личный состав пограничных дивизий действующей армии. Вейган резонно полагал, что подобное положе- ние дел ставило под угрозу как обороноспособность укреплений, так и эффективность мобилизации, которая проводилась с опорой лишь на часть дивизий мирного времени4. Формирование крепостных частей, – вспоминал Вейган, – дало командованию возможность «использовать все отлично подготовленные приграничные дивизии действующей ар- мии для проведения оборонительных или наступательных операций»5. Строительство укреплений развернулось в масштабные обще- ственные работы, хотя это и не являлось непосредственной целью правительства. «Между 1930 и 1937 гг., – отмечает М. Александер,  – 1   Kaufmann J. E., Kaufmann H. W. Fortress France, p. 27–34. 2   Ibid., p. 34–44. 3   Vaïsse M. Ligne Maginot // J.-F. Sirinelli (dir.) Dictionnaire historique de la vie politique française au XXe siècle. Paris, 2004, p. 706. 4   Weygand M. Mémoires, p. 359. 5   Weygand M. How France is Defended, p. 464. 88 линия Мажино создала тысячи рабочих мест. Прежде всего работы стимулировали развитие первичного сектора – строительной отрасли и транспорта; впоследствии, более опосредованно, – сталелитейной промышленности, производства железнодорожного оборудования, ар- тиллерийских заводов, отраслей, связанных с обеспечением электро- снабжения и центрального отопления, изготовлением труб. Экономи- ки, по меньшей мере, шести департаментов, от Монмеди на границе с Люксембургом до Мюлуза в южном Эльзасе, получили, таким об- разом, существенную поддержку в годы депрессии»1. Общие затраты на строительство «линии Мажино» составили 5 млрд. франков за пять лет2, при этом это была единственная оборонная программа, которая избежала секвестра. Однако и этих средств не хватило для того, чтобы в равной степени укрепить всю восточную границу страны. В «линии Мажино» зияли очевидные бреши, прикрытые полевы- ми фортификациями. В глаза бросался потенциально опасный участок к северо-западу от Монмеди в районе Арденн, через который в 1940  г. Вермахт нанес танковый удар, завершившийся окружением француз- ских и британских войск в районе Дюнкерка. В 1934 г. Петэн, в ка- честве военного министра выступая перед Сенатом, повторил доводы комиссии Гийома, которая девятью годами ранее посчитала этот рай- он безопасным с точки зрения возможного германского прорыва: «за Монмеди начинается Арденнский лес. Эта территория будет непрохо- дима, если мы ее соответствующим образом подготовим. Мы рассма- триваем ее как зону, подлежащую разрушению (zone de destructions). Разумеется, те участки, где может пройти враг, будут защищены блок- гаузами. Этот фронт не будет иметь глубины, враг там не продвинется, а если продвинется, мы встретим его у выхода из лесного массива. Та- ким образом, этот сектор не представляет собой опасности»3. Однако в Генштабе сухопутных сил раздавались голоса тех, кто предупреждал об уязвимости этого сектора французской обороны. На его угрожающую конфигурацию еще в 1932 г. обратил внимание Вейган. Зимой 1933–1934 гг. по приказу генерала состоялись штабные 1   Alexander M. S. In defence of the Maginot line, p. 181. 2   По данным генерального секретаря военного министерства Р. Жакомэ: Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 192. 3   Цит. по: Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre (9 février – 8 novembre 1934) // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Militaires en république, 1870–1962, p. 248. 89 игры на картах, в ходе которых проверялась возможность французской стороны отразить удар через Арденны. Игры показали, что мобильные германские соединения в течение двух суток могли преодолеть Ар- деннский лес и выйти к Маасу у города Седан, при этом французам на подтягивание резервов и организацию противодействия требова- лось не менее 15 дней. В 1937 г. командующий танковыми силами 2-й армии, прикрывавшей сектор к северо-западу от Монмеди, полковник Л.  Ф.  Бургиньон инспектировал район Арденн и сделал принципи- альный вывод о том, что германские танки при должном уровне ор- ганизации могут успешно его пройти, несмотря на все естественные препятствия. Наконец, в 1938 г. в ходе еще одной штабной игры на картах командующий 2-й армией генерал А.-Г. Претеля смоделировал ситуацию, близкую к той, которая имела место в мае 1940 г., и убеди- тельно показал, что на прорыв французской обороны по Маасу немцам потребуется не более нескольких дней. Вывод напрашивался сам со- бой – «в обязательном порядке укрепить седанский стык между линией Мажино и зоной ответственности крупных соединений, предназначен- ных для вхождения на территорию Бельгии в случае войны». Прете- ля, помимо этого, предлагал создать в тылу французской обороны по Маасу мобильный резерв. Однако обе меры остались нереализован- ными1. Командование ушло от той идеи, которая высказывалась при об- суждении проекта укрепления границы в первой половине 1920-х гг.: «линия Мажино» не мыслилась как опорная позиция для развития наступления вглубь Германии. Однако ее не воспринимали как «ки- тайскую стену». Главной целью оставалось выиграть время. «Мы счи- тали, – вспоминал генерал А. Жорж, член Высшего военного совета и заместитель начальника Генерального штаба в 1935–1940 гг., – что подготовленные укрепления имели определенную ценность как пре- пятствия, которые на протяжении значительного времени позволяли бы нам маневрировать общими резервами и поддерживали бы дивизии в соседних секторах»2. В то же время Вейган к 1930 г. уже был убежден в том, что полагаться лишь на форты «линии Мажино» французская армия не может. В качестве дополнительного средства преодоления 1   Guelton F. Comprendre la défaite : “Les forêts des Ardennes sont impénétrables…” // S. Martens, S. Prauser (dir.). La guerre de 1940 : Se battre, subir, se souvenir. Villeneuve d’Ascq, p. 77–86. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 688. 90 последствий «тощих лет» генерал рассматривал глубокую моториза- цию вооруженных сил. Вейган опирался на опыт Первой мировой войны. Французы тогда активно применяли автомобили для перевозки пехотинцев и транспор- тировки артиллерии, что позволяло им быстро перебрасывать силы на наиболее угрожаемые участки фронта. Если в 1914 г. во французской армии имелось лишь 9000 автомобилей, то к 1918 г. эта цифра выросла почти в 10 раз и достигла 88  000 против 40  000 у немцев1. Мотори- зованная дивизия была мобильнее, а потому эффективнее пехотной. К началу 1930-х гг. в рамках стратегического планирования была сформулирована еще одна задача, которую предполагалось возложить на мотопехоту. С началом войны французской армии предстояло вой- ти на территорию Бельгии и быстро, опередив немцев, занять оборону на ее восточной границе. Именно на этом направлении должны были действовать моторизованные дивизии. Ввиду того, что кавалерия не могла обеспечить им эффективную поддержку, ставилась задача соз- дания на ее базе легких механизированных дивизий2. С этой целью по инициативе армейского командования фирма «Рено» разработала для французской армии бронетранспортер3. В июле 1930 г. военный министр утвердил первую программу моторизации сухопутных сил. Она предполагала создание пяти мо- топехотных дивизий, одной легкой механизированной дивизии и мо- торизацию трети бригад оставшихся пяти кавалерийских дивизий4. В рамках ее реализации в 1933 г. было принято решение о формиро- вании на базе 4-й кавалерийской дивизии первого механизированного соединения французской армии5. В то же время нерешенной оставалась проблема использования танков. В 1929 г. вышли новые наставления по их боевому применению, которые воспроизводили старые установ- ки и указывали, что основная задача танка – взаимодействие с пехотой. Материальная часть французских бронетанковых сил по-прежнему в основном состояла из машин времен Первой мировой войны, однако в виде единичных опытных образцов уже имелись и танки нового по- 1   Goya M. L’armée française et la révolution militaire de la Première guerre mondiale // Politique étrangère, 2014, no. 1, p. 93. 2   Kiesling E. C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’, p. 216. 3   Weygand M. Mémoires, p. 354–355. 4   Ibid., p. 354. 5   Paoli F.-A. L’Armée Française de 1919 à 1939. Vol. 4. Vincennes, 1977, p. 78–83. 91 Французский тяжелый танк B-1 bis. Источник: Alf van Beem / Wikimedia Commons коления. Разработками в этой сфере по просьбе главнокомандующего занялась фирма Л. Рено, с которым Вейган через Фоша познакомился еще в 1918 г. и с тех поддерживал дружеские отношения1. В мае 1930 г. к испытаниям был представлен танк B-1, работа над которым велась с 1921 г. при активном участии генерала Этьена. По словам Гамелена, он «далеко превосходил все то, что тогда имелось в мире»2. B-1 располагал броней 40 мм (впоследствии увеличена до 60 мм), мощной пушкой калибра 75 мм и при массе около 30 тонн разви- вал скорость до 25 км/ч3. Танк В (серий В-1 и В-2) стал одним из наибо- лее грозных противников дивизий Вермахта в начале Второй мировой войны. Этот «колосс», – отмечает военный историк К.-Х.  Фризер,  – был «ночным кошмаром германских солдат, так как тогда германская 1   Шадо Э. Луи Рено, 1877–1944: Биография. М., 2000, с. 66–67. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 19. 3   Bingham J. French Infantry Tanks. Part I (Chars 2C, D and B). Windsor, 1973, p. 9–12. 92 армия не располагала танковым орудием или противотанковой пуш- кой, способной пробить» его броню. 16 мая 1940 г. у деревни Стонн южнее Седана танк В-1 атаковал колонну германской бронетехники и уничтожил 13 машин, а также две противотанковых пушки. На его броне остались лишь вмятины от 140 прямых попаданий1. Командиром танка был капитан П. Бийот, сын командующего 1-й группой армий генерала Г. Бийота и один из самых результативных танкистов Второй мировой. Замысел проекта В заключался в создании гибрида легкого и тя- желого танка, лучше бронированного, чем первый, но более быстро- го, чем второй. Он мог бы подавлять огневые позиции, одновременно противостоять вражеским танкам и быть защищенным от новейших противотанковых средств. В то же время испытывался легкий танк D-1, а на его основе проектировался танк D-2 с более мощной броней. Таким образом, приспосабливаясь к новым условиям полевого сраже- ния, французы создавали машины, по своим тактико-техническим ха- рактеристикам выбивавшиеся из той концепции, которая до сих пор определяла возможности применения танка как средства поддержки пехоты (сопровождение или содействие в прорыве укреплений). Вы- рисовывалась перспектива использования боевых (средних) танков в составе самостоятельных соединений, до сих пор игнорировавшаяся в наставлениях и уставах французской армии. Французская военная мысль развивала основные принципы веде- ния маневренного боя. Советские военные комментаторы в 1932 г. от- мечали, что новое командование французской армии отходит от старых организационных схем, опробованных в годы Первой мировой: «При- зыв к приемам подвижных операций уже без всяких оговорок раздал- ся … из уст самого генерала Вейгана, по требованиям которого, надо ожидать, скоро перестроится вся французская доктрина». Издаваемый наркоматом по военным и морским делам журнал «Военный зарубеж- ник» ссылался на статью, опубликованную в ведущем военном перио- дическом издании Франции. В ней французский главнокомандующий доказывал, что превосходство в современной войне обеспечивается не только мощностью, но и подвижностью материальных средств2. 1   Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend: The 1940 Campaign in the West. Annapolis, 2005, p. 39. 2   Основные вопросы иностранной военной мысли // Военный зарубежник, 1932, № 7, с. 158. 93 «Военный зарубежник» представлял читателю картину серьезных изменений в части осмысления во Франции наступательной доктрины, отмечая «дальнейшую эволюцию [французской – авт.] военной мысли в сторону разработки приемов подвижной, маневренной войны и при- способление к требованиям той же войны организации и тактики пехо- ты»1. В переведенных на русский статьях капитана Ж. Лустано-Лако отмечалось, что именно танк является главным оружием наступления в современной войне2, а генерал А. Шаллеа доказывал, что примене- ние танка целесообразно в сочетании с воздушными десантами в тылу противника в рамках операции, в которой достигнута оперативная вне- запность3. Генерал П. Эрин в первой половине 1930-х гг. считал, что армии остро необходим универсальный инструмент прорыва в виде сбалансированного механизированного соединения. Генерал Э. Аллео много писал о необходимости взаимодействия авиации и сухопутных сил на поле боя. Самолеты, отмечал он, могут быть полезны как до непосредственно столкновения наземных частей, выводя из строя коммуникации врага и его авиацию, так и в ходе боя, непосредственно поражая вражеские цели на земле и препятствуя под- ходу его резервов4. В 1934 г. на этот счет высказался маршал Петэн, один из отцов французской оборонительной стратегии. Он говорил о будущей молниеносной войне и о том, как она будет вестись: «Ме- ханизированные соединения способны придать операциям доселе не- виданный ритм и размах… Самолет ломает рамки сражения и меняет условия стратегического действия. В действительности победа будет одержана тем, кто первым сможет максимально использовать свойства современных двигателей и соединить их эффекты»5. Проверка целесообразности применения танков массами в составе самостоятельных оперативных соединений стала одной из задач ма- невров, проведенных в 1932–1933 гг. Результаты учений, по словам 1   Там же. 2   Лустано-Лако Ж. Возврат к маневренности // Военный зарубежник, 1932, № 3, 4. 3   Шаллеа Ж. Тактика и вооружения // Военный зарубежник, 1932, № 5; Шаллеа Ж. Тактика и материальные средства // Военный зарубежник, 1932, № 6. 4   André M. Dans l’ombre de Charles de Gaulle : pionniers des chars et autres « prêcheurs » militaires français oubliés de l’arme blindée dans l’entre-deux-guerres // Stratégique, 2015, vol. 2, no. 109, p. 226. 5   Цит. по: Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre, p. 252. 94 Вейгана, не оправдали ожидания армейского командования1. Сведен- ные вместе три роты D-1 и три имевшихся в наличии танка B-1 (все- го 48 машин) неудовлетворительно показали себя в операциях против подготовленной обороны противника2. Схема «методического сраже- ния», остававшаяся канонической для французской армии, ставила се- рьезные ограничения для применения танков, несмотря на тот факт, что технически машины ее, очевидно, перерастали. Вырвавшись впе- ред, более быстроходные танки оставляли неподавленными огневые точки, которые продолжали обстреливать отставшую пехоту, при этом сами становились мишенями для огня противотанковых пушек. При- менение собственной артиллерии имело ограниченную эффективность ввиду риска поражения вклинившейся в порядки противника броне- техники. Самостоятельно действующие на поле боя танки, таким об- разом, создавали хаотичную ситуацию, для предотвращения которой и внедрялась модель «методического сражения»3. По итогам испытаний сторонники применения танков как сред- ства поддержки пехотинцев, среди которых выделялся генеральный инспектор пехоты генерал Ж. Дюфьё, получили дополнительные аргу- менты. В январе 1933 г. командование армии пришло к выводу о том, что имеющиеся образцы перспективных танков слишком быстры для эффективного использования на поле боя. В результате существен- но скорректировалась программа модернизации парка бронетехники. Вместо производства 150 B-1 и 250 D-2 было решено сделать заказ на 300 машин обоих типов и 500 новых легких танков поддержки пехо- ты, которые еще предстояло создать. В марте 1934 г. Высший военный совет объявил конкурс на размещение государственного заказа по про- изводству новых пехотных танков. Речь шла о глубокой модернизации FT-17 для решения тех же задач, которые стояли перед танками в годы Первой мировой войны. Генерал Этьен подверг это решение критике, так как оно на обозримую перспективу закрывало путь к созданию са- мостоятельных бронетанковых сил4. Франция шла по пути распыления ресурсов: и пехота, и кавалерия хотели иметь в своем распоряжении особые типы танков. Являясь ка- валеристом, Вейган верил в то, что танк в состоянии эффективно заме- 1   Weygand M. Mémoires, p. 407. 2   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 150. 3   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 83; Kiesling E.C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’, p. 217. 4   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 154. 95 нить коня на поле боя. Еще в 1921 г. он писал: «Пусть кавалерия идет по пути машинизации и будет уверена в том, что для нее это означает не исчезнуть, а обрести новые силы… В тот день, когда она обретет скорость и проходимость машины, какую мощь получит эта кавалерия, которая сможет позволить себе все!»5. В 1934 г. стартовали разработки специального «кавалерийского» танка, прототип которого был пред- ставлен подразделением фирмы «Шнейдер» в 1935 г. Машина, полу- чившая известность как S-35, или SOMUA S-35, стала одной из лучших разработок французского танкостроения и по своим тактико-техниче- ским характеристикам полностью соответствовала реалиям современ- ной войны. Она была вооружена пушкой калибра 47 мм, имела броню 55 мм и при весе в 20 тонн разгонялась до 45 км/ч, «демонстрируя за- мечательную скорость и мобильность для своего веса», и при этом не имела конструкционных сложностей, затруднявших производство6. Командование кавалерии было более открыто к идее создания крупных механизированных соединений, чем пехотные генералы. Ж. Флавиньи, директор кавалерийского управления сухопутных сил, в 1935 г. стал командиром первой легкой механизированной дивизии. Проблема, однако, заключалась в том, что схемы организации и боево- го применения конницы были слишком узки для танка как нового типа вооружения. Принятые в 1935 г. «Временные инструкции по приме- нению моторизованных и механизированных соединений кавалерии» ставили перед легкой механизированной дивизией задачи ведения раз- ведки, охранения, преследования противника, временной обороны или контратаки в ситуации прорыва собственного фронта. Самостоятель- ная атака вражеской обороны должна была обязательно развиваться во взаимодействии с пехотой и не предприниматься против заведомо более сильной позиции. Флавиньи допускал, что легкая механизиро- ванная дивизия может использоваться для нанесения фронтального удара и прорыва укрепленных линий, однако подобные операции, по его мнению, следовало проводить лишь в исключительных случаях7. Уже после войны, объясняя причины поражения Франции, Вейган утверждал, что «никто в армии, ни один из представителей ее коман- дования не выступал против моторизации и механизации»8. Эти слова 5   Weygand M. Mémoires, p. 352. 6   Bingham J. Chars Hotchkiss, H 35, H 39 and Somua S 35. Windsor, 1971, p. 7. 7   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 177. 8   Rapport fait au nom de la Commission, vol. 1, p. 241. 96 в целом соответствовали действительности. В то же время механиза- ция французской армии сталкивалась со структурными проблемами, тесно связанными с ее оборонительной доктриной. Схожие явления происходили с военной авиацией. В начале 1930-х гг. армия все еще не могла определиться с тем, как именно вписать ее в общий контекст военного строительства. Авиация, по мнению ее командования, имела потенциал как средство ведения разведки и подходила для выполнения иных вспомогательных функций, но не могла сравниться по своей эф- фективности с артиллерией. Речи о тесном взаимодействии воздушных и сухопутных сил на поле боя не велось. «Ни Вейган, ни Гамелен,  – отмечает М. Александер, – не видели необходимости в создании ар- мейского авиационного командования или корпуса под своим прямым контролем»1. В то же время командование ВВС, в 1928 г. получившее собствен- ное министерство, а в 1933 г. самостоятельный генеральный штаб, напротив, считало, что авиация будет играть важную роль в будущем конфликте. Под руководством молодого и активного министра авиа- ции П. Кота его представители переработали идеи итальянского гене- рала Дуэ. Они признавали за авиацией не только стратегическую, но и тактическую функцию, утверждая, что завоевание господства в небе становится ключевой задачей, без решения которой победа на земле остается недостижимой2. Схожие мысли высказывал маршал Петэн, который с 1931 г. являлся генеральным инспектором противовоздуш- ной обороны страны. «Для обеспечения неприкосновенности своей земли и своей столицы, – отмечал он, – у Франции есть лишь одно решение: в тот день, когда для обороны территории мы будем распо- лагать 200 истребителями, способными остановить воздушные атаки врага, и 200 мощными бомбардировщиками, которые смогут осуще- ствить акт возмездия, сбросив каждый одну или две тонны бомб в 1000 км от наших границ, мир будет обеспечен»3. В 1933 г. командования сухопутных сил и ВВС несколько раз вступали в открытый конфликт по вопросу о путях развития авиации. Кот и начальник Генштаба ВВС генерал В. Денэн настаивали на созда- нии самостоятельных авиационных соединений, способных контроли- ровать небо и вести стратегические бомбардировки. Вейган выступал 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 146. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 385-386. 3   Цит. по: Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 70. 97 против и требовал, чтобы не менее двух третей имевшихся в наличии боевых самолетов действовали как вспомогательная сила в интересах сухопутных войск. Положение дел усугублял болезненный вопрос распределения и без того сокращавшегося военного бюджета. В октя- бре дело дошло до прямого столкновения: Генштаб армии пригрозил создать свою собственную авиацию в том случае, если командование ВВС получит полную автономию1. Итогом противостояния стал компромисс, закрепивший разде- ление французской авиации на резервную, находящуюся в ведении профильного Генштаба, и вспомогательную, которая предоставлялась в распоряжение армии. Соответственно, с учетом пожеланий всех за- интересованных сторон и поправкой на бюджетные ограничения пла- нировалось и ее перевооружение. Программа «бомбардировка, бой, разведка» предполагала создание универсального самолета, который мог бы реализовывать все три основные задачи войны в воздухе. С целью поддержки наземных войск был спроектирован и принят на вооружение самолет Potez-540. Французский историк дал ему такую характеристику: «Настоящий воздушный крейсер, эта машина быстро продемонстрировала неспособность осуществлять свою миссию. При- менение нескольких экземпляров во время войны в Испании показало ошибочность самой концепции и чрезвычайную уязвимость машин. Испанцы окрестили их “летающими общими гробами”»2. Подобная ситуация резко контрастировала с тем, что в то же время происходило в германской армии. Фон Сект и его сотрудники изначально исходи- ли из перспективы авиации поля боя. Главное тактическое наставле- ние Рейхсвера «Управление и сражение, взаимодействие родов войск» подробно регламентировало боевое применение ВВС и особо подчер- кивало важность постоянного взаимодействия между авиацией и сухо- путными войсками3. Технические инновации не повлияли на оборонительный характер французской военной доктрины. Скорее, происходил противополож- ный процесс: они «подгонялись» под нужды обороны и, таким обра- зом, теряли большую часть своего боевого потенциала. На тактиче- ском и оперативном уровнях во главе угла по-прежнему находилась модель «методического сражения». Стратегия продолжала строиться 1   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 414. 2   Ibidem. 3   Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg, p. 155. 98 на императиве обороны границ. В 1930–1939 гг. французское командо- вание разработало пять «литерных» (C, D, D bis, E, F) планов ведения войны против Германии. Различаясь в деталях, все они основывались на одних постулатах. Перед армией ставилась четкая задача: «Обеспе- чить путем обороны, исключающей любое отступление, абсолютную целостность укрепленного фронта от Лонгюйона до Базеля; париро- вать возможный обходной маневр врага на флангах (Бельгия, Швей- цария) путем организации фронта на нейтральной территории, создать который необходимо как можно раньше»1. Дальнейший ход войны должен был разворачиваться по сценарию Первой мировой. После начального этапа начиналась затяжная борьба на истощение, возможностей выиграть которую в одиночку у Франции не было. К середине 1930-х гг. по важнейшим наименованиям сырья для военной промышленности страна критически зависела от импорта: по каучуку – на 100%, по углю – на 35%, по сырой нефти – на 99%, по меди – на 99%, по свинцу – на 87%, по цинку – на 40%, по олову – на 95%, по никелю – на 30%, по марганцу – на 100%2. Франция полно- стью обеспечивала себя зерном, удобрениями и железной рудой, од- нако испытывала дефицит в сырье для текстильной и химической про- мышленности. Сконцентрировать ресурсы, необходимые для победы в индустриальной войне, Франция могла, лишь сохраняя тесные связи с нейтральными государствами, союзниками и своей колониальной им- перией. Для этих целей ей требовался мощный военно-морской флот. После окончания Первой мировой войны французский ВМФ на- ходился не в лучшем состоянии. В 1914–1918 гг. страна, вынужденная мобилизовать все ресурсы для обеспечения сухопутных сил, практи- чески не строила крупных кораблей. К началу 1919 г. общее водоиз- мещение военного флота составляло 652 000 тонн при 129 000 тоннах, находившихся на стапелях. Через два года оно сократилось до 486 000, а объемы военного кораблестроительства упали в пять раз – до 25 000 тонн. В 1914–1922 гг. Франция вводила в строй лишь небольшие суда, общим водоизмещением 28 000 тонн. Для сравнения: за этот же пери- од Италия спустила на воду 70 000 корабельного тоннажа, Япония  – 465  000, в том числе восемь линкоров и 12 крейсеров, Великобрита- ния  – 1,174 млн. тонн, в том числе 11 линкоров, шесть авианосцев и 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 372. 2   Young R. J. In Command of France, p. 19. 99 53 крейсера. При сохранении таких темпов перевооружения француз- ского флота к 1934 г. он мог полностью исчезнуть как боевая сила1. «Общественное мнение не имело никакого представления о том, какой вклад флот внес в победу, и все говорило о том, что Франция… заня- тая восстановлением своих развалин, забудет об институте, чью пользу она не до конца понимала»2, – отмечает историк французского флота Р. Монак. Ситуация, однако, начала быстро меняться в 1922 г. Вашингтон- ская конференция 1921–1922 г. наглядно продемонстрировала, что Франция превращается во второстепенную морскую державу, кото- рую ставят в один ряд с Италией. Тоннаж, закрепленный за Парижем, не учитывал ни масштабов французской колониальной империи, ни особую заинтересованность страны в контроле над морскими путями. К общему разочарованию политического класса и общественности до- бавились доводы армии. Военные указывали на то, что в случае войны критически важной будет переброска в метрополию войск из Север- ной Африки. Контроль над западным Средиземноморьем превращал- ся, таким образом, в стратегическую задачу и требовал увеличения французского военного флота. Идею усиления военно-морской мощи поддержали видные политики, среди которых выделялся многолетний министр флота Ж. Лейг. В 1924 г. министерство приняло ряд актов, которые составили так называемый военно-морской статут. Его авторы исходили из перспек- тивы широкомасштабной морской войны против Германии и Италии и предлагали создать силы, которые превосходили бы объединенные флоты этих двух стран. По итогам реализации 20-летней кораблестро- ительной программы планировалось ввести в строй линкоры общим водоизмещением в 175  000 тоннажа и авианосец водоизмещением 60 000 тонн. 360 000 тонн отводилось под строительство легких кора- блей, 65 000 тонн – подводных лодок. Оба типа кораблей не регулиро- вались международными соглашениями, что позволяло существенно нарастить французский ВМФ. С учетом вспомогательных судов и при- брежных субмарин к 1943 г. предполагалось спустить на воду 800 000 тонн корабельного тоннажа, что давало Франции перевес над объеди- ненными флотами двух предполагаемых противников. 1   Masson P. La “belle marine” de 1939 // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 444. 2   Monaque R. Une histoire de la marine de guerre française. Paris, 2016, p. 391. 100 К рассмотрению в парламенте программа представлялась частя- ми, и ее финансирование шло несколькими траншами, что позволяло избежать ежегодной процедуры одобрения расходов, чреватой их со- кращениями1. Для перевооружения флота выделялись значительные средства: в 1920–1936 гг. оно поглотило 42% бюджетных затрат на оборону2. Первый этап реализации программы успешно завершился в 1928 г. В состоянии готовности или высокой степени готовности нахо- дились восемь крейсеров, из которых пять относились к классу тяже- лых, 18 лидеров, 26 миноносцев и 50 подводных лодок. После 1928 г. темпы корабельного строительства сократились в результате общего секвестра бюджетных расходов. В начале 1930-х гг. в качестве ответа на германскую военно-морскую программу во Франции впервые после окончания Первой мировой войны были заложены линкоры тоннажем 26 500 тонн каждый – «Дюнкерк» и «Страсбург». В 1922–1934 гг. еже- годно на французских верфях закладывались корабли общим водоиз- мещением 33 700 тонн3. Эта мощь была рассчитана на ведение войны на истощение. Ко- мандование ВМФ считало, что у страны должна быть самостоятель- ная стратегия войны на морях, для реализации которой ей требовался крупный океанский флот4. В то же время политическое руководством страны исходило из необходимости тесного взаимодействия с воен- но-морскими силами основного потенциального союзника Франции  – Великобритании. Именно она и ее империя обеспечивали большую часть французского экспорта военного сырья. Британский торговый флот перевозил треть всех грузов, проходивших через французские порты. Королевские военно-морские силы контролировали морские коммуникации, по которым шли поставки во Францию. Они играли ключевую роль в блокировании германского побережья в случае на- чала войны и, таким образом, обеспечивали возможность «удушения» германской экономики. Британский промышленный и демографиче- ский потенциал давал французам возможность уравновесить герман- скую мощь5. 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 358. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 89. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 346. 4   Jackson P. Naval policy and national strategy in France, 1933–1937 // Journal of Strategic Studies, 2000, vol. 23, no 4, p. 151. 5   Сетов Р. А. Тектоника войны. 1939 год. М., 2019, с. 83–85. 101 В Париже хорошо помнили, что победу в 1918 г. одержала коа- лиция, ядром которой являлся франко-британский альянс. Военные отдавали себе полный отчет в том, что на уровне большой стратегии у Франции нет альтернативы тесному взаимодействию с Великобрита- нией. Когда в 1935 г. в ходе кризиса вокруг Эфиопии в Париже фран- цузское руководство размышляло над тем, стоит ли поддерживать ан- тиитальянскую позицию Лондона, рискуя разрывом с Римом, Гамелен напоминал, что «итальянская поддержка может оказаться важной для обеспечения безопасности Франции, в то время как британская являет- ся ключевой»1. Вейган указывал на то, что без британской поддержки Франция не сможет вести длительную войну2. Суть французской стратегии суммировал генеральный секретарь военного министерства Жакомэ: «Под защитой укрепленных фортов нация могла в полной безопасности разворачивать производство во- оружений, ожидать притока ресурсов из колоний и промышленных товаров из заграницы… Растущая помощь со стороны наших союзни- ков обеспечивала бы нам возможность перейти в наступление, которое единственное ведет к победе»3. Однако прежде, чем развернуть пол- номасштабную войну на истощение Германии, французам предстоя- ло парировать «внезапное нападение». Именно это «узкое место» во французской стратегии заботило военных. Армия мирного времени, созданная законами 1927–1928 г., – пи- сал Вейган в мае 1932 г., – не могла «обеспечить прикрытие границ без привлечения резервистов первой и, отчасти, последующих очередей; организация этого прикрытия, требующая частичной мобилизации, становится мерой более политической, чем военной… При мобилиза- ции удастся сформировать только слабо сплоченные соединения. Как следствие, в начале конфликта командованию придется вводить их в дело с осторожностью и осмысленно. Лишь с трудом удастся создать материальные запасы, которые позволят организовать и содержать мобилизованную армию». Такая структура вооруженных сил соответ- ствовала международной ситуации середины 1920-х гг. и подстраива- лась под выросшую из нее французскую стратегию. Однако все могло поменяться. «Если бы это положение изменилось не в нашу пользу,  – 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 53. 2   Vaïsse M. Sécurité d’abord. La politique française en matière de désarmement (9 décembre 1930–17 avril 1934). Paris, 1981, p. 375–376. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 190–191. 102 отмечал Вейган, – или если бы международные договоры, из которых мы сегодня извлекаем определенную выгоду, перестали соблюдаться, система нашей военной организации, даже хорошо функционирую- щая, утратила бы свою эффективность»1. С точки зрения Вейгана, французская армия в начале 1930-х гг. находилась на том минимальном уровне боеспособности, который, с учетом имевшихся стратегических факторов, а также фактическо- го военного потенциала Германии, позволял ей с высокой степенью надежности обеспечить безопасность страны. В своих дискуссиях с политиками генерал постоянно подчеркивал угрозу, исходившую с другого берега Рейна, однако в частных разговорах признавал, что «Франция могла чувствовать себя в безопасности на протяжении дол- гого времени без значительных усилий»2. Германия втайне занималась военным строительством, но Рейхсвер являлся лишь ядром массовой армии. «Без всеобщей воинской обязанности, – отмечал У. Черчилль, – кости скелета [армии – авт.] никогда не покрылись бы плотью и не скрепились бы сухожилиями»3. Строительство «линии Мажино» и пе- ревооружение должны были помочь Франции сохранить этот баланс в ситуации приближавшихся «тощих лет». Именно поэтому Вейган в своих дискуссиях с министрами подчер- кивал необходимость выделения армии дополнительного финансиро- вания. Уже в докладе военному министру Мажино в апреле 1930 г. он писал: «Выделение кредитов [на перевооружение – авт.] является для нас ответом на вопрос о том, будет или нет существовать сама армия… [Они – авт.] должны быть выведены за рамки бюджетных дискуссий. Как в случае с финансированием укрепления границ и строительства кораблей для ВМФ, нам необходима программа поставок и модерни- зации с гарантированным выполнением»4. Настойчивость Вейгана да- вала результаты: уже в 1931 г. сухопутные силы получили 800 млн. франков для реализации программы перевооружения. В начале 1930-х гг. армия ожидала от политиков реализации двух задач: максимально возможного сохранения статус-кво на междуна- родной арене и поддержания потребностей вооруженных сил на мини- мально приемлемом уровне с учетом демографических флуктуаций и 1   Weygand M. Mémoires, p. 385. 2   Maiolo J. Cry Havoc, p. 88. 3   Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1. Boston, 1985, p. 40. 4   Weygand M. Mémoires, p. 350–351. 103 технологических изменений. Франция должна сохранять свои позиции доминирующей военной силы в Европе – при этом условии генералы были готовы мириться с положением дел, созданным принятием зако- нов 1927–1928 гг. И Вейган1, и Гамелен критически относились к идее сокращенного до одного года срока службы по призыву, повторяя те же аргументы, что и их предшественники на высших командных постах. Однако военные сами являлись авторами тех реформ, которые факти- чески лишили Францию действующей армии как активной силы. При всем своем различном отношении к политическому режиму Третьей республики, оба генерала действовали в рамках сложившейся системы военно-гражданских отношений, лишавшей армейское командование права решающего голоса2. Поколение Вейгана хорошо помнило время, предшествовавшее началу Первой мировой войны, когда потребности военного строительства стояли во главе угла для политиков. Ситуация 1920-х гг., при которой нужды национальной обороны выпали из числа приоритетов правительства, не могла их не смущать. Однако они при- няли ее как неизменное исходное условие3. Компромисс, сложившийся между военным и политическим руко- водством страны, был нарушен метаниями французской внешней по- литики в 1932–1933 гг. Вейган в штыки встретил ту позицию, которую заняла Франция в ходе переговоров о разоружении в Женеве. Спустя 15 лет, выступая перед парламентской комиссией, расследовавшей причины поражения 1940 г., он с трудом скрывал свое раздражение: «Для тех, кто отвечал за поддержание армии на уровне, соответство- вавшем требованиям национальной обороны, она [Женевская конфе- ренция – авт.] стала настоящей Голгофой. О глупостях, творившихся в Женеве, можно говорить бесконечно долго! Для меня этот период стал временем упорной борьбы против разоружения. Я очень хорошо понимаю, что французское правительство, сделав ставку на систему коллективной безопасности в рамках Лиги Наций, не могло не принять участие в развернувшихся там дискуссиях. Но я прошу понять, что я не мог поступить иначе, как выступить против разоружения Франции. 1   Maiolo J. Cry Havoc, p. 84; Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 22–23. 2   Кривопалов А. А. Армия, общество и государство в поисках оптимальной формы взаимодействия // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право, 2017, т. 10, № 3, с. 20. 3   Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations, p. 45-46. 104 Я не верил в коллективную безопасность, так как под нее никогда не удавалось подвести реальные основания»1. Вейган был готов согласиться только с таким вариантом разоруже- ния, при котором возникали мощные коллективные наднациональные силы. «План Тардьё», который предполагал организацию международ- ной армии, оснащенной тяжелым вооружением, разрабатывался при активном участии французских военных. Генерал видел в нем возмож- ность обеспечить ту гарантию системы коллективной безопасности, без которой она, по его мнению, оставалась недееспособной. «Этот проект, – вспоминал он, –предполагал формирование международной полицейской силы с целью предотвращения войны, первого эшелона сил принуждения, которые могли бы оказать немедленную помощь го- сударству, ставшему жертвой нападения»2. «План Тардьё» наполнял конкретным содержанием модель Лиги Наций, которая превращалась в мирового полицейского, а также закреплял за Францией, крупней- шей военной державой, роль «оператора» международной армии. Это было меньшее из двух зол: Вейган, как и его старший соратник маршал Фош, всегда считал, что безопасность страны обеспечивается ее воору- женными силами и прочными военно-политическими союзами. Отказ конференции принять предложения Тардьё не мог не уси- лить скепсиса французских военных. Но еще сильнее их насторожили политические изменения в самой Франции. В мае 1932 г. по итогам парламентских выборов у власти в стране оказалась коалиция лево- центристских партий. Вейган считал, что их приверженность идеям арбитража, публичной дипломатии и коллективной безопасности, привнесенная в повестку международной конференции по разоруже- нию, могла пойти лишь во вред безопасности страны. Разоружение под левыми лозунгами казалось генералу предосудительным и с политиче- ской точки зрения. «Вейган и его штаб, – поясняет британский историк Дж. Майоло, – опасались того, что в рамках однолетнего срока службы армия не успевала должным образом воспитать когорты новобранцев в духе патриотизма и защитить их, таким образом, от влияния левых идей. Их тревогу лишь усугублял тот факт, что в первые два года на- хождения Вейгана на посту начальника Генерального штаба актив- ность рабочих и массовые пацифистские настроения, казалось, росли 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 237. 2   Weygand M. Mémoires, p. 379. 105 день ото дня… Начало конференции по разоружению давало левым возможность добиться сокращения французских вооружений и забло- кировать возможное продление срока службы по призыву»1. Речь шла не просто об очередной смене состава правящей коали- ции. Во Франции развивался процесс обновления политической элиты. Те, кто привел страну к победе в 1918 г., один за другим уходили из жизни или покидали властную авансцену. В 1929 г. скончался Клеман- со. В этом же году, подтачиваемый болезнями, в отставку вышел Пуан- каре. В марте 1932 г. умер Бриан. Через два месяца пост председателя Совета министров покинул Тардьё, фактически завершив тем самым свою карьеру. В январе 1932 г. скоропостижно скончался Мажино. Че- рез год свой последний министерский пост оставил Пенлеве. Эти люди придерживались различных взглядов, однако за годы острой политиче- ской борьбы, ставкой в которой являлось сохранение республики, ру- ководя страной в судьбоносные годы Первой мировой войны, они вы- работали навыки стратегического мышления, обрели опыт и харизму, помогавшую им подниматься над партийными схватками и метаниями общественного мнения. Военные с ними часто не соглашались, но сле- довали тем курсом, который задавали политики в силу сложившихся отношений субординации и совместной работы в прошлом. В строю все еще находился целый ряд ярких представителей ста- рого поколения лидеров Третьей республики, которые во многом опре- деляли политику Франции в первой половине 1930-х гг., однако они действовали уже в ином окружении. Их преемники не участвовали в боях за консолидацию республиканского строя, не имели опыта управ- ления в сложных условиях мировой войны и как политики сформиро- вались под влиянием того шока, который в 1914–1918 гг. испытало все французское общество. Один из ярких представителей этой когорты, лидер СФИО Л. Блюм, в годы Второй мировой войны написал работу, где точно определил суть проблемы: Франция, избавившись от внепар- тийных харизматиков начала XX в., которых она интуитивно опаса- лась, обратилась к партийным политикам, которые воплощали в себе все слабости дезориентированного буржуа2. Франция не справлялась с вызовами современного развития и впадала в глубокий кризис. Его наглядным проявлением стал полити-   Maiolo J. Cry Havoc, p. 85. 1   Blum L. A l’échelle humaine. Paris, 1945. 2 106 ческий упадок Третьей республики. Вот как об этом писал де Голль: «Едва приступив к исполнению своих обязанностей, глава правитель- ства сразу же сталкивался с бесчисленным количеством всевозмож- ных требований, нападок и претензий… Со стороны парламента он не только не встречал поддержки, но напротив, последний строил ему различные козни и действовал заодно с его противниками. Среди сво- их же собственных министров он находил соперников. Общественное мнение, пресса, отдельные группировки, выражавшие частные инте- ресы, считали его виновником всех бед. При этом … продержавшись несколько месяцев у власти, он вынужден будет уступить свое место другому. В области национальной обороны подобные условия препят- ствовали выработке стройного плана, принятию обдуманных решений и осуществлению необходимых мероприятий, которые в своей сово- купности составляют то, что называется “последовательной полити- кой”»1. В начале 1930-х гг. распадалось представление о том общем национальном интересе, который связывает генералов и министров. Политика, остро приправленная идеологией, ярко окрасила воен- но-гражданские отношения в предвоенной Франции. Решить проблему мог бы отлаженный институциональный ме- ханизм взаимодействия между военными и политиками, однако он по-прежнему действовал неэффективно. В начале 1930-х гг. Высший совет национальной обороны, главный орган координации усилий для подготовки страны к войне, окончательно утратил представление о своей компетенции и, занимаясь все большим числом вопросов, раз- растаясь, организационно фактически слился с правительством. Вей- ган не без иронии отмечал, что в ходе заседаний ВСНО «правительство знакомит само себя со своим мнением»2. По замечанию французского историка Ф. Гельтона, попытки реформирования совета «приводили к расширению его функций, утяжелению его структуры, что серьезно вредило реализации изначально поставленных перед ним задач»3. В ре- зультате ВСНО собирался все реже и терял влияние. Все более острой проблемой становилась организация взаимо- действия между разделенными родами войск. В 1932 г., формируя правительство, Тардьё объединил все три профильных министерства (военное, военно-морское и авиации) в единое министерство нацио- 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 27–28. 2   Weygand M. Mémoires, p. 392. 3   Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale, p. 55. 107 нальной обороны. Эта инициатива имела очевидные плюсы: она по- зволяла уйти от излишней бюрократизации, аппаратной конкуренции и создавала основу для выработки единого видения целей оборонного строительства. Рабочим органом при министре национальной обороны должен был стать Высокий военный комитет, берущий на себя часть функций Высшего совета национальной обороны. Его членами явля- лись заместители председателей высших советов родов войск и началь- ники соответствующих генеральных штабов. На Комитет возлагались функции координации «общих вопросов, интересующих сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы»1. Фактически речь шла о согласовании программ перевооружения и доктрин различных родов войск в рамках единой стратегии националь- ной обороны. Однако подобная централизация вступила в противоре- чие с логикой функционирования политических институтов Третьей республики. Профильные парламентские комиссии восприняли рефор- му как попытку ограничения их компетенции и как серьезный шаг к усилению исполнительной власти2. Новое министерство не проработа- ло и полугода, пав жертвой конфликта ведомственных интересов. По- сле этого Высокий военный комитет, активно действовавший весной 1932 г., постепенно утратил свое значение. Членом Высокого военного комитета при его формировании был назначен Петэн. После ухода с поста главнокомандующего маршал сам постепенно превращался в своего рода постоянно действующий институт. Несмотря на свой преклонный возраст (в 1931 г. ему испол- нилось 75 лет), он продолжал занимать высшие военные должности и сочетал их с работой на государственных постах – беспрецедент- ный случай в истории французской республики. К середине 1930-х гг. Петэн, один из двух оставшихся в живых маршалов, являлся симво- лом национального духа и воплощением триумфа в Первой мировой войне. Его авторитет рос по мере того, как политическую авансцену покидали государственные деятели, обеспечившие победу 1918 г., а Третья республика при пассивности ее новых лидеров погружалась в затяжной кризис. Распад республиканской политической культуры со- провождался ростом антипарламентаризма, критикой старых партий, призывами к установлению твердой исполнительной власти3. 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 347. 2   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 64. 3   Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939 // S. Berstein, M. Winock (dir.) La République recommencée. De 1914 à nos jours. Paris, 2008, p. 114. 108 Анри-Филипп Петэн в начале 1930-х гг. Источник: United States Library of Congress Маршал выступал носите- лем харизмы, которую хотели поставить себе на службу эли- ты, пытавшиеся «влить молодое вино в старые меха». При своем назначении военным министром в 1934 г. Петэн сказал: «Я нахо- жусь в распоряжении Франции. Но я никогда не занимался поли- тикой и не хочу ею заниматься»1. Пытаясь занять позицию над схваткой, примеряя на себя роль внепартийной силы, маршал на практике пытался выдвинуть и осуществить элементы новой обще- национальной повестки. Одной из сфер, привлекавших его внимание, было образование. Петэн считал, что важнейшая задача, стоявшая пе- ред страной, заключалась в воспитании молодежи, прививании ей духа патриотизма и взращивании у нее иммунитета к коммунистическим идеям. В частных беседах он жестко высказывался о бессилии полити- ческой системы Третьей республики и подчеркивал необходимость уч- реждения сильной исполнительной власти. По словам одного из кон- фидентов маршала, он никогда не говорил «нет», если речь заходила о потенциальной перспективе его назначения главой правительства2. Мог ли Петэн взять на себя роль связующего звена между воен- ными и политиками? Едва ли он когда-либо занимал ту нишу, кото- рая давала бы такую возможность. До 1931 г. он находился в том же положении, что и любой представитель армейского командования, и был вынужден играть по тем правилам, которые определяли граж- данские власти. С 1932 г. маршал все больше становился политиком. Как отмечает М. Александер, «восприимчивый к лести, ставший во- площением французской военной славы, к 1935 г. он превратился в 1   Цит. по: Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre, p. 245. 2   Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 280–285. 109 “амбициозного старика”, как его назвал впоследствии Гамелен, дела- ющего первые шаги по пути политического авторитаризма, который, в конце концов, привел его к Виши»1. Очевидных инструментов для купирования военно-гражданского конфликта во Франции не имелось. Столкновение между Вейганом и левоцентристскими правительствами в 1932–1934  гг. стало первым наглядным проявлением этого кризиса. К осени 1932 г. отношение главнокомандующего к планам разору- жения сместилось от «подозрительности и враждебности к активному и решительному противодействию»2. В октябре он дал генеральное сра- жение правительству Эррио, представившему на заседании Высшего совета национальной обороны свой «конструктивный план». Ни воен- ные, ни политики не доверяли немцам, но предлагали различные спо- собы противодействия возможному германскому реваншу. Министры продолжали следовать курсом коллективной безопасности. Военный министр в кабинете Эррио и главный представитель Франции на пере- говорах в Женеве Поль-Бонкур впоследствии так объяснял суть своей позиции: «Моей заботой в ходе всех этих обсуждений было то, что не всегда хорошо понимали, особенно в Генеральном штабе – Франция не должна оказаться в одиночестве в тот день, когда Германия неизбеж- но перевооружится; она должна проявить свою волю к тому, чтобы в максимально возможной степени подключиться к всеобщему сокраще- нию вооружений и при случае иметь возможность вместе с остальны- ми сказать Германии “Стой!”»3. Поль-Бонкур выражал надежды тех во французском правительстве, кто считал, что, идя на уступки, Франция сможет заручиться поддержкой Великобритании и в то же время до- биться лояльности со стороны Германии. Командование вооруженных сил выступило против подобных пла- нов. Петэн и Вейган указывали на то, что Франция уже сократила свою армию в результате принятия законов 1927–1928 гг. Главнокоманду- ющий говорил о тех «рисках, которыми чревато принятие настолько слабой, расплывчато определенной системы организации обороны, чье функционирование в ситуации мобилизации остается под вопросом. При нападении немедленная потеря укрепленных районов и вторжение врага на территорию страны будут неизбежны. Помимо этого, армия, и без того уменьшенная сокращением срока службы, превратилась бы 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 178. 2   Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations, p. 58. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 786. 110 в пассивную силу, лишенную возможности маневра, обреченную на оборону, а следовательно – на поражение»1. Военные не смоневались, что жертвовать остатками боеспособности армии в обмен на новые договоры и обещания – значит переходить красную черту, за которой Франция окончательно утратит возможность сама себя защитить2. Од- нако, вопреки их возражениям, «конструктивный план» был принят и вынесен на обсуждение Женевской конференции3. Там он разделил судьбу «плана Тардьё». Ни немцы, ни британ- цы не были заинтересованы в реальном ограничении германских воо- ружений, даже ценой понижения общей для всех планки допустимой военной мощи. Вырванное ими у Эррио согласие на равенство Берли- на в вооружениях угрожало фундаментальным основам безопасности Франции. Вейган считал, что речь идет «о важной, даже капитальной уступке»4. После получения известий из Женевы он запросил аудиен- ции у президента республики А. Лебрена, формального верховного главнокомандующего. Речь шла о достаточно нестандартном шаге, ко- торый подчеркивал чрезвычайность ситуации: в политической системе Третьей республики президент выполнял преимущественно предста- вительские функции и редко вмешивался в реальную политику. Ин- формированный советский представитель в Париже М. С. Островский сообщал о том, что в Елисейском дворце генерал заявил о своем прин- ципиальном несогласии с действиями правительства и подал в отстав- ку: «Президент советовал Вейгану взять отставку обратно, не нервни- чать, ждать лучших времен, которых уже недолго ждать, и готовиться к “великим событиям”, которые уже на носу, а в это время ждать спо- койно и готовить армию». «Генералу эта политиканствующая сволочь осточертела»5, – подытоживал Островский. Политики исходили из того, что уменьшение военных расходов являлось объективной неизбежностью, связанной с влиянием Вели- кой депрессии на французскую экономику: вооружения придется со- кращать в любом случае, и переговоры в Женеве – это возможность извлечь из сложившейся ситуации дополнительную дипломатическую выгоду. Левоцентристские кабинеты приступили к секвестру сразу по- 1   Weygand M. Mémoires, p. 391. 2   См. подробнее: Vaïsse M. Sécurité d’abord, p. 248–323. 3   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 41. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 239. 5   РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 62. 111 сле прихода к власти, не дожидаясь каких-либо решений Женевской конференции. Во втором полугодии 1932 г. финансирование армии было уменьшено в общей сложности на 450 млн. франков, причем под ударом оказалась святая святых, которую всячески оберегал Вейган – ее перевооружение. Генерал неоднократно указывал на то, что тем са- мым под угрозу были поставлены не только программа модернизации артиллерии и моторизация, но и успешное проведение мобилизации1. На протяжении всего 1933 г. он убеждал правительство в необходимо- сти вывести расходы на армию из-под секвестра. Однако гражданские власти смотрели на ситуацию иначе. В феврале 1933 г. новый глава правительства Э. Даладье отказался от увеличения военного бюджета, несмотря на обострение международной обстановки после прихода к власти в Германии нацистов. От утверждал, что «финансовые сообра- жения имеют приоритет над военными задачами. Сбалансированный бюджет – это лучшая гарантия безопасности»2. Пытаясь переубедить Даладье, который являлся одновременно и военным министром, Вейган забрасывал его докладами, описывавши- ми масштаб германской угрозы. Нацизм, по его словам, «придал новое дыхание воинскому духу германской расы». На этом фоне признание за Берлином равенства в вооружениях влекло за собой тяжелые по- следствия: «В действительности, мы получим не равенство, а ярко вы- раженное превосходство Германии при учете военной культуры этой нации и уже приложенных активных усилий по подготовке герман- ской военной промышленности к перевооружению»3. Командование ВВС сообщало о развитии в Германии авиации в обход ограничений, наложенных Версальским договором. В этой ситуации, подчеркивал Вейган, Франция должна была любой ценой сохранять свое военной превосходство над Веймарской республикой. Эти призывы остались неуслышанными: за годы предупрежде- ния военных о росте германской угрозы превратились для политиков в рутину. Разведка часто завышала ее масштабы, что подрывало веру в надежность данных, поставляемых спецслужбами. Корпоративный интерес армейского командования был очевиден: преувеличивать опас- ность со стороны Берлина и, таким образом, укреплять собственные позиции в ситуации сокращения финансирования и общего ослабления 1   Weygand M. Mémoires, p. 387. 2   Цит. по: Maiolo J. Cry Havoc, p. 86–87. 3   Цит. по: Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 64. 112 внимания общества к проблемам национальной обороны. Рост паци- физма, политика «в духе Локарно» также не способствовали осознанию необходимости укрепления вооруженных сил. В начале 1930-х  гг. «с сентиментальным пацифизмом, вдохновлявшимся ужасом перед вой- ной, совмещался пацифизм тактический, сторонники которого рассчи- тывали сохранить мир путем соглашения с Берлином, подталкивая его к тому, чтобы воевать на востоке против Советского Союза, а не на западе, против демократий»1, – отмечает О. Вьевьорка. Партия ради- кал-социалистов, одним из лидеров которой являлся Даладье, стояла в авангарде движения за разоружение и углубление франко-германской нормализации. Потенциал дальнейшего сближения с Германией по- степенно исчерпывался, но приход к власти Гитлера первоначально не рассматривался как обстоятельство, которое его в принципе исключает. Французская пресса не считала нацистского фюрера самостоятель- ной фигурой: «”демагог”, “строительный маляр”, “генерал Буланже”, Гитлер являлся лишь игрушкой гораздо более значительных и опасных сил, чем он сам: Рейхсвера, вечной Пруссии – наследственных врагов Франции»2. Мало кто в Париже читал «Майн Кампф», но те, кто был знаком с программной работой Гитлера, зачастую воспринимали ее как обычный политический памфлет. А. Франсуа-Понсе, французский посол в Берлине в 1931–1938 гг., хотя и обращался к книге Гитлера в попытках объяснить его поведение, все же считал, что фюрер доста- точно далеко ушел от высказанных в ней идей. Действия политика, утверждал посол, как правило, слабо связаны с тем, что он говорил или писал, будучи не у власти и не неся никакой ответственности3. Во- енные относились к тексту вождя нацистов более серьезно. «Второе бюро, – вспоминал его руководитель в 1930-е гг. М. Гоше, – всегда считало “Майн Кампф” важным, фундаментальным и абсолютно ре- левантным документом, который, если очистить его от перегибов и экстравагантной эмоциональности содержал в себе, как мы полагали, руководство к будущим действиям Гитлера»4. Так это или нет, но руководство Франции в 1933 г. игнорировало тот факт, что новые обстоятельства требовали коренного пересмотра 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 348. 2   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 59. 3   Documents diplomatiques français (1932–1939). 2-e série (1936–1939). T. 4. Paris, 1967, p. 309. 4   Gauché M. Le deuxième bureau au travail (1935–1940). Paris, 1953, p. 32. 113 внешней политики. «Мы действовали так, – вспоминал Даладье, – что- бы совместить два основных принципа французской политики: со- хранить солидарность с нашими союзниками, не допустить изоляции Франции по экономическим и финансовым причинам, которые накла- дывались на причины политические, и, с другой стороны, сделать все, чтобы избежать массированного перевооружения Германии»1. Предсе- датель Совета министров полагал, что лишь после завершения эконо- мического кризиса, которое он предполагал увидеть не раньше 1936  г., появится реальное основание обсуждать возможность наращивания военных расходов. Вейган упрекал правительство в непоследователь- ности. «Эти плачевные конфликты, – вспоминал он, – были неизбеж- ным результатом разногласий между командованием [армии  – авт.], осознававшим реальное положение дел и следовавшим своему долгу, и правительством, чьи иллюзии вели к искажению реальной внешне- политической картины. Складывавшаяся ситуация исключала любое ослабление нашей армии, а также настоятельно требовала ее усиления и снабжения современным вооружением»2. На протяжении 1933 г. отношения между военными и граждански- ми властями непрерывно ухудшались. Годовой бюджет предусматри- вал новые сокращения расходов на армию. Близкие к Вейгану офицеры утверждали, что генерал одно время даже опасался покидать Париж, чтобы в его отсутствие министры не одобрили очередное уменьшение оборонных расходов3. Но протесты приводили, скорее, к противопо- ложным результатам – правительство лишь дополнительно урезало военный бюджет. В 1932 г. были отменены большие маневры фран- цузской армии. Учения удалось провести, лишь серьезно пересмотрев их программу – значительно уменьшив количество задействованных войск, отказавшись от приглашения иностранных военных атташе и организовав все в режиме секретности4. Даладье рассматривал возмож- ность сокращения действующей армии с 20 до 16 дивизий, а в марте без предварительных консультаций с командованием вооруженных сил принял решение об увольнении из армии 5000 офицеров (шестая часть всего офицерского корпуса)5. В полной мере оно не было реали- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 11. 2   Weygand M. Mémoires, p. 405. 3   Young R. J. In Command of France, p. 38. 4   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 81. 5   Weygand M. Mémoires, p. 399. 114 зовано, однако постепенное сокращение штатов в сухопутных силах шло. «Нельзя отрицать, – отмечал Гамелен, – что эта тревога оказа- ла глубокое моральное воздействие на офицерский корпус, вызвав у него чувство неуверенности в завтрашнем дне»1. В то же время армия скептически оценивала попытки политиков найти выход из положения путем активизации переговорного процесса. 1933 г. прошел под знаком попыток найти международный фор- мат, устраивающий Германию, снимающий напряженность в отноше- ниях между Парижем и Берлином и при этом позволяющий Франции выйти из той фактической изоляции, в которой она оказалась в ходе конференции по разоружению. После многочисленных дискуссий в Женеве французы под нажимом британцев согласились снять условие предварительного обеспечения безопасности и перейти к непосред- ственному сокращению вооруженных сил, которое допускало возмож- ность довооружения Германии до уровня других европейских держав. При этом Даладье настаивал на необходимости внедрения механизма контроля, который должен был действовать восемь лет и подтвердить готовность немцев играть по общим правилам. Одновременно по пред- ложению лидера Италии Б. Муссолини обсуждался проект так называ- емого пакта четырех – соглашения о сотрудничестве между Францией, Германией, Великобританией и Италией с целью поддержания мира, в рамках которого допускался пересмотр мирных договоров и, как след- ствие, изменение статус-кво в Европе2. Однако дипломатические усилия давали слабую отдачу в ситуа- ции, когда Германия в действительности стремилась к неограниченной ремилитаризации. Заявив, что французские предложения о введении системы контроля как предпосылки разоружения противоречат де- кларации «пяти держав» (Великобритании, США, Франции, Италии, Германии), признававшей за Германией «равноправие в вооружениях в рамках системы, обеспечивающей безопасность всем народам при условии международного контроля»3 от декабря 1932 г., Гитлер в ок- тябре 1933 г. покинул Женевскую конференцию и объявил о выходе Германии из Лиги Наций. Франция в ответ отказалась от ратификации «пакта четырех», который и без того стоил ей осложнений в отноше- ниях с Польшей, увидевшей в новой внешнеполитической комбинации 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 97. 2   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 67–75. 3   Горохов В. Н. История международных отношений, с. 200. 115 угрозу своим границам1. В этих обстоятельствах Вейган констатировал очевидный «провал дипломатии»2. У Франции, по его мнению, не оста- валось иного выбора, как укреплять собственную систему альянсов в тылу у Германии. Еще в мае 1932 г. главнокомандующий одобрил доклад, подготов- ленный Генштабом сухопутных сил, в котором моделировался боль- шой вооруженный конфликт с участием Франции и Германии. Союз- никами Парижа рассматривались Польша и страны Малой Антанты. Проект предполагал развертывание совместных операций и создание единого командования во главе с французским генералом. При этом в нем отмечались препятствия для формирования эффективной коали- ции восточноевропейских государств под французским руководством3. Помимо внутренних противоречий, существовавших между восточно- европейскими государствами, в их числе фигурировала военно-эконо- мическая слабость «тыловых союзников». Вейган хорошо понимал: даже взятые в своей совокупности, они не обеспечивали мощи, спо- собной создать боеспособный восточный фронт по типу того, который существовал в годы Первой мировой войны, благодаря России. В этой связи генерал рассматривал перспективу пересмотра по- литики Франции в отношении СССР. Вейган всегда оставался после- довательным антикоммунистам и мало симпатизировал советской идеологии. В этом он следовал за большей частью французского по- литического класса, который с подозрением относился к внешнеполи- тическим инициативам Советского Союза, его внутренней политике, деятельности Коммунистического Интернационала, а также сохранял болезненную память о невыплаченных царских долгах и национали- зированной собственности4. Однако в непростых международных ус- ловиях начала 1930-х гг. эта враждебность отходила на второй план. Столкнувшись с непримиримой позицией Германии на Женевской 1   Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 215. 2   Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations, p. 73. 3   Wandycz P. The Twilight of French Eastern Alliances, 1926–1936: French- Czechoslovak-Polish Relations from Locarno to the Remilitarization of the Rhineland. Princeton, 1988, p. 242. 4   Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno, 1924–1929 // M. Narinskiy, E. du Réau E., G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.) L’URSS et l’Europe dans les années 20. Paris, 2000, p. 67–70; А. Ю. Павлов (ред.). Враг, противник, союзник? Россия во внешней политике Франции в 1917–1924 гг. Т.2. СПб.: Издательство РХГА, 2021, с. 368–576. 116 конференции и убедившись в невозможность опереться на британскую поддержку, правительство Эррио сделало серьезный внешнеполитиче- ский ход, заключив в ноябре 1932 г. пакт о ненападении с Советским Союзом1. Это событие дало старт неформальным консультациям по вопро- су о возможности расширения военных связей между двумя странами. С французской стороны их вели близкие к Вейгану лица. Наиболее за- метную роль играл подполковник Ж. де Латр де Тассиньи, будущий маршал Франции. Он полагал, что реализация «программы минимум» должна была обеспечить советское невмешательство в случае фран- ко-германского конфликта, принимая во внимание напряженные отно- шения СССР с Польшей и его сотрудничество с Германией в рамках Раппальского соглашения 1922 г. и двустороннего договора о ненапа- дении и нейтралитете от 1926 г. «Благожелательный нейтралитет» Мо- сквы стал бы, таким образом, большим выигрышем. В то же время он считал необходимым развивать контакты с Красной Армией.2 Вейган поддерживал эти планы. Не переоценивая шансы на фор- мирование полноценного советско-французского альянса, он склонял- ся к мысли о том, что без советской помощи система «тыловых со- юзов» не справится со своей функцией в случае войны. Франция не могла самостоятельно ликвидировать дисбалансы в военно-экономи- ческой мощи Германии и ее восточных соседей. Для этого ей не хвата- ло ресурсов, и в ситуации бюджетных сокращений изменение подоб- ного положения дел в краткосрочной перспективе не просматривалось. Кроме того, остро стоял и логистический вопрос. Позиция Италии в ситуации конфликта в Восточной и Юго-Восточной Европе остава- лась неясной. Следовательно, под вопросом оказывался итальянский транзит военных грузов. Выкладки Генштаба показывали, что постав- ки по единственно доступному пути через порт в Салониках не могли 1   Дюллен С. Была ли нужна Сталину Франция? // Ю. И. Рубинский, М. Ц. Ар- заканян (ред.). Россия – Франция: 300 лет особых отношений. М.: РОСИЗО, 2010, с. 225–235; Ревякин А. В. Советско-французский договор о ненападении 1932  года // Там же, с. 216–224; Du Réau E. Du plan Briand au traité de non-agression franco-soviétique. Les relations franco-soviétiques au début des années trente : vers un rapprochement des deux Etats (1930–1933) // M. Narinskiy, E. du Réau, G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.). L’URSS et l’Europe dans les années 20, p. 173–176. 2   Вершинин А. А. У истоков советско-французского военного сотрудничества: миссия Б. М. Симонова во Франции (1932–1933 гг.) // Российская история, 2020, № 3, с. 57. 117 удовлетворить потребности «тыловых союзников». Взвесив все эти об- стоятельства, Вейган констатировал: «Сближение с Россией, помимо любого военного сотрудничества, возможно, позволило бы нам обе- спечить Малую Антанту военными поставками, которые мы не смо- жем осуществить другим путем».1 В марте 1933 г. было принято решение об обмене военными атта- ше с Советским Союзом. В Москву отправился вхожий в окружение главнокомандующего полковник Э. Мандра. В Париже приняли ком- брига С.И. Венцова. В своем отчете советский представитель отмечал: «Все решения по связи с нами принимаются не в совете министров, не в генштабе, а в “доме” ген. Вейгана»2. В задачи Венцова входило развитие военно-технического сотрудничества между двумя странами. Установление связей в этой чувствительной для двусторонних отно- шений сфере могло стать важным фактором дальнейшего сближения. Вейган считал, что Франции стоит пойти навстречу советским пред- ложениям. На запрос Гамелена о возможности продажи Советскому Союзу товаров военного назначения он ответил твердым согласием, отметив, что «речь идет о деле, важность которого может проявиться во всех отношениях»3. В то же время, все эти построения оказались бы бесполезными в том случае, если бы Франция окончательно утратила свое военное мо- гущество. Что должно лежать в основе французской стратегии? В кон- це 1933 г. военные и гражданские власти в попытках сформулировать ее цельное видение следовали расходящимися курсами. «Отстранен- ные от выработки правительственных решений, они [военные  – авт.] решительно отвергали их; взаимное недоверие, отсутствие сотрудни- чества, конфликты между двумя властями препятствовали, одновре- менно, и успеху дипломатических переговоров и реализации необ- ходимой модернизации французской армии»4, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс. Попытки политиков реанимировать бриановскую стратегию не имели перспективы ввиду позиции Германии, которая больше не видела смысла в игре по общим правилам. В то же время армейское командование, готовое скорее дать Берлину вооружиться, чем пойти 1   F. Guelton (dir.). Le «Journal» du général Weygand, 1929–1935: édition commentée. Montpellier, 1998, p. 128. 2   РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 136. 3   F. Guelton (dir.). Le «Journal» du Général Weygand, p. 129. 4   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 365. 118 на сокращение французских вооружений, не учитывало того очевид- ного факта, что при отсутствии международных ограничений Герма- ния быстро превзойдет Францию в военной мощи. Противореча самим себе, военные утверждали, что французские вооруженные силы с 1918 г. накопили серьезный качественный отрыв от германских. «Мы по- смотрим, за какой срок немцы смогут догнать нас, учитывая те 20 мил- лиардов, которые мы потратили на вооружения!»1, – говорили они с определенной долей самонадеянности. Поль-Бонкур, отмечавший слабость аргументации военных, нахо- дился в невыигрышном положении, так как правоту Вейгана, казалось, подтверждал весь ход событий вплоть до 1939 г. Между тем, в 1933 г. германская угроза не казалось столь неотвратимой, а потенциал между- народного сотрудничества – исчерпанным. Предупреждения разведки о росте германских вооруженных сил выглядели малоубедительными. Политики продолжали считать, что военные осознанно драматизиру- ют ситуацию. На все возражения генералов министр финансов отве- чал, что «французская армия остается сильнейшей в Европе, и во главе угла стоит проблема поддержания равновесия бюджета»2. Экономиче- ский кризис заслонял собой отдаленную перспективу военной эскала- ции. Немалое влияние на действия правительства оказывали и чисто политические соображения. О. Вьевьорка отмечает: «Часто разделяя консервативные взгляды, военные, за редчайшими исключениями, не являлись реальными заговорщиками против республики. Но воспоми- нания о деле Дрейфуса оставались чрезвычайно живыми и подпитыва- ли подозрения прогрессивных кругов»3. Социалисты и коммунисты до 1935 г. отказывались голосовать за военные кредиты. Генералы в свою очередь подозревали левых в ведении подрывной работы в армии. За- дачи национальной обороны являлись одной из ставок во внутриполи- тической борьбе. Ситуация начала меняться в начале 1934 г. В результате антипра- вительственных выступлений 6 февраля кабинет Даладье ушел в от- ставку. Новый председатель Совета министров Г. Думерг, 70-летний бывший президент республики, сформировал правительство, ядро ко- торого составили политики центристской ориентации. Портфель ми- нистра иностранных дел в нем получил Л. Барту. Он являлся ярким 1   Цит. по: Maiolo J. Cry Havoc, p. 90. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 52. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 348. 119 представителем старшего поколения республиканской элиты. Барту впервые избрался в парламент в 1889 г. и с тех пор не покидал фран- цузский властный Олимп, семь раз занимая различные министерские посты. Начав свою карьеру в консервативных кругах, в 1899 г. он примкнул к движению за реабилитацию несправедливо осужденного капитана А. Дрейфуса. После этого ему довелось принять участие во всех главных политических боях периода рассвета Третьей республи- ки, последовательно занимая при этом центристскую позицию. Правые не могли забыть его дрейфусарства, левые – борьбы против стачечного движения в 1900-е гг. и закона о трехлетней военной службе по при- зыву, который Барту провел через парламент в 1913 г., занимая пост председателя правительства. Клемансо в 1917 г. оставил его без ми- нистерского портфеля, считая, что умеренность – это не то, что нужно Франции в разгар мировой войны1. Как отмечает Ж.-Б. Дюрозель, Барту далеко не являлся «любим- цем» французского политического класса2, однако он не только оста- вался на плаву, но и регулярно входил в состав правительств. Это, вероятно, объяснялось тем его качеством, которое было присуще мно- гим представителям старшего поколения французских политиков, но оказалось в дефиците в межвоенные годы. «Вкус к политике, – писал Барту, – не столько проистекает из семейной традиции, сколько порож- дается чувством личного призвания. Он воспитывается, а не приходит случайно. Он, если можно так выразиться, – в крови. Политика  – это искусство, воля, страсть к власти. Те, кто ее не любит, с трудом привы- кают к ней, однако тем, кто полюбил политику, еще труднее оставить ее»3. Барту являлся одним из последних представителей того типажа государственного деятеля, который был порождением бурной фран- цузской истории XIX в. Профессиональный адвокат, он получил из- вестность как успешный журналист и талантливый писатель. Его за- слуги на этой ниве в 1919 г. увенчались избранием во Французскую академию. Проблема обеспечения безопасности Франции после 1918 г. име- ла для Барту важное личное измерение: на фронтах Первой мировой он потерял своего единственного сына. Германия всегда казалась ему 1   Young R. Power and Pleasure: Louis Barthou and the Third French Republic. Buffalo, New York, 1991, p. 38–141. 2   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 89. 3   Barthou L. La Politique. Paris, 1923, p. 15–16. 120 Луи Барту. Источник: United States Library of Congress угрозой, и Версальский мир дол- жен был окончательно решить эту проблему. Он принял лич- ное участие в работе Парижской мирной конференции в качестве члена французской делегации. На память о напряженных пе- реговорах Барту хранил в своей библиотеке черновой экземпляр мирного договора с пометка- ми Клемансо, Пуанкаре, Фоша, Ллойд Джорджа. Именно ему выпало представлять соглаше- ние к ратификации в парламенте, однако его собственная оценка усло- вий урегулирования оставалась достаточно критической: безопасность Франции, по мнению Барту, не была полностью гарантирована. Все, что оставалось Парижу, – это следить за точным выполнением обяза- тельств, взятых на себя немцами. «Мир – это мир бдительности», – по- вторял Барту1. Все 1920-е гг., выступая с парламентской трибуны и работая на министерских постах, он являлся одним из вдохновителей жесткой ли- нии в отношении Берлина. В то же время Барту понимал, что политика «в духе Локарно» имела под собой серьезные основания, и в одиночку Франции было бы крайне трудно обеспечить свою безопасность. Пред- ставляя Париж на Генуэзской конференции в апреле 1922 г. и имея четкие указания тогдашнего главы правительства Пуанкаре прервать переговоры в том случае, если Лондон будет настаивать на уступках Германии, он фактически проводил собственную линию, пытаясь лю- бой ценой спасти франко-британское сотрудничество2. Постепенно Барту приходил к мысли о том, что проблема заключается не в самих послаблениях Берлину, а в их масштабе. Обращаясь в конце 1930 г. к 1   Малафеев К. А. Луи Барту. Политик и дипломат. М., 1988, с. 52–55. 2   Keiger J. F. V. Raymond Poincaré. Cambridge, 1997, p. 288–290. 121 тогдашнему главе правительства Тардьё, он отмечал, что Локарнские соглашения и последовавшие за ними договора сделали свое дело – отсрочили активизацию германского реваншизма, однако меняющаяся международная обстановка исключала дальнейшую сдачу позиций: если потребуется, Франция должна быть готова защитить себя сама1. Вместе с тем Барту в полной мере разделял свойственное тогдашним французским элитам стремление избежать войны. В мае 1934 г. в раз- говоре с германским дипломатом он признал: «Я и мой народ хотим не войны, а мира. Я потерял на войне сына. Во время войны я открыто говорил: “Моя рука никогда не пожмет руки немца”. Но после Версаля я поменял взгляды… Я хочу взаимопонимания с Германией, я говорю Вам это с глазу на глаз, как человек чести»2. Каким образом сохранить этот мир? В историографии закрепился взгляд на Барту как сторонника модели классического военно-полити- ческого сдерживания в духе альянсов XIX в. Подобное видение опира- лось на мнение ряда современников. Как вспоминал Гамелен, «Барту абсолютно не скрывал, что, по сути, речь шла о возвращении к фран- цузской большой политике, предшествовавшей 1914 г.»3. Приход но- вого министра на Кэ д’Орсэ Поль-Бонкур назвал «поворотом 1934  го- да»4. Однако едва ли у кого-либо во Франции в середине 1930-х  гг. могли оставаться сомнения по поводу того, что подобный поворот не- возможен. Он означал бы слом всей конструкции локарнской политики и возвращение к ситуации первых послевоенных лет в гораздо более неблагоприятных для Парижа условиях. Р. Янг высказывает убеди- тельное предположение о том, что курс Барту в основном продолжал прежнюю линию французской дипломатии, внося в нее важные кор- рективы: «Что действительно имело смысл, так это отложить разго- воры о разоружении до тех пор, пока пакты в рамках системы коллек- тивной безопасности не устранят необходимость больших постоянных армий. Франция всегда придерживалась этой позиции, и Барту никогда не отходил от нее. Таким образом, сохранялась верность идее “безо- пасности превыше всего”, выстроенной не вокруг потенциально губи- тельных альянсов, но, скорее и в идеале, вокруг модели коллективной безопасности под эгидой Лиги»5. 1   Young R. Power and Pleasure, p. 209. 2   Цит. по: Ibid., p. 220. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 126. 4   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 91. 5   Young R. Power and Pleasure, p. 220. 122 Правительство Думерга было склонно больше прислушиваться к мнению армии. Петэн, занявший в новом правительстве пост воен- ного министра, заявлял: «Согласиться на сокращение вооруженных сил без полноценной компенсации означает серьезно подорвать нашу безопасность»1. После демарша, предпринятого Гитлером в октябре 1933  г., британская дипломатия прилагала усилия к тому, чтобы вер- нуть Германию за стол переговоров в Женеве. В конце января 1934 г. Форин Офис направил в Париж новый проект сокращения вооруже- ний, который упразднял предложенный французами механизм контро- ля, заменяя его простыми межправительственными консультациями. Во Франции эти инициативы встретили со скепсисом. Фоном для их обсуждения стала публикация в марте германского военного бюджета, показавшая реальное перевооружение Третьего Рейха. Барту, призна- вая рост германской угрозы, все же считал необходимым продолжать переговоры по разоружению. Вейган требовал наращивания военных расходов. Петэн считал, что дальнейшее участие Франции в работе Женевской конференции теряет смысл. Думерг присоединился к точ- ке зрения военных2. Результатом правительственного решения явилась нота от 17 апреля 1934 г., которая выглядела как серьезное ужесточе- ние французской политики в сфере безопасности. В ней говорилось о бесполезности переговоров с Германией, кото- рая вышла из Лиги Наций и начала открыто перевооружаться. В этой ситуации Франция ставила на первый план обеспечение собственной безопасности. «Ее приверженность к миру, – подытоживал документ,  – не следует путать с отказом от обеспечения своей обороноспособно- сти»3. Париж открыто заявлял о готовности самостоятельно защищать и укреплять национальную безопасность. В то время как Барту считал ноту слишком жесткой, угрожавшей франко-британскому единству и раздумывал на тем, чтобы уйти в отставку в знак протеста4, Вейган характеризовал ее, как «мудрую, жесткую, умело составленную и в то же время решительную, основанную на правде»5. Генерал получил то, чего хотел: история с участием Франции в проектах всеобщего разо- 1   Цит. по: Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre, p. 246. 2   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 94–95. 3   Documents diplomatiques français (1932–1939). 1er série (1932–1935). T. 6. Paris, 1972, p. 272. 4   Young R. Power and Pleasure, p. 215. 5   Weygand M. Mémoires, p. 421. 123 ружения подходила к концу. Следующим шагом было возвращение к вопросу финансирования вооруженных сил. В мае 1934 г. Вейган собрал заседание Высшего военного совета, который констатировал, что «в своем нынешнем состоянии француз- ская армия неспособна успешно противостоять враждебным действи- ям Германии». В принятом по его итогам документе, адресованном военному министру, предлагалось незамедлительно восстановить фактическую численность вооруженных сил до уровня, закрепленного в законах 1927–1928 гг., и «срочно поставить в армию необходимое снаряжение, в частности то, которое требуется для формирования со- единений современных танков, накопления противотанковых средств и моторизации крупных соединений». Одновременно, в письме пред- усматривалась возможность увеличения численности армии мирного времени в случае роста германской военной мощи на фоне приближа- ющихся «тощих лет». По сути, речь здесь шла о предложении увели- чить срок службы по призыву1. Однако никакого заметного расширения финансирования армии после апреля 1934 г. не последовало. Правительство по-прежнему при- держивалось политики экономии с целью сбалансировать бюджет. Да- ладье был недалек от истины, когда заявлял в 1947 г.: «1934 не стал годом перевооружения Франции или подготовки этого перевооруже- ния»2. В армию за весь период было поставлено всего семь танков, в то время как в Германии шло формирование трех бронетанковых диви- зий. Выделенных из бюджета средств хватило лишь на то, чтобы под- держать численность офицерского корпуса, дополнительно привлечь в вооруженные силы профессиональных солдат и усилить дивизии мир- ного времени3. В июле и ноябре (при преемнике Петэна на посту во- енного министра генерале Л. Морэне) было принято решение о старте программы перевооружения в рамках предложений Вейгана. В своем окончательном виде она предполагала производство 300 легких танков нового образца и 30 тяжелых машин (B-1) (с перспективой увеличе- ния этого количества), 1400 противотанковых пушек калибром 25 мм, 3–4 млн. противогазов и завершение оборудования «линии Мажино»4. Деньги на реализацию программы должны были поступить не раньше 1   Ibid., p. 422–423. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 14. 3   Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 266–267. 4   Fabry J. De la place de la Concorde au cours de l’Intendance, p. 82. 124 1935 г. Вопрос о переходе от однолетнего срока службы по призыву к двухлетнему оставался открытым и «неудобным»1. Против пересмотра этой части военных законов 1927–1928 гг. выступала большая часть общественного мнения и крупнейшие политические партии. Петэн, разделявший мнение генералитета о необходимости двухлетнего сро- ка службы, как член кабинета был вынужден публично дезавуировать подобные предложения. Несмотря на те конструктивные отношения, которые сложились у министров Думерга с военными, правительство так и не нашло удовлетворительного способа решения старых проблем. Французская внешняя политика по-прежнему пребывала на распутье и не ставила четких ориентиров для национальной стратегии. В июле 1934 г. меж- дународная обстановка обострилась на фоне событий в Австрии, где местные нацисты при негласной поддержке Берлина предприняли попытку государственного переворота. Перспектива аншлюса встре- вожила Муссолини2. На Кэ д’Орсэ увидели возможность сближения Парижа и Рима на фоне растущей германской угрозы. Барту заявил о необходимости заключения международного соглашения, которое обеспечивало бы статус-кво в центральной и юго-восточной Европе3. Однако контуры этого документа были неясны, а Муссолини являлся трудным партнером по переговорам4. В то же время шел диалог с Москвой. Барту имел репутацию дав- него противника большевиков. Он резко оппонировал советской де- легации на Генуэзской конференции 1922 г. и в качестве министра юстиции преследовал видных членов ФКП5. В то же время идеология для него никогда не стояла на первом плане. Весь политический опыт французского министра говорил о его готовности к самым широким соглашениям, если на кону находился конкретный политический ин- терес. Именно это качество Барту подчеркивал французский историк Ж.-Б. Дюрозель, когда со ссылкой на советского дипломата И. М. Май- ского сравнивал его с Черчиллем6. Сближение с Советским Союзом 1   Weygand M. Mémoires, p. 424. 2   Белоусов Л. С. Муссолини: диктатура и демагогия. М., 1993, с. 219. 3   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 111. 4   О характере внешней политики Б. Муссолини см.: Белоусов Л. С. Муссолини, с. 203–204. 5   Малафеев К. А. Луи Барту, с. 66–74. 6   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 92. 125 диктовалось очевидными стратегическими соображениями. Оно «впи- сывалось в многовековую традицию, подталкивавшую все политиче- ские режимы, находившиеся у власти во Франции, к поиску союзников на востоке»1. Однако Барту едва ли хотел вернуться к той модели, кото- рая существовала до 1914 г. Речь, скорее, шла о том, чтобы совместить два подхода, реанимировать систему коллективной безопасности за счет дополнительных соглашений. «Он [Барту – авт.] видел очень чет- кие пределы того, насколько далеко можно было зайти в отношениях с Советским Союзом. Он бы приветствовал начало разумного диалога с Германией, но фокус заключался в том, чтобы найти равнодейству- ющую между опасным оптимизмом и деструктивным пессимизмом. Он верил, что это удастся сделать в рамках политики, объединяющей осторожность, уверенность и реализм», – отмечает Р. Янг2. Предложенный Барту замысел сближения с Советским Союзом после ряда обсуждений вылился в сложный проект, который предпо- лагал не столько возвращение к «концерту держав», сколько доработку старой Локарнской модели коллективной безопасности. Франция ини- циировала заключение так называемого Восточного пакта – системы соглашений о взаимопомощи между Германией, ее восточными сосе- дями, СССР и государствами Прибалтики, выступая гарантом Совет- ского Союза от неспровоцированного нападения. Москва брала на себя аналогичные обязательства в отношении Парижа в рамках Рейнского гарантийного пакта. Договоренности заключались под эгидой Лиги Наций, членом которой в сентябре 1934 г. по настоянию Барту стала Москва, и адаптировались к положениям ее устава. Этот проект содер- жал целый ряд неизвестных3. Шансы того, что к участию в нем можно было бы привлечь Германию, изначально оценивались невысоко. Бар- ту выражал готовность действовать и без согласия Берлина. Однако под вопросом оставалась позиция других стран Восточной Европы, прежде всего Польши. Уступки, сделанные французской дипломатией Германии в 1932–1933 гг., способствовали изменению вектора польской внешней политики. «Со второй половины [1931 – авт.] года маршал [Пилсуд- 1   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 100. 2   Young R. Power and Pleasure, p. 222. 3   Soutou G.-H. Les relations franco-soviétiques, 1932–1935 // M. Narinskiy, E. du Réau  E., G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.). La France et l’URSS dans l’Europe des années 30. Paris, 2005, p. 40–42. 126 ский  – авт.] приступил к корректировке внешней политики так, чтобы освободиться от патроната Франции и превратить Польшу в ведущую силу в восточноевропейском регионе»1, – отмечает Г. Ф. Матвеев. В январе 1934 г. без санкции на то со стороны Парижа был заключен германо-польский договор о неприменении силы. Франко-польский союз 1921 г. оставался в силе, но он не учитывал внешнеполитических реалий середины 1930-х гг. и требовал доработки. С целью выяснения обстановки Барту в мае 1934 г. посетил поль- скую столицу. В ходе переговоров выяснилось, что «Пилсудский не разделял французской обеспокоенности действиями Германии и не поддержал идеи вовлечения СССР в европейскую политику в качестве конструктивной силы»2. Как бы повела себя Франция, получив оконча- тельный отказ Польши от участия в Восточном пакте? Барту не давал четкого ответа на этот вопрос, ограничиваясь предположениями о воз- можном формате двустороннего советско-французского соглашения. Его гибель в Марселе в результате террористического акта в октябре 1934 г. застала дипломатическую комбинацию незавершенной, но даже в проекте она не отвечала на те вопросы, которые перед французской стратегией ставило нежелание Берлина продолжать политику «в духе Локарно». Эта непоследовательность, которая характеризовала курс всех французских правительств с 1932 г. вне зависимости от партийной ори- ентации, обрекала их на реализацию сугубо реактивной политики в от- ношении Германии. Инерция идей коллективной безопасности, паци- фистский консенсус внутри страны, экономический кризис отодвигали на второй план проблему силового противодействия потенциальному германскому реваншу, маргинализировали армию в качестве его ос- новного инструмента и обрекали генералитет на ведение бесплодных дискуссий с гражданскими властями. Правительство если и принимало предложения военных, то, как правило, в качестве ответа на очевид- ный внешний вызов. Лишь после того, как в марте 1935  г. Гитлер вос- становил в Германии всеобщую воинскую обязанность, французский парламент одобрил продление до двух лет срока службы по призыву. 1   Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации» // А. Ф. Носкова (ред.). Польша в ХХ веке. Очерки политической истории. М., 2012, с. 214. 2   Кузьмичева А. Е. Варшава или Москва? Зондажный визит Луи Барту в Польшу в 1934 г. // Славянский альманах, 2016, № 1–2, с. 132. 127 С этого же момента стабилизировались, а потом и начали расти расхо- ды на перевооружение армии1. В то же время у военных, вероятно, также отсутствовало ком- плексное видение путей преодоления сложившегося положения. Тре- бования Вейгана не выходили за рамки вопросов сокращения финан- сирования. Его стратегические построения предполагали активизацию системы «тыловых альянсов», подключение к ней СССР, но при этом оставались непродуманными и слабо учитывали долгосрочную пер- спективу развития внутриполитической и международной ситуации. «Окруженные ореолом победы 1918 г., генеральные штабы страдали определенной шизофренией. С одной стороны, они переоценивали со- вокупную мощь Рейха… Но с другой стороны, командующие остава- лись уверенными во французской мощи, считая свою армию первой в мире»2, – отмечает О. Вьевьорка. Проблема выработки единой стра- тегии, обозначившаяся в 1920-е гг., становилась все более острой. Ее решение зависело от того, смогут ли военные и политики наладить ра- ботоспособный механизм сотрудничества и принятия решений.   Maiolo J. Cry Havoc, p. 90. 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 346. 2 128 Г л а в а III ТУПИКИ ФРАНЦУЗСКОГО ВОЕННОГО СТРОИТЕЛЬСТВА (1935 г.) В начале 1935 г. Вейган ушел в отставку с поста заместителя пред- седателя Высшего военного совета. Его преемником стал Гамелен, ко- торый при этом сохранил за собой должность начальника Генштаба сухопутных сил. Впервые с 1911 г. командование французской армией оказалось в одних руках. Эта давно назревшая реформа была невоз- можна до тех пор, пока главнокомандующим сухопутными силами оставался человек, чья лояльность республиканскому строю вызывала сомнения. Гамелен имел иную репутацию, чем его предшественник. «Генерал Гамлэн1, сменивший Вейгана в должности Начальника Ген- штаба2, пользуется репутацией значительно более гибкого человека, недели его предшественник. Гамлэн – левый республиканец, масон, большой дипломат… Во всяком случае, для Фландэна и Лаваля3 Гам- лэн является гораздо более подходящим партнером, нежели старик Вейган»4, – сообщал в январе 1935 г. своем письме в Москву советский полпред в Париже В.П. Потемкин. К началу 1935 г. взаимоотношения между Вейганом и Гамеленом являлись наглядной иллюстрацией того, к каким последствиям приво- дит разделенная структура командования армией в ситуации острого конфликта между военной и гражданской ветвями руководства стра- ны. Начальник Генштаба считал, что армейское командование не может полноценно готовить страну к войне, находясь в постоянном конфликте с правительством. При открытии Женевской конференции 1   Так в тексте документа. 2   Речь идет о замене Вейгана в качестве заместителя председателя Высшего во- енного совета. 3   П. Э. Фланден и П. Лаваль – председатели Совета министров Франции в сере- дине 1930-х гг. 4   АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 110. Д. 95. Л. 20. 129 в 1932  г. Гамелен говорил Вейгану: «Мы можем вмешиваться в дис- куссии, лишь честно сотрудничая с министрами, не чиня им систе- матически препятствий, не бойкотируя их. Жесткая оппозиция этой линии ни к чему не приведет, лишь к риску того, что правительство обойдется без нас. Воздержитесь от вмешательства, если дела пойдут плохо»1. Подобная позиция на первых порах не вызывала возражений у главнокомандующего. До 1932 г. он тесно сотрудничал с Гамеленом и, как правило, выступал с ним единым фронтом в дискуссиях по во- просам строительства вооруженных сил. Ситуация поменялась после начала конфликта между военным и политическим руководством по проблеме разоружения. Вейган упрекал Гамелена в карьеризме, неже- лании идти на конфликт с правительством из соображений личной вы- годы. «Сдержанность, граничащая с недоверием со стороны моего не- посредственного сотрудника, который ни разу не продемонстрировал энтузиазма или живого импульса, серьезно осложнили мою работу в последние два года нахождения на посту командующего, тем более что мне становилось все труднее договариваться с министром»2, – отмечал в мемуарах Вейган. Накануне выхода в отставку он отказался рекомен- довать Гамелена в качестве своего преемника, однако политическая лояльность последнего перевесила все возражения3. 18 января 1935 г. Гамелен стал заместителем председателя Высшего военного совета, сохранив при этом руководство Генеральным штабом. Таким образом, он соединил в своих руках два главных армейских поста. Эти события совпали с важными для Франции изменениями на международной арене: Германия переходила к открытой фазе воен- ного строительства. В марте 1935 г. Гитлер объявил о введении все- общей воинской обязанности и планах создать сухопутную армию мирного времени численностью в 36 дивизий (500 000 человек). Одно- временно начали формироваться германские военно-воздушные силы (Люфтваффе). К октябрю Вермахт располагал тремя бронетанковыми дивизиями4. Военные ограничения Версаля, таким образом, оконча- тельно ушли в прошлое. В январе 1935 г. в Сааре произошел плебис- 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 57-58. 2   Weygand M. Mémoires, p. 397. 3   Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale, p. 61. 4   Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1999, с. 41. 130 цит, и по его итогам эта территория, контроль над которой являлся од- ной из целей Клемансо в 1919 г., вернулась в состав Германии. 22 марта в Париже состоялось заседание Высокого военного коми- тета, на котором обсуждалась стратегическая ситуация в Европе, сло- жившаяся после перехода Германии к открытой фазе перевооружения. Председатель Совета министров правоцентрист П.-Э. Фланден говорил об уязвимости Франции. Он опасался внезапного нападения Германии на Эльзас до того, как будет полностью окончена «линия Мажино». По его мнению, в Берлине в окружении Гитлера действовали «безумные люди», способные на все, а Франции следовало готовиться к возмож- ному столкновению в политическом, экономическом и военном пла- не1. На следующем заседании 5 апреля жесткую позицию занял даже традиционно осторожный П. Лаваль, преемник Барту на посту главы МИД. Он заявил, что настало время решить, готова ли Франция в буду- щем силой противостоять попыткам разрушить Версальский договор2. В ответ на решение Гитлера перейти к активному восстановле- нию германской военной мощи в апреле 1935 г. в итальянском горо- де Стреза по предложению Муссолини состоялась встреча на высшем уровне, в которой приняли участие представители Франции, Велико- британии и Италии3. В Берлине опасались, что в Стрезе сформирует- ся объединенный фронт держав, нацеленный на сдерживание герман- ского реваншизма. Однако переговоры приняли совсем иной оборот. Итальянцы были озабочены перевооружением Третьего Рейха и его проникновением в юго-восточную Европу, однако усматривали в этом и положительную сторону с точки зрения собственных растущих экс- пансионистских амбиций в Средиземноморье и Африке. Премьер-ми- нистр Великобритании Р. Макдональд рассчитывал в будущем достичь большого соглашения с Германией, способного урегулировать все про- тиворечия между двумя странами. Жесткое осуждение Берлина могло сорвать эти планы, и британская делегация маневрировала, стараясь сохранить лишь видимость взаимодействия с Парижем и Римом. Фланден и Лаваль настаивали на применении в отношении Гер- мании международных санкций, но не хотели действовать в одиночку. 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 44. 2   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 155. 3   А. Д. Богатуров (ред.). Системная история международных отношений в четы- рех томах. События и документы. 1918–2000. Т. 1. События. 1918–1945. М., 2000, с. 283–284. 131 Попыткой привести к общему знаменателю эти расходящиеся инте- ресы стала итоговая декларация конференции, в которой заявлялось о решимости держав поддерживать мир в Европе всеми доступными средствами. Однако «фронт Стрезы» оказался лишь ширмой. За ней с подачи Лондона предпринимались попытки договориться с Германией об условиях ее возвращения в Лигу Наций и на Женевскую конферен- цию по разоружению, продолжение которой после мартовских реше- ний Гитлера утратило всякий смысл1. Французская дипломатия по-прежнему находилась в поисках пути выхода из того тупика, в котором оказалась в начале 1930-х гг. Биогра- фия Лаваля, руководившего ею в 1934–1936 гг., была омрачена его ак- тивным участием в руководстве коллаборационистского режима Виши в 1940–1944 г., что наложило след на восприятие этой личности исто- риками. В то же время, как писал У. Черчилль, последующая деятель- ность Лаваля «не должна заслонять тот факт, что он обладал личной силой и способностями. У него были ясные и адекватные взгляды»2. Из своего жизненного опыта новый министр вынес уверенное неприятие войны. Как отмечал сам Лаваль, против нее протестовал весь его «кре- стьянский здравый смысл», который он усвоил в ранней молодости, прошедшей во французской Оверни3. Эти настроения лишь укрепились в те годы, когда будущий министр состоял членом СФИО. В 1933  г. он заявлял: «Да, я желаю мира, и я сделаю все для этого, потому что не хочу, чтобы моя страна была разрушена, и мы однажды прочитали на указателе, установленном на берегу Сены: “Здесь был Париж”»4. В 1931–1932 гг. Лаваль возглавлял правительство и впервые зани- мался внешней политикой, претендуя на лавры политического наслед- ника Бриана, который в это время руководил французской дипломати- ей, но уже готовился покинуть властный Олимп. Заняв кабинет на Кэ д’Орсэ в 1934 г., Лаваль вел дела в бриановской манере. Он так же «из- бегал бумажной работы, игнорировал профессиональных дипломатов, подчеркивал свое умение импровизировать, верил в эффективность личных контактов и стремился уйти от ситуации, при которой мог бы оказаться ограничен рамками заранее выбранной переговорной схе- 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark. European International History, 1933–1939. New York, 2011, p. 408. 2   Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 96. 3   Kupferman F. Laval. Paris, 2015, p. 232. 4   Цит. по: Ibid., p. 152. 132 мы»1. Он плохо ладил с генеральным секретарем МИД А. Леже и, при всем своем пацифизме, скептически относился к перспективам Лиги Наций. Лаваль делал ставку на прямые переговоры, считая, что сможет эффективно маневрировать на международной арене и, таким образом, добиться мира для Франции. «Он обладал редким по силе интеллектом, но был скорее хитрым, чем компетентным. Уходя от четких решений, он предпочитал оста- ваться “другом для всех”»2, – констатирует Ж.-Б. Дюрозель. Как от- мечал Поль-Бонкур, «его тактика сводилась к тому, чтобы с одной стороны понемногу зондировать Германию и Италию, а с другой – поддерживать отношения с Лигой Наций и нашими восточными со- юзниками, которые на нее опирались»3. В то же время Лаваль не видел явной альтернативы локарнской политике. Его цель состояла в том, чтобы возродить ее, дополнив двусторонними соглашениями с теми силами, от которых зависел мир на континенте. В этом отношении она имела параллели с политикой Барту. В конце 1934 г. на столе у нового министра лежали два проекта, над которыми работал его предшествен- ник – франко-итальянское соглашение и Восточный пакт с участием Советского Союза4. В начале января 1935 г. Лаваль прибыл с визитом в Рим. В ходе пе- реговоров с Муссолини стороны согласовали текст договора, который должен был лечь в основу долгосрочного тесного сотрудничества меж- ду двумя странами. В обмен на обязательство координировать свою политику с Францией в случае начала германского перевооружения Италия получала ряд территорий на границе Ливии и Сомали, а так- же заручалась французским согласием на экономическую экспансию в Эфиопии. Помимо этого Париж и Рим согласились с необходимостью коллективной поддержки независимости Австрии5. В ходе дальнейших переговоров речь шла о нормализации отношений между Италией и Югославией, французским союзником, совместных действиях в случае объявления в Германии мобилизации и возможном заключении воен- 1   Kupferman F. Pierre Laval diplomate // Politique étrangère, 1986, vol. 51, no. 1, p. 59. 2   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 125. 3   Цит. по: Duroselle J.-B. Histoire diplomatique de 1919 à nos jours. Paris, 1978, p. 177. 4   Kupferman F. Laval, p. 138. 5   Белоусов Л. С. Муссолини, с. 205. 133 Переговоры Лаваля (крайний справа) со Сталиным; третий слева – нарком по иностранным делам М. М. Литвинов. Источник: Правда. 1935. 15 мая. ной конвенции1. Дипломаты двух стран говорили о перспективах заклю- чения формального франко-итальянского союза, однако к лету перего- воры застыли на уровне консультаций, так и не получив продолжения. Одновременно Лаваль продолжал контакты с Советским Союзом, начатые Барту. Ввиду нежелания Берлина и Варшавы связывать себя обязательствами в рамках Восточного пакта Лаваль согласился с ва- риантом двустороннего франко-советского соглашения. Этот проект представлял собой глубокую модификацию первоначального фран- цузского замысла, хотя общая идея оставалась прежней: вписать вза- имодействие с Москвой в рамки системы коллективной безопасности, обусловив его соблюдением устава Лиги Наций и статей Локарнских соглашений. Здесь возникли значительные затруднения, так как совет- ский нарком по иностранным делам М. М. Литвинов, реализовывая указания Политбюро ЦК ВКП (б), настаивал на заключении договора, максимально похожего на классический военно-политический союз, то есть предполагавшего немедленную автоматическую взаимопомощь в случае агрессии. В результате тяжелых переговоров 2 мая 1935  г. Ла- валь и советский полпред В. П. Потемкин подписали франко-советский пакт о взаимопомощи2. Договоренности были подтверждены в ходе ви- зита главы французского МИД в Москву, состоявшегося 13–15 мая. Текст частично учитывал советские пожелания, так как предпо- лагал возможность оказания помощи без решения Совета Лиги На- 1   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 132–134. 2   Белоусова З. С. Франция и европейская безопасность, 1929–1939. М., 1976, с. 200–210. 134 ций, однако увязывал выполнение Францией ее обязательств с буквой Локарнских соглашений, что в значительной степени обесценивало эффективность договора1. В целом, он следовал в русле идей коллек- тивной безопасности, что влекло за собой неизбежные стратегические издержки. Правовой департамент Кэ д’Орсэ однозначно характеризо- вал советско-французский пакт: «Франция реализовывала политику коллективной безопасности с опорой на Лигу Наций. К тем компонен- там коллективной безопасности, которые возникали по факту суще- ствования Лиги Наций, она добавила ряд политических соглашений, в частности франко-советский пакт… Договор о взаимопомощи не явля- ется эквивалентом договора об оборонительном союзе; это договор о взаимопомощи перед лицом возможного противника, договор, имею- щий целью подкрепить те общие усилия для противодействия агрессо- ру, которые обусловлены уставом Лиги Наций»2. В конечном итоге обе попытки вывести Францию из стратегиче- ского тупика путем дипломатического маневрирования потерпели не- удачу. Муссолини и И. В. Сталин исходили из неизбежности войны в ближайшем будущем и предлагали Парижу сотрудничество, которое учитывало, прежде всего, национальные интересы договаривающихся стран. Французы же, принимая военную опасность за точку отсчета, последовательно придерживались бриановской политики коллектив- ной безопасности, которая окончательно теряла смысл. Как отмечает биограф Лаваля, он «стремился избежать всего, что может высечь ис- кру войны». Все переговоры, которые он вел в Риме, Москве, Праге, Белграде, должны были создать ситуацию, при которой война оказа- лась бы невозможной: «Он считал, что Франция, доминируя в европей- ской дипломатии, заставит Гитлера отказаться от реализации програм- мы, очерченной в “Майн Кампф”»3. Идея договариваться о союзе, не собираясь приводить его в действие, таила в себе серьезную опасность для мира в Европе. На этом фоне еще менее убедительными выгляде- ли намерения Лаваля добиться взаимопонимания с самой Германией. Беспрепятственную «сдачу» Саара в Берлине восприняли как должное. Попытки привлечь немцев к участию в Восточном пакте после того, как Гитлер вышел из Лиги Наций, были обречены на провал. Политика 1   Soutou G.-H. Les relations franco-soviétiques, 1932–1935, p. 48–52. 2   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 455– 456. 3   Kupferman F. Laval, p. 138, 142. 135 «малых шагов» навстречу всем ведущим акторам европейской полити- ки, которую реализовывал Лаваль, не имела перспектив1. Вторым ключевым обстоятельством, влиявшим на французскую внешнюю политику, оставалась ее приоритетная ориентация на сотруд- ничество с Великобританией. В Уайтхолле с подозрением относились к любой дипломатической комбинации, которая предполагала бы форми- рование на континенте центра силы, реализующего самостоятельную от Лондона политику в отношении Берлина. Приоритетом, как и прежде, являлось возвращение Германии в клуб европейских держав на правах одного из главных его членов. Таким образом должна была функциони- ровать система сдержек и противовесов, которая не дала бы какой-либо одной стране доминировать в Старом свете2. Проект восточного Локар- но или эффективный франко-советский союз не могли не столкнуться с враждебным отношением к ним со стороны Германии, а значит играли, с британской точки зрения, деструктивную роль. Курс Парижа на сближение с Римом натолкнулся на британское противодействие летом 1935 г. в ходе разгоравшегося итало-эфи- опского конфликта. Не будучи заинтересованной в усилении позиций Италии в Восточной Африке, Великобритания требовала от Франции осуждения итальянской экспансии и содействия в случае эскалации кризиса. Однако предложения Лаваля об обмене французской под- держки против Италии на дополнительные британские гарантии на случай агрессии Германии в Европе отвергались как не относящиеся к делу3. В конечном итоге Франции пришлось пойти навстречу британ- ским требованиям, что явно не шло на пользу ее отношениям с Итали- ей. Лондон же оставлял за собой полную свободу рук. В июне 1935 г. без всяких предварительных консультаций с Парижем было подписано двустороннее англо-германское морское соглашение, которое позволя- ло Третьему Рейху построить флот, составляющий 35% от британско- го4. Развитие международной обстановки говорило о том, что Фран- ции необходимо избавляться от обременительной британской опеки, однако французская политика безопасности по-прежнему строилась на императиве первоочередного сотрудничества с Великобританией. 1   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 123–125. 2   А. Д. Богатуров (ред.). Системная история международных отношений, с. 281. 3   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 109. 4   Капитонова Н. К., Романова Е. В. История внешней политики Великобритании. М., 2016, с. 358–360. 136 Гамелен, в отличие от Вейгана, не выстраивал собственного виде- ния того, в каком русле должна развиваться внешняя политика Фран- ции, отдавая здесь полный приоритет гражданским властям. Стратеги- ческие взгляды армейского командования колебались вместе с общей линией французского позиционирования на международной арене. Перспектива сотрудничества с Италией вызвала у генерала опреде- ленные надежды на то, что Франции удастся диверсифицировать свою систему альянсов, по поводу эффективности которой оставались се- рьезные вопросы. Гамелен писал в мемуарах: «Я всегда был сторон- ником франко-итальянского сотрудничества… [и – авт.] считал, что система взаимодействия между Францией и Великобританией полу- чила бы свой завершенный вид после присоединения к ней Италии»1. В июне 1935 г. состоялся его визит в Рим, в ходе которого обсужда- лась возможность заключения франко-итальянской военной конвен- ции. Предполагалось, что в случае обострения отношений с Германией итальянский корпус будет размещен у Бельфора, а французский – в районе Венеции. Италия должна была обеспечить логистическую связь между Францией и ее союзниками в Центральной и Юго-Восточной Европе. За счет ослабления итальянского участка границы французы планировали усилить войска на Рейне на 15–16 дивизий2. Однако не- обходимость делать выбор между Италией и Великобританией обесце- нила эти планы: к осени 1935 г. двусторонние консультации прекрати- лись, несмотря на продолжавшийся итальянский зондаж. Как отмечает французский историк С. Катрос, «Генеральный штаб последовательно, какое бы правительство ни находилось у власти, выступал сторонни- ком франко-итальянского соглашения… Его влияние было ограничено политическими обстоятельствами, которые оставляли мало места для реализации надежд Генерального штаба в сфере франко-итальянских отношений»3. К перспективам сотрудничества с СССР армейское командование относилось гораздо более сдержанно. В отличие от Вейгана Гамелен не имел определенной позиции по поводу целесообразности военного сотрудничества с Москвой и ориентировался на те мнения, которые 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 161. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 52. 3   Catros S. Le général Gamelin et l’Etat-major de l’Armée dans le processus décisionnel en politique étrangère (1935–1938). Mémoire de master. Université de Paris-Sorbonne (Paris IV). UFR d’histoire. 2009, p. 46. 137 высказывало его окружение. Офицеры, близкие к подполковнику де Латру де Тассиньи, по-прежнему верили в необходимость франко-со- ветского сближения. Осенью 1935 г. заместитель начальника Геншта- ба сухопутных сил генерал Л. Луазо предпринял поездку в Советский Союз для участия в больших маневрах Красной Армии на Украине. По ее итогам он составил подробный отчет, в котором доказывал целе- сообразность военного сотрудничества с СССР. Луазо был впечатлен увиденным: в ходе учений советские самолеты менее чем за восемь минут выбросили две волны десанта общей численностью в 1000 че- ловек. Ничего подобного до тех пор не организовывала ни одна армия. Вывод генерала звучал однозначно: «Я вернулся домой убежденный в том, что перед лицом очевидной опасности для мира в Европе, ко- торую скоро спровоцируют гитлеровские амбиции, в ситуации невоз- можности для Франции противостоять этой опасности в одиночку… военное соглашение с Россией не только необходимо, но и легко достижимо».1 Два других заместителя Гамелена, генералы Л.-А. Кольсон и В.-А.  Швейсгут, наоборот, считали, что сближение с Москвой беспо- лезно и даже может принести вред. Они отмечали, что СССР не имел общей границы с Германией и, следовательно, не мог прийти Франции на помощь, как это сделала царская армия в августе 1914 г. Боевые качества РККА также вызывали у них определенный скепсис. Генерал Швейсгут, в сентябре 1936 г. наблюдавший в качестве гостя за боль- шими учениями Белорусского особого военного округа так отзывался о Красной Армии: «Со своим современным вооружением и наступа- тельным боевым духом, по крайней мере, среди офицеров, она кажется сильной, однако она недостаточно подготовлена к тому, чтобы вести войну против великой европейской державы».2 Аналитики Генштаба, опираясь на информацию различных и не всегда проверенных источников, рисовали достаточно предвзятую картину советских вооруженных сил. Вывод одного из их докладов, со- держание которого стало известно советской военной разведке, звучал однозначно: «Красная армия способна только на напряжение в тече- ние 2–3-х месяцев против второклассного противника».3 Французские 1   Loizeau L. Une mission militaire en URSS // Revue des deux mondes, 8, 15 sept. 1955, p. 276. 2   Цит. по: Alexander M. The Republic in Danger, p. 299. 3   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 740. Л. 116. 138 спецслужбы предупреждали о внешнеполитических рисках сближе- ния с РККА. Второе бюро Генштаба сухопутных сил в специальной записке сообщало, что Германия увидит в нем угрозу стратегического окружения, а Польша и Румыния усомнятся в надежности Франции как партнера на международной арене. Последнее было недопустимо. «Польский союз, – констатировало Второе бюро, – должен иметь преи- мущество перед русским союзом с политической точки зрения».1 Гамелен не сбрасывал со счетов фактор советской мощи. Когда в сентябре 1939 г. Советский Союз ввел свои войска в Польшу, Даладье, занимавший пост председателя Совета министров, поинтересовался у главнокомандующего, «является ли Россия на самом деле силой». От- вет генерала звучал однозначно: «Масса в 150 миллионов человек – это всегда сила».2 Он не исключал априори возможности того или иного реального военного взаимодействия с Советским Союзом. В 1936 г. гостем Гамелена был маршал М.Н. Тухачевский, с которым генерал договорился «интенсифицировать контакты между двумя армиями».3 Впрочем, в этих словах было больше политики, чем реальных намере- ний. С точки зрения Генштаба сближение Франции с СССР преследо- вало сугубо негативную цель: «Прежде всего и в первую очередь, вос- препятствовать германо-русскому сотрудничеству, которое сначала привело бы к новому разделу Польши, а впоследствии – к переустрой- ству Центральной Европы и Балкан, то есть – к полной трансформации европейского порядка»4. Подобный подход едва ли мог сочетаться с эффективным взаимодействием с Москвой. Система «тыловых союзов» во французской стратегии по-прежне- му оставалась скорее ношей, чем активом. Сотрудничество с Польшей, которое армейское командование считало более перспективным, чем сближение с Советским Союзом, сталкивалось с нежеланием Варша- вы превращаться в младшего партнера Парижа. Соглашения между Францией, Чехословакией, Румынией и Югославией вообще не имели военной составляющей. В январе 1934 г. Гамелен отмечал, что в случае войны с Германией Франция должна рассчитывать, прежде всего, на свои силы, не полагаясь на поддержку «тыловых союзников». В янва- 1   Цит. по Buffotot P. The French high command and the Franco–Soviet alliance 1933– 1939 // Journal of Strategic Studies, 1982, vol. 5, issue 4, p. 549. 2   Alexander M. The Republic in Danger, p. 295. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 196. 4   Ibid., p. 132. 139 ре 1935 г. это же мнение прозвучало на заседании Высокого военного комитета1. Прорыва на внешнеполитическом фронте, способного вывести французскую стратегию из тупика, не намечалось. «Французская армия не могла самостоятельно противостоять германской. Генштаб осозна- вал эту опасность, а также необходимость для Франции заручиться помощью союзников. Но генерал Гамелен, впавший в противоречия и колебавшийся, не находил поддержки со стороны многочисленных правительств, которые также испытывали колебания, и главное – стал- кивался с проблемами, порождаемыми самой эволюцией международ- ных отношений. Они приводили к тому, что Франция, за исключени- ем очень непродолжительных периодов, не имела на руках всех своих козырей»2, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс. На поверхности оставалось лишь одно, наиболее очевидное решение – всеми возможными путями укреплять вооруженные силы в надежде поддержать хотя бы условный паритет с германской мощью. Гамелен исходил из того, что их развитию следовало придать но- вый импульс. Уже в своих первых выступлениях на Высшем военном совете в новом качестве в марте 1935 г. он обозначил приоритеты во- енного строительства на краткосрочную перспективу: «Возобновле- ние полевых маневров, прерванных в 1933 г., создание семи дивизий мотопехоты, завершение переформирования двух кавалерийских ди- визий в легкие механизированные дивизии, увеличение наших запа- сов топлива, наращивание производства вооружений, усиление войск прикрытия границы, наконец, необходимость увеличения срока воин- ской службы ввиду наступивших “тощих лет”»3. Несмотря на то, что проблема сроков службы по призыву значилась среди ключевых задач, Гамелен считал, что акценты необходимо перенести на наращивание военно-технической мощи. В этом вопросе он шел вслед за Вейганом, но при этом не сомневался, что намеченные темпы перевооружения, в частности, механизации, были недостаточны4. За счет конструктивно- го взаимодействия с гражданской властью он собирался изыскать те ресурсы, которыми не обладал его предшественник. Однако именно здесь ему пришлось столкнуться с первыми серьезными трудностями. 1   Alexander M. The Republic in Danger, p. 215. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 368. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 152–153. 4   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 36. 140 К началу 1935 г. проблемы военного строительства, бросавшееся в глаза несоответствие французских вооруженных сил тем вызовам, ко- торые возникали перед страной, стали столь очевидны, что оказались предметом острой общественно-политической дискуссии, развернув- шейся после публикации в 1934 г. книги «Профессиональная армия»1 малоизвестного тогда подполковника де Голля, сотрудника аппарата Высшего совета национальной обороны. Автор работы точно описал основное противоречие французской оборонной политики: «По тыся- че оснований, как практических, так и альтруистических Франция в настоящее время стала Пенелопой международного дела. А отсюда – целая сеть договоров, протоколов и генеральных актов, которыми она пытается оплести мир. Отсюда, по отношению к другим и, в особен- ности, по отношению к самым беспокойным, предвзятая предупреди- тельность, которую мы называем “европейским духом”… Между тем время идет, а мы не видим, чтобы все эти усилия прибавили что-ни- будь существенное в смысле безопасности Франции… мы не в состоя- нии противопоставить насилию ничего законного и эффективного. За исключением абстрактных обещаний и утверждений жгучие вопросы остаются неразрешенными… В то самое время, когда мы заявляем о необходимости объявить войну вне закона и собираемся похоронить меч, другие приветствуют силу»2. Франция, по мнению де Голля, должна была сделать ставку на укрепление национальных вооруженных сил. Однако многое здесь уже было упущено. Во французской обороне зияли бреши. Де Голль указывал на очевидную уязвимость страны на северо-восточном на- правлении и недостаточность тех укреплений, которые возводились на франко-германской границе. «Прикрыть Францию можно только пу- тем маневрирования»3, – писал он и далее констатировал, что армия не в состоянии решить эту задачу. Маневренная война должна вестись с помощью современной техники, обслуживание которой усложнилось настолько, что солдат-призывник, проведший в казарме меньше года, не в состоянии ее освоить. У проблемы имелось лишь одно решение – создание полностью профессиональной армии постоянной готовности, 1   Gaulle Сh. de. Vers l’armée de métier. Paris: Berger-Levrault, 1934. Работа была быстро переведена на русский язык: Голль Ш. де. Профессиональная армия. 2   Голль Ш. де. Профессиональная армия, с. 24. 3   Там же, с. 28. 141 ее моторизация и массовое оснащение бронетанковой техникой с фор- мированием самостоятельных мобильных соединений1. «По сути, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс, – профессиональная армия представлялась одновременно как средство против болезней “вооруженной нации”, погрузившейся в рутину и всеобъемлющий пацифизм, и как чудесное решение, позволявшее возродить фран- цузскую силу и боевой дух»2. Имея такую армию, Франция получала бы возможность проецировать силу на центрально-европейском ТВД и поддерживать своих восточноевропейских союзников. Ее можно было использовать и в качестве интернациональных войск Лиги На- ций. Иными словами, мобильной профессиональной армии отводилась та же роль, которую десятилетием раньше играл Рейнский авангард, но лишь до тех пор, пока Рейнская область оставалась демилитаризо- ванной. Самое главное – профессиональные моторизованные войска позволяли компенсировать численное превосходство потенциального противника. 100 000 человек, организованных в 7 моторизованных и механизированных дивизий, прослуживших несколько лет – эта сила, полагал де Голль, могла, по крайней мере, вернуть Франции то страте- гическое положение, которое она занимала в середине 1920-х гг. Предложения де Голля поддержал член Палаты депутатов П. Рей- но. Бывший министр, остававшийся не у дел с 1932 г., но желавший вернуться во власть, он «с готовностью ухватился за идеи де Голля, поняв, что они касаются темы, которая привлекает внимание широкой общественности и может способствовать возрождению его политиче- ской карьеры»3. Автор наиболее полной биографии Рейно французский историк Т. Теллье не случайно назвал его «независимым в политике» (indépendant en politique)4. Формально примыкая к правоцентристам, он предпочитал выступать самостоятельно и позиционировал себя как надпартийный политик, выбрав в качестве образца для подражания Клемансо. Рейно впервые заявил о себе как о государственном дея- теле в 1918 г. Тогда по поручению генерального совета департамента Нижние Альпы он подготовил доклад об административной реформе, который вылился в масштабный проект перестройки институтов Тре- тьей республики, предполагавший усиление исполнительной власти и 1   Арзаканян М. Ц. Де Голль. М., 2007, с. 40–42, 45–46. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 375–376. 3   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 37. 4   Tellier T. Paul Reynaud: Un indépendant en politique (1878–1966). Paris, 2005. 142 ее освобождение от плотного контроля парламентских партий1. Рейно высказался по чрезвычайно актуальному вопросу: его текст был опу- бликован и распространен среди местных чиновников. Однако подоб- ная позиция сулила ему непростое будущее в мире французской пар- тийной политики. Близкий соратник и экономический советник Рейно А. Сови писал о нем: «Он обладал достаточно спорной репутацией. Мало заботясь о своей популярности, даже формально он никогда не избегал непри- ятной правды… Никогда не идя на уступки, он постепенно заслужил незавидную славу разрушителя иллюзий. Его бросающийся в глаза внешний облик, ассиметричная фигура…, его резкие высказывания до нелепости отличались от классической манеры поведения политика, любезно пожимавшего руки и произносившего удачные фразы, кото- рые можно было принять за обещания. Это проявлялось, прежде всего, в его выступлениях по радио, в которых он не выбирал выражений и никого не щадил, сам оказываясь жертвой иллюзии того, что можно убедить, четко излагая факты. Обаяние, уловки, двусмысленные и ту- манные образы были ему чужды. Он разил истинами, обнаженными, как меч»2. Рейно всегда шел на обострение и для своих выступлений выби- рал наиболее противоречивые и сложные проблемы, такие как разви- тие экономики и международная безопасность. Высказывая мнение, он занимал крайние позиции, резко контрастировавшие со сложившимся в парламенте консенсусом. В 1935 г. он последовательно выступал в поддержку франко-советского пакта о взаимопомощи, расходясь с по- давляющим большинством правоцентристов. Фланден, иронизируя, го- ворил об оси «Москва–Барселонетт», имея в виду родной город Рейно3. Без ответа, впрочем, оставался главный вопрос: защищал ли «разруши- тель иллюзий» свои убеждения или же использовал актуальные сюже- ты как орудие политической борьбы, временами спекулируя на очевид- ном бессилии французской парламентской системы. Как показала его дальнейшая карьера, во главе угла для него стояла задача вхождения 1   Tellier T. Paul Reynaud et la réforme de l’État en 1933–1934 // Vingtième Siècle. Revue d’histoire, 2003, vol. 2, no. 78, p. 60. 2   Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle. Un économiste face aux hommes politiques, 1934–1967. Paris, 1972, p. 14. 3   Tellier T. Reynaud Paul // J.-F. Sirinelli (dir.). Dictionnaire historique de la vie politique française, p. 1095. 143 Поль Рейно. Источник: Bibliothèque national de France во власть. Критикуя Третью ре- спублику, он был тесно с ней свя- зан. В середине 1930-х гг. Рейно считал, что внешние и внутренние обстоятельства работают на по- вышение его политического веса. В этой ситуации он не мог пройти мимо темы, поднятой де Голлем. Как писал сам де Голль, Рей- но оценил «всю важность про- блемы, он обладал талантом, по- зволявшим убедить в этом других, и достаточной смелостью, чтобы настаивать на ее решении. К тому же Поль Рейно, хотя он и тогда уже пользовался известностью, производил впечатление человека с боль- шим будущим. Я встретился с ним, изложил ему проблему и с тех пор стал работать с ним вместе»1. Поддержку де Голлю выразил ряд за- метных общественных деятелей. В своей биографии будущего осно- вателя Пятой республики Ж. Лакутюр писал, что этой группе удалось развязать настоящий «крестовый поход» против армейского командо- вания и поддерживавших его политиков2. Это, вероятно, преувеличе- ние, однако обсуждение предложений малоизвестного подполковника действительно превратилось во внутриполитическое событие. В марте 1935 г. при обсуждении в парламенте перехода к двухлетней службе по призыву Рейно подверг жесткой критике армейское командова- ние. «Одну и ту же мелодию на разные голоса», как выразился сам де Голль3, повторяли на страницах прессы и на последующих заседаниях парламента. Гамелен и высшие офицеры его штаба отнеслись к предложениям де Голля достаточно сдержанно. Мало кто из них сомневался в пер- спективах механизации армии. Эта мысль в середине 1930-х гг. давно 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 38–39. 2   Lacouture J. Charles de Gaulle: Le rebelle, 1890–1944. Paris, 1984, p. 251. 3   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 39. 144 не была новаторской, а сам де Голль – пионером в этой сфере. Если бы высказанные соображения касались чисто военного аспекта про- блемы, то они, вероятно, внесли бы свой важный вклад в уже шедшую дискуссию и не натолкнулись бы на столь упорное неприятие со сто- роны генералитета. Трудность заключалась в том, что де Голль и Рей- но резко политизировали сюжет. Они упрекали Генштаб сухопутных сил в зацикленности на проблеме численности действующей армии и игнорировании тех перспектив ее качественного усиления, которые открывались бы с внедрением технических инноваций1. Подобные об- винения не имели под собой оснований и объяснимо вызвали лишь не- довольство армейского командования. Его усугубила тональность тек- стов подполковника. Он явно позиционировал себя первопроходцем в вопросе применения бронетанковых соединений, обходя вниманием труды своих предшественников – Этьена, Думенка, Вельпри и других. Ни словом не говорилось о той большой работе по моторизации сухо- путных сил, которую провел Вейган. Важной причиной неприятия идей де Голля была проведенная им связь между механизацией и профессионализацией армии. После вой- ны об этом прямо говорил Гамелен: «Именно увязка проблем больших бронетанковых соединений и профессиональной армии навредила про- екту создания танковых дивизий при его обсуждении в парламенте и в военных кругах»2. Командование считало, что де Голль поднимал важ- ную тему, но уводил ее обсуждение в ложное русло. Говорить о про- фессиональной армии в то время, когда Германия взяла курс на фор- мирование массовых вооруженных сил, означало впадать в опасную иллюзию. Полная профессионализация бронетанковых соединений в любом случае не имела смысла. Профессиональные навыки требова- лись лишь от тех, кто непосредственно работал со сложной современ- ной техникой, а весь обслуживающий персонал можно подготовить из числа призывников. Де Голль не говорил и о том, где взять деньги на подобную масштабную перестройку вооруженных сил, как вписать в их новую структуру содержание контингентов колониальных войск3. Не менее серьезными оказались и политические последствия его пред- ложений. Призыв к созданию профессиональных вооруженных сил тут 1   Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1935. 16 mars. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 385. 3   Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle, p. 613–618. 145 же вызвал аллюзии к политическим амбициям армии, которая, таким образом, из «вооруженной нации» превращалась в закрытую корпора- цию. Ни Гамелен, ни кто бы то ни было из его сотрудников не искали конфликта с политической властью, к которому потенциально могли привести мысли, высказанные де Голлем. Политизация проблемы военного строительства в ходе обсужде- ния положений работы «Профессиональная армия» привела к очеред- ному витку военно-гражданского противостояния. Главная проблема армии заключалась не столько в призывной системе ее комплектации, сколько в нехватке современного вооружения. Увязка вопроса меха- низации с темой создания профессиональных вооруженных сил по- рождала ненужные дискуссии и давала дополнительные доводы тем, кто в принципе выступал против ускоренного развития бронетанковых войск. Генералы Ж. Дюфьё и Р. Альтмайер, главные инспекторы пе- хоты и кавалерии, продолжали доказывать, что танк является сугубо вспомогательным боевым средством и, справедливо критикуя идею де Голля о всеобщей профессионализации армии, били, тем самым, по второй, вполне перспективой составляющей его замысла1. Сторонники чисто оборонительной доктрины восприняли новые предложения как опасное прожектерство. «Как можно полагать, что мы все еще думаем о наступлении, когда мы потратили миллиарды на укрепление грани- цы? Окажемся ли мы настолько безумными, чтобы, непонятно ради чего рискуя, перейти ее?», – риторически вопрошал после выступле- ния Рейно военный министр Л. Морэн2. В свете идей автора «Профессиональной армии» танк представал как оружие агрессивной наступательной войны, что на фоне все еще господствовавших во французском обществе пацифистских настрое- ний было равносильно приговору. Когда де Голль и Рейно озвучивали свои предложения, в Германии еще не началось создание первых тан- ковых дивизий, и их боевой потенциал оставался неясен. В то же вре- мя политические издержки строительства мощных бронетанковых сил могли в глазах французских политиков перевесить все остальное. В 1935 г. Гамелен доказывал скептически настроенному военному мини- стру Фабри необходимость увеличения производства танков B3. Оче- видно, что общий фон, созданный выступлениями де Голля и Рейно, 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 39. 2   Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 376. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 263–264. 146 мало способствовал его успеху. Кроме того, на бронетанковые силы в контексте их предлагавшейся профессионализации многие начали смотреть как на «преторианскую гвардию» режима. Сам де Голль в письмах допускал, что одной из задач проектируемой профессиональ- ной армии станет наведение порядка внутри страны1. Левые депутаты, таким образом, получили дополнительный аргумент голосовать про- тив военного бюджета, который предполагал бы серьезное наращива- ние бронетанковых сил. Едва приняв командование армией, Гамелен, таким образом, ока- зался в ситуации, создавшей дополнительные трудности для диалога с гражданской властью по вопросам военного строительства. Обсто- ятельства и без того складывались непросто. Весной 1935 г. француз- ская экономика достигла низшей точки падения. В апреле индекс про- мышленного производства обновил минимум 1932 г. Кризис охватил все отрасли промышленности. Количество безработных превышало 400 000 человек. Покупательная способность сельского населения упа- ла на треть по сравнению с 1931 г.2 Бюджет 1935 г. был составлен с дефицитом в 11 млрд. франков. Фланден проводил старую политику сокращения расходов. В июне, возглавив правительство, ее продолжил Лаваль. При назначении в парламенте он получил чрезвычайные пол- номочия, которые позволяли кабинету министров принимать необхо- димые решения без предварительного согласия депутатов. Секвестру подверглись почти все расходные статьи. «Поддерживать равновесие бюджета, – говорил о финансовой политике Лаваля Эррио, – это луч- шая услуга, которую можно оказать Республике»3. В 1935 г. военные рассчитывали начать выполнение програм- мы перевооружения, согласованной Вейганом, Петэном и Морэном. Общие затраты по ней оценивались в 4,6 млрд. франков на пять лет. Первый транш вместе с текущим военным бюджетом должен был со- ставить 1,8 млрд.4 Предполагалось, что за счет этих средство будут профинансированы работы по разработке и запуску в серию новых 1   Connors J. D. Paul Reynaud and French National Defense, 1933–1939. A Dissertation Submitted to the Faculty of the Graduate School of Loyola University of Chicago in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy, 1977, p. 15–16. 2   Jackson J. The Politics of Depression in France, 1932–1936. Cambridge, 2002, p. 100. 3   Цит. по: Kupferman F. Laval, p. 160. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 183. 147 типов бронетехники, а также «подготовка промышленной мобилиза- ции» – оздоровление военной промышленности, пришедшей в упадок после 1918 г. и пострадавшей от последствий экономического кризиса, подготовка к ее переводу на военные рельсы1. Однако уже в начале года стало ясно, что этим планам не суждено реализоваться. 22 января 1935  г., на следующий день после своего назначения, Гамелен нанес визит Лавалю. «Он уверил меня, – вспоминал генерал, – что при лю- бых обстоятельствах поддержит предложения по обеспечению наци- ональной обороны. Но он попросил меня формулировать их прямо и не просить лишнего; последующие политические шаги должно было предпринимать правительство»2. Уже в апреле кабинет министров согласовал сокращение текущего военного бюджета до 500 млн. франков. К июню он уменьшился еще на 100 млн. Реализация программы перевооружения растягивалась по времени с целью сокращения ежегодной нагрузки на военный бюджет3. В июне 1935 г. урезанный военный бюджет на 1935–1936 гг. обсуждал- ся в Палате депутатов. Военные принимали минимальное участие в его подготовке, однако и в таком виде он вызвал резкие возражения пред- ставителей левых и левоцентристских партий. Столкнувшись с острой критикой со стороны социалистов, кабинет министров пошел на еще большие уступки в вопросе финансирования программы перевоору- жения армии. В июле председатель Совета министров Лаваль заявил о том, что помимо уже выделенных денег армия не получит новых ассигнований до тех пор, пока не соберется распущенный на летние каникулы парламент4. Для Лаваля во главе угла стояли политические соображения. Про- блема перевооружения являлась одной из наиболее «токсичных» с этой точки зрения. Растущая угроза извне требовала активизации воен- ного строительства, но ни в обществе, ни среди политиков до сих пор не сложилось консенсуса по этому вопросу. Пацифистские настроения оставались сильны. Левые и центристы, обладавшие серьезным весом в Палате депутатов, исходили из того, что потенциал международного урегулирования в рамках системы коллективной безопасности далеко 1   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 111. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 155. 3   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 57. 4   Ibid., p. 59–60. 148 не исчерпан1. Модальность финансирования программы перевооруже- ния представляла собой своего рода компромисс: средства резервиро- вались, но, в случае необходимости, в первую очередь попадали под секвестр и выделялись так, чтобы последнее слово в формировании во- енного бюджета оставалось за парламентом. В условиях Франции это не только создавало сложности с выполнением плановых заданий по выпуску военной продукции. Еще более неблагоприятным было дру- гое обстоятельство: под угрозой срыва оказывался уже упомянутый план «подготовки промышленной мобилизации». Военные не случайно уделяли ему особое внимание. Французский военно-промышленный сектор находился не в лучшем состоянии и мало соответствовал задачам форсированного наращивания современных вооружений. «Французская промышленность, – отмечал Жакомэ,  – придерживалась традиционной модели организации производства, которое с технической точки зрения явно устарело. Его характери- зовала слабая степень концентрации, многообразие изготавливаемой номенклатуры на большинстве предприятий, разнобой типов и моде- лей продукции, недостаточная производительность внедренных схем организации труда, ветхость помещений и оборудования»2. В начале 1930-х гг. во Франции имелось 550  000 металлорежущих станков – меньше, чем в любой другой развитой индустриальной стране. Для сравнения: в Германии в 1930 г. функционировало 700 000 машин та- кого типа, а в США – более 1 млн.3 Их средний возраст составлял 20 лет, против 7 лет в Германии и 3 лет в США. Французское станкостроение насчитывало всего 10 000 рабочих, то время как даже в Швейцарии в этой отрасли было занято 20 000 че- ловек, а в Германии – 70 000. Из 180 французских заводов, производив- ших станки, лишь четыре имели более 500 рабочих. Каждый год пред- приятия изготавливали 20 000 станков, что не позволяло полноценно обновлять имеющиеся фонды и обуславливало наращивание импорта. Однако при отсутствии государственных военных заказов регулярная 1   Вершинин А. А. Дилемма Жореса: социалистический пацифизм во Франции в 1905–1940 годах // А. С. Медяков (ред.). Франция и Европа в XX–XXI вв. К юби- лею Натальи Николаевны Наумовой. М., 2018, с. 36. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 50. 3   Ristuccia C. A., Tooze A. Machine tools and mass production in the armaments boom: Germany and the United States, 1929–1944 // Economic History Review, 2013, vol. 66, issue 4, p. 960. 149 модернизация производства не имела экономического смысла. Дала- дье, занявший пост военного министра в мае 1936 г., констатировал: «Долгое время Франция не производила современного вооружения, и следствием этого стал очевидный упадок военной промышленности»1. Огромные запасы вооружения, оставшиеся после 1918 г., не только тормозили переоснащение армии, но и препятствовали развитию во- енного производства. Наиболее технологичные и важные для современной армии во- енные производства во Франции после Первой мировой войны оста- вались в руках частного капитала. Не имея заказов от правительства и лишь частично загружая мощности для удовлетворения спроса со стороны иностранных государств, они приходили в упадок. Сталели- тейные заводы, за исключением предприятий фирмы «Шнейдер», пре- кратили изготавливать пушечную сталь. Жакомэ в мемуарах приводит пример артиллерийского завода в Гавре, где функционирование про- изводственной линии, не обеспеченной современным оборудованием, держалось исключительно на выучке и энтузиазме инженеров и рядо- вых работников2. Даладье вспоминал свое удивление после посещения цехов фирмы «Гочкис», в которых артиллерийские орудия изготавли- вались полукустарным способом, скорее при помощи напильника, чем станка3. Организация труда, эффективность производственных цепо- чек и кооперации, поставки сырья испытывали на себе все негативные последствия подобного положения дел. Во Франции практически отсутствовало промышленное военное авиастроение. Л. Блюм, возглавлявший французское правительство в 1936–1937 гг. и в этом качестве сталкивавшийся с проблемами пере- вооружения армии, так описывал ситуацию со строительством боевых самолетов: «По представлению конструкторов мы заказывали прото- типы, которые казались наилучшими, очень дорого платили за них, копировали их в небольшом количестве, подготавливали и размножа- ли рабочие чертежи, при необходимости заказывали станки, необхо- димые при их производстве, но не пускали их в серию. Появлялись другие, более совершенные прототипы, и мы, в свою очередь, заказы- вали их. Таким образом, у нас в распоряжении всегда имелся прототип последней модели, и если бы разразилась войны, то мы могли бы тогда, 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 17. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 52. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 18. 150 лишь тогда, запустить его в серию»1. Подобная система позволяла эко- номить ресурсы, но ее наличие консервировало ситуацию, при которой во Франции не было ни одного крупного завода, производящего бое- вые самолеты. Техническая деградация военного машиностроения обуславли- вала огромные задержки с разработкой и принятием прототипов во- оружений. Жакомэ приводил факты, которые говорили сами за себя. В 1926 г. военное министерство объявило конкурс на разработку но- вой многозарядной винтовки для французской армии. Первые опытные образцы поступили лишь в начале 1928 г. Их испытание затянулось до конца года и показало неудовлетворительное качество представленных винтовок. В 1929 г. оружейные заводы Тюля, Шательро и Сент-Этьена получили заказ на разработку новых прототипов, которые окончатель- но представили в 1932 г. После испытаний предпочтение было отдано винтовке из Сент-Этьена, которую предложили доработать с учетом конструкционных особенностей двух других образцов. В 1933  г. опыт- ная партия из 180 винтовок поступила в войска, где прошла дополни- тельные испытания. Окончательно оружие было принято на вооруже- ние в 1936 г., то есть через 10 лет после выдачи технического задания. На разработку прототипа 75-мм зенитного орудия ушло три года, испы- тания заняли пять лет, на запуск в серию ушло три года. Подобная ситу- ация складывалась и в танкостроении. По воспоминаниям Жакомэ, ар- мия уже в 1933 г. была готова принять для испытания прототипы новых легких танков, однако бюрократические проволочки, а также слабость инженерной и производственной базы привели к задержке в два года2. В таких условиях масштабную программу перевооружения можно было реализовать, лишь сконцентрировав для этой цели все имевшиеся ресурсы. Периодические сокращения военного бюджета, политическая нестабильность, парализовавшая работу министерств и парламента, мало способствовали решению этой задачи. Частный капитал, вла- девший основными военно-производственными мощностями, шел на риск, берясь за выполнение заказа, контракт по которому, как прави- ло, подписывался позже намеченных сроков, оплата могла поступить с серьезной задержкой или не прийти в текущем году вовсе. 9 июля 1935 г. правительство решило выделить 600 млн. франков на выпол- 1   Ibid., p. 225. 2   Ibid., p. 192, 196. 151 нение первоочередных задач, поставленных программой перевооруже- ния. Однако закон, позволявший провести платежи по контрактам на сумму от 500 млн., был принят депутатами лишь 31 декабря этого же года. По итогам 1935 г. неиспользованными остались 60% средств по программе перевооружения, которые были перенесены на 1936 г. или направлены на иные цели, в частности, развитие дорожной сети Па- рижского региона1. Проблемы с финансированием делали бессмысленными долго- срочные инвестиции в расширение военного производства. Ставка политического руководства страны на сохранение мира любой ценой формировала у бизнесменов принципиально иные ожидания. Л. Рено в 1934 г. писал: «Процветание, мир, дороговизна, безработица – вот четыре реальности, которые должны волновать и заботить французов». Как отмечает его биограф, крупнейший французский предприниматель в полной мере разделял пацифистские настроения: «Если дело идет к войне, то обществу предстоит вновь пережить ужасы 1914-1918 годов. Но как им противостоять? Для того чтобы одержать победу в Первой мировой, потребовалось разрушить Францию, послать на гибель целое поколение и призвать на помощь заграницу. Луи Рено больше не ве- рил, что у Франции есть шансы на новую победу». Для него «Германия была возрождающейся страной, более могущественной, более органи- зованной, чем Франция, где исчезал вкус к работе»2. Рено работал, рассчитывая на безальтернативный мир, и актив- но наращивал производство гражданских автомобилей, преодолевая последствия Великой депрессии и борясь со своими конкурентами: «В 1929 г. менее одной машины из пяти приходилось на эту марку, а теперь [к концу 1934 г. – авт.] – три из продаваемых десяти. Четыре грузовика из десяти носили клеймо в виде ромба»3. В 1935 г. производ- ство автомобилей «Рено» на 8% превысило уровень 1929 г. Помимо своего базового завода в парижском пригороде Бийанкур фирма по- строила еще один, а также начала проникать в сферу авиастроения4. Аналогичным образом вели себя и другие предприниматели, предпо- читая делать вложения в гражданское машиностроение, что еще силь- нее сокращало производственную базу военной промышленности. «На 1   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 112–113. 2   Шадо Э. Луи Рено, с. 92–93. 3   Там же, с. 70. 4   Fridenson P. Histoire des usines Renault. T. 1. Paris, 1972, p. 196–203, 213–230. 152 Луи Рено. Источник: Omnia / Wikimedia Commons фоне неясных экономических перспектив, – отмечает Дж. Май- оло, – невозможно было убедить предпринимателей, занятых из- готовлением вооружения, четко придерживаться действующих контрактов или инвестировать в создание дополнительных мощ- ностей с целью расширения в будущем массового производ- ства»1. Ситуацию усугублял тот факт, что во Франции не существовало эффективной системы взаимо- действия между правительством, командованием вооруженных сил и промышленниками по вопросам организации военного производства. В годы Первой мировой войны в стране действовал развитый механизм регулирования промышленности, ядром которого являлся артиллерий- ский департамент военного министерства. Он «решал, какие заводы и мастерские должны были переводиться на обслуживание военных нужд, организовывал производство, определял технические и опера- ционные характеристики вооружений и подтверждал их соответствие и качество»2. В 1916 г. функции департамента перешли к специально образованному министерству вооружений, которое стало суперведом- ством, ответственным за координацию усилий промышленности для ведения войны в части мобилизации индустриальных ресурсов, сырья и рабочей силы. Однако сразу после окончания войны эта огромная бюрократическая машина была ликвидирована – министерство воору- жений упразднили, а страна повернулась к экономическому либера- лизму, исключавшему активное вовлечение государства. В 1920-е гг. стабильная работа военно-промышленного комплекса была парализована не только отсутствием государственных заказов, но 1   Maiolo J. Cry Havoc, p. 166. 2   Cochet F. La Grande Guerre, p. 209–210. 153 и острой аппаратной борьбой по вопросу о том, кто именно должен ре- шать, какое именно оружие и в каком количестве нужно производить. Командование армии считало, что последнее слово необходимо оста- вить за ним: генералы хотели сами определять типы и характеристики вооружений, а также контролировать их изготовление. Их оппоненты полагали, что за военными надо оставить лишь право задавать усло- вия боевого применения того или иного оружия. Всю последующую техническую работу должны были брать на себя гражданские специ- алисты. Результатом этой борьбы стало создание в первой половине 1930-х гг. громоздкой системы институционального взаимодействия по вопросам военного производства, перешедшей в непосредственное ведение двух структур: управления по производству вооружений в со- ставе военного министерства и отдела вооружений и технических ис- следований, являвшегося частью Генштаба сухопутных сил. Одновре- менно формировался отдельный корпус инженеров по производству вооружений, независимый от армейского командования и имевший собственную иерархию званий. Его сотрудниками комплектовались все двадцать подразделений военного министерства, относившихся к военному производству. Жакомэ описывает, как виделось функционирование этой систе- мы на практике: «Управление по производству вооружений занима- ется разработками, следуя указаниям Генерального штаба армии; оно само отвечает за ход производственного процесса, но между ним и Генеральным штабом армии, а также управлениями соответствующих видов сухопутных сил должно сохраняться тесное взаимодействие… Военные инженеры должны были привлекаться на стадии формулиро- вания замысла, так как они обладали глубокими познаниями в той экс- периментальной сфере, каковой являлось изготовление вооружений. Управления видов сухопутных сил проводили испытания готовых воо- ружений»1. Столь сложная система, предполагавшая тесное межведом- ственное сотрудничество, не могла быть эффективной. «Генеральный штаб армии, собиравший запросы управлений видов вооруженных сил и представляющий таким образом командование в отношениях с за- казчиками, отныне являлся не более чем “клиентом”, который делает заказ, но не вмешивается в процесс его выполнения»2, – констатировал   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 60. 1   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 190. 2 154 Гамелен. Фактически министерское управление становилось основ- ным центром принятия решений в вопросе перевооружения армии, а его секция технических исследований подменяла собой профильный департамент Генштаба1. Управление по производству вооружений и корпус военных инже- неров, помимо всего остального, занимались размещением оборонных заказов на мощностях частных предприятий и контролировали весь процесс их реализации. Однако их фактические возможности осущест- влять этот контроль ограничивались отсутствием соответствующего правового и административного механизма, единого для предпри- ятий всех видов. Законы 1929 и 1930 гг. вводили особую процедуру заключения договоров в интересах военного ведомства. Промышлен- ники обязывались подготовить необходимые мощности, государство со своей стороны гарантировало предварительное финансирование по заранее согласованному графику, а также в ряде случаев брало на себя расходы по закупке оборудования и сырья. Подобная схема оказыва- лась эффективной лишь в том случае, если частный капитал проявлял заинтересованность в оборонных заказах, что, принимая во внимание нестабильность финансирования, необходимость внедрять элементы государственного контроля над производством и ограниченность мощ- ностей, как правило, не соответствовало его намерениям. Да и в самой среде армейского командования часто наблюдались разногласия по поводу того, какое именно оружие требовалось сухо- путным силам. Вейган в свою бытность заместителем председателя Высшего военного совета учредил специальный орган – Консульта- тивный совет по вооружениям, который должен был вырабатывать общие подходы в этом вопросе. В его состав входили начальник Ген- штаба, инспекторы родов сухопутных сил, директора соответствую- щих управлений военного министерства, впоследствии – руководитель управления по производству вооружений. Однако консолидированные решения принимались Советом лишь номинально. По словам генерала П. Дассо, который с января 1935 г. в качестве заместителя начальника Генштаба отвечал за перевооружение, в процесс обсуждения характе- ристик вооружений вмешивались все, от генерального секретаря во- енного министерства до инженеров профильных подразделений мини- стерства и офицеров управлений родов сухопутных сил. Полномочия 1   Young R.J. In Command of France, p. 189. 155 начальника Генштаба здесь оспаривал целый ряд лиц, имевших доступ к военному министру и право получения его подписи1. Это не только вело к хаотизации процедуры выработки техни- ческого задания и размещения заказа. Представители различных ве- домств вмешивались в переговоры с владельцами предприятий, лоб- бируя те прототипы, которые им казались более перспективными, как в случае с танкам R-35 и H-35, когда свое особое мнение отстаивало управление пехоты сухопутных сил. Предпринимались попытки вне- сти изменения в техническое задание уже на стадии серийного произ- водства. Даладье отмечал в мае 1937 г.: «Бесконечные модификации нашей техники в гораздо большей степени, чем оплошности произ- водителей, ответственны за те задержки, которые мы испытываем. Армейские инспекторы… уделяют чрезмерное внимание усовершен- ствованию»2. В 1935  г. в серию была запущена противотанковая пуш- ка калибром 47-мм. Опытные образцы зарекомендовали себя как край- не эффективные, однако постоянные просьбы военных задним числом их доработать вели к значительным задержкам. В результате, первое серийное орудие поступило в войска лишь в январе 1939 г.3 По точному замечанию Р. Янга, «никакое оружие не оказывалось в руках французского солдата, не пройдя длительный, изматывающий путь административных мытарств»4. Помимо ведомственных столкно- вений свое негативное влияние оказывала и обычная бюрократическая канитель. После назначения генеральным секретарем военного мини- стерства в 1936 г. Жакомэ наблюдал следующую картину: «Процеду- ра заключения договоров затягивается до бесконечности, и выделение государственных денег по платежам происходит невероятно медленно. Расследование причин задержек при выполнении заказов, которое я поручил провести… показало, что пакет документов, оформленных во исполнение договора на поставку автомобильной техники, 21 раз пере- давался из кабинета в кабинет, на что ушло 156 дней. При оформлении заказа на танки SOMUA между приемкой прототипа и заключением договора прошло 417 дней. Казначейство было на последнем издыха- нии. Вступив в должность генерального секретаря, я начал получать вопиющие жалобы от крупных предпринимателей. В частности, в ка- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 4, p. 1460, 1463. 2   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 119. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 361. 4   Young R. J. In Command of France, p. 187. 156 честве примера могу привести дом “Панар”, которому государство за- должало 100 миллионов франков»1. Хаотизация процесса перевооружения разворачивалась на фоне отсутствия у органов, ответственных за него, точной информации о том, какими наличными промышленными, трудовыми и сырьевыми резервами располагает государство. Обычным явлением была острая конкуренция между оборонными министерствами за и без того скуд- ные ресурсы. Жакомэ делал тревожный вывод: «Невообразимо, чтобы страна могла эффективно заниматься оснащением вооруженных сил и подготовкой промышленной мобилизации без того, чтобы ведомства, отвечающие за национальную оборону, осуществляли в той или иной форме руководство или, по меньшей мере, контроль и стимулирова- ние производства военного снаряжения. Особо отметим, что это не- возможно без наличия механизма распределения сырья, привлечения рабочей силы, без регулирования наземного и морского транспорта… Необходимо также, чтобы государство в некоторой степени могло вли- ять на потребление, так как национальное производство всегда имеет ограничения»2. Однако во Франции общественное мнение и основные политические партии считали опыт государственного регулирования 1914–1918 гг. своего рода аномалией и связывали перспективы разви- тия национальной экономики с либеральными рецептами в духе док- трины laissez-faire. Все это являло собой разительный контраст тому, что в то же время происходило в Германии. Уже в июне 1933 г. германское пра- вительство приняло программу строительства вооруженных сил, эко- номические параметры которой разработал президент Рейхсбанка Я. Шахт. Она предполагала выделение на нужды обороны 5–10% на- ционального ВВП на протяжении восьми лет. «В США и Великобри- тании, – поясняет приводящий эти цифры А. Туз, – подобный уровень военных расходов в мирное время поддерживался лишь в 1950‑х гг., в самые напряженные периоды холодной войны и в условиях намного более высокого уровня дохода на душу населения»3. Под реализацию этих широких планов реформировалась вся германская экономика. Произошло ее масштабное огосударствление. «По настоянию Шах- та,  – отмечает А. И. Патрушев, – была образована Организация про- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 197. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 64. 3   Туз А. Цена разрушения, с. 91–92. 157 мыслового хозяйства, делившаяся на имперские группы: промышлен- ности, торговли, ремесла, банков, страхового дела и энергетики. Ниже располагалась целая паутина более мелких групп. Членство в этой Ор- ганизации было обязательным, в результате, она контролировала все немецкое хозяйство»1. Расходы на вооруженные силы освобождались от обычных про- цедур бюджетного надзора. Это не могло не иметь издержек в виде роста коррупции, но бизнес получал дополнительный стимул вкла- дываться в производство товаров военного назначения. Летом 1933 г. Шахт внедрил механизм внебюджетного финансирования оборонной программы за счет специальных векселей, гарантированных государ- ством и обеспеченных капиталом крупнейших германских компаний. Изыскивая средства для инвестиций в военно-промышленный сектор, государство пошло на существенное снижение уровня потребления до- мохозяйств. Начиная с 1934 г. импорт сырья на военные цели получил приоритет перед закупками в интересах предприятий, работавших для обеспечения потребительских нужд населения. Доля товаров массо- вого спроса, в 1933 г. составлявшая 44,5% в общем валовом продук- те, в 1939 г. упала до 18,9%. Соответственно, до 81% выросла доля производства средств производства, прежде всего в военной отрасли2. К концу 1930-х гг. в виде дополнительных налогов и займов государ- ство смогло «выкачать» из населения почти 60 млрд. марок. «К 1938 г. военные расходы выросли до 20% национального дохода, чего хватило бы для оплаты даже самой грандиозной жилищной программы», – кон- статирует А. Туз3. Экономический курс французских правительств строился на прин- ципиально иных основаниях. По словам А. Сови, одного из советников министерства финансов в конце 1930-х гг., впоследствии известного историка экономики, он сводился к тому, чтобы «дать Франции не во- енную экономику… а простой механизм расширенного воспроизвод- ства богатств»4. Со времен финансовых реформ Пуанкаре 1926 г. по- литика сильной национальной валюты и сбалансированного бюджета способствовала притоку в страну иностранных капиталов. В подвалах Банка Франции накапливался огромный золотой запас, который к на- 1   Патрушев А. И. Германская история, с. 463. 2   Там же, с. 467. 3   Туз А. Цена разрушения, с. 226. 4   Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle. p. 80–81. 158 чалу 1932 г. составлял почти 5000 тонн – четверть всего золота в мире1. Французское государство рассматривало его как залог своего сувере- нитета, а также в качестве важного резерва на случай новой большой войны. Как показывал опыт Первой мировой, страна, не располагав- шая значительными золотовалютными ресурсами, была обречена ве- сти войны в долг, со всеми вытекающими отсюда неблагоприятными последствиями для послевоенной стабилизации. Стабильность валюты и низкая инфляция позволяли поддерживать уровень жизни населения на относительно высоком уровне, что для французских элит имело особое политическое значение. «Нет ничего более трудного, – писал в этой связи Сови, – чем заставить народ, тем более такой, как французы, осознанно, хладнокровно и добровольно принять режим строгой экономии»2. Идея возвращения в «прекрасную эпоху» начала столетия консолидировала электорат, смягчала психо- логическую травму военных лет и выбивала почву из-под ног экстре- мистов на левом (коммунисты), а с начала 1930-х гг. и на правом (ради- кальные националисты) флангах. Девальвация, которую повлекла бы за собой реализация масштабной программы перевооружения, ставила под угрозу эти основы внутриполитической стабильности Третьей рес­ публики, в том числе главную из них – стоимость жизни. Француз- ские правительства продолжали придерживаться дефляционного курса даже в ситуации глубокого кризиса начала 1930-х гг., когда ведущие державы, начиная с США и Великобритании, отказались от золотого стандарта и девальвировали свои валюты. Л. Жермен-Мартен, министр финансов в кабинетах Думерга и Фландена, так объяснял действия пра- вительства: «Я отказывался проводить девальвацию в 1934 г., так как считал, что для успешной реализации этой меры необходимо, прежде всего, подумать о ее последствиях для экономики, объемов экспорта, состояния производства и политического спокойствия»3. Экономический либерализм для Франции заключался, таким об- разом, не только в сохранении свободного рынка, нерегулируемой промышленности, положительного внешнеторгового баланса. Он рас- сматривался в качестве залога национального суверенитета и внутри- политического мира. Имелись ли среди военных те, кто считал, что этой догмой можно пожертвовать ради укрепления обороноспособно- 1   Jackson J. The Politics of Depression in France, p. 25. 2   Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres, p. 325. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 698–699. 159 сти страны? Гамелен не относился к числу теоретиков военной эконо- мики. Этот вопрос, как и внешнеполитические сюжеты, он оставлял на усмотрение политиков. «Командующий французскими сухопутными силами, – отмечает Дж. Майоло, – хотел, чтобы правительство реши- ло вопрос промышленного обеспечения военных приготовлений … и дало армии возможность самостоятельно определяться с тем, каким оружием она собирается воевать»1. Среди французских высших офицеров не оказалось фигуры, по- добной Г. Томасу, руководителю военно-экономического управления военного министерства Германии, который к концу 1930-х гг. сфор- мулировал собственное видение того, как должна быть устроена эко- номика, нацеленная на ведение войны, и последовательно отстаивал его в дискуссиях с первыми лицами государства2. Гамелен не был и тем сторонником построения военной экономики, каковым являлся М.  Н.  Тухачевский, заместитель наркома обороны СССР. В февра- ле 1936 г. французский главнокомандующий принимал советского маршала в Париже. В программу визита входил осмотр прототипов современных танков. В ходе последующего обмена мнениями между двумя военачальниками состоялся примечательный диалог. Гамелен впоследствии вспоминал: «[Тухачевскому – авт.] было особенно ин- тересно ознакомиться с нашей новейшей бронетехникой… “Это очень хорошо, – заявил он мне, – Вам нужно заказывать их быстрее и в боль- шом количестве”. Смеясь, я ответил на это: “Я заказываю их столько, сколько могу, то есть в той мере, которую мне позволяет финансиро- вание, так как я, к сожалению, не ведаю деньгами”. “Вот здесь прояв- ляется преимущество большевистского строя. Ведь я получаю все, что попрошу”, – заметил он»3. Роль «военного технократа» во Франции пытался играть генерал Б. Серриньи, офицер, близкий к Петэну, в 1920-е гг. исполнявший обязанности начальника секретариата ВСНО. Он предлагал создать на базе Совета суперорган, который ведал бы всеми вопросами подго- товки страны к войне и обладал правом вмешиваться в любую сферу государственного управления и общественной жизни. Под его кон- троль предлагалось поставить все отраслевые объединения, крупные монополии, профсоюзы. Он должен был регулировать уровень цен на 1   Maiolo J. Cry Havoc, p. 165–166. 2   Туз А. Цена разрушения, с. 380–381. 3   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 196. 160 товары и сырье, определять уровень заработных плат и даже форми- ровать таможенную политику. Предполагалось разделить территорию страны на экономические регионы, которые совпадали бы с военными, возникшими по итогам реформ 1927–1928 гг., и играли бы роль ор- ганизационной рамки для мобилизации местных ресурсов на военные нужды. «Современное государство, находящееся в состоянии войны, представляет в целом огромный укрепленный лагерь, первая задача которого – держаться как можно дольше. Его оборона зависит от того, насколько успешным окажется объединение усилий всех защитни- ков»1, – подытоживал Серриньи. Предложения генерала, однако, столкнулись с почти единодуш- ным неприятием. «Армия и флот, – поясняет Дж. Майоло, – не хотели оказаться в подчинении у новой инстанции верховного командования, а также не желали терять свое влияние на процесс разработки и закуп- ки вооружений. Гражданские власти, ведавшие финансами и промыш- ленностью, отвергли долго обсуждавшийся законопроект о мобилиза- ции, предложенный Серриньи, так как его одобрение могло привести к “полной национализации торговли, промышленности и сельского хо- зяйства”. Как они доказывали, “даже в условиях тотальной войны тре- бовалось более гибкая и либеральная организация”»2. Министерство вооружений во Франции так и не было создано до 1939  г. Политиче- ские соображения и ведомственные интересы парализовали движение в направлении централизации управления подготовкой к войне. На этом фоне реализация первой масштабной программы перевооруже- ния французской армии в 1935 г. не могла не столкнуться с серьезными препятствиями. После принятого весной 1934 г. решения Высшего военного со- вета заменить парк устаревших танков FT-17 новыми машинами был объявлен конкурс, в котором приняло участие несколько французских фирм. При испытаниях стало очевидным неприятное для военных об- стоятельство: за годы простоя производственные мощности частных фирм, предназначенные для изготовления бронетехники, деградирова- ли настолько, что ни одна из них не смогла представить образец, кото- рый устроил бы армейское командование. Машины фирм «Гочкис» и «Рено» страдали серьезными конструкционными недостатками. Ком- 1   Serrigny B. L’organisation de la nation pour le temps de guerre // Revue des Deux Mondes, 1923, vol. 18, no. 3, p. 597–598. 2   Maiolo J. Cry Havoc, p. 165. 161 пании «Батиньоль» и «FCM» не смогли в отведенный срок представить готовый к испытаниям прототип танка. Лишь первым двум произво- дителям удалось доработать предложенные модели до приемлемого состояния. Этот факт имел очевидное объяснение: большинство фран- цузских частных фирм не располагали достаточным объемом мощно- стей, инженерных ресурсов и современной техники, чтобы резервиро- вать их значительную часть под выполнение государственного заказа. Только такие большие концерны, как «Рено» обладали соответствую- щими возможностями1. Однако крупных производителей во Франции было мало, что создавало серьезные трудности для военных как заказ- чиков боевой техники. «Рено», а также некоторые другие производители, например, «Шнейдер» в части изготовления ряда артиллерийских систем, «Па- нар» – бронетранспортеров2 превращались в монополистов на рынке ключевых типов вооружений. Заключение договоров с ними было со- пряжено с целым рядом затруднений. Жакомэ поясняет: «Прежде чем заключить договор, предприниматели инициировали долгие обсужде- ния, ставя под вопрос технические характеристики, цену одного экзем- пляра продукции, сроки поставки, порядок пересмотра цен, поставку запасных частей… Предприниматель знал, что контракт от него не уйдет и на каждом этапе переговоров колоссально завышал цены. Пра- вительство не могло с этим согласиться без риска быть обвиненным в расточительстве государственных средств»3. По итогам испытаний прототипов новой бронетехники было при- нято решение о закупке легких танков у фирмы «Рено». Танк R-35 ве- сил 10 тонн, имел броню толщиной 40 мм, пушку калибром 37 мм и пулемет. Заказ на R-35 в количестве 300 машин был оформлен в апреле 1935 г.4. Однако Гамелен понимал, что от момента заключения кон- тракта до поступления первых машин в распоряжение армии пройдет не менее года. Даже «Рено», будучи крупнейшим производителем транспортных средств в стране, не мог сходу приступить к реализации государственного заказа. Ему требовались дополнительные инвести- ции в производственные мощности, так как существующие были по 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 62. 2   Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939 // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 352. 3   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 79. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 187. 162 Французский легкий танк Renault R-35. Источник: Фото автора большей части загружены под изготовление гражданской продукции. После 1918 г. фирма выполняла исключительно зарубежные военные заказы, реализуя на внешнем рынке 24 наименования боевой подвиж- ной техники. Правительство и командование армии зачастую препят- ствовали этой деятельности, опасаясь утечки оборонных технологий за границу1. В условиях многолетнего отсутствия заказов от военного министерства заводы фирмы переключились на выпуск легковых ма- шин и грузовиков. В первой половине 1930-х гг. финансовое положе- ние «Рено» укреплялось, что усиливало его позиции в переговорах с правительством и армейским командованием. Те условия, которые военные предлагали «Рено», с коммерче- ской точки зрения не отличались привлекательностью. Изготовление небольших серий танков делало нерентабельными вложения в новые производственные линии и не оправдывало перевода старых линий с 1   Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937: A Case Study // The Journal of Modern History, 1977, vol. 49, no. 3, p. 414–416. 163 выпуска гражданской продукции на обслуживание военных заказов. Это же обстоятельство не позволяло снижать издержки на единицу продукции, что вело к ее удорожанию. Каждый танк В-1, сходивший с конвейеров завода «Рено» в Бийанкуре, обходился государству в 2 млн. франков1. Чиновники военного министерства и представители командования ввиду столь высоких затрат лишь убеждались в необхо- димости размещения заказов малыми сериями, так как техника стреми- тельно устаревала. Вследствие финансовых ограничений военное министерство тре- бовало от исполнителя заказа детального объяснения малейших расхо- дов. Практиковалась оплата заказа лишь после поставки готовой про- дукции. В том случае, если очередной транш финансирования военной программы запаздывал или оказывался под секвестром, возникала угроза срыва всего заказа. При наличии множества субподрядчиков у фирмы-изготовителя, что было неизбежно в силу специфики француз- ской экономики с ее низким уровнем концентрации производства, она сталкивалась с большими рисками. При этом правительство считало себя собственником всех предварительных разработок, проведенных в конструкторских бюро частных фирм, и оставляло за собой право передать их другому исполнителю, если возникали претензии к срокам и качеству исполнения заказа2. Помимо этого, правительство настаивало на переносе производств, занятых выполнением оборонного заказа, вглубь страны. В ходе пере- говоров с «Рено» поднимался вопрос о целесообразности перебазиро- вания мощностей по изготовлению танков из Парижского региона, где они могли стать целью воздушных ударов с территории Германии, в г. Ле-Ман на северо-западе страны. «Рено» уже имел там предприятие по производству гражданских автомобилей, но его расширение явно не входило в планы фирмы. С коммерческой точки зрения вывод мощ- ностей из Парижского региона имел целый ряд издержек: нарушались устоявшиеся производственные цепочки, заводы отдалялись от источ- ников квалифицированной рабочей силы и основных рынков сбыта продукции. Руководство фирмы обуславливало перемещение произ- водства выделением отдельного финансирования общим объемом до миллиарда франков, на что правительство пойти не могло. Никаких иных инструментов давления на предпринимателей, кроме угрозы на-   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 69. 1   Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937, p. 416–422. 2 164 ционализации, у правительства не было, но эта мера долгое время оста- валась политически неприемлемой1. И крупные предприниматели, и военное министерство имели все причины быть недовольными друг другом: их интересы не только не совпадали, но и вступали во взаимное противоречие. Правительство и военные подозревали «торговцев пушками» в стремлении к легкому заработку и упрекали их в пренебрежительном отношении к государ- ственным заказам. В январе 1936 г. генерал Дассо отмечал, что воору- жения, произведенные «Рено», «поступают позже, чем это установле- но графиком»: «“Рено” провоцирует эти задержки, так как старается растянуть по времени выполнение заказов… чтобы снять нагрузку на рабочую силу и оборудование»2. Парламентарии открыто обвиняли промышленников в отсутствии патриотизма. Бизнесмены, в свою очередь, не доверяли государству, которое не давало никакой гарантии стабильного финансирования и предсказу- емых требований к конечному продукту. Министерство и армейское командование пытались решить проблему рыночным способом  – найдя альтернативных поставщиков. В ноябре 1935 г. был заключен контакт с фирмой «Гочкис» на поставку 200 танков H-35, которые по своим тактико-техническим характеристикам были близки машинам R-35. «Рено» сразу сбросил цену на свою машину с 250 000 франков до 190 0003. При этом министерству приходилось преодолевать сопро- тивление части генералитета, которая имела собственный взгляд на то, какие танки нужны французской армии. Управление пехоты сухопут- ных сил считало машину R-35 исключительно удачной, несмотря на ее высокую стоимость. Незамысловатость ее исполнения и простоту в освоении экипажем они предпочитали скорости и большему радиусу действия танка H-35, которые достигались за счет усложнения кон- струкции. Фабри, в конечном итоге, удалость продавить свое решение. Однако эксплуатация нескольких моделей одновременно имела оче- видные минусы, так как усложняла процесс обучения экипажей, тех- ническое снабжение и обслуживание танков4. К концу 1935 г. все доступные мощности французского военно- промышленного комплекса были заняты выполнением текущего обо- 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 66–68. 2   Цит. по: Ibid., p. 70. 3   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 79. 4   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 69–70. 165 ронного заказа, крупнейшего со времен Первой мировой войны, но не настолько масштабного, чтобы полностью обновить материальную часть сухопутных сил. Его резервы оказались фактически исчерпаны на стадии, когда перестройка вооруженных сил лишь начиналась. Па- раллельно с перевооружением армии реализовывалась первая большая военно-воздушная программа. В 1934 г. стартовал «План I», который предполагал строительство за три года 1360 боевых самолетов первой линии – 350 средних бомбардировщиков, столько же истребителей и 410 разведчиков. Авиационный парк должен был состоять из новых ма- шин – Potez 63, Breguet Br.690 (бомбардировщики) и Bloch MB.152 (ис- требитель). Однако Генштаб ВВС и профильное министерство, зарезер- вировавшие под выполнение «Плана I» 4 млрд. франков, столкнулись с теми же проблемами, что и армейское командование. «Министерство авиации, – поясняет французский исследователь, – имело дело с уста- ревшей, неспособной выполнить заказ промышленностью, которая, ис- пытывая нехватку средств, неохотно модернизировала оборудование и мало инвестировала в приобретение новой специальной техники»1. В 1935 г. во французском авиастроении действовало около 40 предприятий, на которых было занято 32  000 рабочих, ежегодно из- готавливавших не более 300 самолетов. Производственный процесс сохранял во многом кустарный характер. По данным Вейгана, которые он озвучил в своем докладе перед высшими офицерами британской ар- мии в июле 1939 г., стоимость всего оборудования авиастроительных предприятий Франции в 1937 г. составляла скромные 60 млн. фран- ков2. На заводе фирмы «Девуатин», одного из основных французских производителей авиационной техники, имелось лишь семь токарных, три фрезерных и два поперечно-строгальных станка3. Части фюзеля- жа самолета изготавливались не машинным способом, а путем резки листов металла механическими ножницами с их последующей ручной обработкой молотком. Во французском авиастроении не произошло массового внедрения современных металлорежущих станков, которое в автомобильной индустрии к 1937 г. позволило почти в 10 раз увели- чить производительность труда по сравнению с 1920 г.4 1   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 417. 2   Weygand M. How France is Defended, p. 471. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 351. 4   Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, 1935–1939 // Revue économique, 1980, vol. 31, no 4, p. 753–754. 166 Выравнивание фюзеляжа французского самолета Dewoitine D.333. Источник: L’Illustration. 1934. 17 novembre Проблема, таким образом, заключалась не только в нехватке фи- нансирования и порядке его выделения. Если бы Лаваль во второй по- ловине 1935 г. проводил через парламент регулярные транши, которые покрывали бы затраты по текущим договорам, это оказало бы серьез- ную поддержку военному министерству и армейскому командованию в ходе переговоров с «Рено» и другими крупными поставщиками, но не помогло бы поднять общий уровень французской тяжелой про- мышленности и машиностроения. В 1933 г. ими был освоен лишь 41% финансирования, выделенного на перевооружение, в 1934 – 67%, в 1935  г. – 40%1. Правительство, которое под нажимом военных и ввиду роста внешней угрозы выделяло на армию все больший объем средств, создавало ситуацию «бутылочного горла», когда около половины де- нег, направленных на перевооружение, не получалось конвертировать в танки, пушки и самолеты. Выход был очевиден – форсированная мо- дернизация промышленности. Но осуществить ее можно было лишь путем увеличения числа предприятий, находящихся в государственной собственности, и, в целом, усилением контроля над экономикой. Для политического режима Третьей республики здесь крылся серьезный вызов. Лаваль склонялся к мысли о том, что все эти проблемы не имели удовлетворительного решения. Франция, по его мнению, была слиш- ком слаба, чтобы проводить жесткую политику на мировой арене. Де- мографическая ситуация оставляла желать лучшего. Экономический 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 347. 167 кризис ударил по государственным финансам. Французская промыш- ленность по-прежнему уступала германской. В этом свете курс на со- глашение с Берлином казался наиболее предпочтительным. Его успех избавил бы Францию от необходимости ввязываться в затратную и ри- скованную гонку вооружений. Экономическая, внешняя и оборонная политика Лаваля, таким образом, дополняли друг друга и преследова- ли единую цель. При этом сокращение военного бюджета само по себе могло бы свидетельствовать о мирных намерениях Парижа. В ноябре 1935 г. на заседании Высокого военного комитета Лаваль изложил свои взгляды на международную обстановку. По его мнению, разлад с Италией по вопросу об Эфиопии, сохранявшееся недопонимание с Великобританией и сложности в отношениях с СССР делали безаль- тернативной необходимость диалога с Германией. Присутствовавший на заседании Гамелен записал в дневнике слова председателя прави- тельства: «Гитлер много раз демонстрировал желание жить в мире с Францией… Сегодня и нашим самым большим желанием является мирное сосуществование с Германией, но только если она удовлетво- рится своими нынешними границами. И Гитлер уже заявил об этом»1. Такой курс в отношении основного потенциального противника на фоне срывающейся программы перевооружения мог лишь углубить конфликт между военными и гражданскими властями, несмотря на стремление главнокомандующего наладить отношения с политиками. 22 января на встрече с Лавалем в ответ на его пожелание «не просить лишнего» Гамелен представил детальный отчет о германских военных приготовлениях. Он считал, что с Гитлером необходимо говорить на равных. «Однажды, может быть, мы сможем прийти к пониманию с Германией; но это надо делать с высоко поднятой головой, после того, как наша программа технического переоснащения в оборонной сфере будет завершена», – отмечал он2. Осенью 1935 г. стало ясно, что поли- тика Лаваля следует по иной траектории. Ноябрьское заседание Вы- сокого военного комитета оставило у Гамелена тяжелое впечатление. Обычно сдержанный, он выразил свои эмоции на страницах дневни- ка: «Вчера вечером я пережил самые тяжелые моменты в своей жиз- ни… Я плачу над судьбой моей страны, которая до сих пор в тяжелые часы находила тех людей, которые были ей необходимы: не только   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 180. 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 76. 2 168 Жоффра, Фоша, но и Пуанкаре и Клемансо, тех, кого сегодня уже не встретишь… Достойна ли Франции нынешняя бесчестная политика постоянного торгашества? Не достойна ли лучшей судьбы наша стра- на, спасшая мир в 1914 г.? Несчастная нация, где твои вожди?»1. Из той политики, которую к концу 1935 г. проводил кабинет Ла- валя, логично вытекало следование старой оборонительной стратегии, покоящейся на вере в повторение борьбы на истощение по сценарию Первой мировой, в силу фортов «линии Мажино» и в необходимость союза с Великобританией. Однако программа масштабного перевоо- ружения с акцентом на укрепление бронетанковых сил, которую от- стаивал сначала Вейган, а затем и его преемник, органически предпо- лагала иную логику военного планирования. В 1935 г. это привело к серии острых конфликтов между Гамеленом и военным министром. В начале 1935 г. на заседании Консультативного совета по вооруже- ниям под председательством Гамелена военный министр Фабри зая- вил, что первоочередное значение имеет переоснащение и укрепление артиллерии, а не бронетанковых сил. Результатом стала дискуссия, в ходе которой министру оппонировали все высшие офицеры2. Фабри полагал, что затраты на модернизацию артиллерии можно компенси- ровать за счет снижения затрат на запуск в серию танков В-1, дорого- стоящих, сложных в исполнении и не нашедших очевидного примене- ния ни в пехоте, которая полагалась на легкие машины, ни в кавалерии, которая разрабатывала собственный танк SOMUA. В октябре дискуссия продолжилась в том же формате. Фабри кон- статировал, что обновление французских арсеналов задерживается на два года и потребовал срочной инвентаризации имевшегося фонда бо- еприпасов и мощностей для их производства. Указания на то, что глав- ная проблема армии заключалась в структурных пороках и отсутствии современного вооружения, что лишало ее возможности оперативно, без объявления мобилизации действовать в качестве инструмента за- щиты национальных интересов, были министром проигнорированы. На следующем заседании Совета Фабри заявил: «Командующий арми- ей, действуя в пределах своей компетенции, на первый план ставит на- копление достаточного количества техники для того, чтобы выиграть первое сражение войны, но я, как министр, должен думать о формиро- 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 178, 181. 2   Ibid., p. 183. 169 вании фонда боеприпасов, который позволит проводить дальнейшие операции». Гамелен настаивал на том, что главные усилия должны быть направлены именно на производство техники. В ноябре на засе- дании Высокого военного комитета Фабри повторил свои соображе- ния: «Германия обладает колоссальным военным потенциалом. Мы не можем приносить в жертву арсеналы и мощности по их пополнению и созданию [нового – авт.] вооружения для армии. Важно сохранить воз- можность продолжать войну». «Да, но что, если мы проиграем первое сражение?», – прокомментировал эти слова в своем дневнике Гамелен1. Проблема, впрочем, заключалась не только в том, что граждан- ские власти не давали военным необходимое вооружение в нужном количестве, как это часто пытались представить задним числом сами генералы. Четкого понимания того, что делать с новым оружием, у армейского командования по-прежнему не складывалось. Гамелен до- водил до конца то, что начал Вейган – весной 1935 г. была сформиро- вана первая легкая механизированная дивизия. Оформленные в конце 1935  – начале 1936 гг. заказы на H-35 и SOMUA, машины, обладавшие высокой скоростью и большим радиусом действия, позволили плани- ровать глубокую механизацию кавалерийского соединения, в котором, помимо броневиков и мотоциклов, теперь предполагалось использо- вать и танки. Гамелен ставил себе в заслугу создание первого механи- зированного подразделения французской армии: «Для меня это была возможность вернуться к идее “бронетанковых дивизий”, от которой ушли после 1932 г. Мы ждали, пока развитие техники позволит нам сформировать наиболее мощные части подобного типа за счет “танко- вых соединений”, которые со времени окончания войны мы придавали пехоте и которые использовались для ее “сопровождения”»2. Итогом «развития техники» стал вошедший в серию танк B-1 и его модификации, которые, по мнению армейского командования, лучше всего подходили для комплектации самостоятельных бронетанковых сил. Именно этим объяснялось упорное нежелание Гамелена прини- мать предложение Фабри об увеличении производства артиллерийских систем за счет сокращения задания по выпуску В-1. Их количество в действующей армии, впрочем, оставалось незначительным: к июню на ходу имелось всего 17 машин3. Американский военный историк Р. До- 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 180. 2   Ibid., p. 188. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 16. 170 ути, вероятно, прав, утверждая, что эксперименты по формированию и боевому применению самостоятельных бронетанковых соединений можно было проводить с опорой и на машины других типов, в частно- сти, на «пехотные» танки, современные образцы которых все еще не сошли с конвейера к середине 1936 г., но начали поступать уже к концу года. Однако командование опасалось отбирать танки у пехоты, чьи нужды имели в его глазах ключевое значение1. Уставы французской армии по-прежнему подчеркивали вспомогательную функцию танка. Инструкции по применению танков D, одобренные в июле 1934  г., отмечали, что бронетехника может применяться как для поддержки пехоты, так и в составе механизированных соединений, но оговари- валось, что такое соединение должно действовать лишь на начальном этапе сражения против «слабейшего, застигнутого врасплох или дезор- ганизованного» противника2. Боевые танки, не относившиеся к классу легких, могли использоваться массой, но только в рамках батальонов и в качестве первой волны пехотного наступления, либо должны были бороться против вражеской бронетехники. Эта идея была проверена в ходе маневров с привлечением машин В-1, D-2 и R-35. Учения под- твердили, что танк может успешно применяться лишь при условии тес- ного взаимодействия с пехотой и, прежде всего, артиллерией, которая должна была подавлять противотанковые позиции противника и обе- спечивать танку прикрытие. На заседании Высшего военного совета в апреле 1936 г. Гамелен, вопреки тому, что он писал в мемуарах 10 лет спустя, со скепсисом отзывался о перспективах самостоятельных бронетанковых соединений. Он отмечал, что ни маневры 1932 г., ни последующие полевые учения не доказали эффективности подобных подразделений. Тан- ковая атака может быть успешной против подготовленной обороны лишь в том случае, если она поддержана мощным огнем артиллерии, который подавит противотанковые средства противника. По словам Гамелена, германские танковые дивизии, формирование которых на- чалось в 1935 г., едва ли подходили для прорыва хорошо укрепленной позиции и годились скорее для действия против ослабленной обороны или для развития наступления. Высший военный совет принял реше- ние о создании второй легкой механизированной дивизии, но речи о 1   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 167. 2   Notice provisoire sur l’emploi des chars D en liaison avec l’infanterie du 3 août 1935. Paris, 1935, p. 4. 171 пересмотре существующих воззрений на боевое применение танков не шло: они по-прежнему рассматривались как одно из средств ведения «методического сражения», которое не предполагало маневрирования крупными мобильными соединениями1. Как указывал Рейно, Генштаб сухопутных сил создавал армию, которая основывалась на взаимодействии моторизованных пехотных частей с легкими механизированными соединениями2. Структурно она ничем не отличалась от армий времен Первой мировой войны. Пред- полагалась лишь ее модернизация за счет внедрения современной тех- ники, но четкого понимания того, как именно она будет применяться, у военных не сформировалось. «Складывалось впечатление, – конста- тирует французский военный историк А. Дютайи, – что танки произ- водили лишь для того, чтобы производить танки, так как современная армия должна ими обладать»3. Идея формирования самостоятельных бронетанковых дивизий продолжала обсуждаться, но опыты по ее ре- ализации откладывались до поступления в распоряжение военных до- статочного количества танков. Проблема взаимодействия сухопутных сил и авиации по-преж- нему оставалась предметом дискуссии. Четкого мнения о том, как именно следует его развивать, не было. Даже в нашумевших работах подполковника де Голля вопрос воздушной поддержки мобильных со- единений не ставился. Лишь старт строительства Люфтваффе в марте 1935  г. заставил французов задуматься о том, как именно немцы могут применить самолеты на поле боя. Военный министр Морэн изложил свои соображения перед профильной комиссией Палаты депутатов: «Мы можем оказаться целью быстрого прорыва силами бронетан- ковых и моторизованных соединений, двигающихся через брешь во фронте с невиданной скоростью и выводящих из строя наши мобили- зационные центры. В это время может быть применена авиация для блокирования поля боя с целью не допустить ввода наших резервов»4. Генерал А.  Жорж также считал, что немцы могут применять самоле- ты массами для непосредственной поддержки сухопутных войск. Речь шла о важном пересмотре прежних воззрений, которые отводили ави- ации лишь вспомогательную роль, не влиявшую коренным образом 1   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 169. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 97. 3   Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939, p. 360. 4   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 149. 172 на исход сражения. Гамелен сам склонялся к мысли о том, что воен- но-воздушные силы должны тесно взаимодействовать с сухопутными, а также обеспечивать в их интересах господство в воздухе. Однако в середине 1930-х гг. для реализации этих планов уже существовали се- рьезные препятствия. Командование ВВС, успешно обособившееся от Генштаба сухо- путных сил, и министерство авиации взяли уверенный курс на строи- тельство авиации как полностью самостоятельного в стратегическом плане рода войск. «План I» реализовывался как независимая програм- ма, вдохновлявшаяся скорее идеями генерала Дуэ, чем перспективой новой войны, которую собирались вести Люфтваффе. Воззрения руко- водства французской авиации на перспективы развития ВВС нашли от- ражение в докладах членов советской делегации, прибывшей во Фран- цию для участия в армейских маневрах в сентябре 1935 г. «Воздушный министр генерал Денен1 – носитель идеи самостоятельной воздушной армии, – отмечал глава делегации командарм А. И. Седякин. – Он склонен признать, что когда самостоятельная воздушная армия окреп- нет, тогда будет полезно “единое главнокомандование вооруженными силами Франции”. До этого он за самостоятельное воздушное мини- стерство. Ибо в противном случае армия и морской флот раздергают авиацию по армиям, эскадрам, корпусам. И воздушный флот как само- стоятельная решающая сила перестанет существовать… Сухопутные генералы, говорил Денен, не понимают стратегического значения са- мостоятельной воздушной армии»2. Как отмечает М. Александер, «по- лучившие атрибуты политической и институциональной автономии военно-воздушные силы … обрели надежную защиту от собственниче- ских притязаний армейских кругов, мысливших категориями воздуш- ной войны, к представителям которых относился и Гамелен»3. И трудности в реализации программы перевооружения, и инерт- ность армейского командования в вопросе военной доктрины, и кон- фликты между командованиями различных родов войск имели в ко- нечном итоге общий корень – отсутствие эффективного механизма военно-гражданского взаимодействия. Политики и генералы все еще говорили на разных языках. У руля страны находились уже не левоцен- тристские партии, как в 1932–1933 гг. Жизненно необходимые армии 1   В 1934–1936 гг. генерал В. Денэн занимал пост министра авиации. 2   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 710. Л. 123–124, 214. 3   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 148–149. 173 бюджеты в ситуации начавшегося перевооружения потенциального противника теперь сокращали правоцентристские кабинеты, которые традиционно с пониманием относились к нуждам обороны. Речь, таким образом, шла не о столкновении партий по вопросу военного строи- тельства, неоднократно имевшем имело место в прошлом. Происходил системный сбой на уровне механизма определения рисков, принятия решений и институционального взаимодействия гражданских властей и армии. За все второе полугодие 1935 г. Высокий военный комитет официально собирался лишь единожды. Неофициальные встречи ми- нистров, ответственных за оборону, и командующих родами войск проходили регулярно, однако без участия министра иностранных дел и главы правительства Лаваля, а также других представителей граждан- ской власти1. Все это приводило к углублению главного противоречия французской стратегии – несоответствию возможностей проецирова- ния силы задачам национальной безопасности и поддержанию между- народных обязательств Парижа. В начале 1936 г. Франция оказалась в самом сложном стратегиче- ском положении за все послевоенные годы. Военное строительство в Германии больше не было скрытым процессом, о котором сообщали донесения разведки. Третий Рейх открыто создавал военно-воздушные силы, военно-морской флот и сухопутную армию, которая явно пре- тендовала на статус одной из сильнейших в Европе. Темпы перевоору- жения французской армии не позволяли эффективно ответить на этот вызов. По данным Даладье, к моменту его возвращения в здание во- енного министерства на улице Сен-Доминик в качестве руководителя ведомства в июне 1936 г. выполнение программы переоснащения су- хопутных сил находилось под вопросом. Новые образцы вооружения, производство которых стартовало еще в начале 1935 г., были представ- лены 450 мортирами фирмы «Брандт» калибром 60 и 81 мм, 1280 про- тивотанковыми орудиями калибром 25 мм, 38 современными зенит- ными орудиями калибром 75 мм и 700 бронетранспортерами. Танков класса D и B имелось по 17 машин соответственно, новые танки R-35, H-35 и SOMUA все еще отсутствовали, равно как и современные об- разцы крупнокалиберной полевой, крепостной и противотанковой ар- тиллерии2. 1   Catros S. Du Haut Comité Militaire au comité permanent de la défense nationale : les apories du dialogue politico-militaire en France (1935–1937) // Matériaux pour l’histoire de notre temps, 2013, no. 1–2, p. 47. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 16. 174 Париж находился во внешнеполитической полуизоляции. Ни на итальянском, ни на советском направлении успехов не просматрива- лось. В ноябре 1935 г. в ответ на агрессию Италии против Эфиопии Лига Наций при поддержке Лондона и Парижа наложила на Рим эко- номические санкции. Проект франко-итальянского сближения был, та- ким образом, окончательно похоронен. В Москве усиливалось раздра- жение нежеланием французов доводить до конца дело с подписанным в мае пактом о взаимопомощи, который оставался без ратификации. Литвинов обоснованно подозревал Лаваля в желании использовать «советскую карту» в попытках добиться взаимопонимания с Германи- ей1. Польша, формальный союзник Франции, по общему мнению, по- степенно дрейфовала в сторону Германии. Как отмечал Фланден, «два диктаторских режима были очень похожи друг на друга в том, что ка- салось их методов и средств», и Варшава считала, что, ведя переговоры непосредственно с Берлином, добьется большего, чем действуя через Лигу Наций или при посредничестве Парижа и Лондона2. Отношения между Францией и Великобританией переживали не лучшие времена, несмотря на видимость единой линии в итало-эфи- опском вопросе. Под давлением общественного мнения британское правительство заняло жесткую позицию в отношении Италии, однако параллельно пыталось избежать разрастания кризиса и искало возмож- ность решения конфликта за счет удовлетворения требований Муссо- лини3. Картину неудач по всем фронтам дополнял разлад с ближайшим соседом, от которого непосредственно зависела безопасность Фран- ции  – Бельгией. Сохраняя военное соглашение с Парижем от 1920 г., Брюссель последовательно придерживался политики коллективной безопасности и являлся одним из гарантов статус-кво на Рейне в рам- ках Локарнских соглашений. Обострение международной обстановки в первой половине 1930-х гг. и очевидная невозможность урегулировать ее в рамках существовавших тогда международных институтов застав- ляли бельгийцев пересматривать свою политику. Постепенно «баланс сил смещался от союзников в Париже и Лондоне в сторону Берлина и 1   Дюллен С. Сталин и его дипломаты: Советский Союз и Европа, 1930–1939 гг. М., 2009, p. 118. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 137. 3   Капитонова Н. К., Романова Е. В. История внешней политики Великобритании, с. 359. 175 Рима»1, и в качестве наилучшего способа обеспечения безопасности Брюссель начинал рассматривать строгий нейтралитет. Первый шаг в этом направлении он предпринял 6 марта 1936 г., денонсировав фран- ко-бельгийский договор 1920 г. Лаваль, продолжавший ту же политику балансирования в рамках модели коллективной безопасности, что и его предшественники, ока- зался в весьма затруднительном положении. В попытке выйти из него в декабре он пошел на секретное соглашение с британским правитель- ством, которое предполагало передачу Италии двух третей территории Эфиопии и превращение остальной части страны в фактический про- текторат в обмен на прекращение военных действий2. Однако инфор- мация о так называемом плане Лаваля-Хора просочилась в печать и стала достоянием общественности. Спровоцированный ею скандал за- ставил председателя Совета министров в январе 1936 г. уйти в отстав- ку, однако последствия итало-эфиопского кризиса для международно- го положения страны оказались куда более серьезными. По авторитету Лиги Наций, на которую по-прежнему ориентировалась французская внешняя политика, был нанесен мощный удар. Организация продемон- стрировала свое бессилие перед лицом опасного вызова мировой без- опасности, и случилось это во многом по вине самой Франции. СССР получил дополнительные основания сомневаться в правильности того курса на сближение с Парижем, который он выбрал годом ранее. По- сле всех маневров вокруг проблемы «умиротворения» Муссолини еще больше вырос груз недоверия во франко-британских отношениях. «Фронт Стрезы», и без того существовавший в основном на бумаге, отошел в прошлое. Но главное: проступали очевидные признаки того, что Германия собирается воспользоваться хаотизацией международ- ной обстановки и сделать очередной ход с целью ревизии Версальско- го мирного договора. С начала 1930-х гг. Генштаб сухопутных сил и МИД Франции допускали возможность нарушения Германией демилитаризованного статуса Рейнской зоны и ликвидации, таким образом, последнего зри- мого свидетельства ее поражения в 1918 г. В марте 1935 г. Высокий во- енный комитет признал, что это произойдет в ближайшее время, если не юридически, то фактически. В апреле в беседе с генералами воен- 1   Laurent P. H. The Reversal of Belgian Foreign Policy, 1936–1937 // The Review of Politics, 1969, vol. 31, no. 3, p. 371. 2   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 151. 176 ный министр Морэн назвал Германию сильнейшей военной державой Европы и отметил, что Локарнские договоры фактически уже утратили свою силу1. Летом 1935 г. сведения о ближайших намерениях Гитле- ра поступали в Париж сразу из нескольких источников. По информа- ции военного атташе в Берлине генерала Г. Ренондо, ремилитаризация Рейнской зоны являлась неизбежностью, которая произойдет тогда, когда сложатся соответствующие международные условия. В конце 1935 г. он предупреждал, что разногласия между Францией, Италией и Великобританией создают именно такую обстановку. При этом Ренон- до верно прогнозировал, что поводом для занятия Рейнской области может стать ратификация Францией пакта о взаимопомощи с СССР2. 21 октября Второе бюро Генерального штаба армии направило в МИД следующую информацию: «Принимая во внимание ту ско- рость, с которой реализуется германская программа перевооружения от 16  марта, статус Рейнской области может быть изменен до осени 1936  г. или позже». 26 декабря появились сведения о том, что граждан- ская администрация Рейнской области подготавливает помещения для размещения воинских контингентов3. Перед самой германской акцией, в начале марта 1936 г. разведка предупреждала, что части Вермахта на- меревались удерживать позиции при попытках силой выдворить их за пределы Рейнской зоны4. Гамелен впоследствии признавал, что Берлин воспользовался и внутриполитическим фоном, сложившимся во Фран- ции в начале 1936 г. – «агонией правительства Лаваля, формированием переходного кабинета в ожидании всеобщих выборов, которые всегда являются временем неопределенности, неблагоприятным для приня- тия сложных решений»5. Вторжение немцев в Рейнскую зону, таким образом, не было не- ожиданным ни для французских военных, ни для политиков. Однако, передавая в правительство точные сведения о намерениях Гитлера, Генштаб серьезно преувеличивал те силы, которые тот собирался при- менить. В феврале 1936 г. разведка оценивала численность германской армии в 24 пехотные, три бронетанковые, две кавалерийские дивизии 1   Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936 // French Historical Studies, 1986, vol. 14, no. 3, p. 322. 2   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 170. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 195. 4   Gauché M. Le deuxième bureau au travail, p. 41–45. 5   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 193. 177 и одну горнострелковую бригаду – всего 500 000 человек. К этой циф- ре, в целом адекватно отражавшей реальное положение дел, добавляли 30 000 полицейских, служивших непосредственно в Рейнской области, 40 000 бойцов СС и 200 000 человек, числившихся в рядах Имперской службы труда. Второе бюро оговаривало, что далеко не все парамили- тарные формирования являлись эффективной военной силой, и указы- вало на то, что бронетанковые части Вермахта пока не представляли собой серьезной опасности. Однако Гамелен в записке для Высокого военного комитета от 28 января пересказывал данные разведки без всяких оговорок, оценивая германский потенциал по самому высокому уровню и занижая силу французской армии1. Двойственная позиция армейского командования, которое, с одной стороны, предупреждало политиков об угрозе со стороны Германии на Рейне, а с другой – создавало у них представление о невозможности парировать германские действия силой, отражает тот тупик, в котором в начале 1936 г. находилась французская стратегия. Несмотря на ясные сообщения разведки, никто в правительстве вплоть до самой герман- ской акции не разработал четкого плана ответных действий. Министр иностранных дел Фланден в январе зондировал Лондон по вопросу о возможных шагах Великобритании, однако премьер-министр С. Бол- дуин уклонился от ответа2. На поддержку со стороны других гарантов Локарнских соглашений, Италии и Бельгии, рассчитывать не прихо- дилось: Франция могла положиться лишь на себя. Однако 27 февра- ля на заседании правительства военный министр Морэн заявил, что в своем нынешнем положении перед лицом германского вторжения в Рейнскую зону французская армия в состоянии действовать лишь от обороны. Для обеспечения возможности наступления, подчеркивал он, потребуется призвать резервистов, обеспечить защиту границы за счет контингентов крепостных войск и пограничной стражи и начать мобилизацию промышленности. «С точки зрения тех возможностей, которые нам давали наши силы мирного времени, я был совершенно согласен с министром»3, – признавал Гамелен. Когда 7 марта 1936 г. германские войска общей численностью 30 000 вошли в Рейнскую зону, Франция ни в политическом, ни в воен- ном плане не была готова к этому. На состоявшемся в тот же день за- 1   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 172. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 138. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 199. 178 Министры правительства Альбера Сарро, 15 апреля 1936 г. Слева направо: Пьер-Этьен Фланден, Жозеф Поль-Бонкур, Альбер Сарро. Источник: Wikimedia Commons седании правительство приняло решение, которое отражало колебания французского руководства. Париж апеллировал к Совету Лиги Наций по поводу нарушения Рейнского гарантийного пакта, но в то время Га- мелен получил приказ готовить мероприятия по прикрытию границы с целью возможного развертывания воинского контингента. Так как рас- считывать на активную поддержку мирового сообщества было слож- но, в Париже на первых порах всерьез рассматривали возможность односторонних действий. 8 марта Фланден предлагал мобилизовать два армейских корпуса и «вышвырнуть бошей обратно за Рейн»1. По- зиция командования сухопутных сил в этой ситуации приобретала осо- бое значение, однако оно не спешило брать на себя ответственность. В ходе встречи узкого круга военно-политического руководства стра- ны у председателя Совета министров А. Сарро на слова Поль-Бонкура, 1   Цит. по: Réau E. du. Gouvernement, haut commandement et politique de défense: les choix français des années trente // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Militaires en république, 1870–1962, p. 75. 179 занимавшего тогда пост постоянного представителя Франции при Лиге Наций, о том, что он надеется как можно скорее увидеть французские войска в Майнце, Гамелен ответил: «Это совсем другое дело. Я не про- шу большего. Дайте мне необходимые средства… В нынешних усло- виях [в случае военного конфликта – авт.] мы имели бы преимущество, но если война станет затяжной, то обязательно скажется численное превосходство и промышленная мощь нашего противника»1. По словам генерала Швейсгута, Гамелен пытался воспрепятство- вать принятию политиками «безумных» решений. Он утверждал, что французская операция в Рейнской зоне приведет к полномасштабной войне, и для ее развертывания ему необходимо официальное решение о проведении мобилизации2. В переданной через Морэна в правитель- ство записке он вновь значительно завышал численность германских войск, перешедших через Рейн. Главнокомандующий оценивал их в 295 000 человек, объединенных в 21–22 дивизии, в то время как в до- несении Второго бюро от 11 марта говорилось о максимальной цифре в 60 000. Военные предупреждали, что операция не ограничится боями местного значения и наверняка выльется в противостояние с основны- ми силами Вермахта, что потребует всеобщей мобилизации. Герман- ские войска могли начать наступление через Бельгию, а Люфтваффе, как отмечало командование авиации, – подвергнуть бомбардировкам Париж3. Позиция военных стала одним из ключевых факторов, по- влиявших на поведение политиков. 11 мая Фландену было поручено обсудить с Форин Офисом возможные совместные ответные действия Франции и Великобритании, но речи о военном решении уже не шло4. Действия Гамелена объяснялись тем видением стратегического положения Франции, которое сложилось у него к началу 1936 г. Ре- милитаризация Рейнской зоны серьезно ослабляла ее позиции. Реали- зовались худшие ожидания маршала Фоша: Германия снова контро- лировала стратегический плацдарм на левом берегу Рейна. Развитие военной инфраструктуры и железных дорог в Рейнской области, стро- ительство там укреплений и аэродромов значительно расширяло ее возможности. Она могла, с одной стороны, планировать наступатель- 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 201. 2   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939. T. 1. Paris, 1963, p. 444. 3   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 208–210. 4   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 172–173. 180 ные операции против Франции и Бельгии, а с другой – чувствовать себя защищенной от возможного удара с запада. Западногерманский индустриальный район, то, что советские дипломаты впоследствии на- зовут «рурско-вестфальской кочегаркой» Пруссии1, находился теперь под защитой Вермахта. Франция же фактически утрачивала военные возможности эффективно поддержать своих союзников в Центральной и Восточной Европе2. Гамелен отдавал себе в этом отчет, но считал, что французская армия не могла эффективно предотвратить ремилита- ризацию Рейнской области. Реформы 1927–1928 гг. лишили ее возможности предпринимать активные действия без увеличения дивизий до штатов военного вре- мени. Части постоянной готовности могли лишь занять оборону на «линии Мажино» для прикрытия мобилизации, но на большее их по- тенциала явно не хватало. К началу 1936 г. ситуация существенно не изменилась, несмотря на принятие годом ранее закона о двухлетнем сроке службы по призыву. Ее могло бы исправить создание специаль- ных мобильных механизированных подразделений, укомплектован- ных профессиональными военными, то есть то, о чем в 1934 г. писал де Голль. Этот авангард можно было использовать для немедленного ответа на действия Германии без объявления мобилизации, но Гамелен в своих мемуарах ставил подобный сценарий под вопрос: «Имелась ли у нас техническая возможность полностью укомплектовать такой бронетанковый корпус? ... Соединений подобного типа, которые мы смогли бы вывести в поле, оказалось бы недостаточно для того, чтобы преодолеть фронт, созданный немцами»3. Он считал активное противодействие германской акции в Рейн- ской зоне теми силами, которыми располагала французская армия, авантюрой. В то же время командование не хотело создавать у по- литиков впечатления, что сухопутные силы не были готовы к проти- водействию потенциальному агрессору, и тем самым брать на себя ответственность за внешнеполитическое поражение4. Этим объясня- ются те сложные маневры, которые Гамелен вел в конце 1935 – начале 1   СССР и германский вопрос. 1941–1949 гг. Документы из Архива внешней по- литики Российской Федерации в 4 тт. Т. 1: 22 июня 1941 – 8 мая 1945 г. М., 1996, с. 309. 2   Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936, p. 303. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 214. 4   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 172. 181 1936  гг., завышая германские силы вторжения, занижая французские ответные возможности, и неизменно утверждая: «Мы ни на секунду не колебались перед перспективой войны. Но если бы она разразилась, нам потребовались бы необходимые средства ее ведения, чтобы избе- жать риска поражения в самом начале»1. Не видя ясной линии поведения правительства, Гамелен предпо- читал не рисковать. Париж продолжал колебаться между очевидной необходимостью взять решение вопроса национальной обороны в свои руки и приверженностью политике коллективной безопасности. В конечном итоге, хотя ремилитаризация Рейнской области и ослабля- ла стратегические позиции Франции, она не влекла за собой прямой опасности германского нападения. Масштаб угрозы не был настоль- ко велик, чтобы полностью поменять целеполагание таких людей, как Поль-Бонкур или Фланден, которые говорили о возможности симме- тричного ответа немцам, но быстро пересматривали мнение в ходе переговоров в Лондоне или Женеве. Решение вопросов войны и мира находилось в ведении политиков, но точку невозврата они прошли, ве- роятно, в 1932–1933 гг., согласившись на равенство в вооружениях с Германией и оставшись в рамках модели коллективной безопасности после того, как Гитлер открыто порвал с ней, выйдя из Лиги Наций. В марте 1936 г. механизм военно-гражданского взаимодействия фактически уже не функционировал. Политическое руководство, кото- рое должно было формулировать стратегический курс и, следователь- но, ставить задачи перед военными, само спрашивало у Гамелена, что армия может предпринять в складывавшихся обстоятельствах. Генера- литет колебался между пониманием важности Рейнского рубежа, при- знанием неизбежности конфликта с Германией по поводу его судьбы и осознанием недостаточности тех сил, которые имелись в распоря- жении французской армии. Вкупе с внутриполитической нестабиль- ностью на фоне экономического кризиса, приближавшимися выбора- ми, которые обещали стать одними из самых напряженных в истории Третьей республики, ситуация практически исключала военный ответ Франции на германский вызов. Как главнокомандующий Гамелен мог даже вопреки принятым военным планам направить против Вермахта дивизии прикрытия границы2. Но без санкции руководства страны это означало принять на себя политическую ответственность. К подобным   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 213. 1   Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939, p. 354. 2 182 волевым решениям генерал со всем его опытом отношений с власть предержащими был не готов. Ремилитаризация Рейнской зоны с этой точки зрения действи- тельно являлась «надуманным кризисом с предсказуемым исходом»1. 19 марта после трудных переговоров Франция, Великобритания и Бель- гия выработали и представили Германии свои условия урегулирования конфликта. Третьему Рейху предлагалось отказаться от отправки но- вых контингентов в Рейнскую область, не сооружать там укреплений и выделить идущую вдоль границы полосу территории глубиной 20 км в качестве новой демилитаризованной зоны, где могли бы разместиться международные войска. Ввиду того, что формальным предлогом для германской акции стала ратификация Палатой депутатов французско- го парламента франко-советского пакта о взаимопомощи, который Гитлер считал юридически несовместимым с Локарнскими соглаше- ниями, среди условий фигурировало согласие Лондона и Парижа на передачу договора для рассмотрения Международного суда в Гааге. Таким образом, с признанием контроля Германией над Рейнской областью фактически ликвидировались как последние ограничения Версальского договора, так и ключевые положения, согласованные в 1925 г. в Локарно. Идя навстречу обеспокоенным ситуацией фран- цузам, британцы согласились на проведение военных консультаций между генеральными штабами двух стран, которые, впрочем, не имели никакого обязующего характера2. Гитлер отклонил предложенные ему условия, заявив, «что он не подчинится никакому диктату и что немец- кий суверенитет восстанавливается не для того, чтобы тут же позво- лить его ограничить или аннулировать»3. Париж, понимая, что вернуть прежний статус-кво на Рейне не получится, потребовал от Лондона, инициировавшего переговоры с Берлином, компенсации в виде воен- ных гарантий безопасности территории Франции и обязательств в от- ношении французских союзников в Центральной и Восточной Европе, но получил ожидаемый отказ. Политика «в духе Локарно» окончательно канула в Лету. Проти- воречивые попытки французских правительств вдохнуть в нее жизнь уже после того, как она фактически потеряла смысл, имели плачевные результаты. Проект сближения с Италией провалился, и в 1936 г. Мус- 1   Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936, p. 338. 2   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 149. 3   Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну. М., 2009, с. 182. 183 солини взял курс на сотрудничество с Германией, который в 1939  г. приведет к заключению военно-политического союза между двумя странами1. Советское руководство было неприятно удивлено тем, что в своих попытках усадить Гитлера за стол переговоров французы поста- вили под вопрос пакт о взаимопомощи между двумя странами. В Мо- скве чем дальше, тем больше убеждались в слабости Франции и нена- дежности подписанных с ней договоров2. Ремилитаризация Рейнской области укрепила Бельгию в ее стремлении к нейтралитету. В октябре 1936 г. король Леопольд III объявил о том, что его страна отказывается от заключения военных союзов и будет проводить политику исклю- чительно в собственных интересах3. В декабре Брюссель официально вышел из Локарнских соглашений. Франция, таким образом, утратила последние возможности для обеспечения своих международных позиций и во внешнеполитических вопросах попала в опасную зависимость от Великобритании. Гамелен считал, что в подобной ситуации не оставалось ничего лучше, как на- править все ресурсы на восстановление военной мощи страны. Еще в марте он пытался убедить в этом политическое руководство, понимая, что оно начнет действовать, лишь столкнувшись с очевидной угрозой, как это случилось годом раньше после объявления Третьим Рейхом о создании полноценных вооруженных сил. Такую же позицию занима- ло и командование авиации. 4 апреля начальник Генерального штаба ВВС Б. Пюжо отмечал, что Франция все еще сохраняла небольшое преимущество в воздухе над Германией, но это разрыв быстро сокра- щался. «План I» не оправдал возложенных на него ожиданий. Для фор- сированного наращивания авиации стране требовались новые ресурсы. Однако внутриполитические события, казалось, поставили эти планы под угрозу. В мае 1936 г. на парламентских выборах верх одержала ко- алиция Народного фронта в составе партии радикалов, СФИО и ФКП. У власти вновь оказались левые, которые традиционно выступали про- тив наращивания вооруженных сил. Военным предстояло вновь начи- нать тяжелый диалог с политиками. 1   Белоусов Л. С. Муссолини, с. 222–223. 2   Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 119. 3   Хорошева А. О. Бельгия и Версальский мир: от нейтралитета к политике незави- симости // А. А. Богдашкин (ред.). Итоги и последствия Первой мировой войны: взгляд через столетие: сборник статей Всероссийской научно-теоретической кон- ференции (г. Воронеж, 16–17 мая 2018 г.). Воронеж, 2018, с. 193–194; Laurent P.  H. The Reversal of Belgian Foreign Policy, p. 370. 184 Г л а в а IV ФРАНЦИЯ ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ: БОЛЬШАЯ ПРОГРАММА ПЕРЕВООРУЖЕНИЯ И ЕЕ РЕЗУЛЬТАТЫ (1936–1939 гг.) 10 июня 1936 г. главнокомандующий сухопутными силами от- правился в резиденцию председателя Совета министров Франции Ма- тиньонский дворец, чтобы встретиться с новым главой правительства, пришедшим к власти по итогам победы коалиции Народного фронта на парламентских выборах в мае того же года. Л. Блюм, лидер СФИО, был его ровесником и также урожденным парижанином. Но на этом сходства их биографий, казалось, оканчивались. Гамелен происходил из аристократической семьи и, уделяя большое внимание взаимопони- манию с политиками, не стремился сам заниматься политикой. Блюм, сын еврея-торговца, с молодости увлекался политикой, а после Первой мировой войны стал одной из знаковых фигур французского левого движения. Он успел зарекомендовать себя приверженцем пацифизма, идей коллективной безопасности и противником силовой дипломатии. Блюм являлся социалистом, и трудно было поверить в то, что он смо- жет найти общий язык с генералом, который, не будучи ни консервато- ром, ни реакционером, все же придерживался иных взглядов. Гамелен вспоминал: «Я не скрыл от него [Блюма – авт.], что ни- сколько не считал себя марксистом… В любом случае, я хотел удержать военных вне политики». «Армия не имеет никакого представления о классовой борьбе», – отметил он. Глава правительства подчеркнул особое значение проблем национальной обороны и пообещал армии всяческое содействие. «Социалисты не должны Вас пугать, – говорил Блюм, – Я Вас уверяю, что в настоящий момент они понимают всю сложность той ситуации, которая складывается в Европе»1. Генерал сохранил благоприятные впечатления от этой встречи, но она мало 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 223–224. 185 Эдуард Даладье. Источник: Henri Manuel что говорила о ближайших пер- спективах французского военно- го строительства. Как писал де Голль, «Блюм… действовал во имя неких идеологических прин- ципов, которые он именовал де- мократическими и республикан- скими, и которые, по традиции, усматривали во всем, что исходи- ло от военных, угрозу существу- ющему режиму»1. В марте 1936  г. Блюм вместе с другими социали- стами присоединился к официаль- ной позиции французского правительства, отказавшегося от силового ответа на германскую акцию в Рейнской зоне2. Он, как и большинство его однопартийцев, с подозрением отнесся к франко-советскому дого- вору о взаимопомощи, считая, что соглашение может втянуть Фран- цию в войну против Германии в интересах СССР3. Программа Народного фронта, направленная на противодействие фашизму, по справедливому замечанию историка, едва ли представля- ла «ясное видение международной ситуации»4. Она была выдержана в уже хорошо знакомых французскому общественному мнению ан- тивоенных тонах и ставила во главу угла обеспечение безопасности с опорой на модель коллективной безопасности в рамках Лиги Наций5. Центр тяжести программы нового правительства находился в сфе- ре внутренней политики: антифашистская по своему характеру, она предполагала борьбу против правонационалистических сил, принятие социального законодательства, улучшение условий жизни широких слоев населения. Наличие в составе правящей коалиции коммунистов, 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 42. 2   Le Populaire. 1936. 11 mars. 3   Le Populaire. 1935. 5 mai. 4   Zéraffa-Dray D. D’une République à l’autre, 1918–1958. Paris, 1992. P. 83. 5   Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 155. 186 с одной стороны, расширяло возможности правительства для дальней- шего сближения с СССР, но в то же время делало его мишенью для на- падок правых партий, обвинявших Блюма и его коллег в обслуживании интересов Москвы. «Выборы 1936 г., – отмечал А. де Монзи, политик, считавшийся во Франции специалистом по вопросам взаимоотношений с Москвой,  – скорее, отдалили нас от СССР, чем сблизили с ним. Страхи, внушае- мые деяниями коммунистов внутри нашей страны, заставили действо- вать осторожнее тех патриотов, которые до сих пор большее внимания уделяли общности интересов [двух стран], чем цивилизационным раз- личиям»1. Летом 1936 г. французское общество было наэлектризова- но. Новости о результатах выборов произвели панику на Парижской бирже. По заводам и фабрикам прокатилась волна забастовок: рабочие, встревоженные задержкой с формированием правительства, занимали цеха и отказывались покидать их, пока предприниматели не пойдут на уступки в вопросах оплаты и организации труда2. 7 июня в резиденции главы правительства Матиньонском дворце под эгидой председателя Совета министров прошли переговоры меж- ду представителями предпринимателей и профсоюзов. В результате заключенных по их итогам соглашений заработная плата на предпри- ятиях выросла на 7–15%, а особо низкая – в несколько раз.3 В течение лета 1936 г. правительство приняло ряд важных решений в социальной сфере: рабочая неделя на предприятиях уменьшалась до 40 часов без сокращения зарплаты; реализовывалась система коллективных дого- воров; увеличивались пенсии; для безработных организовались обще- ственные работы; увеличивалось финансирование науки и культуры. Усиливалось государственное присутствие в экономике. Выполняя свои предвыборные обещания, правительство Народного фронта шло на очевидный отход от дефляционной политики, которую проводили предыдущие кабинеты. Размах его реформ усилил социальную поля- ризацию. Правоцентристская газета «Тан» со дня на день ожидала ре- волюционного взрыва, спровоцированного проводимыми реформами: «Правительство, какими бы здравыми ни казались кому-то его намере- ния… способствует развитию революционных настроений… Револю- 1   Цит. по: Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 103. 2   Вершинин А. А. Леон Блюм: штрихи к политическому портрету // Новая и новей- шая история, 2013, № 4, с. 148. 3   Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 162. 187 ция развивается в атмосфере хаоса, который ставит под угрозу буду- щее Франции».1 Все это сильно сужало то поле для маневра, которое новое руко- водство страны имело в вопросах международной политики. Однако кабинет министров Народного фронта оказался в гораздо меньшей сте- пени идеологически ангажированным, чем того опасались его оппо- ненты. Помимо Блюма, который впервые в своей жизни занял высокую государственную должность, в состав правительства входили люди, имевшие богатый управленческий опыт, в том числе в сфере внешней и оборонной политики. Одним из наиболее видных их представите- лей был Даладье, вновь получивший портфель военного министра. По сравнению с 1933 г., когда он в предыдущий раз занимал особняк на улице Сен-Доминик, политическое значение этого поста многократно выросло. Как политик и стратег Даладье действовал так же неуверенно, как и подавляющее большинство французских руководителей предвоен- ных лет. Его внешнеполитические метания 1933–1934 гг. это нагляд- но продемонстрировали. Ж. Жанненэ, в 1930-е годы занимавший пост председателя французского Сената, называл Даладье человеком «без ориентиров, колеблющимся между мнениями тех, с кем он советовал- ся, подверженным частой перемене точек зрения, обычно делающим вывод в пользу того, кого он выслушал последним… Именно этим отчасти объясняется природа его обыкновения хранить молчание, по сути своей трусливого, но в то же время производящего сильное впе- чатление. Он ощущал на себе груз собственной нерешительности»2. Эту характеристику можно было применить ко многим из тех, кто в 1930-е гг. определял французскую политику. На международной арене Даладье, безусловно, не был «воклюз- ским быком»3, как его часто называли журналисты. Однако как управ- ленец и организатор он мог проявить свои лучшие качества – умение концентрироваться на решении задачи, которая уже поставлена, вни- кать в детали, наметить приоритеты, подобрать нужных людей4. К лету 1936 г. то время, когда дипломатическое маневрирование могло суще- 1   Le Temps. 1936. 15 juin. 2   Jeanneney J. Journal politique: septembre 1939-juillet 1942. Paris, 1972, p. 19. 3   Даладье был уроженцем департамента Воклюз на юге Франции. 4   Вершинин А. А. Эдуард Даладье и политика “умиротворения агрессора” накану- не Второй мировой войны // Новая и новейшая история, 2018, № 4, с. 54. 188 ственно улучшить стратегическое положение страны, было уже упу- щено. «Последним доводом» Франции оставалась ее армия, которую требовалось срочно наращивать и модернизировать. В этой ситуации Даладье оказался на своем месте. Декрет от 6 июня, подписанный пре- зидентом республики Лебреном, давал ему дополнительные полномо- чия и реформировал систему институтов военно-гражданского взаи- модействия. Учреждался пост военного министра, ответственного за наци- ональную оборону (ministère de la défense nationale et de la guerre). В его полномочия входила координация работы всех трех министерств вооруженных сил: выработка единой стратегии для различных родов войск, разработка и выполнение программ перевооружения, подго- товка промышленной мобилизации на случай войны, контроль над военными расходами1. Этот же декрет учреждал новый орган межве- домственного сотрудничества – Постоянный комитет национальной обороны, который формально заменил собой Высокий военный коми- тет и фактически – Высший совет национальной обороны, в последние годы практически не собиравшийся. По своему составу новый Коми- тет мало отличался от тех органов, которые ему предшествовали. В то же время его решения подготавливались узким кругом лиц, включав- шим в себя командующих родами войск и военного министра, который теперь выступал от имени всех гражданских ведомств, ответственных за оборону. «Значение [Комитета – авт.] тем более возрастало, что принимаемые им постановления все чаще ложились в основу декре- тов, подписываемых министром национальной обороны»2, – отмечает Ф. Гельтон. Работу Комитета возглавил Даладье. На его первом заседании 26 июня он указывал на то, что Франции необходимо следовать тем путем, по которому уже пошли основные военные державы Европы: в Берлине военное планирование для всех видов вооруженных сил осу- ществлял министр имперской обороны В. фон Бломберг, в Риме этим занимался сам Муссолини, в Москве – нарком обороны К. Е. Воро- шилов3. Однако централизация управления национальной обороной предполагала во Франции сохранение автономии отдельных родов войск. Министерства флота и авиации продолжали действовать, как и 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, 1884–1970. Paris, 1993, p. 178. 2   Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale, p. 57. 3   Maiolo J. Cry Havoc, p. 179. 189 соответствующие генеральные штабы. Субординация старых ведомств в отношении нового «суперминистерства» не была четко прописана в принятом декрете. Во главе министерства авиации снова оказался П. Кот – амбициозный политик, имевший собственную программу раз- вития ВВС1. Эффективность новой модели управления во многом зави- села от того, сможет ли Даладье наладить личные рабочие отношения со всеми теми, кто во Франции имел отношение к руководству военной сферой. Важнейшую роль в этой связи должен был сыграть тандем Да- ладье и Гамелена. Военный министр был не чужд военному делу. В годы Первой мировой войны он дослужился до командира роты в звании капитана. «Он не был “милитаристом”… но глубоко любил армию»2, – писал в мемуарах Гамелен. Это не превращало его в однозначного сторонника силовой политики и наращивания вооружений: как известно, в 1933 г. он вступил в серьезный конфликт с Вейганом по вопросу о сокраще- нии военных расходов. Даладье различал интересы армейского коман- дования и необходимость поддержания национальной безопасности, и в этом смысле всегда действовал как политик. Едва ли среди высшего генералитета имелась другая фигура, более подходящая ему по типа- жу, чем Гамелен. Политик-военный, склонный прислушиваться к мне- нию армии, но не ставить его во главу угла, смог найти общий язык с военным, который всегда считал, что без тесного сотрудничества с гражданской властью путем компромиссов вооруженные силы не смо- гут нарастить потенциал, необходимый для реализации их основной миссии. Даладье отзывался о командующем армией как об «интелли- гентном, приятном в общении человеке с живым и ясным умом», «ре- спубликанце в духе Пуанкаре, не фашисте или роялисте, как некото- рые генералы»3. Сам Гамелен впоследствии признавался: «Несмотря на большие трудности, мы с ним [Даладье – авт.] сработались, я бы сказал, на прагматичной основе. Между нами существовали разногла- сия, однако были и периоды разрядки»4. Сведения о состоянии французской армии, которые Даладье по- лучил после своего назначения, не внушали оптимизма. Несмотря на увеличение срока службы по призыву до двух лет в 1935 г., которое 1   См. подробнее: Jansen S. Pierre Cot. Un antifasciste radical. Paris, 2002. 2   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 88. 3   Daladier E. Journal de captivité (1940–1945). Paris, 1991, p. 33. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 92. 190 Предвыборная афиша, 1936 г.: «За ниточки Народного фронта дергают Советы». Источник: Bibliothèque nationale de France позволило довести ее численность до 512 000 человек1, армия по-преж- нему не могла воевать без проведения мобилизации. Половина ее дей- ствующих пехотных дивизий (10 из 20) предназначались для охраны границ и обороны «линии Мажино». Уровень боевой подготовки в во- йсках резко упал ввиду сворачивания крупных учений. Моторизация, необходимость которой была признана еще в 1932 г., катастрофически запаздывала: солдаты перемещались в основном пешком или при по- мощи гужевой тяги. Общее количество танков всех моделей, пригод- ных для боевого использования, не превышало 200 единиц2. Большую их часть до сих пор составляли легкие FT-17, применявшиеся еще в Первую мировую войну. Танкостроительная программа, принятая в 1934–1935 гг., реализовывалась с большой задержкой: из требуемых 1500 легких танков новых моделей заказы были выданы лишь на 700, 1   Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939, p. 354. 2   Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936, p. 320. 191 из 140 машин В-1 – лишь на 701. Перевод артиллерии со старых ору- дий калибра 75 мм на новые 105-миллиметровые гаубицы все еще не начался, хотя схемы организации, внедренные генералом Морэном, позволили увеличить ее эффективность. Пушки по-прежнему переме- щались при помощи конной тяги со скоростью пешехода – 4 км/ч2. Французская авиация пока сохраняла свое превосходство над Люфтваффе, если не считать бомбардировщиков. Здесь у Германии было как количественное, так и качественное преимущество: новый самолет Junkers Ju 86 значительно превосходил как по скорости, так и по дальности лучшую французскую машину в этом классе – Potez 630. Очевидное неравенство промышленных потенциалов вело к не- избежному отставанию Франции от своего основного потенциального противника. Более благоприятным для Парижа выглядел баланс во- енно-морских сил. К лету 1936 г. французские ВМС насчитывали три полностью модернизированных линкора, один авианосец, семь тяже- лых крейсеров, четыре легких крейсера, 25 первоклассных эсминцев и 50 подводных лодок, занимая, таким образом, четвертое место сре- ди мировых флотов. Кригсмарине не могли сравниться с ними в ко- личественном отношении, однако два новейших германских линкора типа «Дойчланд» обладали явным преимуществом над французскими кораблями того же класса. Лишь ввод в строй линкоров «Дюнкерк» и «Страсбург», ожидавшийся в 1937 и 1939 гг. соответственно, мог снять эту проблему3. Кроме того, в 1936 г. итальянский флот, имевший на тот момент примерный паритет с французским, также следовало рассма- тривать как потенциального противника на морях. Недоверие, царившее в его отношениях с Вейганом, мешало Да- ладье адекватно взглянуть на данные разведки, которые говорили о форсированном военном строительстве в Германии. В 1936 г. в новых условиях они начали играть определяющую роль для военного ми- нистра. После ремилитаризации Рейнской зоны французские наблю- датели не сомневались в том, что Третий Рейх, усилив свои позиции, пойдет дальше. В своем апрельском меморандуме директор Второго бюро полковник М. Гоше указывал на то, что контроль над Рейнской 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 110. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 381, 383. 3   Masson P. La marine française et la crise de mars 1936 // La France et l’Allemagne (1932–1936). Communications présentées au Colloque franco-allemand tenu à Paris (Palais du Luxembourg, salle Médicis) du 10 au 12 mars 1977. Paris, 1980, p. 334–336. 192 областью приближает Гитлера к реализации его следующей цели – за- хвату ресурсов Восточной Европы. Достигнув ее, Германия станет до- статочно мощной для того, чтобы снова обратить свои взоры на запад, и попытается сначала сокрушить Францию одним мощным ударом. Генерал Ренондо сообщал из Берлина, что Вермахт уже превосходит французскую армию в основных видах вооружения за исключени- ем тяжелой артиллерии. По его оценкам, десять германских дивизий должны были быть полностью моторизованы к середине 1937 г. Ана- литики Второго бюро отмечали, что германская армия делает ставку на скорость, мобильность и поддержку сухопутных сил с воздуха при активном массировании бронетехники на основных направлениях ата- ки. Ее мобилизационный потенциал они оценивали в 13,5 млн. чело- век. Вкупе с растущими промышленными возможностями и ресурсами Восточной Европы в случае ее завоевания, он позволял Германии рас- считывать на победу и в затяжной войне на западе1. Сразу после своего назначения военным министром Даладье оку- нулся в эту информацию. Изучив ее, он пришел к тревожному выво- ду: «Если Франция вынуждена самостоятельно обеспечивать свою безопасность перед лицом Германии, ей необходимо вооружаться»2. Выступая 1 июля перед военной комиссией нижней палаты парламен- та, Даладье заявил, что Германия готовится к молниеносной войне с использованием больших масс бронетехники. Признав, что Франция обладает «великолепной сухопутной защитой» в виде укрепленной границы, он отметил, что ей необходима и боеспособная армия, кото- рая, помимо удержания обороны, сможет и контратаковать. Это пред- полагало принципиально иную степень оснащенности по сравнению с той, которая имелась3. Вскоре между министром и армейским коман- дованием произошел важный обмен мнениями. На вопрос Даладье о том, что страна с ее населением в 40 млн. человек способна противо- поставить военным усилиям Германии, генералы ответили, что дви- гаться следует не в направлении наращивания численности армии за счет дальнейшего увеличения срока службы по призыву, а путем ка- чественного и количественного развития вооружений. По их словам, для решения поставленной задачи было необходимо 9 млрд. франков на четыре года. «Я заявил им, – вспоминал Даладье, – что я нахожу эту 1   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 185. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 14. 3   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 181. 193 цифру слишком низкой и, безусловно, не соответствующей сложности ситуации, после чего представил им результаты моего анализа. Я вы- вел сумму в 14 млрд. на четыре года, если, конечно, баланс военной силы между Германией и Францией останется прежним»1. По предло- жению министра военные расширили свою заявку. Речь шла о самой дорогостоящей программе перевооружения ар- мии в мирное время, которая когда-либо реализовывалась во Франции. В свои расчеты Даладье закладывал накопленное отставание Парижа в вооружениях. Спустя четыре года он писал о том, что если бы, по крайней мере, половину тех средств, которые Франция потратила на вооружения в 1937–1939 гг., удалось направить в военный бюджет в 1934–1936 гг., развитие армии пошло бы совершенно иным путем2. Во- енные сомневались в том, что министру удастся убедить председателя правительства в необходимости выделения столь значительной суммы. Блюм, в отличие от своих предшественников, озабоченных сохране- нием бюджетного баланса, был готов тратить деньги, однако летом 1936  г. в разгар социальных реформ у коалиции Народного фронта, очевидно, имелись иные приоритеты. Но Даладье был настроен решительно. Он заявил Блюму, что «не вернется в военное министерство, если правительство не выделит эти кредиты»3. После напряженного двухдневного обсуждения с участи- ем министра финансов В. Ориоля председатель Совета министров дал свое согласие на финансирование программы перевооружения сухо- путных сил. 7 сентября сумма в 14 млрд. франков была одобрена на заседании правительства. Вместе с расходами на переоснащение ави- ации и флота общие затраты составили 21 млрд.4 Всего же в период с 1 января 1937  г. по 1 сентября 1939 г. с учетом инфляции на перевоору- жение армии, авиации и флота Франция потратила 67 млрд. франков5. Около половины средств, запланированных на 1937 г., ушло на разра- ботку новых видов вооружений. «Бюджет сухопутных сил, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс, – перестал тратиться преимущественно на содержа- ние личного состава и материальной части и был направлен на разви- тие вооружений и техники»6. 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 17. 2   Daladier E. Journal de captivité, p. 44. 3   Ibid., p. 34. 4   Maiolo J. Cry Havoc, p. 182. 5   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 17. 6   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 400. 194 Выполнение принятого плана полностью преобразило бы фран- цузскую армию. К 1940 г. военные собирались получить 3200 танков, в том числе 385 машин типа В и 325 SOMUA. Это позволило бы сфор- мировать из них 50 батальонов поддержки пехоты, довести до трех число легких механизированных дивизий и создать две бронетанковые дивизии, необходимые для дальнейшей разработки боевого примене- ния больших танковых соединений. Планировалось завершить мото- ризацию семи и моторизовать с нуля три пехотные дивизии, переведя половину действующей армии в класс мотопехоты. Вместо 75-мм ору- дий, стоявших на вооружении с конца XIX в., в армию предполагалось поставить 50 батарей новых 105-мм гаубиц вдобавок к тем 16, которые уже были заказаны, а также 600 противотанковых орудий калибром 47  мм. Пехота получала 6000 противотанковых орудий калибром 25  мм, 4000 мортир калибром 60 мм и 5000 танкеток. Войска противо- воздушной обороны должны были пополниться 356 орудиями новых моделей1. 23 сентября подполковник де Голль, ознакомившийся с этими циф- рами, писал Рейно: «[Предлагаемые меры – авт.] полностью совпадают с тем, о чем мы говорили, в частности они предполагают производство танков, механизацию соединений, увеличение числа военных, служа- щих по контракту». В то же время он указывал на то, что танковые дивизии, которые планировалось сформировать по итогам реализации программы, выглядели как экспериментальные части, без необходи- мой артиллерии и пехоты2. Проблема тактически верного применения того вооружения, которое собирались произвести для французской ар- мии, действительно оставалась актуальной. В октябре 1936 г. была принята новая программа перевооружения авиации – «План II». Она предполагала строительство 1500 боевых са- молетов первой линии и 900 резервных. Большую часть из них долж- ны были составить дальние бомбардировщики3. Именно на них делал ставку министр Кот. По его мнению, такие ВВС могли дать Франции возможность решить проблему несоответствия военного инструмента- рия дипломатическим обязательствам. Вдохновляясь доктриной Дуэ, он доказывал, что «его самолеты могли добраться туда, куда не мог- ли танки Гамелена, – в Восточную Европу и на Балканы. Воздушная 1   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 124–125. 2   Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets, 1919–1940. Paris, 1983, p. 411. 3   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 419. 195 мощь, таким образом, обеспечила бы активную стратегическую под- держку союзников Франции»1. В то же время планировалось расши- рение военно-морской программы за счет запуска нового трехлетнего кораблестроительного цикла2. Но в целом пропорции финансирования перевооружения различных видов вооруженных сил в рамках програм- мы 1936 г. ясно говорили о приоритетах французской оборонной поли- тики: 40% расходов военного бюджета 1937 г. шло на нужды армии, 32% – на ВВС и 28% – на ВМФ3. В 1938–1940 гг. эти доли менялись, но на первом месте неизменно стояли сухопутные силы и авиация. «Несмотря на свои глубокие пацифистские убеждения, Леон Блюм здраво оценивал опасность со стороны Гитлера, которого он хотел остановить… В то время как правительства, придерживавши- еся, как правило, правой ориентации, в первой половине 1930-х гг. легко сокращали военные бюджеты, левые, не колеблясь, увеличили их»,  – отмечает О. Вьевьорка4. Кабинеты Народного фронта обеспе- чили программе перевооружения армии ту политическую поддержку, которая отсутствовала при предыдущих правительствах. Это оказалось под силу лишь наиболее широкой коалиции, находившейся у власти во Франции за все межвоенные годы. Однако эта поддержка не была ни прочной, ни однозначной. «Когда осенью 1936 г. Блюм принял му- жественное решение не надеяться больше лишь на коллективную без- опасность и начать курс на наращивание вооружений, большинство его партии, оставшееся на пацифистских позициях, не последовало за ним, тем более что увеличение военных расходов привело к “паузе” в реализации социальных законов»5, – пишет французский историк М. Винок. Новый курс правительства в сфере военного строительства быстро стал эпизодом острой внутриполитической борьбы, которая не утиха- ла с момента прихода к власти коалиции Народного фронта. «Кризис мая-июня 1936 г., – писал Гамелен, – навел ужас на большую часть французской буржуазии… Она потеряла из виду опасность со сторо- ны установившихся в соседних странах гитлеризма и фашизма, так как 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 152. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 399. 3   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 139. 4   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 350. 5   Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 181. 196 Забастовка рабочих металлургического завода в Парижском регионе, 1936 г. Источник: Bibliothèque national de France за спиной “Народного фронта” ей мерещился призрак большевизма»1. Ультраправые представляли Блюма поджигателем войны, который только для того и перевооружал французскую армию, чтобы исполь- зовать ее по приказу Коминтерна.2 Часть консервативно настроенной французской общественности, не считая гитлеровский режим образ- цом для подражания, все же смотрела на него как на бастион против революции, признаки которой усматривали в самой победе Народного фронта при поддержке коммунистов, в волне забастовок июня 1936  г., в гражданской войне в Испании. Современник событий философ Э. Мунье писал: «Мы ничего не поймем в поведении этой части бур- жуазного общества, если не прислушаемся к тому, о чем вполголоса говорят его представители: лучше Гитлер, чем Блюм»3. После 1936  г. это мнение разделяло все большее число французов, еще недавно при- держивавшихся умеренных взглядов. Такая ситуация заставляла фран- 1   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 219. 2   L’Action française. 1936. 23 sept. 3   Цит. по: Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 104. 197 цузское правительство действовать осторожно, выверяя каждый свой ход и дозируя принимаемые меры. Эти ограничения наглядно проя- вились в ходе принятия им решения о национализации военных пред- приятий. Характеризуя принятую в сентябре 1936 г. программу перевоору- жения французской армии, Жакомэ подчеркивал: «Особое внимание в ней уделялось развитию боевых подвижных средств… Но логика подсказывала, что большие объемы финансирования можно было бы направить на оснащение военной промышленности, прежде чем разме- щать на ее мощностях заказы»1. Сентябрьская программа перевоору- жения предполагала выделение 1,3 млрд. франков на проведение «про- мышленной мобилизации»2, но эти инвестиции могли иметь отдачу лишь в том случае, если бы государство само занималось их распреде- лением. Национализация военных заводов и централизация управления ими превратились в насущную необходимость. Берлин уже уверенно двигался по этому пути. В августе-сентябре 1936 г. в Германии был принят так называемый четырехлетний план, цель которого состояла в том, чтобы через четыре года сделать немецкую армию готовой к круп- номасштабным боевым действиям, а немецкое хозяйство  – к большой войне. Для его реализации создавался генеральный совет во главе с рейхсминистром авиации Г. Герингом, который становился фактиче- ским руководителем экономики Третьего Рейха3. Адекватный ответ на германский вызов теперь являлся для Франции вопросом жизни или смерти. Как впоследствии вспоминал Даладье, «большим преимуществом закона о национализации военной промышленности от 11 августа 1936  г., вызвавшего столько критики, было то, что он давал француз- скому государству возможность инвестировать в отдельные крупные производства средства, которыми их владельцы не располагали, даже если предположить, что у них имелось соответствующее желание»4. Закон позволял правительству за выкуп национализировать заводы, занимавшиеся окончательной сборкой военной техники, оставляя в частных руках предприятия, задействованные на подготовительных стадиях производственного цикла. 1   Цит. по: Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 184. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 124. 3   Патрушев А. И. Германская история, с. 465–466. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 18. 198 Таким образом, под управление государства перешли девять заво- дов: цеха по производству бронетехники фирмы «Рено» в парижском пригороде Исси-ле-Мулино, заводы фирмы «Брандт» в Шатийоне и Верноне, специализировавшиеся на выпуске боеприпасов, артилле- рийские заводы фирмы «Шнейдер» в Гавре и Ле Крезо, предприятия фирмы «Гочкис» в Левалуа, занимавшиеся изготовлением бронетехни- ки и стрелкового оружия1. Масштабы национализации в авиастроении были гораздо шире: в государственную собственность выкупили 22 из 29 существовавших тогда во Франции авиастроительных предпри- ятий2. Лишь два завода были национализированы в интересах мини- стерства военно-морского флота. Закон от 11 августа учредил главное управление контроля над вооружениями. Подведомственные ему профильные департаменты министерств, ответственных за оборону, регулировали работу 364 производств и 929 предприятий, поставлявших продукцию военного назначения3. В обязанности их сотрудников входил сбор информации о потребностях предпринимателей, поиск новых поставщиков и разъ- яснение целей и задач, стоявших перед французской промышленно- стью в связи с форсированным перевооружением. Также учреждались промышленные службы при военном министерстве, ответственном за национальную оборону, которые осуществляли «техническую опеку над частными предприятиями, способствуя развитию у них наиболее сложных производств и оказывая им необходимую помощь». Все это должно было способствовать установлению прямых и прочных свя- зей между государством и отраслевыми организациями предпринима­ телей4. Однако идея национализации сталкивалась с серьезными поли- тическими трудностями. По воспоминаниям Гамелена, армия сама не поддерживала масштабные изменения в структуре французской про- мышленности, считая оптимальным сосуществование частных и го- сударственных производителей и полагая, что правительство может ограничиться установлением более строгого контроля над военным производством. Допускался вариант с выкупом государством доли ак- ций в крупнейших фирмах, работавших на оборону. Но на передаче за- 1   Jacomet R. L’Armement de la France: 1936–1939, p. 193. 2   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 418. 3   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 187. 4   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 195. 199 водов в государственную собственность настояло само правительство. Как отметил в разговоре с главнокомандующим Жакомэ, «наши част- ные предприятия находятся в непростом экономическом положении. На них не обновляется техника, не ремонтируются здания. Их произ- водительность скорее падает, чем растет. В ситуации того социального кризиса, который мы испытываем, она не выглядит впечатляюще». На строительство всех необходимых мощностей с нуля у страны не было ни денег, ни времени. Жакомэ особо подчеркивал, что во второй поло- вине 1936 г. сложились уникальные политические условия для того, чтобы провести национализацию: ее в целом поддерживали все пар- тии, входившие в Народный фронт1. Но даже широкая парламентская коалиция была вынуждена счи- таться с общественными настроениями, которые в расширении госу- дарственного сектора видели дополнительный признак готовившейся во Франции социальной революции. В результате масштаб национа- лизаций оказался скромным. Девять предприятий, выкупленных в ин- тересах военного министерства, не шли ни в какое сравнение с 600, которые в ноябре 1936 г. правительство отнесло к числу работавших на армию. На фоне 6000 заводов и фабрик, так или иначе связанных с военным производством, это выглядело каплей в море. На всех наци- онализированных предприятиях трудилось 9200 рабочих, при этом на крупнейших фабриках «Шнейдера» в Гавре и Ле Крезо – около 3000. На выкуп предприятий в интересах военного министерства и мини- стерства авиации государство потратило 450 млн. франков, что было несопоставимо с теми общими суммами, которые выделялись в рам- ках сентябрьской программы перевооружения2. При этом вне прямого государственного контроля оставались целые секторы промышленно- сти, производившие первичную продукцию для оружейных заводов, в частности металлургия. Тем не менее, национализации имели очевидную положительную отдачу. Выкупленные заводы, как правило, действительно нуждались в глубокой модернизации. На заводе «Шнейдер» в Гавре оборудова- ние не обновлялось с 1918 г. Ко времени его перехода под контроль государства в 1937 г. его основные фонды устарели на 80%. На заводе 1   Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 212–213. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 114; Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 418. 200 «Гочкис» станки находились в плачевном состоянии1. Государствен- ные инвестиции помогли существенно исправить ситуацию. Предпри- ятие в Левалуа было переоснащено под серийный выпуск 25-мм проти- вотанковых и зенитных орудий, на что дополнительно ушло 172 млн. франков. В 30 млн. обошлось создание на базе завода в Гавре мощно- стей по изготовлению 90-мм зенитных орудий для поражения высо- колетящих целей. Особое значение имело расширение цехов бывшего завода «Рено» для ускорения производства технологически сложных танков типа В. Инвестиции в 44 млн. франков позволили к осени дове- сти их производительность до 10 машин в месяц. В целом, как отмеча- ет Жакомэ, за три года с 1936 до 1939 гг. производственная мощность национализированных предприятий удвоилась2. Военное министерство получило в свое распоряжение конструк- торские бюро. Это имело особое значение в сфере танкостроения, где наконец была поколеблена монополия фирм «Рено» и «Гочкис». С точ- ки зрения военных, таким образом исчезал посредник, переговоры с которым всегда вели к затягиванию процесса размещения заказов и, как следствие, – задержкам в поставке новой техники. Теперь они име- ли возможность самостоятельно разрабатывать прототипы и в рамках конкурентной борьбы передавать их для серийного копирования тому или иному производителю. Планировалось к 1940 г. полностью обно- вить французский бронетанковый парк за счет новых моделей, разра- ботанных в государственных конструкторских бюро3. В то же время начала решаться задача децентрализации промыш- ленности, расположенной в опасной близости от границы с Германи- ей. При финансовом участии государства «Рено» перебазировал часть мощностей по производству колесной техники в район Ле-Мана. Од- новременно в Бретани на крайнем северо-западе страны появился ав- томобильный завод, а в Бордо и в регионе Луары – металлургические комбинаты4. Однако самая масштабная децентрализация произошла в авиастроительной отрасли. В конце 1936 – начале 1937 гг. все предпри- ятия Парижского региона, занятые производством самолетов или их комплектующих (65% всех мощностей французского авиастроения5), 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 193. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 194. 3   Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937, p. 426. 4   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 208. 5   Cot P. Triumph of Treason. Chicago, New York, 1944, p. 322. 201 были закрыты и буквально разобраны, после чего техника и конвей- ерные линии перебазировались на юг и юго-запад страны – в Тулузу, Марсель, Бордо1. Параллельно правительство занялось решением еще одной важ- ной проблемы – созданием мобилизационных запасов сырья, топлива и полуфабрикатов, которые должны были помочь стране поддержи- вать военное производство на начальном этапе войны. Этот вопрос во Франции стоял весьма остро, так как реализация программы перевоо- ружения, одобренной правительством Народного фронта, предполага- ла использование практически всех объемов металла и топлива, имев- шихся в стране. Государство прибегло к прямым закупкам сырья за границей. 10 000 тонн алюминия были закуплены в США с предвари- тельной договоренностью о ежегодной поставке 15 000 тонн в случае начала войны. Торговое соглашение с Чили предполагало создание во Франции запаса меди объемом в 10 000 тонн. В преддверии войны в 1939 г. в рамках франко-британских договоренностей правительство выделило 1,7 млрд. франков на закупки цветных и редких металлов. В военные контракты с частными фирмами включали условие о соз- дании на предприятиях дополнительных запасов сырья. Начальник мобилизационного бюро военного министерства признавал в 1941 г.: «Мы провели значительные закупки сырья в период, предшествовав- ший мобилизации, для того, чтобы создать запасы на случай войны. Вместе с резервами, оставшимися в промышленности, они покрыли наши потребности в период развертывания военного производства»2. Национализации, запущенные законом 11 августа 1936 г., заложи- ли фундамент нового французского военно-промышленного комплек- са, но они осуществлялись во многом непоследовательно и не являлись частью единого плана создания во Франции военной экономики. Воен- ные и гражданские власти хотели сформировать смешанную модель, в рамках которой «государственное участие скорее стимулировало част- ную инициативу, чем замещало ее»3. Однако половинчатые меры, как часто бывает, создали атмосферу недоверия, которая препятствовала эффективному сотрудничеству политических элит и сообщества пред- принимателей. Даже ограниченные национализации натолкнулись на сопротивление собственников производств. Фирма «Брандт» вела 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 153–154. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 211. 3   Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937, p. 426. 202 с государством настоящую «окопную войну»1. За несколько дней до даты национализации ее завода администрация изъяла на предприя- тии всю техническую документацию. Непросто складывался диалог с «Шнейдером». Владельцы фирмы считали, что принудительный вы- куп ее крупнейшего завода в Ле Крезо был чисто политической ак- цией и актом сведения счетов, инициированным мэром города и по совместительству генеральным секретарем Социалистической партии П. Фором. За исключением «Рено» все фирмы опротестовывали сумму компенсации, которую считали заниженной. С другой стороны, левая часть коалиции Народного фронта в лице СФИО и ФКП требовала более широких национализаций. Сам Блюм считал, что смешанная модель, которую строил Даладье, не могла быть эффективной. Кот открыто нападал на Рено, считая, что предприни- матель игнорирует интересы национальной обороны. 20 мая 1937 г., выступая перед многотысячной аудиторией на открытии нового авиа- ционного завода в Нанте, министр «заклеймил позором “крупное нена- ционализированное предприятие”, где “задержки поставок и трудно- сти исполнения превышали все мыслимые и все желаемые пределы». «Я бы не пожалел никаких усилий, чтобы сместить неспособного или бездарного директора, который управляет своим предприятием подоб- ным образом”», – заявил Кот2. В то же время в правительстве имели слабое представление о том, как сочетать строительство централизованной военной экономики с социальной политикой. Так, забастовочное движение, вызванное при- ходом к власти Народного фронта, стало мощным стимулом к рефор- мированию французской социальной сферы, но оно отнюдь не спо- собствовало решению задач промышленной мобилизации. Стачечная волна июня 1936 г., завершившаяся подписанием Матиньонских со- глашений, нанесла мощный удар по выполнению военной программы 1935 г., которая и без того реализовывалась плохо. Из-за забастовок на два месяца задержались поставки танков R-35 и H-35. В июне чинов- ники военного министерства доложили Даладье, что противотанковые пушки для вооружения «линии Мажино» не будут поставлены в срок в январе 1937 г., так как стачки «полностью парализовали все производ- ство»3. По оценке военного министра, июньские забастовки добавили 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 188. 2   Цит. по: Шадо Э. Луи Рено, с. 124. 3   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 116. 203 Пьер Кот. Источник: Bibliothèque nationale de France к накопленному отставанию пере- вооружения от графика лишних 3 месяца1. В ситуации набиравшей темпы гонки вооружений с Герма- нией это являлось серьезной поте- рей. Несмотря на глубокие соци- альные реформы Народного фрон- та, забастовки на промышленных предприятиях не прекращались на протяжении всего срока нахожде- ния его правительств у власти2. За- воды, занимавшиеся производством военной техники и оружия, стра- дали от них в меньшей степени, однако низкая степень концентрации капитала во французской промышленности, а также доминирование средних и мелких предприятий создавали ситуацию, когда под ударом оказывались многочисленные фирмы-субподрядчики (6000 по оцен- ке Даладье), без которых «вставал» весь производственный процесс. В мае 1935 г. фирма «Панар», на заводах которой в Парижском при- городе Иври-сюр-Сен трудилось 3000 рабочих, получила небольшой заказ на изготовление для армии 30 броневиков AMD-178. Он был вы- полнен со значительной задержкой лишь в ноябре 1937 г. Причиной тому стали три забастовки в цехах самой фирмы (в июне, октябре и ноябре 1936  г.), а главное – фактический паралич на предприятиях поставщиков, вызванный также забастовками, который удалось прео- долеть лишь к январю 1937 г.3 По оценке Жакомэ, периодически вспы- хивавшие забастовки задержали выполнение сентябрьской программы перевооружения на 6 месяцев4. 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 20. 2   Tilly C. Shorter E. Les vagues de grèves en France, 1890–1968 // Annales. Economies, sociétés, civilisations, 1973, no. 4, p. 862. 3   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 117. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 203. 204 Принятый в июне 1936 г. закон о 40-часовой рабочей неделе мало помогал мобилизации трудовых ресурсов. «Закон о 40 часах, – вспоми- нал Даладье, – можно сразу реализовать в стране, где заводы и круп- ная промышленность в достаточной степени оснащены оборудованием для того, чтобы организовать работу в три смены. Три смены работают по восемь часов каждая, а машины работают 24 часа в сутки. Разу- меется, это – движение в сторону современного прогресса. Но в той промышленности, где к производственному процессу можно привлечь лишь две смены рабочих или даже одну, соответствующая организа- ция столкнется с большими трудностями»1. Замысел сокращения длительности рабочей недели заключался в борьбе с безработицей: меньшее число человеко-часов на производ- стве должно было заставить предпринимателей нанимать дополни- тельных работников. Однако в специфических французских условиях 1930-х гг. эта мера не возымела эффекта, а в сфере оборонной промыш- ленности привела к серьезным негативным последствиям. «Недоста- точная текучесть рынка труда, нехватка квалифицированной рабочей силы препятствовали привлечению безработных на производство. По- этому это решение [о переходе на 40-часовую рабочую неделю – авт.] имело своим следствием не сокращение безработицы, а замедление темпов промышленного роста»2, – констатирует французский историк Р. Франкенстейн. С проблемой нехватки квалифицированной рабочей силы Гамелен и тогдашний военный министр Морэн впервые столкнулись в начале 1936 г. при обсуждении возможного перебазирования ряда оборонных заводов из Парижского региона вглубь страны. Именно тогда стало по- нятно, что большая часть квалифицированных кадров сконцентрирова- на в столице, а тех резервов, которые имелись в провинции, не хватало для развертывания масштабного промышленного производства. Одна- ко вскоре выяснилось, что и в Парижском регионе наблюдается явный дефицит специалистов, подготовленных для работы на сложных воен- ных производствах. Разрабатывая программу национализации и пере- оснащения промышленности, правительственные чиновники исходи- ли из того, что вся проблема заключается в технической отсталости предприятий, находившихся в руках частного капитала. Их модерниза- 1   Ibid., p. 20. 2   Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, p. 752. 205 ция должна открыть возможность быстрого увеличения производства. При этом считалось, что столичная агломерация является достаточным резервуаром рабочей силы, которую будет тем легче привлечь, что в стране сохранялся высокий уровень безработицы1. Такое видение не учитывало ни структуру безработицы, ни отсут- ствие в стране централизованной системы переподготовки, ни фактор конкуренции с частным капиталом, который под влиянием закона о 40-часовой рабочей неделе также вступил в борьбу за дефицитные рабочие руки. Замер безработицы, проведенный летом 1938 г. по рас- поряжению Жакомэ, показал, что 65% французских безработных по профессиональным и возрастным признакам не подходили для пере- обучения на дефицитные специальности. Из 45 000 безработных в ме- таллургической промышленности всего 2 000 относились к категории узких специалистов, однако далеко не все из них являлись обладателя- ми квалификаций, необходимых на вновь открываемых или модерни- зируемых предприятиях. Правительство пыталось с нуля создать сеть центров профессиональной переподготовки. В 1938 г. на эти цели было выделено 3 млн. франков, а через год – уже 14,5 млн.2 Но реализация данных мер требовала нескольких лет, которыми Франция в ситуации гонки вооружений не располагала. В октябре 1936 г. специальным декретом правительство предусмо- трело возможность временной отмены правила 40-часовой рабочей не- дели для предприятий, работавших на оборону. Уже в январе 1937  г. после того, как стал понятен масштаб проблем, с которыми сталки- валось французское перевооружение, Гамелен обратился к Даладье с просьбой прибегнуть к этой мере, в частности, в сталелитейной про- мышленности и приборостроении: именно здесь дефицит специали- стов ощущался сильнее всего. Однако ее реализация столкнулась с ря- дом препятствий. СФИО и сам председатель Совета министров Блюм утверждали, что социальные завоевания Народного фронта не могут приноситься в жертву, даже если речь идет о национальной безопас- ности. Закон о 40-часовой рабочей неделе являлся одним из ключевых элементов всей экономической политики правительственной коалиции, так как стимулировал занятость. Изъятия из него рассматривались как обесценивающие весь замысел и дающие предпринимателям дополни-   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 126–127. 1   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 260. 2 206 тельные аргументы в споре с властями1. Увеличение продолжительно- сти рабочей недели требовало пересмотра коллективных договоров и провоцировало конфликт с профсоюзами, в то время как сохранение социального мира являлось одним из приоритетов правительства. Даладье считал, что правило выведения оборонных предприя- тий из-под действия закона о 40-часовой рабочей неделе должно со- блюдаться со всей строгостью, однако ему не удалось этого добиться вплоть до 1939 г. В июне 1938 г., уже будучи председателем правитель- ства, в беседе с советским дипломатом он откровенно высказал свою озабоченность: «Производительность труда очень низкая. В то время как Германия и Италия работают круглые сутки, он – Даладье – не мо- жет добиться увеличения числа рабочих часов в военной промышлен- ности, хотя закон о 40-часовой рабочей неделе допускает изъятия для оборонной промышленности по согласованию с СЖТ2… К сожалению, ни коммунисты, ни социалисты, ни СЖТ не помогают правительству в этом отношении. Рабочие не желают усилить производство даже по линии обороны. Такое положение не может продолжаться. Француз- ская республика не может существовать при таких условиях, она долж- на либо погибнуть, либо уступить место диктатуре. Необходима дис- циплина, и у него лично при виде дезорганизации производства иногда является желание “взять палку и пойти на завод”»3. Даладье впослед- ствии вспоминал: «Правило 40-часовой рабочей недели применялось [во Франции – авт.] с чрезмерной систематичностью и строгостью, в то время как немцы работали лучше и гораздо больше»4. Создание военной экономики не могло не повлечь за собой сниже- ние благосостояния населения. Однако это противоречило предвыбор- ным задачам Народного фронта, которые ставили во главу угла увели- чение покупательной способности домохозяйств. Беспрецедентную по масштабам программу перевооружения предполагалось реализовывать в рамках экономики мирного времени. Несмотря на волну национали- заций и старания чиновников военного министерства, в чьи обязанно- сти входило разъяснение представителям частного капитала важности промышленной мобилизации, крупнейшие фирмы продолжали ориен- 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 190. 2   Имеется в виду Всеобщая конфедерация труда (Confédération générale du travail, CGT) – общенациональное объединение французских профсоюзов. 3   АВП РФ. Ф. 05. Оп. 18. П. 149. Д. 160. Л. 40. 4   Daladier E. Journal de captivité, p. 40. 207 тироваться на удовлетворение повседневного потребительского спро- са. В 1938 г. Рено «думал лишь о развитии своего драгоценного авто- мобилестроения и поэтому позиционировал себя пацифистом. Все то, что не способствовало решению этой задачи, без колебаний выводи- лось за сферу интересов группы Рено». Гораздо больше наращивания производства бронетехники фирму в преддверии войны беспокоило ее отставание от конкурентов «Ситроена» и «Пежо» на рынке граждан- ского автомобилестроения. В сентябре 1939 г. лишь 18% ее мощностей работали в интересах военного министерства1. Франция оставалась страной, которая зависела от международных рынков, однако у Народного фронта фактически отсутствовало цель- ное видение того, как необходимо регулировать внешнюю торговлю2. Особое внимание по-прежнему уделялось объемам экспорта: государ- ству требовалась валюта для импорта дефицитного сырья и топлива, цены на которые номинировались в долларах и фунтах стерлингов. Французские товары оставались менее конкурентоспособными в силу своей относительной дороговизны. После начала Великой депрессии Франция не пошла по пути других западных стран и не провела деваль- вацию национальной валюты, сохранив верность золотому стандарту. Чтобы поддержать курс франка относительно основных мировых ва- лют, предшественники Блюма делали ставку на строгую бюджетную дисциплину и сокращение государственных расходов. Однако к нача- лу 1936 г. на фоне стагнирующей экономики эта политика доказала свою неэффективность. Золотовалютные запасы банка Франции, «по- душка безопасности» на случай новой мировой войны, таяли на глазах. Правительство Народного фронта не имело конкретного рецепта лечения этой болезни. Более того, его активная реформаторская поли- тика лишь усугубила ее. Развертывание общественных работ, увели- чение заработных плат рабочих, наращивание финансирования соци- альной сферы вкупе с принятым в сентябре планом перевооружения армии и национализациями требовали дополнительных расходов. За- планированный на 1937 г. дефицит бюджета составил колоссальную сумму в 21 млрд. франков3. Иного варианта действий, чем брать в долг, у министра финансов Ориоля не оставалось. Попытки правительства ввести прогрессивный подоходный налог привели к усилению оттока 1   Fridenson P. Histoire des usines Renault, p. 291–292. 2   Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres, p. 198–200. 3   Jackson J. The Politics of Depression in France, p. 208. 208 капиталов, что в свою очередь спровоцировало дальнейшее сокраще- ние золотовалютных резервов банка Франции. К началу сентября они составили 50 млрд. франков: именно такая сумма считалась минималь- но необходимым запасом на случай войны1. Нехватка денег рискова- ла похоронить все начинания Народного фронта. «Многие французы, включая Блюма и его экономических советников, задумались над тем, подходила ли либеральная финансовая система для реализации колос- сальных задач перевооружения армии, к решению которых они только что приступили»2, – отмечает Дж. Майоло. Оказавшись в аналогичной ситуации дефицита внешнеторгового баланса, Германия пошла по пути развития автаркии3. В своем мемо- рандуме от августа 1936 г., легшем в основу четырехлетнего плана, Гитлер четко обозначил приоритеты, которые стояли перед Третьим Рейхом: «Гитлер наотрез отвергает идею о том, что Германия может спастись, увеличив объемы экспорта… Теме девальвации Гитлер во- обще не собирался уделять внимания. Вместо этого он утверждает, что экономические меры следует производить с той же “скоростью”, “решительностью” и “безжалостностью”, с какой велись военные при- готовления. В частности, Германии следовало удвоить свои усилия по замене импортного сырья отечественным… В конечном счете Герма- нию спасут лишь завоевания, но не торговля»4. Во Франции раздавались голоса тех, кто считал, что страна могла бы взять на вооружение подходы к экономическому развитию, кото- рые воплощала в жизнь Германия. Министр авиации Кот констатиро- вал: «Хотя [нацистский – авт.] режим и одиозен, он позволяет Рейху сконцентрировать в сфере авиастроения больше капиталов и ресурсов, чем может себе позволить любое другое государство». Даладье со- жалел, что в вопросах военного строительства не может действовать, как Гитлер, а Блюм признавал: «Пытаясь противостоять претензиям фашистов на власть… мы часто испытываем соблазн последовать их путями»5. Однако политические риски подобного выбора были ко- лоссальными. Очевидно, что в этом случае дело не ограничилось бы 1   Mouré K. “Une Eventualité Absolument Exclue”: French Reluctance to Devalue, 1933–1936 // French Historical Studies, 1988, vol. 15, no. 3, p. 502. 2   Maiolo J. Cry Havoc, p. 182. 3   См. подробнее: Ватлин А. Ю. Германия в ХХ веке, с. 104–105. 4   Туз А. Цена разрушения, с. 295–297. 5   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 107. 209 Ивон Дельбос. Источник: Bibliothèque nationale de France одними обвинениями в опасном революционном экспериментатор- стве, как в случае с национализа- циями. Почти наверняка коалиция Народного фронта не пережила бы подобного потрясения: едва ли партия радикалов, выражав- шая настроения многомиллионной мелкой и средней буржуазии, по- считала бы возможным оставаться в ней после столь явного поворо- та к модели закрытой экономики. От правительства окончательно отвернулся бы частный капитал, а также партнеры в Великобритании и США. Наконец, демократические институты Третьей республики плохо подходили для подобной опера- ции. Трансформировать ее в разновидность диктатуры явно не входило в планы Блюма. Единственной альтернативой этому оставалась девальвация фран- ка, которая могла бы стимулировать экспорт, обеспечить поступление валюты и таким образом вернуть доверие инвесторов. Среди лидеров Народного фронта доминировала точка зрения об опасности девальва- ции: она вела к росту инфляции и, как следствие, к падению покупа- тельной способности населения, увеличение которой являлось важной целью левоцентристской коалиции. 10 мая 1936 г. сам Блюм публично заявил о неприемлемости девальвации как экономической меры. Од- нако давление огромных бюджетных расходов заставило скорректи- ровать эту позицию. В сентябре прошли трехсторонние переговоры между Францией, Великобританией и США, по итогам которых было достигнуто соглашение о регламентации курсов национальных валют. Сразу после его подписания 26 сентября правительство Блюма де- вальвировало франк, который потерял треть своей стоимости. Кабинет рассчитывал, что эта мера приведет к оживлению экономики и поспо- собствует возвращению капиталов во Францию, однако ее эффект был 210 не столь значительным. Бюджет 1937 г. остался дефицитным, и в нача- ле года Блюм оказался перед непростым выбором. Проводить масштабные социальные реформы и перевооружать армию, производить и масло, и пушки одновременно у Франции не по- лучалось. Поданный военными главе правительства в ноябре 1936  г. меморандум «Перевооружение в Европе» не оставлял сомнений. «В течение 1936 г., – гласил документ, – производство оружия достигло беспрецедентного с 1918 г. размаха». Германия превращалась в огром- ный военный лагерь. Италия наращивала темпы производства орудий и бомбардировщиков. Великобритания активно усиливала свою авиа- цию. «Франция не может оставаться безучастной перед лицом ускоря- ющегося роста германских и итальянских вооружений», – подводился итог1. Правительство сделало ставку на перевооружение. В феврале 1937 г. была объявлена «пауза» в реализации социальных реформ2. 20-миллиардную программу общественных работ фактически свернули, в то время как оборонный бюджет остался в неприкосновен- ности3. Министерство финансов выпустило облигации военного займа на 10 млрд. франков. К 1938 г. социальные расходы государства упали ниже уровня 1935 г. Сложилась парадоксальная ситуация: социальный бюджет правительств Народного фронта оказался меньше, чем у пра- воцентристских кабинетов Лаваля и Фландена4. В то же время военные затраты росли как на дрожжах: в 1935 г. они составили 22% государ- ственных расходов, в 1936 и 1937 гг. – 33%, в 1938 г. – 37%, в 1939 г.  – 64%5. Народному фронту практически с колес приходилось решать задачи, требовавшие перестройки всей государственной машины, но его политических ресурсов для этого явно не хватало. Февральскую «паузу» в штыки встретили коммунистами и часть СФИО. С другой стороны, закон о 40-часовой рабочей неделе, нанесший удар по мелкой и средней буржуазии, вызвал недовольство радикалов. Частный капи- тал с подозрением относился к политике правительства, обвиняемого в стремлении организовать во Франции социальную революцию. В июне 1937 г. кабинет Блюма представил в парламенте програм- му стабилизации финансов, предполагавшую введение ряда косвенных 1   Maiolo J. Cry Havoc, p. 183–184. 2   Вершинин А. А. Леон Блюм: штрихи к политическому портрету, с. 151. 3   Jackson J. The Politics of Depression in France, p. 207. 4   Maiolo J. Cry Havoc, p. 184. 5   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 276. 211 налогов. Кроме того, правительство запросило особые полномочия с целью установления административного контроля над финансовыми потоками: в ситуации, когда девальвация не достигла своих целей, эта мера, сколь бы предосудительной с политической точки зрения она ни казалась, являлась необходимой. В Палате депутатов коалиции уда- лось собрать большинство голосов в поддержку правительства, одна- ко после того, как проект поступил на обсуждение в Сенат, латентная оппозиция радикалов правительству Блюма проявилась в полной мере. С подачи сенаторов-радикалов верхняя палата отвергла предложения кабинета. В этой патовой ситуации председатель Совета министров принял решение об отставке своего кабинета. Дальнейшая эволюция Народного фронта следовала по четкой траектории – в сторону ослабления его идеологической основы и укре- пления прагматического начала. Эта эволюция предполагала усиление позиций политиков-технократов и дрейф в сторону модели управления страной в «ручном режиме». Преемник Блюма на посту председателя Совета министров К. Шотан продолжил политику наращивания нало- гового пресса и в июне 1937 г. провел еще одну девальвацию франка. В начале 1938 г. налоги выросли на 8 млрд. франков, а объемы вну- тренних заимствований – на 27 млрд. Политика сбалансированного бюджета осталась в прошлом: именно за счет займов шло наращива- ние военного бюджета. В 1935 г. они покрывали 14,7% его расходной части, в 1936 г. – 45,4%, в 1938 г. – 53,6%1. В марте 1938 г. в составе казначейства был создан специальный фонд в размере 11,2 млрд. франков, который формировался из заемных средств для обслуживания оборонных заказов2. На фоне инфляции и продолжавшейся стагнации промышленного производства министр финансов Ж. Бонне перешел к политике экономии. Он еще сильнее сократил затраты на программу общественных работ и потребовал уменьшения растущих оборонных расходов. В июле 1937 г. военный бюджет на 1938 г. был урезан на 2,3 млрд. франков, однако секвестр коснулся лишь военно-морской программы: авиация и сухопутные силы смогли даже немного увеличить свое финансирование3. 1   Frankenstein R. A propos des aspects financiers du réarmement français (1935–1939) // Revue d’histoire de la Deuxième Guerre mondiale, 1976, no. 10, p. 11. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 130. 3   Maiolo J. Cry Havoc, p. 233–234. 212 Решение актуальных проблем военного строительства, таким об- разом, получало абсолютный приоритет. Именно в этих условиях свои качества управленца проявил Даладье. Военное министерство под его руководством спешно устраняло административные преграды к уско- ренному перевооружению французской армии. С конца 1936 г. Генштаб получил возможность размещать заявку на разработку того или иного типа вооружения до принятия бюджета, который предусматривал фи- нансирование соответствующих работ. После его одобрения парламен- том управление по производству вооружений могло начинать работы по подготовке прототипа. Это смещение старта проектной деятель- ности давало временной выигрыш в несколько месяцев. Значительно упростилась процедура заключения подрядных договоров: с военного министра и генерального секретаря министерства сняли обязанность согласовывать любой заказ стоимостью более 80 000 франков. Соот- ветствующие полномочия передавались подразделениям министер- ства, отвечавшим за производство отдельных видов вооружений. Они сопровождали заказы от стадии выдачи технического задания до прие- ма готового прототипа и его испытания, лишь информируя управление по производству вооружений. Им разрешалось согласовывать расходы на сумму вплоть до 10 млн. франков1. Девальвации 1936 и 1937 гг. подстегнули инфляцию, что мешало установить твердые расценки по контрактам между военным мини- стерством и частными фирмами. Чтобы снизить риски производите- лей, в договоры вносили пункт об их праве потребовать возмещения дополнительных затрат или включали формулу, по которой итоговая стоимость рассчитывалась с учетом инфляции. Даладье предусмотрел возможность размещения заказа до подписания самого контракта. Это, однако, предполагало, что у подрядчика появится возможность актив- нее привлекать заемные средства. Внедрялась упрощенная процедура внесения залога и его возвращения; в ряде случаев государство само вносило залог, чем облегчало предпринимателю получение кредита. Начала широко практиковаться выдача государственных гарантий на определенную сумму, предусмотренную контрактом. Специально со- зданное с этой целью независимое управление, получавшее финанси- рование от казначейства, в 1937–1939 гг. потратило 10 млрд. франков для выполнения оборонных заказов2. 1   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 158. 2   Ibid., p. 158–168. 213 Предварительный контроль, существовавший до 1936 г. и во мно- гом тормозивший разработку прототипов и их запуск в серию, заме- нялся текущим и финальным. Это стало возможным благодаря созда- нию по закону о национализациях специальной службы, наблюдавшей за частными предприятиями и оказывавшей им содействие в выпол- нении государственных заказов. Иногда руководству министерства и самому Даладье приходилось лично участвовать в решении множества повседневных проблем на уровне отдельных предприятий. Функционирование этой управленческой машины во многом обе- спечивалось в «ручном режиме» немногими людьми и, в первую оче- редь, самим Даладье, что требовало от него колоссальных усилий и временных затрат в ситуации, когда он помимо руководства военным ведомством в качестве министра национальной безопасности коор- динировал взаимодействие министерств авиации и флота. Подобная концентрация ответственности представляла собой способ преодолеть ведомственную разобщенность, вырвать из рутины военную бюрокра- тию, мобилизовать исполнителей. Но при всех преимуществах «ручно- го управления» его эффективность полностью зависела от меняющихся обстоятельств и конкретных людей. Уже в 1937 г. окружение Даладье настойчиво предлагало ему завершить централизацию управления перевооружением армии, учредив новый, специально отвечающий за это орган. Гамелен настаивал на введении поста главного инспектора по вооружениям, который тесно взаимодействовал бы с начальником Генштаба армии1, а Жакомэ считал целесообразным вернуться к идее образования министерства вооружений. В записке, адресованной Даладье, он описывал плюсы подобной меры: «Это был бы лучший способ добиться тесного взаимодействия всех субъектов национальной промышленности с государственными органами с целью обеспечить в кратчайшие сроки выполнение про- грамм производства сухопутных, авиационных и морских вооруже- ний, которые одобрило правительство… Если такое решение ускорит перевооружение, к нему нужно, без сомнения, немедленно прибег- нуть»2. Гамелен подчеркивал значение возможной фигуры министра вооружений: «Нельзя сказать, что генеральный секретариат [военного министерства – авт.] не делал все, что было в его силах. Нельзя сказать,   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 289. 1   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 172. 2 214 что наши директоры управлений по производству вооружений не были хорошими инженерами. Но они были именно инженерами, а в дан- ном случае нам требовался ум большого промышленника, большого творца»1. Однако французские мобилизационные планы предполагали уч- реждение министерства вооружений лишь после начала войны. Жа- комэ отдавал себе отчет в том, что, предлагая внедрить эту меру, он говорил о возможности перехода к военной экономике в мирное время. В этой связи он задавался вопросами: «Был ли такой порядок совме- стим с официальной доктриной подготовки к войне, предполагающей длительные боевые действия, в ходе которых, находясь под защитой укрепленных фронтов, мы ожидали бы победного исхода благодаря поддержке нашей империи и, прежде всего, – помощи от иностранной промышленности?... Как примирить создание военной экономики с ва- лютными соглашениями, которые связывали нас с великим западными державами? … Можно ли было надеяться на то, что парламент одобрит формирование в мирное время экономики, близкой по своему харак- теру к военной, в то время как именно нежелание парламента переда- вать государству необходимые функции регулирования экономики в течение пятнадцати лет задерживали принятие закона об организации государства в военное время?»2. Речь шла о несовместимости институтов Третьей республики 1930-х гг. с задачами административной и экономической централи- зации, предполагавшей усиление исполнительной власти. Сами мини- стры скептически относились к перспективе появления нового органа власти, который в силу масштаба стоящих перед ним задач быстро пре- вратился бы в важный политический центр. Когда Гамелен в 1935  г. в разговоре с военным министром Морэном упомянул о целесообразно- сти создания министерства вооружений, то получил ответ: «Но я сам являюсь министром вооружений»3. Эту идею неизменно отклонял и Даладье. Он сомневался, что министерство вооружений сможет дей- ствовать эффективно в ситуации прогрессирующего паралича всей управленческой вертикали и опасался, что оно быстро превратится в суперведомство, а его руководитель получит слишком большую власть. Выходом из путаницы аппаратных споров и межпартийных противо- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 371. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 173. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 371. 215 речий Даладье видел свое личное вовлечение в решение повседневных вопросов организации национальной обороны на всех уровнях, начи- ная с формулирования технических параметров нового оружия и окан- чивая инспекцией военных заводов. В долгосрочной перспективе это имело очевидные негативные последствия. В апреле 1938 г. эволюция коалиции Народного фронта логически привела к ее смещению в центр политического спектра и фактическо- му вымыванию из правительства левых министров. Пост председателя Совета министров занял сам Даладье. Министром финансов стал Рей- но, а портфель министра колоний получил давний соратник Клемансо Ж. Мандель. Присутствие этих людей в составе кабинета ясно говори- ло о том, что перевооружение и подготовка к войне становятся основ- ной задачей государственной власти. Даладье не только сохранил за собой должность военного министра, ответственного за национальную оборону, но и отказался перебираться из здания военного ведомства в резиденцию главы правительства в Матиньонском дворце. Наиболее известным из его предшественников, управлявших страной из особня- ка на улице Сен-Доминик, был Клемансо в 1917–1920 гг. Парламент делегировал кабинету Даладье особые полномочия – «посредством декретов, обсуждаемых Советом министров, принимать меры, необ- ходимые для обеспечения национальной безопасности, а также оздо- ровления государственных финансов и экономики»1. Предварительная санкция депутатов при этом не требовалась. Радикал Даладье смог до- биться того, что не удалось социалисту Блюму. За май и июнь правительство приняло 182 чрезвычайных декре- та. Оно вновь повысило налоги (в среднем на 8%) и привлекло допол- нительные средства на рынке капитала. Кабинет министров упростил процедуру вывода предприятий, работавших на оборону, из-под дей- ствия закона о 40-часовой рабочей неделе. Под этим флагом Даладье вступил в затяжную борьбу с профсоюзами. Попытки убедить рабочих в необходимости увеличения нагрузки на производстве за дополни- тельную плату провалились: профсоюзы и владельцы предприятий не смогли договориться о размере вознаграждения. Ставки были велики: именно в это время назревал острый кризис вокруг Судетской области, в который были вовлечены Германия и Чехословакия, союзник Фран- ции.   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 225. 1 216 Вопрос темпов перевооружения становился более чем актуаль- ным. В августе глава правительства сделал свой ход. В радиообраще- нии к нации он откровенно описал то состояние дел, которое склады- валось в промышленности: «Ни в одной стране мира промышленное оборудование, созданное для того, чтобы облегчить труд человека, не простаивает один или два дня в неделю. Пока международная ситуа- ция остается сложной, мы должны иметь возможность работать боль- ше 40 часов [в неделю – авт.]»1. Даладье требовал «вернуть Францию на работу», после чего было немедленно объявлено об установлении 48-часовой рабочей недели на предприятиях, так или иначе связанных с военным производством. В знак протеста против подобной меры из состава правительства вышли еще два министра, придерживавшихся левой ориентации. Окончательное решение проблемы продолжительности рабочей недели и, соответственно, мобилизации трудовых ресурсов последо- вало в ноябре 1938 г. Декреты, инициированные министром финансов Рейно, вводили на заводах жесткую дисциплину с элементами «при- нудиловки»2. Вознаграждение за переработки сокращалось; отказ от выхода на сверхурочную работу приравнивался к нарушению трудо- вого договора и карался штрафами и вычетами из заработной платы; противодействие новому трудовому распорядку рассматривалось как уголовное правонарушение и влекло за собой тюремный срок. Недо- вольные профсоюзы объявили о всеобщей стачке 30 ноября, которая не достигла своих целей – 10  тысяч забастовщиков были уволены3. Левые партии Народного фронта резко осудили трудовую политику правительства. Наряду с Мюнхенскими соглашениями, подписанными 30 сентября 1938 г., ее реализация стала последним гвоздем в крышку гроба левоцентристской коалиции. В октябре на своем съезде радикалы объявили о разрыве с коммунистами. В декабре в оппозицию перешла СФИО4. В палате депутатов сформировалась ситуационная правоцен- тристская коалиция, на которую теперь опирался кабинет министров. Важным результатом трансформации парламентского большин- ства стало окончательное освобождение правительства от доктри- нальных ограничений программы Народного фронта. Рейно теперь 1   Цит. по: Ibid., p. 232. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 134. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 361. 4   Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 174. 217 мог свободно возвращаться к экономическому либерализму. Франция по-прежнему существовала в парадигме «расширенного воспроизвод- ства богатств». «Выражение “военная экономика”, используемое от- дельными спикерами (чаще всего непримиримо настроенными, теми, кого охотно называли поджигателями войны), производило в обще- ственном мнении двойной шок: той опасностью, которая в нем таилась и которой пытались избежать, и теми неизбежными лишениями, ко- торые оно обещало. Сторонники ее создания именно тогда оказались в полном меньшинстве. Нормой было вести себя как страус»1, – кон- статировал А. Сови. В конце 1938 г. правительство взяло уверенный курс на стабилизацию курса национальной валюты, стимулирование промышленного производства посредством уменьшения процентной ставки, наращивание экспорта, возвращение капиталов. Во главе угла стояла цель увеличения национального дохода, достижение которой «в рамках либеральной экономики позволяло Франции поддержать уро- вень жизни населения, сохраняя расходы на вооружения»2. В мае и ноябре 1938 г. прошли еще две девальвации франка, после чего правительство попыталось зафиксировать цены. С октября 1938 г. по август 1939 г. они выросли лишь на 1,7% (в период с мая 1936 г. по май 1938 г. их рост составил 75%). Промышленное производство с сен- тября 1938 г. по июнь 1939 г. выросло на 15%, в годовом исчислении этот рост составил 23,5%. Дефицит внешней торговли за этот же пе- риод сократился на 26%. В результате выросла покупательная способ- ность франка – на 5,8% за восемь предвоенных месяцев (9% в годовом исчислении), в то время как с мая 1936 г. по май 1938 г. она, несмотря на усилия правительств Народного фронта, практически не увеличи- лась. Ежемесячный прирост золотого запаса банка Франции накануне войны достигал 125 тонн3. Общий же объем французских золотовалют- ных резервов в июле 1939 г. составил 92 млрд. франков. Эти цифры наглядно отражали общее настроение, определявшее оборонную политику правительства Даладье: оно продолжало гото- виться к войне, стремясь максимально сохранить экономику мирного времени. Ее сворачивание рассматривалось как политически рискован- ная мера. Летом 1937 г., настаивая на сокращении военных ассигно- 1   Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres, p. 325. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 136. 3   Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres, p. 289, 338, 341– 343. 218 ваний, министр финансов Бонне произнес характерную фразу: «Если Франции придется и в дальнейшем перевооружаться в таком темпе, потребуется перевести все население на казарменное положение, вы- деляя гражданским лицам довольствие и рацион солдата»1. Мини- стерство труда отказывалось от развертывания полноценной системы переобучения для подготовки специалистов в сфере военного произ- водства. Его глава Ш. Помарэ считал, что эти кадры станут излишними и разбалансируют рынок труда после того, как программа перевоору- жения будет реализована. Не принималось никаких административных мер для того, чтобы привлечь работников, занятых на производствах, не связанных с обороной. Правительство продолжало играть по пра- вилам рыночной экономики. Ставка по-прежнему делалась на поиск необходимых рабочих рук на рынке труда, в регионах, сильнее других пострадавших от роста безработицы. Именно по этому пути предлага- ли следовать профсоюзы, однако их интересы, очевидно, расходились с теми задачами, которые стояли перед государством2. «Финансовый и административный механизм, основанный на принципах либерализма … несовместим с выполнением программ перевооружения и экономических планов, успех которых связан с ак- тивизацией производства и поэтому предполагает тесное сотрудни- чество частной промышленности с [государственной – авт.] админи- страцией»,  – отмечал Жакомэ3. Даладье понимал это и прикладывал значительные усилия к организации эффективного взаимодействия с частным капиталом. Но в то же время правительство относилось к вы- пуску оружия так же, как к производству любой другой продукции. Его стимулирование шло за счет применения стандартных рыночных механизмов, например, уменьшения процентной ставки. Кредитное финансирование перевооружения, резко увеличившееся в 1936 г., с 1937 г. практически не росло, а в 1939 г. даже сократилось4. Расходы на переоснащение сухопутных сил в 1939 г. затормозились. Процесс переоборудования заводов, национализированных в 1936–1937 гг. в интересах военного министерства, в 1938 г. так и не был завершен. Перед французской экономикой стояли и другие цели, прежде все- го – экспансия на внешних рынках и накопление золотовалютных ре- 1   Цит. по: Maiolo J. Cry Havoc, p. 254. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 136–137. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 197. 4   Frankenstein R. A propos des aspects financiers du réarmement français, p. 11. 219 зервов. Они формулировались в контексте подготовки страны к затяж- ной войне, когда экономическая мощь является решающим фактором победы. Однако даже с этой точки зрения выбранная модель развития хозяйствования не отвечала ключевым задачам. Благодаря выполне- нию четырехлетнего плана и созданию в целом автаркичной админи- стративно регулируемой экономики, Третий Рейх к концу 1930-х гг. резко нарастил производство всех основных видов сырья для военной экономики. В последнем предвоенном 1938 г. в Германии было добыто 381 млн. тонн угля, во Франции – 47,5 млн., выплавлено 22,7 млн. тонн стали и 166 000 тонн алюминия, во Франции – 6,1 млн. и 42 000 соот- ветственно, произведено 55,3 гигаватт-часов электроэнергии, во Фран- ции – 20,81. Ставить на карту все и запускать механизм военной эко- номики Франция была не готова. За этими колебаниями скрывалась, в том числе, сохранявшаяся надежда на то, что войны удастся избежать, а накопленные ресурсы использовать как инструмент увеличения бла- госостояния и обеспечения экономической независимости страны. Из подобной картины выбивалось лишь французское военное авиастроение, находившееся в ведении активного и амбициозного ми- нистра Кота. Кроме того, в военно-политическом руководстве страны имелся консенсус по поводу того, что именно ВВС являются ахил- лесовой пятой вооруженных сил, и их усиление рассматривалось как жизненно важный вопрос. В мае 1936 г. Второе бюро сообщало, что строительство Люфтваффе идет темпами, опережавшими все предва- рительные прогнозы. При их сохранении военно-воздушные силы Гер- мании, насчитывавшие 3000 самолетов первой линии, были бы готовы к полномасштабным боевым действиям уже к середине 1938 г. Авиа- строительная промышленность Третьего Рейха, в 1933–1935 гг. уве- личившая свою производительность в 50 раз, ежемесячно выпускала 250 машин. После начала войны эта цифра могла утроиться2. Француз- ская военно-воздушная программа на этом фоне безнадежно устарела. Даже в случае ее полной реализации Париж в 1938 г. более чем вдвое уступал бы Берлину по количеству самолетов, при этом по числу со- временных машин германское превосходство выглядело абсолютным. Архаичное французское авиастроение не позволяло вовремя запускать в серию новые прототипы. 1500 машин первой линии, производство 1   Mitchell B. R. European Historical Statistics 1750–1970. London and Basingstoke, 1975, p. 386–389, 421–422, 426, 502–503. 2   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 194–195. 220 которых было запланировано в рамках реализации «Плана II», явля- лись тем максимумом, который могла дать промышленность по состо- янию на конец 1936 г. Размах изменений во французском авиастроении в 1936–1937 гг. был связан именно с этим критическим отставанием от главного ве- роятного противника. Кот получил полный карт-бланш на создание новой индустрии при активном государственном участии. На базе на- ционализированных предприятий появилось семь авиастроительных компаний, в которых государство располагало двумя третями акций1. Конструкторские бюро остались в основном в частных руках, а быв- шие владельцы предприятий возглавили новые акционерные обще- ства как наемные менеджеры. Недалеко от Парижа в бывших ангарах фирмы «Бреге» возник арсенал военно-воздушных сил, занявшийся проектными исследованиями и подготовкой кадров. Реформирован- ное авиастроение получило от государства беспрецедентное финанси- рование. Переоснащение национализированных заводов обошлось в 2 млрд. франков в период 1936–1939 гг. Дополнительные инвестиции составили более 1 млрд., причем 90% этой суммы было направлено в 1938–1939 гг.2 Перебазирование авиастроительных мощностей из Па- рижского региона фактически означало строительство заводов с нуля на новом месте. В 1937–1939 гг. они появились в Нанте (предприятие в Бугенэ, занявшееся выпуском истребителей), Клермон-Ферране (ре- монтные мастерские), Бордо, Тулузе, были расширены цеха в Бурже. Фабрики по производству и ремонту авиационной техники возникли в колониях – в Алжире, Марокко и Индокитае. К началу войны 80% мощностей французского авиастроения находилось за пределами сто- личного региона, уязвимого для ударов с воздуха3. Вместе с тем столь масштабная программа реконструкции целой отрасли во французских условиях не могла не столкнуться с серьез- ными трудностями. Начиная ее реализацию, ни Кот, ни его коллеги по правительству не имели полного представления о том, какие про- блемы им предстоит решать. Ключевой из них стало обеспечение но- вых предприятий рабочей силой. Ни в Нанте, ни в Бордо, ни в Тулузе не имелось в нужном количестве специалистов, которые могли бы их обслуживать, что задерживало запуск заводов уже после того, как все 1   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 418. 2   Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, p. 761. 3   Cot P. Triumph of Treason, p. 326–327. 221 необходимое оборудование было смонтировано. Одновременно про- мышленность переходила на выпуск цельнометаллических машин, внедрялись моторы нового типа. «В 1937 г. мы с удивлением для себя оказались в ситуации, когда самолеты, заказанные 2,5 года назад и еще не в полном объеме поставленные, уже полностью устарели», – кон- статировал впоследствии Блюм1. Руководство авиации не принято во внимание логистические условия размещения заводов на юге и запа- де Франции, слабость местной инфраструктуры. Опыт военного ми- нистерства, эксплуатировавшего крупный завод боеприпасов в Тарбе (департамент Верхние Пиренеи), учтен не был2. В результате, в 1937 г. производство военных самолетов во Фран- ции упало до минимальных значений за все 1930-е гг. В последнем оно составило 40 машин в месяц, а в январе 1938 г. – 35. Кот, увлекавший- ся идеями самостоятельной стратегической авиации, сделал ставку на первоочередное производство бомбардировщиков. В итоге нагрузка на и без того слабое французское авиастроение дополнительно возросла: изготовление тяжелых самолетов требовало значительных ресурсов и большего времени. Одновременно приходилось совершенствовать те прототипы, которые ранее не удавалось запустить в серию, и разрабаты- вать новые – Dewoitine D.520, Potez 670, Breguet Br.480, Bloch MB.1703. Решать все эти задачи параллельно авиастроение, находившееся в со- стоянии коренной перестройки, не могло. Ответственность за это легла на министра, которого Гамелен обвинял в «саботаже» ВВС. Председа- тель правительства радикал Шотан столкнулся с неприятной необхо- димостью объяснять в Лондоне причины ослабления воздушной мощи Франции. 21 января 1938 г. Кот был вынужден покинуть министер- ский кабинет, в котором его сменил давний сотрудник Даладье Г. Ла Шамбр. Новому министру предстояло продолжить реорганизацию авиа- ции. Без паритета в воздухе Франция не могла противостоять Герма- нии. В январе генерал Ж. Вюймэн, вскоре занявший пост начальника Генерального штаба ВВС, в записке на имя Ла Шамбра констатировал: «Если конфликт разразится в этом году, французская авиация будет уничтожена за несколько дней»4. Правительство, в полной мере осо­ 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 226. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 155–156. 3   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 419–420. 4   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 163. 222 знававшее всю остроту проблемы, было готово задействовать новые ресурсы. «План V», сменивший устаревший «План II» и дополнившие его «План III» и «План IV», предусматривал строительство 4739 само- летов, в том числе 2127 истребителей, 1490 бомбардировщиков и 1081 разведчика1. Акцент, таким образом, делался на производстве самолетов, спо- собных завоевывать господство в небе и в то же время более простых в изготовлении. За основу брались новейшие прототипы. В первой ли- нии предполагалось иметь 2717 машин, в резерве – 2122. Четырехкрат- ное увеличение резерва по сравнению с «Планом I» (с 20 до 80% от численности самолетов первой линии) должно было позволить ВВС эффективно действовать с высоким коэффициентом напряжения в ходе операции любого масштаба и при любых потерях. На реализацию «Плана V» отводилось три года, однако командование ВВС рассчиты- вало на его выполнение в течение двух лет. Стоимость программы со- ставляла 11 млрд. франков2, при этом министерство авиации получило часть финансирования, которое планировалось выделить сухопутным силам и флоту. В результате 42% военного бюджета на 1938 г. расхо- довалось в интересах ВВС3. Как справедливо отметил Кот, Ла Шамбр в полной мере пожинал плоды той непростой работы, которую провел его предшественник4. К 1938 г. степень оснащенности французского авиастроения совре- менными станками увеличилась в пять раз5. Время, необходимое для производства одного истребителя Morane-Saulnier MS.406 на заводе в Бугенэ, сократилось с 30 000 до 8500 человеко-часов6. Внедрение схем массовой сборки позволило привлечь на заводы малоквалифициро- ванных рабочих. Если в конце 1937 г. во французском авиастроении трудилось 38 500 человек, то в 1939 г. эта цифра выросла до 82 0007. В сентябре 1938 г. с конвейеров все еще сходило не более 40 самолетов в месяц. Менее чем через год их производство увеличилось до 3008. 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 401. 2   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 422. 3   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 141. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 281. 5   Cot P. Triumph of Treason, p. 327. 6   Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, p. 761. 7   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 401. 8   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 424. 223 В больших количествах начали поступать новые машины. Morane- Saulnier MS.406, одноместный цельнометаллический моноплан, хотя и уступал немецкому Messerschmitt Bf 109 в скорости, мог вполне эффективно применяться для защиты воздушного пространства. По- следовавший за ним Dewoitine D.520 уже превосходил по тактико-тех- ническим характеристикам самолеты Люфтваффе. Большие надежды французское командование связывало с новейшим бомбардировщиком Lioré-et-Olivier LeO 45. Начались закупки авиационной техники за ру- бежом: в 1938-1939 гг. около 800 самолетов различных типов были за- казаны в США1. Но Франция все равно отставала от Германии. Переход к «Плану V» и срочное изменение параметров реализуемой программы пере- вооружения означали, что страна в течение года будет оставаться без боеспособной авиации2. В 1939 г. во Франции произвели 2125 боевых самолетов против 445 годом ранее3. К концу того же года на авиастро- ительных заводах страны трудилось 180 000 человек, проводивших у станка в среднем 55 часов в неделю4. По оценке Ла Шамбра, к 3 сентя- бря 1939 г. в боеготовом состоянии находилось 1410 самолетов первой линии5. Однако эти усилия были предприняты слишком поздно для того, чтобы к 1940 г. поменять баланс сил в воздухе. На германское авиастроение уже весной 1938 г. работало более 230 000 человек6. Все- го же за 1936–1940 гг. Германия выпустила более чем втрое больше самолетов различных типов, чем Франция (32 000 против 10 000)7. В то время как авиации правительство уделяло первоочередное внимание, проблемы развития военно-морского флота отходили на второй план. Стратегия «удушения» Германии в будущей войне, в ко- торой флоту отводилась ключевая роль, по-прежнему доминировала в умах французских военных и политиков, но форсированное строи- тельство Вермахта и Люфтваффе не могло ее не поколебать. В рам- 1   Ibid., p. 423–424. 2   Maiolo J. Cry Havoc, p. 256. 3   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 402. 4   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 425. 5   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 333. 6   Туз А. Цена разрушения, с. 182. 7   Кузьмин Ю. В. Производство самолётов в 1931–1945 годах в странах – участни- ках Второй Мировой войны: кто к какой войне готовился? // Историческая инфор- матика, 2018, № 2, с. 27–57. 224 Франсуа Дарлан. Источник: Bettmann Archive ках четырехлетней программы перевооружения флот претен- довал на большой кусок пирога. Начальник Генерального штаба ВМФ адмирал Ф. Дарлан, заняв- ший пост в конце 1936 г., пред- лагал заложить к 1939  г. новые корабли общим водоизмещени- ем 150 000 тонн, в том числе два линкора по 35 000 тонн каждый, два авианосца по 15  000 тонн, два крейсера по 8000 тонн. Сто- имость программы оценивалась в 8 млрд. франков. По расчетам моряков, к 1943 г. Франция должна была располагать флотом общим водоизмещением 750 000 тонн, что, по их мнению, позволяло стране реагировать на все возможные вызовы на морях1. Однако правительство финансировало военно-морскую програм- му по остаточному принципу. Лишь в 1938 г. на ее реализацию выде- лили 3,5 млрд. франков. За 15 послевоенных лет моряки привыкли к особому положению ВМФ относительно других видов вооруженных сил, и сокращение масштабов кораблестроения рассматривали как особо опасную угрозу безопасности страны. Флотская разведка се- рьезно завышала число боевых кораблей в составе флотов Германии и Италии, а также производительность верфей в этих странах. По ее информации, в 1937–1939 гг. Берлин собирался заложить 170 000 тон- нажа против 70 000 во Франции. Как утверждалось, ежегодно герман- ские верфи будут спускать на воду корабли общим водоизмещением 100 000 тонн. Эти цифры не соответствовали реальности и не учиты- вали того дефицита сырья и производственных мощностей, который испытывала Германия, сделавшая ставку на ускоренное развитие су- хопутных и военно-воздушных сил. Важным источником раздражения 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 403. 225 для руководства министерства флота и командования ВМФ являлись сбои в кораблестроении, связанные с проведением в жизнь закона о 40-часовой рабочей неделе1. Однако после заключения Мюнхенских соглашений реализация военно-морской программы серьезно ускорилась. Флот получил фи- нансирование в размере 5,8 млрд. франков2. В апреле 1939 г. на верфях строилось 35 кораблей, в том числе три линкора, один авианосец, два крейсера, 16 миноносцев, 13 подводных лодок. К началу войны Фран- ция обладала одним из лучших флотов в мире. Против семи герман- ских и итальянских линкоров она имела девять, против семи тяжелых крейсеров – семь, против 15 легких крейсеров – 11, против 15 лиде- ров  – 32, против 45 миноносцев – 39, против 50 подводных лодок  – 803. Вместе с тем ее доминирование над основными потенциальными противниками не являлось абсолютным, что делало особенно важной поддержку со стороны ВМФ Великобритании. Строительство французских сухопутных сил в последние пред- военные годы также тесно увязывалось с реализацией четырехлетней программы перевооружения. Генерал Гамелен рассчитывал создать к 1940 г. совершенно новую армию. Вся дивизионная и корпусная артил- лерия (калибром свыше 100 мм) должна была обновиться за счет вне- дрения новых систем. Дивизии планировалось насытить противотан- ковыми средствами из расчета 72 25-мм орудия на дивизию, не считая полковых пушек (по 12 на полк). Дивизиям также передавались 47-мм противотанковые орудия (всего более 2000 стволов, включая резерв, сведенные в 180 батарей). В пехоту поставлялись 50-мм минометы (по 1 на взвод), 260 000 многозарядных винтовок образца 1936 г. калибром 7,5-мм, 40 000 автоматических пистолетов. Каждый полк получал де- вять танкеток (18 на полк мотопехоты). Половину пехотных дивизий предполагалось моторизовать. Оставшиеся 10 должны были получить по батальону новых танков поддержки каждая. Планировалось создать третью легкую механизированную дивизию и две бронетанковые ди- визии, усиленные самоходными противотанковыми орудиями4. Одна- ко трудности в реализации программы рисковали поставить эти пер- спективы под угрозу. 1   Jackson P. Naval policy and national strategy in France, 1933–1937, p. 145. 2   Jacomet R. L’Armement de la France, p. 142. 3   Masson P. La “belle marine” de 1939, p. 450–454. 4   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 244–245. 226 Техника поступала с серьезными задержками. 600 танков R-35, заказанные в 1935 и 1936 гг., были получены армией в конце апреля 1938 г. Следующий заказ на 500 машин, размещенный в январе 1937 г., смогли выполнить лишь в июне 1939 г. Производительность француз- ских заводов ограничивала средний интервал между заказами сроком в 15 месяцев1. План по изготовлению машин SOMUA S-35 не выпол- нялся. Как следствие, R-35 и H-35 направлялись для оснащения легких механизированных дивизий, что вызывало дефицит танков поддержки в пехотных дивизиях. Для решения этой проблемы на производство S-35 направили мощности по изготовлению танков типа D, которых успели выпустить лишь 45 единиц, что, в свою очередь, замедлило по- ставки машин для бронетанковых дивизий. К осени 1939 г. удалось сформировать пять дивизий мотопехоты, однако ценой изъятия имев- шейся автотехники из оставшихся 15 пехотных дивизий: французское автомобилестроение не могло в столь сжатые сроки поставить армии необходимое количество машин2. Структурные проблемы перевооружения сухопутных сил не были решены вплоть до начала войны. Темпы поступления новых образцов оружия в армию по-прежнему оставляли желать лучшего. В июне-ав- густе 1939 г., в разгар дипломатического кризиса вокруг Польши, во Франции ежемесячно выпускалось 10 танков В-1, 12 S-35, 18 броне- транспортеров AMD-178. Имелась острая нехватка автомобильного транспорта3. К сентябрю армия располагала 2900 единицами современ- ной бронетехники (танки, танкетки гусеничные бронетранспортеры), не считая 1600 устаревших машин.4 Реализация программы 1936 г. шла с серьезными сбоями, несмотря на заверения управления по производ- ству вооружений, что она будет выполнена с опережением графика. По расчетам Гамелена, в части бронетехники план не выполнялся на 900 танков R-35 и H-35, а также на 54 машины типа B5. С последними вопрос стоял особо остро. Армейское командование по-прежнему считало, что лишь эти танки (наряду с D-2) были пригодны для комплектования самостоя- тельных бронетанковых соединений. Но процесс их накопления затя- 1   Ibid. Vol.1, p. 263. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 122. 3   Ibid., p. 140. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 265. 5   Ibid., p. 194. 227 гивался. В 1937 г. в армии имелось лишь два батальона этих машин, к началу войны – четыре (132 танка). В-1 и В-1 bis не подходили для массового серийного производства на имевшихся во Франции мощ- ностях и по-прежнему изготовлялись, в основном, вручную, силами семи фирм1. Противником использования танков типа В был Даладье. Он считал машину «чрезмерно дорогостоящей и предназначенной для “агрессивных” наступлений и прорывов, очевидно, несовместимых со статусом республиканской Франции как скорее защитника, чем на- рушителя европейского порядка»2. Инспектор бронетанковых войск генерал Вельпри настаивал на формировании 10 батальонов В-1, но успеха так и не добился. В итоге бронетехники хватило на укомплек- тование лишь одной экспериментальной танковой дивизии со штабом в Нанси, сформированной в конце 1936 г. 507-м полком в ее составе командовал полковник де Голль3. Разнобой в комплектации дивизии материальной частью серьезно влиял на ее эффективность. Маневры на полигоне в Шампани в апреле 1937 г. выявили целый ряд проблем, связанных с боевым применением R-35 в сочетании в B-1 и D-2. В этой связи ряд генералов предлагал ограничиться формированием отдельных танковых бригад, которые лучше подходили для ведения «методического сражения». Гамелен до- казывал, что свести при необходимости эти бригады в дивизию слож- нее, чем разделить дивизию на более мелкие соединения. Бронетан- ковая дивизия, по его мнению, могла использоваться как инструмент мощной контратаки, но кроме этого – в качестве средства развития прорыва или осуществления флангового маневра. Оппоненты Гамеле- на говорили об опасности концентрации всех боевых танков в составе одного подразделения4. Для решения этих вопросов в начале 1938 г. была образована специальная рабочая группа Высшего военного совета. Она разрабо- тала модель, которая должна была лечь в основу бронетанковой ди- визии: три батальона боевых танков В-1, В-1bis и D-2, два батальона пехоты и два артиллерийских дивизиона, укомплектованные 75-мм и 105-мм орудиями. Кроме того, формулировались инструкции по бое- вому применению бронетанковой дивизии, однако они основывались 1   Ibid., p. 269–270. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 123. 3   Арзаканян М. Ц. Де Голль, с. 47-48. 4   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 171. 228 на тех же базовых допущениях, которые и ранее доминировали в умах французских генералов: самостоятельное танковое соединение может использоваться лишь против слабейшего противника, занимающего плохо укрепленную позицию. Для развития теории требовались новые испытания танков на поле боя, однако в 1938 г. они так и не состоя- лись. «Мы держали на базах танковые и артиллерийские полки, так как с весны по сентябрь 1938 г. ожидали в любой момент внезапного нападения Германии на Чехословакию. Таким образом, время было по- теряно»1, – признавал Даладье. «Гамелен, – отмечает французский военный историк П.-М. де Ля Горс, – без сомнения являлся одним из тех французских генералов, ко- торые активнее других выступали сторонниками наступательных дей- ствий армии, имеющей на вооружении бронетанковые силы»2. Глав- нокомандующий действительно видел большой потенциал танков, однако в последний предвоенный год он продолжал руководствовать- ся старыми клише и избегал решительных действий, которые могли столкнуться с критикой со стороны генералитета и политического ру- ководства страны. На заседании Высшего военного совета в декабре 1938 г. он отмечал, что бронетанковая дивизия – это «уникальный и ценный инструмент» ведения боевых действий, который трудно со- держать в постоянной боеготовности в мирное время. До объявления войны она должна состоять лишь из «абсолютно необходимых эле- ментов». Представление о том, что говорить о создании полноценной танковой дивизии можно лишь после того, как армия получит необ- ходимое количество машин конкретных моделей, подходящих по так- тико-техническим характеристикам, оставалось непоколебимым. Как свидетельствовал один из сотрудников Гамелена, генерал рассчитывал сформировать первую боеспособную бронетанковую дивизию в ок­ тябре 1940 г.3 «Временные инструкции по применению соединений бронетанко- вой дивизии», изданные рабочей группой Высшего военного совета в феврале 1939 г., воспроизводили старые подходы. В основе по-прежне- му лежала схема «методического сражения». Дивизия, как и танковые батальоны поддержки пехоты, действовала в рамках четко определен- ных тактических целей, под жестким контролем вышестоящего ко- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 23. 2   La Gorce P.-M. de. La République et son armée. Paris, 1963, p. 376. 3   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 172–173. 229 мандования. Машины должны были вводиться в бой эшелонами, при мощной артиллерийской поддержке со стороны других соединений, задействованных в операции. Основной задачей дивизии указывалась поддержка маневра корпуса или армии, то есть о ее самостоятельном применении речи не шло1. К началу войны в распоряжении командования сухопутных сил имелось лишь экспериментальное танковое соединение, которое офи- циально даже не называлось дивизией, и в документах Генштаба фи- гурировало как «группировка Нанси». Только 1 октября 1939 г. после прибытия в его состав четвертого батальона танков типа В за ним за- крепилось обозначение «дивизия». Однако практически сразу ее раз- делили на две бригады, которые предполагалось использовать в опе- рациях против германской «линии Зигфрида»2. Так или иначе, уровень организации соединения и его внутренней слаженности не позволял рассчитывать на успех при столкновении с немецкими танковыми дивизиями. Осваивать методику ее применения предполагалось не- посредственно в боевых условиях. Немецкие танковые дивизии к сен- тябрю 1939 г. также не имели боевого опыта. Однако за четыре года, прошедших с момента их создания, на маневрах были отработаны ос- новные схемы применения танков на поле сражения3. Единственными частями французской армии, которые к сентябрю 1939 г. могли считаться полноценными танковыми соединениями, были легкие механизированные дивизии. Решение Вейгана перейти к их формированию, не дожидаясь, пока промышленность поставит необходимую бронетехнику, полностью себя оправдало. С середи- ны 1930-х гг. кавалеристы разрабатывали схему боевого применения легкой механизированной дивизии и таким образом подготавливали организационную основу для ее насыщения танками. Кавалерия не рассматривалась в качестве неотъемлемого элемента «методического сражения» и скорее считалась вспомогательным видом войск, имев- шим при этом определенную автономию. Механизация открывала пе- ред ней новые тактические и оперативные горизонты, которые остава- лись закрытыми для бронетанковых сил в составе пехоты. Наблюдая за мытарствами танков типа В, командование кавалерии сделало ставку 1   Ibid., p. 175. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 264. 3   Гудериан Г. Воспоминания солдата, с. 44–46. 230 на более простую в изготовлении машину S-35, которая в конечном итоге показала себя весьма эффективной. Первоначальные взгляды на механизированную кавалерию как силу, способную решать лишь периферийные задачи в ходе сражения (фланговые маневры, разведка, преследование противника), во второй половине 1930-х гг. были пересмотрены. В 1939 г. в свет вышли новые инструкции по боевому применению кавалерии. Р. Доути справедли- во назвал их «наиболее дальновидными наставлениями по ведению операции силами бронетанковых войск, которые французская армия подготовила в межвоенный период»1. В них отмечалось, что кавалерия находит свое применения на всех этапах сражения, в том числе может осуществлять фронтальное наступление с целью прорыва вражеской позиции. Инструкции оговаривали, что подобный удар следовало наносить по ослабленному противнику, однако в случае усиления материальной части легкой механизированной дивизии он мог содействовать прео- долению и глубоко эшелонированной обороны. Механизированное соединение кавалерии должно было быть готово к контратаке про- рвавшихся мобильных частей противника. Ее действия поддержива- лись артиллерией, перемещающейся с соответствующей скоростью. К началу войны легкая механизированная дивизия представляла собой инструмент, по структуре и составу схожий с танковой дивизией Вер- махта2, и открывала перед французской армией перспективы ведения маневренной войны. Таким образом, программы перевооружения родов войск разви- вались параллельно друг другу. Формирование технических заданий, разработка прототипов, переоснащение предприятий под их запуск в серию осуществлялись в отсутствии цельной стратегии применения вооруженных сил. Фактически армия, авиация и флот имели различные видения будущей войны, считали свою роль в ней центральной и всту- пали в конфликты по поводу распределения дефицитных ресурсов, де- стабилизируя и без того хрупкие механизмы военно-гражданского вза- имодействия. Постоянный комитет национальной обороны действовал эффективнее, чем предшествовавшие ему структуры, в основном за счет слаженной работы его рабочей группы в составе представителей 1   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 178. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 276–277. 231 командований родов войск и министерства иностранных дел. Однако межведомственная борьба продолжала мешать их взаимодействию. Институциональную самостоятельность армии, авиации и флота Гамелен считал слабым местом всей французской военной машины. Об этом он говорил советскому военному атташе в Париже С.И. Вен- цову еще в 1933 г., отметив тогда, что реальное взаимодействие между армией, авиацией и флотом обеспечивается лишь личным авторитетом главнокомандующего Вейгана1. По мнению генерала, армия, являясь ядром вооруженных сил, должна была играть определяющую роль в формировании стратегии национальной обороны. Гамелен не был яр- ким харизматиком и сильной личностью, способной своим влиянием завоевывать умы адмиралов и генералов ВВС. Однако он впервые со времен Жоффра занимал оба главных армейских командных поста и по объему полномочий не имел соперников в верхушке сухопутных сил. В то же время его отношения с заместителями, генералами Кольсоном и Жоржем, складывались непросто, и это не могло не влиять не един- ство генералитета сухопутных сил. Авиация под руководством Кота, Ла Шамбра и Вюймэна продол- жала ревностно отстаивать свою самостоятельность. Идеи Кота об осо- бой стратегической роли дальней бомбардировочной авиации натолк- нулись на острую критику со стороны Гамелена, требовавшего от ВВС поддержки действий армии в случае внезапного нападения со стороны Германии. Конфликт был разрешен в сентябре 1937 г. после того, как главнокомандующий, по примеру Вейгана, пригрозил создать авиацию в составе сухопутных сил. Армия и ВВС в качестве ее вспомогательно- го инструмента должны были взаимодействовать в ходе операций на общем театре военных действий2. Саму проблему подобные компро- миссы не устраняли, тем более что и флотское командование ревниво воспринимало потуги армии «тянуть на себя одеяло». Выходили из подобных ситуаций, вновь включая механизм «руч- ного управления». За полтора года с середины 1936 до начала 1938  гг. в разгар важных внешнеполитических событий и все более очевид- ных сложностей с реализацией программы перевооружения Посто- янный комитет национальной обороны собрался всего 10 раз. Блюм предпочитал решать вопросы внешней и оборонной политики лично с   РГАСПИ. Ф.558. Оп. 11. Д. 432. Л. 137. 1   Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 420. 2 232 военными, за рамками официальных процедур1. Даладье по обыкнове- нию брал на себя ответственность за координацию межведомственно- го взаимодействия. Обсуждение перехода к единому командованию, как правило, выливалось в открытое столкновение. 2 октября 1936 г. дискуссия на заседании Постоянного комитета выявила глубокие раз- ногласия среди военных и политиков. Гамелен настаивал на введении единоначалия. Начальник Генштаба ВМФ адмирал Ж. Дюран-Виель активно выступил за самостоятельность флота. Даладье колебался и считал, что окончательное решение необходимо отложить. Особую по- зицию занял Петэн, который видел себя верховным главнокомандую- щим всеми французскими вооруженными силами2. Формально итогом борьбы за единое командование стала публи- кация 21 января 1938 г. президентского декрета, который учреждал во Франции должность начальника Генерального штаба национальной обороны. Он являлся вышестоящей инстанцией для начальников ген- штабов армии, авиации и флота, то есть, исходя из духа акта, должен был формулировать единую стратегию для всех вооруженных сил. Однако реально его функции сводились к роли помощника военного министра, взаимодействовавшего одновременного со всеми родами вооруженных сил. Сам штаб национальной обороны оставался фик- цией3. Гамелен, назначенный на создаваемую должность, явно ожидал другого. Даладье убеждал его в том, что это лишь первый шаг к боль- шой реформе управления вооруженными силами. Более того, желая укрепить позиции главнокомандующего, он собирался возвести его в звание маршала4. Но генерал хорошо понимал, что времени на вопло- щение этих планов в жизнь у Франции уже не было. Председатель Совета министров избегал коренной перестройки существующей системы, при необходимости лишь подводя под нее подпорки. В июле 1938 г. парламент по его инициативе принял, на- конец, закон об организации государства в военное время. На базе правительства предполагалось учредить новый орган – Высокий во- 1   Catros S. Du Haut Comité Militaire au comité permanent de la défense nationale, p. 48. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 408. 3   Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 308–309. 4   Alexander M. S. Le général Maurice Gamelin, chef d’état-major général de l’armée, et les gouvernements (1935–1940) // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Militaires en république, 1870–1962, p. 69. 233 енный комитет, ключевую роль в котором играл сам глава правитель- ства1. Вместо создания организационного центра, который бы отвечал за военное строительство и промышленную мобилизацию с правом вмешиваться в любую сферу государственного управления, что, оче- видно, потребовало бы глубокой реформы самих институтов Третьей республики, Даладье снова предпочел доверить эти функции самому себе. «Руководство войной, – гласил закон, – является прерогативой правительства… Правительство определяет те цели, которых необ- ходимо добиться силой оружия и принимает меры, необходимые для обеспечения нужд армии и государства»2. Едва ли следует говорить о личном стремлении Даладье к власти, хотя он, безусловно, не желал терять контроль над ситуацией. Скорее, им двигало опасение того, что коренная политическая перестройка, начатая на фоне острой внешней угрозы, может еще больше ослабить позиции Франции и дополнитель- но осложнить процесс подготовки к войне. Даладье и без того чувствовал себя достаточно уверенно у руля государства. Эрозия коалиции Народного фронта и ее дрейф вправо достигли той точки равновесия, в которой правительство смогло опе- реться на парламентское большинство, слабо подверженное партий- ным колебаниям. Структурно рыхлое, так как в его основе лежали не обычные политические сделки, а интересы отдельных депутатов, оно, тем не менее, оказывалось достаточно прочным, когда речь заходила о вопросах, по поводу которых в обществе к 1938 г. оформился опреде- ленный консенсус. Важнейшим из них была необходимость реагиро- вать на угрозу, исходившую от гитлеровской Германии. Кабинет Да- ладье получил от парламента полномочия, которых не имело ни одно правительство со времен Первой мировой войны. Право издавать де- креты без предварительной санкции законодательной власти, данное ему при назначении в апреле 1938 г., делегировалось еще дважды: 5 октября 1938 г. (на период до 15 ноября) и 19 марта 1939 г. (на пери- од до 30 ноября 1939 г.). Складывалось впечатление, что во Франции, наконец, появилась сильная власть, «возвращающаяся к опыту якобин- цев и реанимирующая идею общественного спасения»3. Даладье, безусловно, мало походил на Робеспьера, хотя пресса часто называла его якобинцем. Но даже будь он волевым политиком- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 63. 2   Journal officiel de la République française. Lois et décrets. 1938. 13 juil. 3   Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 175. 234 харизматиком популистского толка, склонным к диктаторским мето- дам руководства, это мало помогло бы ему в подготовке страны к вой- не. Заниматься этим в режиме «ручного управления», с опорой на лич- ные усилия отдельных, даже выдающихся по своим качествам фигур при отсутствии системы распределения ответственности, в 30-е гг. XX в. было уже нельзя. Это вело к прогрессирующему параличу процесса принятия решений по мере того, как первое лицо оказывалось перед необходимостью персонально вникать во множество текущих дел. За- кон об организации государства в военное время закреплял за Даладье огромные права. Однако он «был уже настолько связан своими обязан- ностями как председатель правительства, что у него не оставалось ни времени, ни сил для того, чтобы использовать те, в теории, широкие полномочия, которые давал ему этот закон, для активного устранения препятствий к подготовке Франции к войне»1. В роли реального мотора военного строительства и промышлен- ной мобилизации выступал тандем Даладье и Гамелена. Эта связ- ка возникла во многом спонтанно в 1936 г. Двух людей объединила убежденность в том, что Франция должна иметь боеспособные совре- менные вооруженные силы, способные защитить ее в ситуации разру- шения модели европейской безопасности, существовавшей с середины 1920-х гг. Даладье сыграл роль важного связующего звена между ар- мией и политическим руководством страны, когда в сентябре 1936 г. убедил Блюма в необходимости запуска беспрецедентной по масшта- бам программы перевооружения. В ряде случаев он даже шел впере- ди генералов, которые в действительности плохо представляли себе, какие усилия требовалось приложить для вооружения армии. Но его сотрудничество с Гамеленом строилось, прежде всего, на основе лич- ных контактов, формальные же механизмы военно-гражданского взаи- модействия оставались по-прежнему второстепенными. По мере того, как Даладье погружался в рутину управления промышленной моби- лизацией, интенсивность этих контактов падала. «К 1939 г. Даладье, в прошлом близкий сотрудник и надежная опора, все меньшее внимание уделял заботам армии, погружаясь в решение внешне- и внутриполи- тических проблем», – отмечает М. Александер2. 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 133. 2   Ibid., p. 140. 235 ГлаваV ФРАНЦИЯ ТЕРЯЕТ СОЮЗНИКОВ: ВОЕННОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПОЛИТИКИ УМИРОТВОРЕНИЯ (1936–1939 гг.) Внешняя политика стала тем полем, где правительство Народно- го фронта чувствовало себя наименее уверенно. В парламенте Блюм считался одним из главных специалистов по международным делам1, однако, оказавшись у власти, он быстро понял, что управлять внешней политикой такой страны, как Франция, сложнее, чем критиковать в па- лате депутатов очередные шаги министерства иностранных дел. Как он сам признался в беседе с полковником де Голлем октябрьским вече- ром 1936 г.,  «когда становишься главой правительства, взгляд на вещи меняется».2 Вникать в ситуацию, формировать позицию правитель- ства по ключевым международным вопросам приходилось «с колес». В течение лета 1936 г. Блюм зафиксировал для себя ту ключевую уста- новку, которая должна была определять внешнеполитический курс его кабинета. «Приход к власти Гитлера, агрессивный милитаризм, который де- монстрировал Муссолини, разрушение надежд на коллективную без- опасность заставили лидера социалистов принять то, что он когда-то обличал: необходимость создания альянсов и перевооружения в целях защиты страны… Безусловно, стремление сохранить мир оставалось его целью… Но Блюм не мог закрывать глаза на тот факт, что нацист- ская Германия и фашистская Италия идут другим путем, и, надеясь найти способ заставить их отступить от агрессивных намерений, он рассчитывал на поддержку американской и английской демократий, с которыми он собирался установить тесные связи, а также на пере- вооружение, которое позволит стране защитить себя в случае конф­ ликта»3, – поясняет биограф Блюма С. Берстайн. 1   Berstein S. Léon Blum. Paris, 2006, p. 510. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 47. 3   Berstein S. Léon Blum, p. 513. 236 Генерал Гамелен следит за маневрами польской армии в ходе своего визита в Польшу в августе 1936 г. Источник: Witold Pikiel / Księga chwały piechoty, Dep. Piechoty MSWojsk. Warszawa, 1937–1939 Проблема заключалась в том, что эта позиция страдала теми же противоречиями, что и курс, проводимый предшественниками Блю- ма. На какой основе следует добиваться соглашения с Великобрита- нией? Как быть в ситуации, если оно потребует уступок Германии на континенте за счет безопасности Франции, как это случилось в марте 1936  г.? Где проходит та грань, за которой попытки наставить агрессо- ров на путь истинный должны смениться упорным противодействием их политике? Означает ли укрепление связей с союзниками в новых условиях отход от антимилитаризма коллективной безопасности, то есть готова ли Франция воевать за своих друзей, а не только подписы- вать с ними договоры, рассчитывая на их политический эффект? Как сочетать внешнеполитическую целесообразность с внутриполитиче- скими ограничениями? Наконец, главное: что имеет первоочередную важность – перевооружение или противодействие агрессорам здесь и сейчас? Не превратится ли военное строительство в самоцель, во имя которой Франции придется вновь приносить жертвы в виде уступок державам-ревизионистам? 237 Ни на один из этих вопросов ни у Блюма, ни у его министра ино- странных дел радикала И. Дельбоса не было четкого ответа. Добав- ление к французской модели обеспечения национальной безопасности нового элемента в виде масштабной программы перевооружения не только не придало ей динамизма, но и, напротив, внесло дополнитель- ную сложность. Кроме того, правительство Народного фронта находи- лось под мощным прессингом внутри страны. В ситуации идеологи- ческой борьбы 1936 г. любой его шаг на международной арене тут же находил внутриполитическую коннотацию. Обвинения в разжигании войны и обслуживании интересов большевистской Москвы лишали Блюма и его министров поля для маневра. Даладье последовательно придерживался идеи о том, что главная задача, которая стоит перед Францией, – это укрепление вооружен- ных сил, и внешняя политика на обозримую перспективу должна вы- страиваться таким образом, чтобы обеспечить ее решение. Армейское командование в целом разделяло подобную позицию. Именно это со- гласие лежало в основе того политического консенсуса, который сло- жился во второй половине 1936 г. и позволил на определенное время обеспечить тесное сотрудничество военных и гражданских властей в лице Гамелена и Даладье. Но при этом генералитет сохранял осо- бую заинтересованность в укреплении связей с союзниками Франции. «Проблема французской стратегии и дипломатии, – заявлял Гамелен в июне 1936 г., – в основном связана с эффективностью союзов»1. Состояние французской системы союзов вызывало у военных оза- боченность: «Франция сильна своими союзниками. Но сильны ли эти союзники? На Бельгию, замкнувшуюся в строгом нейтралитете, рас- считывать больше не приходится. Румыния и Югославия слабы и не могут вмешаться [в войну на стороне Франции – авт.]. В Чехословакии видно разделение между чехами, словаками и судетскими немцами… Польша плохо вооружена, но за неимением лучшего рассматривается в качестве тылового союзника. В отношении СССР по-прежнему нет доверия… Остается Великобритания, которая не спешит брать на себя обязательства и перевооружаться»2. Планы стратегического разверты- вания D bis и Е предполагали активное взаимодействие французской армии с союзниками. Генштаб сухопутных сил исходил из того, что   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 284. 1   Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939, p. 355. 2 238 территория Бельгии будет использована для противодействия герман- ским попыткам повторить план Шлиффена. Чехословакии и Польше предстояло открыть второй фронт и принять на себя основной удар Вермахта, по меньшей мере, – отвлечь часть германских войск от за- падноевропейского ТВД1. Однако эти сценарии не имели полноценного дипломатическо- го обеспечения. После провозглашения бельгийского нейтралитета в 1936  г. Франция утратила формальное основание для ввода войск на территорию королевства. Союзные договоры с Польшей и Чехосло- вакией не имели четкой военной проекции. Франко-польская конвен- ция 1921 г., подписанная маршалом Фошем, была пересмотрена после заключения Локарнских соглашений, и к середине 1930-х гг. на фоне непростых отношений между Парижем и Варшавой, по словам Гаме- лена, «предана забвению»2. Франко-чехословацкий союзный договор 1924  г. так и не дополнили военной конвенцией. Таким образом, в 1936  г. французская система союзов оказалась наполовину демонти- рована. Вопрос о ее будущем оставался без ясного ответа. В ситуации распада конструкции коллективной безопасности, превращения меж- дународных вопросов в предмет партийно-политического противо- стояния и серьезного отвлечения внимания правительства на решение внутренних проблем французское руководство утрачивало цельное представление о том, как именно следует выстраивать отношения с по- тенциальными партнерами по антигерманской коалиции. Не вызывает удивления тот факт, что, несмотря на общий реши- тельный настрой Блюма, его внешняя политика практически сразу во- шла в ту же колею, по которой она следовала при Лавале и его преем- никах. Оказавшись у власти, он продолжал считать, что антифашизм, ядро политической программы правительственной коалиции, – это ло- зунг для «внутреннего использования», не имеющий прямой проекции на внешнюю политику. «Мы никогда не отказываемся от переговоров, которые, в экономическом, финансовом или политическом плане, мо- гут содействовать общему урегулированию европейских проблем», – писал Блюм в августе 1936 г.3 28 августа в Париже глава правительства встретился с председателем Рейхсбанка Шахтом, который, выступая от имени Гитлера, представил французам условия полного урегулиро- 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 412–413. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 226. 3   Berstein S. Léon Blum, p. 511–512. 239 вания двусторонних отношений. В обмен на возвращение утерянных после Первой мировой войны колоний и развитие экономических свя- зей Берлин, якобы, был готов возобновить переговоры о разоружении. Председатель Совета министров заявил о своем желании достичь соглашения и согласился на германские предложения в том случае, если формат дальнейших переговоров станет многосторонним, с уча- стием восточноевропейских союзников Парижа, а к колониальной сделке подключится и Великобритания. По мнению Блюма, Германия, реализуя свою программу перевооружения, столкнулась с серьезными экономическими трудностями, и обещание помощи со стороны запад- ных демократий, подкрепленное уступками в колониях, могло заста- вить ее встать на путь мирного строительства. Он допускал, что уже в сентябре получится реанимировать работу конференции по разоруже- нию в Женеве1. Однако за германским зондажем скрывалось лишь желание от- влечь внимание Парижа и Лондона от реальных проблем европей- ской безопасности. Переговоры о заключении нового гарантийного пакта взамен Локарнских соглашений, нарушенных Гитлером в марте 1936  г. после занятия Рейнской зоны, окончились, не начавшись. На- деясь добиться нормализации отношений с Германией летом-осенью 1936 г., Блюм выдавал желаемое за действительное. Схожие иллюзии он, поддерживаемый в этом аппаратом Кэ д’Орсэ, питал и в отношении будущего франко-итальянских отношений. В Париже сохранялась на- дежда на то, что договоренность с Римом все еще возможна на почве противодействия германской экспансии в Центральной Европе. Ради нее французы были готовы предать забвению итало-эфиопскую войну, которая к лету 1936 г. завершилась убедительной победой итальянцев. Однако Муссолини уже сделал ставку на сближение с Гитлером, что нашло наглядное подтверждение в ходе их совместного участия в граж- данской войне в Испании на стороне генерала Ф. Франко. В октябре он официально объявил о формировании «оси Берлин–Рим»2. Контакты между Парижем и Римом осложнились после того, как в ноябре 1936 г. дуче согласился принять нового французского посла не иначе как при условии, что верительные грамоты будут вручены королю Италии как императору Эфиопии3. 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 258–259. 2   Белоусов Л. С. Муссолини, с. 223–224. 3   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 282–283. 240 Тем, чем для Лаваля была Эфиопия, для Блюма оказалась Испа- ния. Разразившаяся там в июне 1936 г. гражданская война ярко высве- тила внутренние противоречия французской внешней политики. Сразу после получения известий о военном мятеже Франко республиканское правительство в Мадриде обратилось в Париж за помощью вооруже- нием. Французские правые выступили резко против содействия испан- ской республике, где у власти находилась левоцентристская коалиция Народного фронта1. Великобритания, как и в случае с Рейнской обла- стью несколькими месяцами ранее, сочла за благо остаться в стороне от событий, непосредственно не затрагивавших ее безопасность и пря- мые интересы на континенте. Она предупредила французское руковод- ство, что действовать на Пиренейском полуострове ему предстоит на свой страх и риск. Мнение британского политического класса не из- менил тот факт, что Италия и Германия вскоре активно включились в ход гражданской войны на стороне франкистов. Париж оказался перед важной развилкой: решиться на самостоятельные действия, вплоть до прямого военного вторжения за Пиренеи, или пассивно наблюдать за очередным актом разрушения конструкции европейской безопасности. Точка зрения Даладье звучала однозначно: «Решаясь на подобную интервенцию… мы рисковали бы остаться один на один с Германией и Италией, опираясь на сомнительную поддержку далекой и ослаблен- ной России без всяких гарантий помощи со стороны Великобритани- и»2. Схожего мнения придерживался Гамелен. Никогда не высказывая конкретных предложений по международным вопросам, он, тем не ме- нее, давал понять отношение к ним армии. «Возможность проведения операций на севере, юге Испании или на обоих театрах одновремен- но,  – отмечал генерал, – не может рассматриваться без учета необхо- димости формирования достаточно широкого и прочного альянса… Ни в коем случае положение на других фронтах не должно ухудшаться за счет чрезмерного вовлечения сил в операции по ту сторону Пире­ неев». Гамелен признавал, что победа в Испании союзника Германии и Италии ухудшит стратегическое положение Франции. Потенциальные 1   Le Figaro, 25.VII.1936; Le Temps, 27.VII.1936; Молодяков В. Э. Против анар- хии и Гитлера: французский национализм и гражданская война в Испании // Кон- туры глобальных трансформаций: политика, экономика, право, 2019, т. 12, № 4, с. 166–182. 2   Documents diplomatiques français (1932–1939). 2-e série (1936–1939). T. 8. Paris, 1973, p. 829–830. 241 противники получили бы возможность прервать сообщение между ме- трополией и Северной Африкой, а также использовать испанские аэро- дромы для нанесения воздушных ударов по территории страны. Гра- ницу в Пиренеях неизбежно пришлось бы дополнительно укреплять1. Но стоило ли ради купирования этих гипотетических угроз риско- вать вовлечением Франции в большую европейскую войну в ситуации, когда она даже не приступила к перевооружению своей армии? Дала- дье и Гамелен давали отрицательный ответ на этот вопрос. Противопо- ложную точку зрения представлял министр авиации Кот, считавший, что авиация сыграет ключевую роль в поддержке испанских республи- канцев2. Однако большая часть правительства, включая Блюма и ми- нистра иностранных дел Дельбоса, выступила против прямого участия в событиях на Пиренейском полуострове. По инициативе Франции в августе 1936 г. ключевые европейские державы подписали соглашение о невмешательстве в ход испанской гражданской войны. При всей важности испанских событий, для французского руко- водства, прежде всего для военных, они имели скорее периферийное значение. В своих подробных мемуарах Гамелен не посвятил им и страницы. В ходе работы парламентской комиссии по расследованию причин поражения 1940 г., созванной после войны, серьезное внима- ние гражданской войне на Пиренеях уделил лишь Блюм, для которого этот вопрос имел репутационное и, в большой степени, личное значе- ние. В октябре 1936 г. в разгар штурма Мадрида франкистами Генштаб сухопутных сил в Париже волновало скорее то, что происходило на северных границах страны. Решение короля Бельгии Леопольда III о переходе к политике нейтралитета ставило под угрозу все французское военное планирование на случай войны с Германией. В Париже давно понимали, что союз с Брюсселем переживает не лучшие времена. В первой половине 1930-х гг. французское воен- но-политическое руководством обсуждало возможность продолжения «линии Мажино» до Ла-Манша с целью прикрытия франко-бельгий- ской границы. Эта мера тогда была признана дорогостоящей (низмен- ная территория Пикардии и французской Фландрии плохо подходила для сооружения капитальных укреплений), потенциально опасной (строительство укреплений на границе могло подтолкнуть бельгийцев   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 195–196. 1   Cot P. Triumph of Treason, p. 337. 2 242 к окончательному разрыву военного сотрудничества) и нецелесообраз- ной (лучшим способом защитить северную Францию было признано фронтальное выдвижение подвижных частей с целью занятия обороны на территории Бельгии)1. Тем не менее, никакого запасного варианта на случай выхода Брюсселя из военной конвенции 1920 г. у французов не появилось. Париж болезненно отреагировал на принятое бельгийцами реше- ние. Французская печать писала о «предательстве». Бельгию подозре- вали в нечестной игре: ее руководство, как утверждалось, понимало, что в любом случае не останется без защиты от германской угрозы, принимая во внимание стратегическое положение страны, и лишь стре- милось снять с себя лишнюю ответственность2. Французы опасались, что по этому же пути могут пойти и другие малые страны, союзники Парижа – наглядное подтверждение того, насколько мало в 1936 г. ве- сили «тыловые союзы» в глазах французского общественного мнения и политического класса. Но в обстановке начавшегося распада после- военной системы международных отношений Франция никак не могла повлиять на политику Бельгии. В разговорах политики лишь заявляли, что соседняя страна вправе самостоятельно обеспечивать свою безо- пасность, не рассчитывая при этом на французскую поддержку3. За кулисами, однако, предпринимались активные попытки изме- нить позицию бельгийцев. Вопрос уже практически не обсуждался в политической плоскости: говорить о возвращении Бельгии в рамки коллективной безопасности не имело смысла ввиду прогрессирующе- го паралича системы, созданной в 1925 г. в Локарно. Во главе угла сто- яли чисто военные соображения. В случае войны нейтралитет северно- го соседа означал для Франции в лучшем случае повторение сценария 1914 г., когда бельгийская армия смогла на какое-то время задержать германские дивизии, дав французам возможность полностью развер- нуться к началу битвы на Марне4. Однако, принимая во внимание об- щественные настроения в Бельгии и рост популярности партий, лояль- 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 183–186. 2   Laurent P. H. The Reversal of Belgian Foreign Policy, p. 380. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 131. 4   Намазова А. С. Германские планы в отношении Бельгии и их осуществление накануне Первой и Второй мировых войн // А. А. Богдашкин (отв. ред.) Феномен мировых войн в истории ХХ века: материалы Всероссийской научно-теоретиче- ской конференции (г. Воронеж, 11–12 мая 2017 г.). Воронеж, 2017, с. 53. 243 но настроенных по отношению к Германии, рассматривался и худший вариант: вхождение страны в сферу влияния Третьего Рейха. Подоб- ный сценарий означал бы смертельную угрозу безопасности Франции. Попытка заручиться поддержкой Лондона была объяснима в ситу- ации, когда механизмы коллективной безопасности уже практически не действовали, но британское правительство не увидело в действиях бельгийского руководства прямой угрозы европейской безопасности. Напротив, бельгийский нейтралитет представлялся Форин Офису важ- ной мерой разрядки военной напряженности. Лондон охотнее имел бы дело с нейтральной Бельгией, чем со страной, входившей в военно-по- литический блок антигерманской направленности. Все, что в этой свя- зи оставалось Гамелену, – это указывать британцам на то, что в случае полного разрыва с Парижем Брюссель, скорее всего, откроет свою тер- риторию для германских военных баз, со всеми вытекающими отсюда последствиями для безопасности Британских островов. Альтернатив- ный вариант, который в конце 1936 г. предлагал Даладье  – полноцен- ное укрепление франко-бельгийской границы – по-прежнему, не нахо- дил поддержки у военных. Гамелен считал единственным выходом из сложившегося тупика заключение неформального соглашения с командованием бельгий- ских вооруженных сил. Зимой 1936–1937 гг. генерал вступил в секрет- ные контакты с начальником Генерального штаба бельгийской армии Э. ван ден Бергеном. Военные в Бельгии в массе своей симпатизирова- ли Франции. Ван ден Берген не верил в то, что Германия будет уважать бельгийский нейтралитет, и считал, что лишь французская поддерж- ка поможет стране сохранить независимость1. Более двух лет, с июля 1937 г. до начала войны, Гамелен поддерживал негласные отношения с ван ден Бергеном через военного атташе Франции в Брюсселе полков- ника Э. Лорана2. По этому каналу он получал полную информацию о состоянии бельгийских вооруженных сил и планах их развертывания. Свою главную задачу в случае военной опасности ван ден Берген ви- дел в том, чтобы убедить политическое руководство Бельгии в необхо- димости допустить французские войска на территорию страны. Любая утечка информации о секретных контактах на высшем воен- ном уровне привела бы к громкому дипломатическому скандалу и еще   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 203. 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 322. 2 244 больше ухудшила бы положение Франции, которой в апреле 1937  г. пришлось официально признать бельгийский нейтралитет. Рассчиты- вать на то, что столь ненадежный механизм сработает в критический момент и решит ключевую стратегическую проблему, стоявшую перед французским командованием, можно было лишь в ситуации полной безысходности и отсутствия каких-либо дипломатических инструмен- тов воздействия на партнера. Гамелен недооценил стремление бель- гийцев избежать войны на своей земле. В сентябре 1939 г. Бельгия осталась нейтральной. Через несколько месяцев ван ден Берген был уволен со своего поста. Лишь в мае 1940 г. после нападения Германии французские войска получили приказ пересечь границу. На равнинах Фландрии началось встречное маневренное сражение – именно то, ко- торого французское командование стремилось избежать. Еще одной плохо прикрытой брешью во французской системе альянсов была Польша. В первой половине 1936 г. Варшава в оче- редной раз скорректировала свой внешнеполитический курс. После смерти в мае 1935 г. главы государства Ю. Пилсудского Ю. Бек, воз- главивший польскую дипломатию, и командующий армией генерал (с ноября 1936 г. – маршал) Э. Рыдз-Смиглы сделали ставку на нор- мализацию отношений с Парижем, пострадавших после заключения германо-польского пакта 1934 г. На фоне краха французских позиций на Рейне, тупика в диалоге с Москвой, событий в Испании, которые хоронили последние надежды добиться взаимопонимания с Италией, возможность преуспеть в выстраивании восточного фронта против Германии казалась многообещающей. Инициатива сближения исходи- ла от командования польской армии, которое беспокоилось по поводу состояния национальных вооруженных сил, начинавших уступать во- енной мощи ближайших соседей. В этой связи в Париже посчитали целесообразным привлечь к переговорам Гамелена1. В середине 1930-х гг. во французском Генштабе господствова- ло искаженное представление о военных возможностях Второй Речи Посполитой. На бумаге ее армия, действительно, впечатляла. В мир- ное время в нее входили 30 пехотных дивизий общей численностью 305  тысяч человек и 12 кавалерийских бригад, а также 500 танков. В случае объявления мобилизации армия увеличивалась до 50 диви- зий. Формально Варшава располагала четвертыми по численности во- 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 227. 245 оруженными силами в Европе. Гамелен считал, что, опираясь на них, Польша сможет взять на себя роль гаранта статус-кво в Центральной и Юго-Восточной Европе, в частности, поддержать Чехословакию перед лицом угрозы со стороны Германии. Все, что требовалось в этой связи от Франции, – помочь союзнику перевооружиться. В прошлом военно-техническое сотрудничество между двумя странами имело серьезные политические ограничения. Летом 1936 г. на вопрос Блюма о том, как развивается двустороннее взаимодействие с Варшавой в этой сфере, военное министерство ответило, что фран- цузская сторона «неохотно делится моделями, прототипами, чертежа- ми, не будучи уверенной в том, в чьи руки они попадут в ситуации не выясненных до конца отношений между Польшей и Германией»1. Од- нако военный атташе в Варшаве генерал Ш. д’Арбонно, активный сто- ронник франко-польского военного сотрудничества, в начале 1936  г. настаивал на выделении Польше кредита на оборонные цели, считая, что это позволит повернуть польскую политику в сторону Франции2. «В глубине души Генеральный штаб был убежден в том, что поль- ские вооруженные силы превосходят советские или, по крайней мере, могут быть нам более полезны, за исключением, пожалуй, авиаци- и»3,  – признавал Блюм. Подобную оценку трудно объяснить только спецификой той информации, которую поставляла разведка, тем более что помимо явно апологетических донесений военных атташе в Вар- шаве у французского командования имелись и более взвешенные дан- ные о военных потенциалах Польши и Чехословакии. Скорее, Гамелен искал недостающее звено той хорошо знакомой модели безопасности, которую Франция выстраивала в конце XIX в. Лишь Советский Союз обладал необходимой совокупной мощью для того, что выступать противовесом Германии и силой, способной консолидировать восточноевропейское стратегическое предполье. Это понимал Вейган и его окружение, но к 1936 г. среди французских ге- нералов утвердилось представление о слабости Красной Армии и не- надежности СССР как возможного союзника. Подобная убежденность, в гораздо большей степени надуманная и выраставшая из идеологиче- ской предвзятости, чем основывавшаяся на анализе объективной ин- формации, заставляла их искать замену России там, где ее в действи- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 129. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 284–285. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 128. 246 тельности не было. В планах французского Генштаба фигурировала не реальная Польша, европейская страна второго эшелона, «неспособная соревноваться с великими соседями в гонке вооружений»1, а образ мощного «тылового союзника», за которым скрывалась тень Россий- ской империи. В августе 1936 г. Гамелен нанес визит в Варшаву, где провел об- стоятельные переговоры с Рыдз-Смиглом. В них наглядно отразились основные противоречия совместной франко-польской стратегии. Глав- ная мысль, которую французский генерал пытался донести до свое- го польского визави, заключалась в том, что Польше в случае войны «придется сдерживать первое германское наступление». «Разумеется, мы [французы – авт.] могли бы отвлечь на себя значительные силы,  – оговаривал он, – но мы не рассчитываем на быстрые решительные дей- ствия». При этом Гамелен допускал совместные действия Польши с Чехословакией и СССР. Рыдз-Смиглы ушел от обсуждения перспекти- вы оборонительной операции против Германии, но пространно изло- жил все претензии Польши к «так называемым славянским братьям» из Чехословакии и сделал глубокий экскурс в историю русско-поль- ской вражды, дав понять, что ни о какой реальной кооперации с Пра- гой и Москвой не может идти речи. Гамелен был обескуражен, однако переговоры продолжились уже в следующем месяце в ходе ответного визита Рыдз-Смиглого во Францию. Его организация не шла ни в ка- кое сравнение с довольно скромным приемом, оказанным Тухачевско- му несколькими месяцами ранее. Польский генерал вместе с Даладье присутствовал на маневрах французской армии, посетил поля боев под Верденом, осмотрел форты «линии Мажино», в Нанси и Страсбурге ему устроили массовые чествования2. Апофеозом визита стало подписание в Рамбуйе соглашения о вы- делении Польше займа в 2,6 млрд. франков на военные цели сроком на 6 лет: «Из этой суммы 1 млрд. предназначался на закупку военных материалов во Франции, оставшаяся часть – на развитие польской обо- ронной промышленности. Значительную долю средств (47%) пред- полагалось потратить на сухопутные войска, но не на увеличение их численности, а на довооружение до ½ уровня армий соседних государ- ств»3. Речь шла о крупнейшем займе, когда-либо выдававшемся Фран- 1   Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 236. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 229–232. 3   Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 236. 247 Леон Блюм и министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден, 1936 г. Источник: Bibliothèque nationale de France цией своему союзнику, однако в Париже не учитывали те условия, в которых должно было разворачиваться поль- ское перевооружение. Опыт показывал, что задача «превращения франков в оружие» не имеет простых реше- ний. Польша, экономика которой по-прежнему оставалась преимуще- ственно аграрной, в принципе не могла освоить такой объем средств в поставленный срок. По оценке Г. Ф. Матвеева, к сентябрю 1939 г. заем был реализован лишь на 53%. Надеяться же на то, что польскую армию вооружит французская промышленность, сама едва справлявшаяся с потоком военных заказов по программе 1936 г., не приходилось1. Попытка вписать Польшу во французскую стратегию не удалась, несмотря на все торжественные декларации, сделанные в Варшаве и Париже. Поляки не собирались вести войну в интересах французов. До марта 1939 г. у них даже не имелось разработанного плана военной кампании против Германии, в то время как план войны против России существовал еще со времен Пилсудского2. Польская военно-полити- ческая верхушка явно недооценивала военную мощь Третьего Рейха. Рыдз-Смиглы проигнорировал советы Гамелена, который в августе 1936  г. рекомендовал ему укрепить западную границу страны3. Фран- 1   Davion I. Comment exister au centre de l’Europe? Les relations stratégiques franco- polonaises entre 1918 et 1939 // Revue historique des armées, 2010, no. 260, p. 7. 2   Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 242. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 229 248 цузские офицеры, посетившие Польшу в августе 1939 г. накануне вой- ны были неприятно удивлены состоянием ее вооруженных сил. Поль- ская армия, на которую Гамелен возлагал столько надежд, оказалась «бумажным тигром», не шедшим ни в какое сравнение ни с Вермах- том, ни с Красной Армией. Советский Союз являлся главной неизвестной в стратегическом уравнении, которое решал Гамелен. К лету 1936 г. франко-советское сотрудничество переживало не лучшие времена. В Москве были разо- чарованы колебаниями Парижа в вопросе ратификации двустороннего пакта о взаимопомощи и той позицией, которую Франция заняла в ходе Рейнского кризиса, когда дала свое согласие на рассмотрение текста договора третейской инстанцией на предмет его совместимости с дру- гими международными соглашениями. Советское руководство, после долгих сомнений подписавшее пакт в редакции Лаваля, рассматривало его в качестве шага к более тесному взаимодействию в вопросе обеспе- чения безопасности и заключению военной конвенции. Интенсивность военных контактов между СССР и Францией, до- стигнув пика в 1933–1934 гг., неуклонно падала. В 1935 г. в них на- блюдалась очевидная «асимметрия». В Париже продолжал работать комбриг Венцов, который, несмотря на все трудности, прилагал боль- шие усилия к углублению сотрудничества между двумя армиями. В то же время преемник полковника Мандра на посту военного атташе в Москве подполковник Л. Симон сомневался в целесообразности фран- ко-советского сближения и скептически оценивал военный потенциал СССР. Схожих взглядов придерживались офицеры Генштаба сухопут- ных сил, отвечавшие за развитие связей с Советским Союзом1. Нарком иностранных дел Литвинов рассматривал франко-совет- ский договор, прежде всего, в качестве политического документа. «Не следует возлагать на пакт серьезных надежд в смысле действительной военной помощи в случае войны, – отмечал он в апреле 1935 г. – Пакт для нас имеет преимущественно политическое значение, уменьшая шансы войны как со стороны Германии, так и Польши и Японии»2. При всей обоснованности такого подхода в реалиях 1934–1935 гг., в Крем- ле мало кого удовлетворяла «программа минимум», в первую очередь 1   Vaïsse M. Les militaires français et l’alliance franco-soviétique au cours des années 1930 // Forces armées et systèmes d’alliances : colloque international d’histoire militaire et d’études de défense nationale. Vol. 2. Montpellier, 1981, p. 692. 2   Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне второй мировой войны, с. 75. 249 потому, что без реального стратегического наполнения политическая ценность пакта, о которой говорил Литвинов, существенно снижалась. В беседе с Лавалем в ходе визита главы французского МИД в Москву в мае 1935 г. Сталин не скрывал советских ожиданий: «Господин Ста- лин заявил, что полностью согласен с той пацифистской трактовкой франко-советского пакта, о которой я сказал. В то же время он уточ- нил, что в том случае, если мир не удастся сохранить, пакт может рас- сматриваться в качестве альянса; следовательно, чтобы обеспечить его миротворческую составляющую, стоит предвидеть худшее и уже сейчас предусмотреть технические возможности для его эффективного применения… Я заявил о готовности внести в правительство вопрос об открытии переговоров между генеральными штабами при условии сохранения обычной секретности»1, – писал Лаваль из Москвы предсе- дателю Совета министров Фландену. Но за этим согласием скрывался лишь очередной маневр мини- стра иностранных дел, который, не желая отталкивать Москву, про- должал попытки восстановить систему коллективной безопасности с участием Германии. В течение всего 1935 и первой половины 1936 гг. французские генералы аккуратно избегали любых военных перегово- ров с СССР. В разговоре с руководителем советской военной миссии командармом Седякиным в сентябре 1935 г. Гамелен «уклонился от обсуждения темы о дальнейшем сотрудничестве, намекнув на то, что имеются обстоятельства внутренне-политического характера и что вообще эту проблему должны разрешать не военные, а политические руководители»2. В начале 1936 г., на фоне обострения внутриполити- ческой напряженности, связанного с формированием коалиции На- родного фронта в преддверии парламентских выборов, вновь возник вопрос о сохранении «морального единства»3 вооруженных сил и их защите от влияния коммунистической идеологии. Резко сократилось число советских офицеров, проходивших ста- жировку во французских воинских частях. Начались сбои в постав- ках Советскому Союзу французской военной техники4. Обсуждение 1   Письмо Лаваля в 1947 г. перед парламентской комиссией зачитал П.-Э. Флан- ден, в мае 1935 г. занимавший пост премьер-министра: Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 142–143. 2   АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 110. Д. 95. Л. 187. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 132. 4   Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 122. 250 перспектив военной конвенции между двумя странами прекратилось. В ходе визита маршала Тухачевского в Париж в январе 1936 г. этот вопрос по существу не поднимался: все ограничилось обычными за- явлениями обеих сторон о приверженности курсу на сотрудничество. Приоритетное сближение с Польшей требовало пересмотра отноше- ний с Франции с Советским Союзом, особенно учитывая отношения, которые установились между Варшавой и Москвой. В подобной си- туации Гамелен не только не хотел брать на себя ответственность и инициировать переговоры с СССР без всякого очевидного сигнала со стороны политического руководства, но и сам укреплялся в скептиче- ском отношении к перспективам сотрудничества с Красной Армией1. «В 1936 г., – вспоминал Блюм, – альянс, которому не исполнилось и года, казалось, был предан забвению. Русские очень хотели заклю- чить соглашение между генеральными штабами. Однако этого не про- изошло, и в ответ на запросы со стороны русских мы тянули время»2. Правительство Народного фронта склонялось к возобновлению диало- га с Москвой. Их активным сторонником выступал министр авиации Кот. Уже в июне в беседе с временным поверенным в делах СССР во Франции он «интересовался состоянием [франко-советского – авт.] со- трудничества, вытекающего из пакта, в частности по линии авиации. Кот в самых дружественных выражениях высказывал свое мнение о необходимости всяческого расширения этого сотрудничества. В част- ности, он предусматривает обмен специалистами, указав, что они осо- бенно заинтересованы в посылке к нам танкистов и парашютистов, и обещав всячески поддерживать наши пожелания по линии направле- ния специалистов во Францию, в частности артиллеристов»3. В конце октября Кот поднял вопрос о запуске переговоров о подписании фран- ко-советской воздушной конвенции, но натолкнулся на сопротивление со стороны Даладье4. В ноябре узкий круг французских министров обсуждал перспек- тивы сближения с СССР в военной сфере. Советские представители в Париже вскоре получили достаточно точную информацию об итогах совещания: «6.11.36 под председательством Блюма происходило сове- щание 3-х министров национальной обороны (с участием начальника 1   Vaïsse M. Les militaires français et l’alliance franco-soviétique, p. 693. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 128. 3   Документы внешней политики СССР. Т. 19. М., 1974, с. 305. 4   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 201. 251 Генерального Штаба и министра иностранных дел), на котором П. Кот снова поставил вопрос о выводах из франко-советского пакта о нена- падении. Несмотря на резкие возражения военного министра Деладье [так в тексте – авт.] и не вполне положительные сообщения ген. Гаме- лена об РККА, на этом узком заседании правительства было принято решение отправить в СССР представителя французского генерального штаба для переговоров о взаимодействии французской армии и РККА в случае нападения Германии на Чехословакию»1. Полпред в Париже В.  П. Потемкин знал, что французский генералитет негативно отно- сился к перспективе сближения с Советским Союзом2. В Москве заня- ли выжидающую позицию. Литвинов писал Потемкину: «Некоторые авторитетные товарищи здесь предпочитают, чтобы (военные) перего- воры были отложены, но лучше, чтобы инициативу здесь взяли на себя французы»3. В отсутствии политической воли со стороны Блюма, при неопре- деленной позиции Даладье, который, скорее, колебался, чем выступал против предложений Кота, французской военной бюрократии удалось успешно торпедировать все предприятие. Вместо отправки француз- ского представителя в Москву предполагалось проведение перегово- ров на уровне военных атташе. Предложение было озвучено Венцову таким образом, что сформировало у него самые негативные ожидания. Военный атташе, отправлявшийся на родину, получил его от начальни- ка канцелярии Гамелена на выходе из кабинета главнокомандующего после прощальной аудиенции. «Я спросил, – отметил Венцов в рапор- те, – является ли его сообщение официальным и говорит ли он со мной по директивам своего патрона и начальника штаба армии. Птибон уклонился от прямого ответа. Он сказал только, что в самое ближай- шее время они должны представить официальные соображения своему министру г. Деладье»4. Непосредственные переговоры военных ведомств стартовали 6 января 1937 г. Сменщик Венцова на посту военного атташе ком- бриг Н. А.  Семенов был вызван в Генштаб сухопутных сил к гене- ралу Швейсгуту, который начал разговор с замечания о том, что дву- 1   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1027. Л. 94. 2   Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 121. 3   Цит. по: Carley M. J. A Soviet Eye on France from the rue de Grenelle in Paris, 1924–1940 // Diplomacy & Statecraft, 2006, vol. 17, no. 2, p. 323. 4   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1027. Л. 19. 252 сторонний пакт о взаимопомощи может перерасти в военный союз, а может так и остаться на бумаге. В случае обострения международной напряженности в Европе первой целью гитлеровской агрессии, по его мнению, станет Чехословакия. Военные возможности Франции в этом случае очевидны, в то время как набор действий советской стороны явно ограничен, прежде всего в силу отсутствия у СССР общей гра- ницы с Германией. В этой связи Швейсгут запрашивал, какова будет позиция Советского Союза в случае нападения Германии на Чехосло- вакию и какими силами он сможет ей помочь. Неоднократные отсылки к факту отсутствия у СССР границы с Германией, явное нежелание говорить о политическом аспекте военных переговоров заставляли со- ветского представителя скептически отнестись к зондажу со стороны фран­цузов. Через Семенова же французы вскоре получили ответ по существу их запроса: в случае агрессии Германии против Чехословакии СССР обещал задействовать сухопутные силы Красной Армии, которые предполагалось пропустить через территорию Польши и Румынии, либо в случае отказа Варшавы и Бухареста отправить морем. В любом случае Москва обещала материальную и логистическую поддержку в отражении германского нападения, и советское руководство хотело знать, какую помощь со своей стороны могла оказать Франция. Фран- цузский ответ пришлось ждать три месяца. В начале апреля Даладье информировал Потемкина о том, что Париж не готов помогать Совет- скому Союзу техникой, а Польша и Румыния вряд ли согласились бы разрешить проход советских вооруженных сил через свою террито- рию1. Переговоры на этом приостановились, а после начала массовых репрессий в Красной Армии в июне 1937 г. были фактически свернуты. Сложная история военных переговоров с СССР и Польшей в 1936–1937 гг. не только ярко высветила ту искаженную картину меж- дународных реалий, которая сложилась в головах у командования французской армии накануне Второй мировой войны, но и продемон- стрировала его особый подход к выстраиванию военно-политических альянсов. Присущий ему «стратегический эгоизм» в полной мере про- явился еще в Первую мировую войну, и России тогда в полной мере пришлось испытать на себе его последствия. Господствовавшее пред- ставление о Западном фронте как об основном, а об остальных, вклю- 1   Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 136. 253 чая Восточный, лишь как о вспомогательных, призванных оттягивать на себя германские силы и тем самым работать на истощение главного врага, обрекло русскую армию на огромные потери и во многом при- близило ее крах в 1917–1918 гг.1 В межвоенный период базовое целеполагание не изменилось, не- смотря на очевидные уроки 1914–1918 гг. Союзники, будь то поляки, бельгийцы или русские, были необходимы, прежде всего, для того, чтобы принять на себя первый удар, сработать в качестве амортиза- тора германской военной мощи и отвлечь на себя как можно больше сил. Они должны были обеспечить французской армии время для мо- билизации и стратегического развертывания, уравновесить превосхо- дящее число вражеских дивизий и – после 1918 г. это обстоятельство стало ключевым – создать максимально благоприятные условия для того, чтобы боевые действия велись за пределами «священной земли» Франции. В затяжном конфликте союзники выступали как инструменты ослабления Германии, как объекты большой французской стратегии истощения основного противника. Иными словами, никакого общего плана ведения войны, который учитывал бы интересы всех участников коалиции, составлять не предполагалось, в равной степени, как и ока- зывать партнерам сколько-нибудь серьезное содействие. «Много раз возможность предоставления прямой помощи рассматривалась Гене- ральным штабом армии. После некоторых колебаний этот вопрос каж- дый раз закрывался… Как показывает анализ, речь шла о теоретиче- ских рассуждениях. В действительности, никто не собирался бросаться помогать»2, – признают Ж. Дуаз и М. Вайс. Проблема для французов заключалась в том, что в межвоенное двадцатилетие отсутствовали условия для успешной реализации по- добного подхода. Во-первых, на востоке Европы у Франции больше не было достаточно мощного и дееспособного партнера. «Стратегический эгоизм» таких стран, как Польша или Румыния, превосходил любые за- просы французских генералов и рос пропорционально относительному сокращению их военной мощи. Внешнеполитические взгляды совет- ского руководства исключали возможность сотрудничества с кем-ли- бо в качестве младшего партнера. Форсированная индустриализация 1   Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне. 1915. М., 2015, с. 438–439. 2   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 411–412. 254 СССР к концу 1930-х гг. превратила страну в уверенного в своих силах военно-промышленного гиганта, проводившего собственный курс в европейских делах1. Во-вторых, в игре на опережение Германия явно побеждала Францию. В 1933–1934 гг. Гитлер и позже примкнувший к нему Муссолини полностью завладели международной повесткой. Ло- мая систему коллективной безопасности, они формировали иную ре- альность. Французские дипломаты и военные должны были «осознать новую международную обстановку, созданную подъемом агрессивно- го ревизионизма в Италии и Германии, и приспособиться к ней»2. Не справившись с этой задачей, они либо утрачивали симпатии потенци- альных союзников, либо, что еще хуже, указывали им путь в лагерь держав-агрессоров. Чтобы выйти из тупика, французской дипломатии требовалось обрести прочную основу в виде ясной стратегии, которая опиралась бы на четкое понимание конечных целей потенциальных противников, формулировала понятную логику коалиционной политики и, главное, зафиксировала в качестве отправной точки всех дальнейших действий неизбежность или крайне высокую степень вероятности войны. Но в 1936–1937 гг. ее выработкой в Париже по-прежнему никто не занимал- ся. Работа Кэ д’Орсэ окончательно съежилась до масштабов деятель- ности по латанию дыр в системе коллективной безопасности. Блюм одну за другой отбивал атаки политических оппонентов внутри страны и, если и обращался к внешнеполитическим делам, то почти никогда не мог принять решения. Даладье полностью увяз в проблемах военного строительства. При обсуждении международных тем он рассматривал их именно с точки зрения успешного завершения программы перево­ оружения, которое превращалось для него в самоцель. Гамелен занимался внешней политикой «по доверенности» и до- бился определенных результатов в отношениях с двумя ключевыми для французской безопасности странами – Бельгией и Польшей. Од- нако подобный «эрзац» дипломатии не мог быть эффективным. Га- мелен, не являясь политиком, не формулировал общую стратегию и смотрел на происходившее под углом зрения военного. Это в лучшем случае позволяло решить, возможно, и важные, но частные проблемы. Цельной картины внешнеполитического позиционирования Франции 1   Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 го- дах и истоки Второй Мировой войны. М., 2020, с. 269–272. 2   Jackson P. The failure of diplomacy, 1933–1940, p. 241–242. 255 в ситуации резкого роста военной опасности не возникало. Следстви- ем этого стала постепенная, но неуклонная утрата Францией самосто- ятельности в международных делах. С 1936 г. ее внешней политикой вплотную занималась «английская гувернантка».1 Чем более очевидным становился распад системы коллективной безопасности, чем больше французы разочаровывались в перспективах возрождения своих альянсов на европейском континенте, тем актив- нее они апеллировали к Лондону. Политические предпосылки такого поведения уходили корнями в Первую мировую войну. Когда Блюм заявлял, что собирается сохранить мир, углубляя связи с англосаксон- скими демократиями, он не говорил ничего нового. Последняя и не слишком последовательная попытка Франции действовать на европей- ской арене без излишней оглядки на Великобританию, предпринятая в 1934 г. Думергом и Барту, завершилась безрезультатно, и уже Лавалю пришлось вернуться к политике поиска соглашения с Лондоном. Эфи- опский и Рейнский кризисы, гражданская война в Испании наглядно продемонстрировали растущую зависимость французской политики от британской. Центр глобальной мощи по ту сторону Ла-Манша, кото- рый однажды уже помог выстоять в мировой войне, воспринимался как конечная инстанция, без согласования с которой любой шаг Пари- жа в международных делах был обречен на неудачу. Отношение военных к сотрудничеству с Великобританией было более сложным. В рамках планирования кампаний на берегах Рейна, чем непосредственно занимался Генштаб сухопутных сил, британское содействие долгое время рассматривалось в качестве неизвестной ве- личины. Между двумя армиями существовали тесные связи, устано- вившиеся еще в годы Первой мировой войны. Воинские контингенты двух стран оккупировали германскую Рейнскую область, а генералы сотрудничали в межсоюзнической контрольной комиссии. Вплоть до начала 1930-х гг. французские военные комментаторы высоко оцени- вали уровень развития британских сухопутных сил, в частности раз- работку ими технологий маневренной войны и прорыва укрепленного фронта. Как тогда отмечал в своем отчете французский военный атта- ше в Лондоне, Великобритания «находится впереди стран, проводя- щих модернизацию [вооруженных сил – авт.]… посредством внедре- 1   Bédarida F. Gouvernante anglaise // J. Bourdin, R. Rémond (dir.). Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 – septembre 1939. Paris, 1977. 256 ния механизации… которая даст ей возможность добиться быстрых и решительных результатов в случае начала военных действий»1. Одна- ко в Париже понимали, что британская стратегия не совпадает с фран- цузской. Опыт активного участия Великобритании в сухопутной войне на континенте в 1914–1918 гг. не воспринимался ее элитами и обществен- ностью как прецедент. Доминировало иное восприятие уроков Первой мировой: «185 погибших при Трафальгаре принесли больше пользы своей родине, чем 800 тысяч убитых в 1914–1918 годах. Мудрость… диктует не бросать безрассудно в костер людей и ресурсы, а ограни- чить ставку в игре»2. Основные интересы страны по-прежнему нахо- дились в колониях и на морях. Поддержание целостности британской империи требовало наличия мощных военно-морских сил и мобиль- ных колониальных войск, а не массовой кадровой армии. Пролив Ла- Манш, «ров с морской водой», отделял Альбион от материка и в то же время – от европейских проблем, которые воспринимались во Фран- ции как источник угроз национальной безопасности. Понимание этих реалий во многом обусловливало ту позицию, которую в ходе Парижской мирной конференции занял маршал Фош: политические гарантии неприкосновенности французских границ, дан- ные Великобританией, не предполагали реальной военной помощи, значит, Франция могла положиться лишь на собственные вооружен- ные силы. Вопрос о том, какие конкретные формы обретет британская защита французской безопасности, оставался для армейского коман- дования ключевым и в ходе подготовки Локарнских соглашений. Тот факт, что они не были подкреплены военной конвенцией, значительно девальвировал их значение в глазах генералитета3. Сохранение Рейн- ского плацдарма под контролем Франции давало возможность упреж- дать любую угрозу со стороны Германии, и с этой точки зрения оно представлялось гораздо более весомым стратегическим активом, чем политические обязательства Уайтхолла. В первой половине 1930-х гг. скепсис французских военных по поводу той роли, которую Великобритания играла в вопросах обе- спечения европейского мира, лишь усилился. Давление Лондона на Париж в вопросе разоружения коснулось той темы, которая особенно 1   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 243. 2   Арон Р. История ХХ века, с. 95. 3   Jackson P. Beyond the Balance of Power, p. 467–468. 257 болезненно воспринималась в Генштабе сухопутных сил. Вейган не понимал смысла британской политики, казавшейся ему противоречи- вой. Он «считал, что не может следовать за [британцами – авт.], когда [они – авт.] выступают за те решения, которые будут способствовать сокращению французских вооружений настолько, что увеличат веро- ятность [германского – авт.] нападения, а, следовательно, и того, что «[Лондону – авт.] придется выполнять [свои – авт.] обязательства [по Рейнскому гарантийному пакту – авт.]»1, – писал в своем докладе воен- ный атташе Великобритании в Париже. Происходившее под влиянием последствий Великой депрессии серьезное ослабление британской ар- мии делало даже теоретический военный союз между двумя странами малоэффективным при отражении «внезапного нападения». Понимание объективных ограничений сотрудничества с Велико- британией в военной сфере являлось одним из стимулов для Франции развивать как собственную систему альянсов на континенте, так и ак- тивизировать работу в рамках Лиги Наций. Однако процессы распада механизмов коллективной безопасности в Европе, развивавшиеся с 1935 г., очевидная ненадежность «тыловых союзов» заставляли Париж предпринимать попытки возродить старую Антанту в новых условиях. С точки зрения военного планирования этот перелом совпал с окон- чательным торжеством оборонительной доктрины. В 1935–1936 гг. были в основном завершены работы на «линии Мажино». Тогда же до Франции докатилось эхо Первой мировой в виде «тощих лет». Для пре- одоления их последствий армейское командование сделало ставку на наращивание современных вооружений, однако опыт реализации про- грамм 1935 и 1936 гг. показал колоссальную сложность поставленной задачи и всю ограниченность французского промышленного потенци- ала. В подобных обстоятельствах значение Великобритании в глазах военно-политического руководства в Париже резко возросло. Именно тогда в стратегических расчетах французского командо- вания был сделан акцент на объединении экономической мощи Вели- кобритании и Франции. Уже в 1934 г. Гамелен отмечал, что в «пер- воначальной фазе военных действий английские силы будут иметь второстепенное значение» для проведения оборонительной операции, 1   Цит. по: Alexander M. S., Philpott W. J. Introduction: Choppy Channel Waters – the Crests and Troughs of Anglo-French Defence Relations between the Wars // M.  S.  Alexander, W. J. Philpott (eds.). Anglo-French Defence Relations between the Wars. Basingstoke, 2002, p. 4. 258 однако впоследствии «ценная британская политическая и моральная поддержка… содействие на морях и в воздухе» станет ключевым фак- тором победы в войне на истощение1. Со временем значение фактора британских экономических ресурсов для Франции лишь увеличива- лось: к 1939 г. военно-промышленный потенциал Германии позволял ей победить в затяжной войне любого из своих противников, взятых в отдельности. Как отмечает Р. А. Сетов, «общий объем мощи, кото- рым располагала Германия к середине 1939 г., безусловно, превысил потенциал главного конкурента – Великобритании, а по главным во- енно-экономическим показателям, необходимым для ведения сухопут- ной войны, вышел примерно на тот уровень, на котором находились совокупно Великобритания и Франция»2. Отсюда следовал очевидный вывод: одолеть Третий Рейх Лондон и Париж могли лишь совместны- ми усилиями. Во французском Генштабе хорошо видели, что британцы стара- тельно избегают любых переговоров, которые повлекли бы за собой конкретные военные обязательства перед континентальной державой. Ни подписание Локарнских договоров в 1925 г., ни их нарушение Гит- лером в 1936 г., которое должно было повлечь за собой применение к Германии санкций, не подтолкнули Великобританию к заключению военного соглашения. Ограничение свободы рук на международной арене, гипотетический риск повторения ситуации 1914 г., которая про- тиворечиво оценивалась британской общественностью, не являлись той ценой, которую Уайтхолл был готов заплатить за то, чтобы фран- цузы чувствовали себя в безопасности на континенте. Кроме того, в Лондоне были склонны считать французские опасения преувеличен- ными. Британское руководство считало, что французская армия сама по себе является военной гарантией статус-кво. При этом имелось в виду, что она достаточно сильна для того, чтобы самостоятельно купи- ровать любую угрозу со стороны Германии3. Фраза Черчилля «побла- годарите Бога за французскую армию»4, сказанная в 1933 г., отражала умонастроение значительной части британского истеблишмента, пред- полагавшего, что эта мощь останется важным фактором сдерживания даже в том случае, если будет ограничена соглашением о разоружении. 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 245. 2   Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 85. 3   Магадеев И. Э. В тени Первой мировой войны, с. 508–511. 4   Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 68. 259 Французское командование отдавало себе отчет в тех ограничени- ях, с которыми оно сталкивалось, пытаясь построить отношения с Ве- ликобританией в военной сфере. Логика подсказывала, что коренным образом воздействовать на позицию Лондона могло лишь серьезное изменение международной обстановки на европейском континенте, что в конечном итоге и произошло в 1939 г. Но для Гамелена при- знать это означало констатировать тот факт, что реальных союзников у Франции нет не только в Центральной и Восточной Европе, с чем он, вероятно, мог смириться, но и по ту сторону Ла-Манша, что выглядело гораздо более опасным. Как и в случае с восприятием польского альян- са, адекватное представление о туманных перспективах возрождения франко-британской Антанты наносило удар по фундаментальным ос- новам стратегической картины, сложившейся в головах у французских военных после 1914 г. Желание найти аналог Российской империи там, где его не было, перекликалось со стремлением любой ценой гаранти- ровать себе военную поддержку со стороны Великобритании. Гамелен стоял перед тактическим выбором. Чтобы побудить Лон- дон к более активным действиям, он мог сделать акцент на слабостях французских вооруженных сил и, таким образом, попытаться рассеять иллюзию того, что Франция способна самостоятельно справиться со всеми проблемами. Но на фоне того, что военный инструментарий Германии в 1935–1936 гг. еще не выглядел угрожающе в сравнении с французской армией, шанс на успех здесь оставался невелик. Можно было двигаться и иным путем – демонстрировать, что Париж, напро- тив, достаточно уверен в себе, рассчитывает, прежде всего, на соб- ственные силы и готов отказаться от обременительных обязательств в рамках коллективной безопасности. Такая тактика имела свои риски: Великобритания могла еще больше отстраниться от решения европей- ских проблем. Но именно этим путем пошел Гамелен, пытаясь посеять сомнения по поводу того, что дела на континенте будут идти так, как на то рассчитывали в Лондоне. В 1935–1936 гг. отчеты британских военных атташе в Париже со- общали о том, что французские генералы прогнозируют начало воору- женного конфликта в Западной Европе с внезапной атаки германских мобильных соединений под прикрытием авиации против Бельгии и Нидерландов. Такое развитие событий могло стать следствием провоз- глашения Брюсселем нейтралитета и отстранения Парижа от судьбы королевства. В этом случае Германия получала шанс стать хозяйкой 260 всего бельгийского побережья Северного моря, что серьезно осла- бляло бы стратегическое положение Альбиона. В этой связи высшие офицеры двух стран впервые обсудили возможность формирования в Великобритании нескольких бронетанковых дивизий постоянной готовности, резерва для оперативной переброски на французский бе- рег Ла-Манша. В то же время Гамелен рассчитывал использовать ита- ло-британский конфликт вокруг Эфиопии, чтобы подтолкнуть Лондон к более тесному взаимодействию с французской армией1. Генштаб не только пытался компенсировать за счет британских ресурсов провал Франции в деле строительства собственных бронетан- ковых сил, но и открыть глаза Лондону на его стратегические интересы на континенте. Дав согласие на совместную защиту Бельгии и пойдя на формирование бронетанковых соединений, британцы сделали бы се- рьезный шаг в сторону от курса на первоочередное внимание своей им- перии и поддержание господства на морях. Подобный взгляд, однако, не учитывал особенности воззрений британской военно-политической элиты. Их ярким выразителем был военный теоретик Б. Лиддел-Гарт, сформулировавший доктрину «ограниченной ответственности» (limited liability), которая обосновывала нецелесообразность использо- вания значительной британской военной мощи на европейском театре военных действий. Лиддел-Гарт доказывал, что оборона, несмотря на развитие бронетехники и авиации, по-прежнему являлась более эф- фективным способом ведения войны. Следовательно, мобильные со- единения не представляли собой большой ценности, а Франция могла чувствовать себя в безопасности, если продолжала следовать оборо- нительной модели военного планирования. По утверждению британ- ского теоретика, французская армия проиграла бы войну в случае раз- вертывания собственного масштабного наступления. При этом он не считал такой вариант развития событий гипотетическим, подозревая французов в двуличии и желании вовлечь Великобританию в военную авантюру2. Как бы Гамелен ни пытался сформировать у своих партнеров по ту сторону Ла-Манша впечатление о французской армии как о мощной силе, ему это в полной мере не удалось. В 1936 г. британские элиты были встревожены событиями, связанными с приходом к власти во 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 254–260. 2   Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle, p. 612–613. 261 Франции левоцентристской коалиции Народного фронта. По их мне- нию, это было очевидным свидетельством внутреннего распада, что лишь подтверждалось обострением общественно-политической борь- бы в стране. Считалось, что армия не сможет сохранить позиции в столь непростой обстановке. Важным признаком этого виделся кризис французской авиации. До 1936 г. ВВС Франции оценивались британ- цами в целом высоко. В Лондоне даже говорили о целесообразности интеграции противовоздушных систем двух стран. Однако реформы Кота и упадок французского авиастроения заставили британцев пере- смотреть свою политику1 и сделать ставку на наращивание собствен- ных военно-воздушных сил, способных самостоятельно обеспечить защиту Альбиона2. Новые трудности в реализации программы перевооружения, про- блемы авиационной промышленности и растущая угроза со стороны Германии в 1936–1937 гг. заставляли Гамелена продолжать попытки добиться от Великобритании гарантий военной поддержки. «Пред- ставление о том, что Германию можно победить лишь в войне на исто- щение отстаивалось, как никогда упорно»3, – пишет по этому поводу П. Джексон. Руководитель Второго бюро полковник Гоше настаи- вал на том, что вовлечение Великобритании в поддержание безопас- ности на континенте должно стать «ключевой точкой» французской стра­тегии. Желаемый образ франко-британского военного сотрудничества в беседе с Гамеленом в марте 1938 г. описал Черчилль: «Роль миро- вых арбитров должны взять на себя британский флот и французская сухопутная армия. Авиация нужна нам обоим… Если Италия высту- пит против нас, необходимо, чтобы английский флот при поддержке французского быстро захватил господство в Средиземном море… Нам потребуются авиационные базы во Франции, где мы будем иметь бо- лее выгодные позиции для действия бомбардировочной авиации, если Бельгия и Голландия останутся нейтральными. Необходимо, чтобы французское правительство как можно быстрее наращивало сухопут- ную мощь. Численность вашего населения, очевидно, уступает герман- 1   Alexander M. S., Philpott W. J. Introduction: Choppy Channel Waters – the Crests and Troughs of Anglo-French Defence Relations between the Wars, p. 6–8. 2   Maiolo J. Cry Havoc, p. 230-232. 3   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 223. 262 ской, но у вас есть колонии… Англия может задуматься о введении того или иного варианта воинской повинности»1. Однако все, чего смог добиться Париж от Лондона, – это общие обещания отправить во Францию две пехотные дивизии в случае угрозы Нидерландам и Бельгии, что, очевидно, мало способствовало исправлению стратегического дисбаланса в военной мощи в поль- зу Франции. После прихода в мае 1937 г. на пост премьер-министра Н. Чемберлена британская позиция стала еще более жесткой. Акценты окончательно сместились в сторону усиления авиации и флота, идея укрепления армии за счет бронетанковых соединений канула в Лету. Но даже предполагаемая британская поддержка оставалась для коман- дования французской армии важнейшим фактором при разработке во- енных планов, хотя реальные шансы ее получить не просматривались. К началу 1938 г. все робкие и непоследовательные попытки францу- зов обзавестись надежными союзниками на случай войны окончились ничем. Неуверенное дипломатическое маневрирование Генштаба на фоне фактического паралича Кэ д’Орсэ и демонтажа системы коллек- тивной безопасности едва ли имело шансы на успех. Результатом стала все более очевидная внешнеполитическая изоляция Франция. Ж.-Б. Дюрозель назвал 1937 «бледным годом»2 – для страны он прошел фактически без каких-либо серьезных сдвигов на междуна- родной арене. Франция судорожно перевооружалась и с возрастающей тревогой наблюдала за ростом германской мощи. В начале 1937  г. Второе бюро прогнозировало, что уже к концу года Германия будет располагать 38 пехотными дивизиями, четырьмя танковыми, 20 ре- зервными и 24 дивизиями Ландвера. Все они, как утверждалось, будут вооружены на уровне, достаточном для проведения полномасштабных операций. Демографическое превосходство Германии позволяло и в дальнейшем наращивать сухопутные силы. Численность Люфтваффе оценивалась в 1600 самолетов первой линии, при этом ежемесячно авиастроительные заводы поставляли по 360 новых машин. К концу года немцы должны были располагать более чем 2600 самолетов. Вто- рое бюро Генерального штаба ВМФ предупреждало о быстрых темпах сокращения преимущества Франции на морях: без форсированной реа- лизации последних кораблестроительных программ к 1943 г. француз- 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 317. 2   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 314–315. 263 ский флот терял 139 000 тонн общего водоизмещения, в то время как германский – 26 000, а итальянский – лишь 8001. Ряд этих оценок был завышен. Промышленность Третьего Рейха испытывала острую нехватку сырья и не могла поддерживать те высо- кие темпы перевооружения, о которых сообщала французская развед- ка2. Однако фактор подавляющей германской мощи жил собственной жизнью и влиял на настроения военно-политического руководства в Париже безотносительно любых данных спецслужб. Французские военные говорили о предвоенной атмосфере в Германии и ожидали, что конфликт может разразиться уже в самом ближайшем будущем. 18 февраля 1938 г. на столе Гамелена оказался текст меморандума, составленного канцлером Австрии К. Шушнигом по итогам встречи с Гитлером несколькими днями ранее. Он неопровержимо указывал на то, что Германия готовится провести аншлюс. Главнокомандующий тут же ознакомил с документом Даладье. Гамелен указывал на то, что присоединение Австрии резко усилит стратегические позиции Берлина: он заручится поддержкой Венгрии, сможет угрожать Чехословакии, союзнице Франции. Париж при этом, утратив контроль над Рейнской зоной, которая из коридора в серд- це Германии превратилась в укрепленную полосу, не мог непосред- ственно повлиять на ход событий военным путем. Гамелен и Даладье согласились с тем, что Франции следовало принять меры, чтобы по- влиять на поведение Гитлера. При отсутствии реальной возможности задействовать вооруженные силы оставался только путь дипломатии. «Но на чью поддержку могла опереться Франция? – задавался вопро- сом Гамелен. – Италия, очевидно, сотрудничала с Германией в Испа- нии. Бельгия казалась как никогда решительно настроенной сохранить нейтралитет. Все сведения, которые поступали из Англии, говорили о том, что она снова была готова смириться со свершившимся фактом. Что предприняли бы Польша и Россия?»3. В 1947 г., выступая перед парламентской комиссией, Даладье заявил, что в марте 1938 г. он яв- лялся сторонником активных действий, в том числе военных, и даже внес соответствующее предложение на рассмотрение правительства4. 1   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 210–215. 2   Туз А. Цена разрушения, с. 318–323. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 315. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 26. 264 Современные исследования подтверждают его слова1. Однако в итоге Даладье решил отступить, осознав, что Франции не на кого опереться. Гамелен понимал, что у его страны связаны руки, но, по мнению генерала, уступка Австрии Гитлеру должна рассматриваться лишь как возможность выиграть время для лучшей подготовки к войне. Уже че- рез несколько дней после аншлюса в марте 1938 г. он представил Да- ладье несколько докладов, в которых описывал новую стратегическую обстановку в Европе и намечал возможные варианты действий. При- соединив Австрию, отмечал главнокомандующий, Германия серьезно нарастила свою мощь: ее население увеличилось на 7 млн. человек, а действующая армия – на 10 дивизий, при этом после мобилизации она могла возрасти до 200 дивизий и более. Аншлюс продемонстрировал прочность оси «Берлин–Рим». Серьезных причин надеяться на ее рас- пад не оставалось. Все это коренным образом меняло стратегическое равновесие: Франция отныне не могла своими силами обеспечить не- прикосновенность территории метрополии. Под угрозой оказывалась франко-итальянская и франко-швейцарская границы (Швейцария те- перь рассматривалась как коридор для вторжения германо-итальян- ских сил). Возникшая после аншлюса угроза Чехословакии изучалась не ме- нее серьезно. Разведка сообщала о ее существовании с февраля 1938  г.2 Захватив территорию страны или иным путем поставив ее под свой не- посредственный контроль, Третий Рейх смог бы диктовать свою волю государствам Восточной и Юго-Восточной Европы. Доступ к их эко- номическим ресурсам не только превращал Германию в регионально- го гегемона, но и позволял выстоять в войне на истощение против за- падноевропейских колониальных империй. Под вопросом оказывалась альфа и омега французского стратегического планирования – тезис о том, что в затяжной войне, подобной Первой мировой, консолиди- рованная мощь Франции и Великобритании перевесит германскую и принесет им победу. Отсюда для Гамелена следовал очевидный вывод: Париж не должен позволить Гитлеру диктовать свою волю Праге. По- ступив иначе, Франция утратила бы свой статус великой европейской державы3. 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 209. 2   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 254. 3   Catros S. La stratégie générale et opérationnelle du général Gamelin en 1938: nouvelles sources, nouvelle approche // Stratégique, vol. 3, no. 110, p. 33–35. 265 Слова генерала, казалось, находили отклик у политического руко- водства. Сформировав в апреле 1938 г. кабинет министров, Даладье с трибуны парламента заявил о том, что Франция не намерена жертво- вать своими интересами ради сохранения иллюзии мира: «Мы хотим мира, опирающегося на уважение права, и не допустим чего-либо по- хожего на отречение Франции [от ее интересов – авт.]. Это было бы предвестником порабощения»4. И Гамелен, и Даладье, таким образом, понимали, что стоит на кону. Но это понимание не создавало цельной картины складывавшейся ситуации и оптимальных путей ее разреше- ния. Механизм формирования внешнеполитического курса оставался раздроблен. Даладье по-прежнему вплотную занимался перевооруже- нием и внутренней политикой, все глубже погружаясь в эту проблема- тику. В марте-апреле 1938 г. его деятельность резко активизировалась после принятия решений о наращивании финансирования программ сухопутных сил, авиации и флота. Гамелен придерживался своей тра- диционной позиции: армейское командование представляет полити- ческому руководству положение дел, но не вмешивается в принятие конечных решений. Министерство иностранных дел при Дельбосе также предпочитало отмалчиваться и пыталось вдохнуть жизнь в аго- низировавшую систему коллективной безопасности. Однако в апреле 1938 г. хозяином Кэ д’Орсэ стал человек, считавший, что знает путь, по которому надо идти. Именно он и взял на себя инициативу в ходе Судетского кризиса 1938 г. Во французской политической элите того периода трудно найти более последовательного сторонника курса на «умиротворение» Гер- мании, чем Ж. Бонне. Если Даладье, фактически проводя его, посто- янно колебался, то министр иностранных дел действовал, как правило, уверенно, будучи убежденным в том, что альтернативы у Франции нет. Бонне, как и его шеф, прошел окопы Первой мировой, откуда вынес стойкое отвращение к войне как таковой, что во многом объяснялось и личными обстоятельствами: на фронте погиб его младший брат, а старший получил тяжелое ранение. После 1918 г. будущий министр стал убежденным пацифистом и примкнул к движению в поддерж- ку коллективной безопасности. В начале 1930-х гг., видя очевидные противоречия бриановской политики, он отошел от нее, но отнюдь не отказался от своих пацифистских взглядов, которые отныне пытался   Le Populaire. 1938, 13 avr. 4 266 осуществить в рамках Realpolitik. Это логично привело его в лагерь «умиротворителей»1. Поворот части французской военно-политической элиты в эту сто- рону имел понятные причины. Дискредитация коллективной безопас- ности была очевидна. Барту рассчитывал реанимировать ее при помощи Восточного пакта. Лаваль полагал, что проблему могут решить прямые соглашения со всеми основными игроками на международной арене. Оба министра не верили в эффективность Лиги Наций как ключевого института поддержания европейской безопасности, но понимали, что иные варианты действий чреваты непредсказуемыми последствиями. Обращение к политике силового сдерживания Германии путем форми- рования сети классических военно-политических союзов имело целый ряд внутриполитических ограничений и вело к разладу в отношениях с ключевым партнером – Великобританией. Прямая попытка добить- ся взаимопонимания с Берлином на основе двусторонних соглашений при посредничестве Лондона стала бы диалогом слабого с заведомом более сильным, что неизбежно влекло за собой односторонние уступки за счет остававшихся компонентов системы ограничения германского реваншизма, обрекая страну на «бесчестье и отступления, не избавляя ее от войны»2. Однако к 1938 г. на фоне неумолимо сужающегося поля для маневра внутри и вовне страны во французской элите сложилось мнение, что второй путь имел определенные перспективы. Представители этой группы выдвигали три главных довода в поль- зу политики «умиротворения». Во-первых, они считали, что герман- ский ревизионизм являлся закономерным явлением, в первую очередь в том, что касалось пересмотра территориального и национального во- просов, неудачно урегулированных на Парижской мирной конферен- ции в 1919 г. Во-вторых, Франция, по их мнению, находилась в меж- дународной изоляции: система альянсов в Центральной и Восточной Европе выглядела неэффективной, а помощь Великобритании в случае конфликта оставалась под вопросом. В-третьих, ограниченный воен- но-экономический потенциал страны, как они считали, не позволял Парижу вести активную внешнюю политику3. Бонне лишь укрепился в 1   Puyaubert J. Georges Bonnet (1889–1973). Les combats d’un pacifiste. Rennes, 2007, p. 151. 2   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 106. 3   Puyaubert J. «L’apaisement» selon Georges Bonnet (Quai d’Orsay 1938–1939) // Synergies Royaume-Uni et Irlande, 2011, no. 4, p. 119. 267 этой убежденности в свою бытность министром финансов, непосред- ственно отвечавшим за выделение средств на реализацию программы перевооружения. «Бонне, скорее, предпочел бы отказаться от участия в гонке вооружений (которую Франция, по его мнению, все равно никог- да бы не выиграла) и позволил Гитлеру доминировать в Восточной Ев- ропе, чем согласился бы на то, чего больше всего опасался – установ- ление во Франции власти правительства, подобного большевистскому, которое перевело бы страну на казарменное положение»1, – отмечает Дж. Майоло. Бонне придерживался консервативных взглядов и в партии ра- дикалов находился на правом фланге, однако те идеи, которые он за- щищал, объединяли широкий фронт политиков, принадлежавших к самым разным лагерям. Его взгляды на международную обстановку в той или иной степени разделяли посол в Германии Франсуа-Понсе, министр авиации Ла Шамбр, бывшие министры Маршандо, де Мон- зи, Фланден (2 октября 1938 г. отправивший Гитлеру поздравитель- ную телеграмму и предложивший переименовать в честь Мюнхенских соглашений одну из парижских улиц2), видные социалисты Фор и Л.-О. Фроссар, лидеры радикалов Шотан и Ж. Кайо. Им симпатизиро- вала и часть военных, в частности генерал Вюймэн и военный атташе в Берлине полковник А. Диделе3. Многих из них пугал «призрак ком- мунизма», якобы пришедший во Францию с Народным фронтом и гро- зивший ввергнуть страну в войну. Доведенное до своего логического завершения, это соображение говорило о недопустимости поражения нацизма в мировом вооруженном конфликте: «Разгром Германии оз- начал бы крах авторитарных систем, которые формировали главный бастион против коммунистической революции и, возможно, против незамедлительной большевизации Европы»4. Однако помимо антикоммунизма «группировка Бонне» руковод- ствовалась мотивами, которые, как казалось, звучали достаточно ре- зонно: «“Факт” существования сильной Германии (le fait allemand) стал необратимой реальностью на европейской арене, не признавать его означало воевать каждые 20 лет, богатая Франция не могла при этом ничего выиграть, но рисковала все потерять в результате военных 1   Maiolo J. Cry Havoc, p. 254. 2   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 106. 3   Puyaubert J. «L’apaisement» selon Georges Bonnet, p. 119. 4   Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 182. 268 авантюр ради достижения целей, которые ее непосредственно не каса- лись»1. По мнению Ж.-Б. Дюрозеля, Бонне мало заботили соображения морали во взаимоотношениях с другими странами и необходимость выполнять взятые обязательства: министр руководствовался, в первую очередь, соображениями «священного эгоизма»2. Однако многим во Франции казалось, что это и есть тот путь, по которому должна идти страна. Бонне испытывал неприязнь к сотрудникам Кэ д’Орсэ, выступав- шим за жесткий курс в отношении Германии3. Заняв пост министра иностранных дел, он показал себя твердым сторонником политики Ве- ликобритании, однако было бы ошибкой считать его простым испол- нителем пожеланий лондонского кабинета. Свой курс он формировал в значительной степени единолично, если на кого и ориентируясь, то на те политические силы, чьи взгляды выражал. Однако, что еще важнее: он озвучивал настроения, овладевшие широкими слоями общественно- сти. Как отмечает историк Р. Ремон, для того, чтобы понять, насколько глубоко события 1936–1938 гг. потрясли французское общество, не- обходимо обратиться к крупнейшему кризису в истории Третьей ре- спублики – «делу Дрейфуса»: лишь оно может сравниться по степени влияния на умы с тем, что происходило во Франции в последние пред- военные годы4. В разгар Судетского кризиса секретариат Даладье бомбардировал- ся открытыми адресами от имени едва ли не подавляющего большин- ства существовавших во Франции общественных организаций. Сооб- щества ветеранов войны декларировали полную поддержку политики поиска соглашения с Германией. Национальный союз учителей заявил о своем нежелании «выбирать между войной и рабством» и призвал к продолжению переговоров любой ценой. Большинство его членов во главе с генеральным секретарем заявили, что «отказываются принять европейскую войну лишь для того, чтобы узнать, какая форма управ- ления подошла бы судетским немцам»5. Организации, представлявшие интересы села, также выступали «против войны, столь губительной для 1   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 106. 2   Duroselle J.-B. La Décadence, p. 334. 3   Lacaze Y. Daladier, Bonnet and the Decision-Making Process during the Munich Crisis, 1938 // R. Boyce (ed.). French Foreign and Defense Policy, p. 223. 4   Rémond R. Les Droites en France. Paris, 1982, p. 228. 5   Цит. по: Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 90. 269 крестьянства»1. На дальнейшем «умиротворении агрессора» настаива- ла значительная часть крупного бизнеса, например такие его предста- вители, как Л. Рено, и основные общенациональные средства массовой информации во главе с газетой «Тан». Бонне сплотил вокруг себя всех тех, для кого «умиротворение» Германии являлось важнейшей целью не только внешней, но и внутренней политики. Эта группа, безусловно, не обладала политической монополией. Стихийный пацифизм французов нельзя полностью отождествлять с пораженчеством. Многие сторонники «умиротворения» были готовы сделать все возможное для предотвращения войны, поскольку считали, что эта цель объединяет и французов, и немцев. «Кто же не выбрал бы, ликуя, мир, завоеванный мужеством и без войны?»2, – комментировал поведение этой части французской общественности Р. Арон. Отсюда, однако, не следовала готовность идти на любые уступки Гитлеру, что в полной мере проявилось в конце 1938–1939 гг. Взглядам Бонне проти- востояли и те, кто, также не испытывая никакой симпатии к коммуниз- му, считал, что главной опасностью для Франции является не перспек- тива большевистской революции, а поражение в войне с Германией. Отношение к нацистской угрозе разделило французский правя- щий класс. «[Среди правых – авт.] внешняя политика в отношении Германии провела новую линию раскола между сторонниками жест- кой линии и теми, кто выступал за соглашение с Гитлером. Внешняя политика также разделила левых, оказавшихся перед необходимостью выбирать между своим антифашизмом и своим пацифизмом. Даже бу- дучи разделенными, правые накануне 1914 г. одинаково относились к германской опасности. Теперь все изменилось: враждебность в отно- шении Народного фронта и антикоммунизм разделили тех, кого ста- ли называть “мюнхенцами” … и “антимюнхенцами”, сохранившими верность патриотическому идеалу. Линия раскола не разделяла больше правых и левых, а каждое из течений внутри себя»3. В правительстве позиции Бонне противостояли Рейно и Мандель, считавшие, что все идеологические антипатии должны отойти на второй план перед лицом германской опасности. Внутри крупнейшей оппозиционной партии, Социалистической, намечался конфликт между генеральным секрета- 1   Lacaze Y. L’Opinion publique française et la crise de Munich. Berne, 1991, p. 452– 501. 2   Арон Р. Мемуары, с. 165. 3   Winock M. La droite hier et aujourd’hui. Paris, 2013, p. 103. 270 Жорж Бонне. Источник: United States Library of Congress рем Фором, выступавшим за мир любой ценой, и лидером пар- ламентской фракции Блюмом, который постепенно убеждался в необходимости противопоста- вить Гитлеру силу1. Речь шла о глубоком расколе элит, который отражал колебания всего фран- цузского общества. При формировании прави- тельства Даладье кризис вокруг Чехословакии уже разгорался: 24 апреля Судето-немецкая партия К. Генлейна приняла так называе- мую Карлсбадскую декларацию, в которой впервые выдвинула откры- тые политические требования к властям в Праге. 28 апреля Даладье, полный тревожных предчувствий, прибыл в Великобританию. Через девять лет он вспоминал: «Я отправился в Лондон в надежде сделать Англию союзником в деле возможной защиты Чехословакии, так как я надеялся (возможно, это была иллюзия), что прочное и тесное взаи- модействие Великобритании и Франции по этому вопросу могло при- влечь в коалицию и другие страны»2. В разговоре со своим британским коллегой Чемберленом Даладье в деталях описал те риски, которые порождал Судетский кризис для европейской безопасности. Местами его слова звучали как настоящее пророчество. «Герр Генлейн, ­– предупреждал глава французского правительства, – на са- мом деле не хочет никаких уступок, его настоящая цель – разрушение современного чехословацкого государства». Если закрыть на это гла- за, то следующей целью Гитлера станет Румыния, подчинив которую он получит необходимые ресурсы для ведения большой войны на За- паде. Войны удастся избежать только в том случае, если Франция и 1   Вершинин А. А. Дилемма Жореса: социалистический пацифизм во Франции, с. 45–46. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 29. 271 Великобритания займут четкую позицию в защиту Чехословакии. По- следствия противоположного выбора станут губительными. «Если мы каждый раз будем уступать перед угрозой применения насильствен- ных методов и прямой силы, единственным результатом этого станет поощрение нового насилия и конечный успех силового давления»1, – предупреждал Даладье. Однако Чемберлен придерживался иной точки зрения. Британский премьер-министр усомнился в желании Гитлера уничтожить чехосло- вацкое государство. По его мнению, компромисс оставался возмож- ным, и главное, что требовалось для его достижения, – это уступки со стороны официальной Праги немецкому большинству Судет. В итоге Даладье удовлетворился согласием Чемберлена сделать представле- ние Берлину о недопустимости агрессивной политики в отношении Чехословакии2. Подобная линия поведения стала для него характерной летом-осенью 1938 г.: все встречи Даладье с британским руководством начинались с четкой констатации им недопустимости дальнейших уступок Гитлеру и завершались согласием с этими самыми уступка- ми. Опасения председателя Совета министров не выливались в кон- кретную программу действий. В ситуации фактического сворачивания Парижем активной внешней политики ее и быть не могло: всю ответ- ственность за формирование международной повестки взял на себя Бонне. Гамелен и высший генералитет при этом заняли позицию, ана- логичную той, которой они придерживались в марте 1936 г. во время Рейнского кризиса. Из подробных и, как правило, достаточно содержа- тельных докладов Генштаба армии политическое руководство могло сделать любой вывод. В марте 1938 г., читая меморандум Гамелена, в котором шла речь о недопустимости подчинения Чехословакии поли- тике Берлина, Даладье ознакомился с материалами оперативно-страте- гической игры на картах, организованной Высшим военным советом. Она моделировала боевые действия в случае агрессии синих (Гер- мании) против союзника красных (Франции) в Центральной Европе. Красным предстояло провести наступательную операцию на Рейне в общем направлении на Кёльн с целью отвлечения на себя войск си- них. Итоговые выводы, которые представил генерал Жорж, звучали 1   Documents on British Foreign Policy, 1919–1939. Third Series. Vol. 1. London, 1949, p. 217–218. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 30–31. 272 неутешительно: «Наглядно проявилась нехватка резервов на линии прикрытия границы… При проведении наступательной операции… нашим действиям не хватало силы, продолжительности и скорости ввиду недостаточно активного применения крупных соединений»1. 15 марта Постоянный комитет национальной обороны сделал вывод о невозможности оказания Чехословакии непосредственной военной помощи. В июне Генштаб подготовил документ, получивший название «Директивы по проведению наступления между Рейном и Люксем- бургом». Он предполагал два варианта стратегического развертывания французской армии в случае начала конфликта в Центральной Евро- пе и участия в нем Парижа. Быстрый разгром чехословацких войск, как считалось, повлек бы за собой последующее вторжение Вермахта через Бельгию во Францию. При реализации этого сценария француз- ская армия после мобилизации должна была удерживать линию гра- ницы, проводя частные наступательные операции силами до 13 диви- зий. Если Чехо­словакии удавалось на продолжительное время сковать германские войска, то Франции следовало организовать масштабное наступление силами 4 армий в Сааре и Палатинате на фронте глубиной до 40 и шириной до 140 километров. Это позволило бы отвлечь часть дивизий Вермахта и облегчить положение союзников2. В то же время Гамелен предупреждал Даладье о трудностях, с которыми придется столкнуться французской армии. В мае, во время первой серьезной международной эскалации вокруг Судет, на вопрос о том, готова ли французская армия атаковать Германию, он ответил: «Я атакую, но передо мной будут укрепления, а также через неболь- шой промежуток времени, вероятно, и большая часть германской ар- мии, если не вмешается Польша или, по меньшей мере, Россия не ока- жется в игре. Это сражение может стать затяжным, и существует риск того, что судьба Чехословакии будет решена до того, как мы примем решение»3. При этом Генеральный штаб имел точные сведения о том, что «линия Зигфрида», которую на своих западных рубежах возводили немцы, оставалась далекой от завершения. Как отмечает по этому по- воду П. Джексон, «в умах французского руководства, психологически привязанного к идее оборонительной стратегии на начальных стадиях 1   Цит. по: Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 235. 2   Catros S. La stratégie générale et opérationnelle du général Gamelin en 1938, p. 38–39. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 334. 273 конфликта, западные укрепления Германии представали неуязвимыми задолго до того, как они вообще были возведены»1. Летом 1938 г. в Париж по всем каналам стекалась информация о том, что германское нападение на Чехословакию – дело самого бли- жайшего времени. Второе бюро в докладе Даладье сообщало, что Гер- мания полна решимости конвертировать свою превосходящую воен- но-экономическую мощь в территориальное расширение на восток, причем она не станет дожидаться окончания строительных работ на «линии Зигфрида». Начало активных действий Берлина намечалось на вторую половину августа. Этот же срок указывал в своих докладах по- сол Франсуа-Понсе. В конце августа появились и более точные данные. Один из наиболее ценных информаторов Второго бюро Г.-Т. Шмидт, сотрудник разведслужбы Люфтваффе, а также ряд других источников сообщали, что боевые действия против Чехословакии начнутся между 25 сентября и 1 октября. В сентябре французская разведка успешно вскрыла основные районы концентрации германских войск, подготов- ленных для операции2. Перед лицом получаемых сведений французское командование испытывало растущую неуверенность. В докладах Второго бюро чис- ленность германских войск, предназначенных для боевого задейство- вания, серьезно завышалась: количество дивизий постоянной готовно- сти – на 70%, резервных дивизий – в 2,5 раза. Особо акцентировались при этом слабые стороны французских вооруженных сил. Преоблада- ющим мнением среди военных была убежденность в том, что сухо- путные силы не готовы к войне. В докладе Генштаба, представленном вскоре после аншлюса, делался вывод о том, проведение наступатель- ных операций против Германии потребует «полной реорганизации на- шей армии и пересмотра нашей политики в военной сфере»3. Как и в марте 1936 г., Гамелен занял отстраненную позицию, от- давая инициативу политикам и не желая брать на себя ответственность за ключевые стратегические решения. Тем самым, он давал доводы как сторонникам, так и противникам «умиротворения» Гитлера и способ- ствовал тому, что перспектива вооруженного вмешательства Франции в германо-чехословацкий конфликт превратилась лишь в разменную карту политического и дипломатического торга вокруг судьбы Судет- 1   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 285. 2   Ibid., p. 259–262. 3   Ibid., p. 283. 274 ской области. Даладье, пытаясь заручиться долгожданной британской поддержкой на континенте, настаивал на демонстрации того, что фран- цузская армия достаточно сильна для принуждения Гитлера к миру. Бонне, ряд других французских политиков, а также британский каби- нет, напротив, подчеркивали, что в сложившихся условиях военной возможности помочь Чехословакии не существует1. По мере роста угрозы войны Даладье старался проявлять волю и решимость. 8 сентября в беседе с британским послом Э. Фиппсом он заявил, что в случае войны из-за Судет вся Франция выступит «как один человек»2. Речь Гитлера, произнесенная 12 сентября в Нюрнберге на съезде нацистской партии, не оставляла у него сомнений в том, что Франция имеет дело с опасным авантюристом, готовым на самые край- ние меры3. Мнение главы правительства разделяли министры Рейно и Мандель. Бонне же, ухватившись за произнесенные Гитлером завере- ния в своей приверженности миру, удвоил усилия в русле политики «умиротворения». Чемберлен, еще раз убедившись в том, что в Париже нет единой позиции по вопросу разворачивавшихся событий, взял ини- циативу на себя и 15 сентября прибыл на встречу с Гитлером в его ба- варскую резиденцию Берхтесгаден, где дал принципиальное согласие на передачу Германии Судетской области. 18 сентября в ходе визита в Лондон, после определенных колебаний, с этой позицией согласился и Даладье4. Гамелен в это время предпринимал подготовительные меры на слу- чай начала военных действий. Солдаты, проходившие срочную службу и подлежавшие демобилизации, были задержаны в своих частях, из за- паса отозвали отдельные категории резервистов. Увеличенные таким образом контингенты предполагалось использовать для прикрытия границы5. В качестве начальника Генерального штаба национальной обороны генерал собирал командующих родами войск, с которыми об- суждал возможные планы действий. После объявления войны и про- ведения мобилизации армия должна была предпринять наступление 1   Adamthwaite A. P. Le facteur militaire dans la décision franco-britannique avant Munich // Revue des études slaves, 1979, no. 52, p. 60. 2   Цит. по: Lacaze Y. Daladier, Bonnet and the Decision-Making Process during the Munich Crisis, p. 217. 3   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 254. 4   Вершинин А. А. Эдуард Даладье и политика «умиротворения агрессора», с. 63–64. 5   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 342. 275 в Сааре, однако отступить за «линию Мажино», если немцы смогут быстро перебросить ей навстречу значительные силы1. 12 сентября Га- мелен и Жорж, назначенный командующим северо-восточной группой войск, в докладе председателю правительства описывали возможный сценарий начала войны в Западной Европе. Главнокомандующий вы- разил уверенность в эффективности имевшегося в его распоряжении военного инструментария и заверил Даладье, что не сомневается в по- беде. Однако все выступление генерала говорило скорее об обратном. Конфигурация потенциального ТВД позволяла французской ар- мии наступать лишь на одном участке – в междуречье Рейна и Мозеля в общем направлении на северо-восток. Именно здесь, как прогнозиро- вал Гамелен, произойдет главное фронтальное столкновение француз- ских и германских войск. Ожидалось, что соотношение сил будет при- мерно равное (около 50 дивизий с каждой стороны), при этом Вермахт сможет опираться на укрепленные районы «линии Зигфрида». Попыт- ка французов прорвать их, по его словам, выльется в повторение битвы на Сомме. Предусматривалось, что Германия развернет операции про- тив Бельгии, Швейцарии и Эльзаса, что потребует дополнительного отвлечения французских сил. По мнению военных, уже на этом этапе крупные французские агломерации могли стать целью германских ави- аударов. «Как видно, мы никогда не утверждали, что не готовы дей- ствовать. Мы просто представляли военное измерение проблемы, так как в этом состоял наш долг. Если вспомнить операции англо-амери- канских войск по прорыву “линии Зигфрида” в конце 1944  – начале 1945 гг. силами, гораздо большими, чем те, что мы имели в 1938 г., можно ли утверждать, что мы ошибались по поводу того, как развора- чивались бы первоначальные операции, которые нам предстояло про- водить?»2, – вопрошал в мемуарах Гамелен, явно пытаясь снять с себя ответственность. Проблема заключалась в том, что в 1938 г. речь шла не только и не столько о военном измерении вопроса, сколько о принятии ключе- вого политического решения. В этом контексте Даладье, безусловно, рассматривал все услышанные им оговорки как указания на значитель- ные риски, связанные с реализацией военного сценария. Особенно его тревожили предупреждения об угрозе со стороны германской авиации.   Catros S. La stratégie générale et opérationnelle du général Gamelin en 1938, p. 39–40. 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 345–349. 2 276 Все лето 1938 г. прошло в активных обсуждениях возможного соотно- шения сил в потенциальной воздушной войне. В августе генерал Вю- ймэн находился с визитом в Германии, где имел возможность ознако- миться с состоянием германских ВВС. Его выводы звучали тревожно. 700 самолетов, которые Франция могла выставить в случае войны, не шли ни в какое сравнение с численностью Люфтваффе и качеством их техники. Боевые действия в воздухе рисковали завершиться полным уничтожением французской авиации уже в первые недели конфликта, после чего противник мог свободно наносить удары по наземным це- лям, поставив под угрозу сухопутные силы, города, промышленность и инфраструктуру. В этом свете командование ВВС настоятельно реко- мендовало политическому руководству страны воздержаться от преж- девременного вступления в войну1. Как сообщало Второе бюро, в войне против Чехословакии Гер- мания была готова задействовать около 2000 бомбардировщиков, зна- чительная часть которых должна была применяться в тесной связке с сухопутными мобильными соединениями в рамках наступательных операций. Общая численность Люфтваффе к началу осени 1938 г. до- стигала 3500 самолетов. Более поздние оценки показали, что серьезно- го качественного превосходства в авиационной технике над Францией и, в особенности, Великобританией у Германии в разгар Судетского кризиса не было. Дальними бомбардировщиками, которых особенно опасались в Париже, ее военно-воздушные силы в сколько-нибудь значительном количестве на тот момент не располагали. Однако в ав- густе-сентябре картина полного преобладания Люфтваффе выглядела вполне правдоподобной и серьезно влияла на французскую позицию во время дипломатических переговоров2. В конце сентября международная обстановка продолжала нака- ляться. Очередной тур челночной дипломатии Чемберлена завершился предъявлением ему новых, более тяжелых условий. На переговорах в Бад-Годесберге 23 сентября Гитлер потребовал немедленной переда- чи Германии большей части Судетской области, проведения референ- думов в районах со смешанным населением и удовлетворения терри- ториальных претензий Польши и Венгрии. Фюрер повышал ставки и запугивал партнеров угрозой войны. Во французском правительстве 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 313. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 251–253. 277 произошел раскол. Рейно, Мандель и ряд других министров считали, что лимит уступок Германии Франция исчерпала, и угрожали отстав- кой в случае принятия ультиматума. Бонне, также угрожая отставкой, требовал продолжения переговоров. На фоне отсутствия консенсуса германские предложения были отклонены1. На этом фоне 23 сентября между Даладье и Гамеленом состоялся еще один разговор. Даладье, видимо, склонялся к военному сценарию, но Гамелен снова представил ему набор противоречивых фактов, из которых трудно было вычленить ключевые и, следовательно, при- нять окончательное решение. Он признал значительный потенциал чехословацких вооруженных сил, но повторил, что их сопротивление не продлится более месяца, в то время как Франция сможет начать наступление с целью поддержки союзника лишь через неделю после объявления мобилизации, причем в условиях, которые не гарантиру- ют конечный успех. Генерал отметил, что трем танковым дивизиями Вермахта Франция могла противопоставить две легкие механизиро- ванные дивизии, оснащенные не хуже немецких, однако в итоге свел разговор к необходимости проведения мобилизации отдельных кате- горий резервистов с целью уравновесить французские и германские силы2. После колебаний Даладье санкционировал частичную мобили- зацию французской армии, которая началась 24 сентября. «К моменту подписания Мюнхенских соглашений мы поставили под ружье около 1  200 000 человек, – вспоминал Гамелен. – Не могу сказать, что реализация этих мер как-то сказалась на жизни государства. Она разворачивалась относительно медленно, не так быстро, как мо- билизация, так как речь шла об отдельных людях и отдельных ка- тегориях лиц. Чтобы перевезти в эшелонах войска на границу, нам приходилось приспосабливаться к нормальному графику движения поездов»3. 26 сентября главнокомандующий сопровождал Даладье в ходе его очередной поездки в Лондон с целью убедить британское правитель- ство в необходимости выступить единым фронтом против претензий Гитлера. На этот раз глава французского правительства попытался взять на себя инициативу. Посол США во Франции У.  Буллит, тща- тельно собиравший информацию и докладывавший ее в Вашингтон, 1   Young R. J. In Command of France, p. 208–209. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 264–265. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 393. 278 отмечал в своем донесении, что на фоне «изворотливого, но слабого» Бонне Даладье выглядел «уверенным в себе и выступал с позиции силы». Последний меморандум Гитлера, приводил слова Даладье Бул- лит, имел своей целью унизить Францию и Великобританию: «Луч- ше бороться и умереть, чем принять это унижение… Война рискует оказаться долгой и тяжелой, но какой бы ни оказалась конечная цена, Франция победит»1. Гамелен также выглядел скорее оптимистом. Сильными сторона- ми французской армии он называл ее численность при полной мобили- зации (5 млн. человек, «100 дивизий для начала»), систему укреплений на восточной границе, обеспечивавшую свободу маневра, авиацию, «уступающую [германской – авт.], но достаточную для того, чтобы применяться небольшими массами для оказания поддержки армии». В то же время он отмечал, вопреки недавним утверждениям Генштаба, что германские укрепления еще не достроены, испытывают большой дефицит кадров ввиду нехватки обученных резервистов, не готовы к затяжной войне. Генерал признавал, что Люфтваффе обладали пре- восходством в воздухе, но при этом утверждал, что это «не помешает благоприятному для наших армий исходу войны»: если 30 чехосло- вацким дивизиям удастся сдержать наступление 40 германских в Мо- равии, то армия будет спасена, пусть ценой сдачи части территории2. Гамелен активно выступал на стороне Даладье, который поставил це- лью вырвать, наконец, у британцев заветные гарантии на континенте. В Лондоне подозревали, что французы блефуют, однако согласились на двустороннюю гарантию помощи на случай нападения Германии на Чехословакию3. Казалось, Даладье наконец нащупал твердую линию, которая приносила плоды. После войны, пытаясь оправдать собственное двусмысленное по- ведение и пассивную позицию французского правительства в сентябре 1938 г., Гамелен заявил: «Я считаю, что основной проблемой Мюнхена был вопрос Польши и, в особенности, России. Мы не могли воевать, не имея противовеса [к востоку от Германии – авт.], без которого все 1   O. H. Bullitt (ed.). For the President Personal & Secret: Correspondence Between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt. Boston, 1972, p. 290–291. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 351–352. 3   Adamthwaite A. P. Le facteur militaire dans la décision franco-britannique avant Munich, p. 65. 279 германские силы бросились бы на нас после того, как с Чехословакией очень быстро было бы покончено»1. Все контакты французского Ген- штаба с поляками свелись к одному письму, направленному Гамеленом Рыдз-Смиглому с ключевым вопросом, явно отсылавшим к их личным переговорам двумя годами ранее: «Будете ли вы, поляки, воевать про- тив нас?». К моменту получения письма командующий польской арми- ей уже отдал приказ о формировании отдельной оперативной группы «Силезия», задачей которой являлось вторжение в Тешинскую область Чехословакии с целью ее присоединения к Второй Речи Посполитой 2. Ответ в Париж пришел лишь 3 октября, когда судьба Судет была уже решена, а Польша получила свой кусок добычи. По собственному при- знанию, генерал решил не помещать его текст в мемуарах, чтобы «не ставить поляков в затруднительное положение», но с командующим польской армией по прочтению полученного от него письма он прекра- тил все личные отношения. Анализ опубликованного впоследствии письма Рыдз-Смиглого не оставляет сомнений в том, что поляки вновь собирались действовать без оглядки на Францию. «В ходе наших переговоров в Варшаве, – пи- сал маршал, – я дал Вам честное слово, что польский солдат никогда не будет воевать с французским. Сейчас я готов дать то же заверение любому из наших союзников, пока он таковым остается [здесь и далее в цитате курсив Гамелена – авт.]… Если эта фраза рассматривает- ся применительно к нынешней ситуации, я должен формально отка- заться от нее (formellement la repousser)… Не кажется ли Вам, что после событий последней недели лучше не касаться чехословацкого вопроса?». В комментарии для Даладье Гамелен признал: «Кажется, маршал полностью поменял позицию со времени своего визита во Францию два года назад. Маршал не признает больше тех заявлений, которые сделал в ходе пребывания в Париже… В сложившихся обсто- ятельствах, не разрывая открыто наш альянс, мы можем задаться во- просом, не имеет ли смысла избегать ситуации, при которой создается впечатление, что мы ищем услуг Варшавы. Возможно, это позволило бы ей оценить опасности ее нынешней политики… В любом случае, с военной точки зрения, мы должны решить, стоит ли нам продолжать 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 393. 2   Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 420. 280 поставки военного имущества в Польшу в ущерб нашим собственным нуждам»1. Советское правительство на фоне неудачного опыта предыдущих попыток договориться с Францией о взаимодействии в военной сфе- ре летом-осенью 1938 г. занимало осторожную позицию. Впервые че- хословацкая тема возникла в ходе переговоров между Литвиновым и Бонне в Женеве, состоявшихся по свежим следам майской эскалации остановки в Судетах. Зондируя советского наркома, французский ми- нистр выяснял, какие действия предпримет Советский Союз в случае конфликта, принимая во внимание неготовность Польши пропустить через свою территорию Красную Армию, без чего говорить о прямой военной помощи Праге не приходилось. Ответ советского коллеги Бонне назвал «в высшей степени уклончивым». «Я ему ответил, – со- общал Литивнов, – что мы, естественно, не можем оказать достаточное дипломатическое воздействие на лимитрофные страны, а что касает- ся военных мер, то я не компетентен их обсуждать… Бонне указывал, что Франция имеет в Москве своего военного атташе, который мог бы обсудить вопрос с нашим генштабом. Я ответил, что в Москве нет ни французского, ни чехословацкого генштабов»2. Эту же позицию совет- ский НКИД зафиксировал 2 сентября после встречи Литвинова с фран- цузским поверенным в делах в Москве Ж. Пайяром3. Реальные консультации с командованием Красной Армии нача- лись лишь 25 сентября, когда Гамелен вызвал к себе военно-воздуш- ного атташе СССР комдива Н.Н. Васильченко. Он сообщил ему о французских приготовлениях и запросил, чем может помочь советская сторона в случае начала войны из-за Чехословакии. Командование Красной Армии передало в Париж сведения о передвижении в сторону границы СССР 30 стрелковых дивизий, пополнении частей резервиста- ми и приведении авиации в боевую готовность4. Но дальнейший обмен информацией поставил перед советским руководством ряд вопросов, на которые французская сторона не могла внятно ответить. 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939. T. 12. Paris, 1978, p. 154–155. 2   Документы внешней политики СССР. Т. 21. М., 1977, с. 263. 3   Карлей М. Д. Только СССР имеет... чистые руки: Советский Союз, коллективная безопасность в Европе и судьба Чехословакии (1934–1938 годы) // Новая и новей- шая история, 2012, № 1, с. 69. 4   Документы по истории Мюнхенского сговора. 1937–1939. М., 1979, с. 293. 281 Франция фактически отказывалась от координации действий во- оруженных сил, облекая этот отказ в формулу «СССР может принять меры, которые сочтет нужным»1. Гамелен выразил готовность интен- сифицировать контакты с советским командованием за счет расшире- ния штатов военного атташата в Москве, но не более того. Основную тяжесть воздушной войны, в том числе бомбежку германских городов, по мнению французов, следовало возложить на авиацию РККА. Гене- рал Вюймэн, который в беседе с Васильченко «держал себя очень сдер- жанно и неохотно шел на разговор о своих мероприятиях», заявил, «что он не сторонник налетов на Берлин и они (французы) не будут произ- водить налет до тех пор, пока немцы не сделают налет на Париж»2. Наконец, Гамелен, несмотря на свои заверения в том, что СССР имеет свободу рук, настоятельно просил советскую сторону воздержаться от враждебных действий против Польши, которая к тому времени уже за- явила о своих территориальных претензиях к Чехословакии. Все это было похоже на имитацию военных переговоров, которую советское руководство уже знало по опыту 1937 г. Гамелен впоследствии ставил под сомнение готовность СССР на деле выступить в защиту Чехословакии: «[Советский военный атта- ше  – авт.] не скрыл от меня, что, по его мнению, Польша могла высту- пить на стороне Германии против Чехословакии, чтобы вернуть Тешин. В этом случае, первой задачей для России становилось решить поль- скую проблему. Было видно, что его это радовало»3. В выступлении перед парламентской комиссией в 1947 г. генерал развил эту мысль: «Чего на самом деле хотели русские? … Я об этом ничего не знаю… но с тех пор эта проблема не оставляет меня, и я спрашиваю себя: могла ли тогда Россия на самом деле быстро вступить в войну против Герма- нии?»4. Советская стратегия в ходе Судетского кризиса действительно скорее следовала за быстро меняющимися обстоятельствами, чем име- ла некое четко заданное направление5, но такой ее характер во многом был связан именно с глубоким недоверием к потенциальным союзни- кам и, в первую очередь, Франции. 1   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1146. Л. 160. 2   Там же. Л. 161. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 348. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 394. 5   Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the Coming of World War II. New York, 2004. 282 Даладье подписывает Мюнхенский соглашения. Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 183-R72204 / CC-BY-SA 3.0 Улетая 26 сентября в Лондон, Даладье заготовил проект декрета о всеобщей мобилизации и текст радиообращения к нации, который он собирался озвучить в день объявления войны, считавшейся практиче- ски неизбежной1. Подписание Мюнхенских соглашений 30 сентября на время сняло эту опасность. Все решилось в последний момент. В игре нервов Гитлер оказался сильнее иррациональной веры Чемберлена в честность фюрера, того внутреннего страха перед войной, который Даладье так и не смог изжить, внутреннего нежелания французских политиков рисковать, проступавшего через все их бравурные заявле- ния. Глава французского правительства подписал акт о капитуляции Чехословакии, хорошо понимая все последствия подобного шага. Франция как великая европейская держава расписалась в своей недее- способности. Это понимали уже современники. «Франции, – признавался М.  М.  Литвинову в сентябре 1938 г. Эррио, фактически воспроизводя аргументацию «группировки Бонне», – сейчас уже не под силу играть 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 35. 283 роль действительно великой державы: численность ее населения па- дает, финансы в полном расстройстве, внутренняя борьба обострена до крайности, авиация запущена, связи в Центральной и Восточной Европе подорваны и существуют больше номинально… Скоро насту- пит момент, когда Франции придется делать выводы из создавшейся ситуации». «Вот до чего докатилась Третья Республика!», – подыто- жил записавший суть этого разговора советский полпред в Лондоне И.  М. Майский1. Какую роль в этом дипломатическом поражении сыграло коман- дование вооруженных сил? Едва ли кто-то из высших офицеров все- рьез рассматривал возможность объявления войны Германии из-за Че- хословакии. В июне 1941 г. Даладье вспоминал: «Он [Гамелен – авт.] был за войну уже в сентябре [19 – авт.]38 г. и советовал мне скрыть от Англии состояние нашей авиации»2. Вряд ли за этими словами кроется нечто большее, чем желание низвергнутого, заключенного под арест государственного деятеля, наблюдавшего военный крах Франции, оправдать свой курс и разделить ответственность за принятые судьбо- носные решения. Вероятно, близок к истине М. Александер: «Гамелен не противился бы решению правительства воевать за Чехословакию в сентябре 1938 г., но он и не являлся сторонником подобного варианта действий»3. Для реализации военного сценария в сентябре 1938 г., с точки зрения Франции, отсутствовали два ключевых условия: удовлет- ворительное состояние вооруженных сил и британские гарантии помо- щи. Ценой сдачи Судет и обвального ослабления своих международ- ных позиций Франция создала предпосылки для их реализации: она выиграла время для завершения перевооружения, а Великобритания, гарантировав целостность того, что осталось от крупной европейской страны, взяла на себя обязательства по обеспечению статус-кво на континенте. Париж окончательно встраивался в фарватер внешней по- литики Лондона. Новый франко-британский союз возникал на руинах Чехословакии. 1   Майский И. М. Дневник дипломата. Лондон, 1934–1943. Кн. 1. М., 2006, с. 272. 2   Daladier E. Journal de captivité, p. 88. 3   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 279. 284 Г л а в а VI ВОЗРОЖДЕНИЕ ФРАНКО-БРИТАНСКОГО СОЮЗА (1939 г.) Мюнхенские соглашения вызвали волну энтузиазма в Лондоне и Париже, однако она быстро схлынула. Вместо того чтобы встать на путь мира, как того желал бы главный глашатай Мюнхена Чемберлен, Гитлер, недовольный тем, что его экспансионистские планы оказа- лись временно сорваны, форсировал военные приготовления. Биограф фюрера И. Фест пишет по этому поводу: «Недовольство Гитлера ис- ходом мюнхенской конференции, естественно, усиливало его нетерпе- ние. Уже спустя десять дней он передал Кейтелю строго секретный перечень вопросов относительно военных возможностей рейха… 21 октября он дал указание о военных акциях с целью “ликвидации остальной части Чехии”, “овладения Мемельской областью” и, кроме того, распорядился в дополнительном указании от 24 ноября подгото- виться к оккупации Данцига»1. 14 октября Геринг анонсировал старт новой масштабной программы перевооружения, «по сравнению с кото- рой все предыдущие достижения были ничтожны». Люфтваффе пред- полагалось увеличить пятикратно. Флот должен был ускорить ввод в строй новых крупных надводных кораблей и подводных лодок. Для армии планировалось заказать новые объемы тяжелого вооружения, в первую очередь крупнокалиберных артиллерийских систем и танков2. События 9–10 ноября 1938 г., вошедшие в историю как «Хрустальная ночь», подтвердили, что Гитлер в своих действиях по-прежнему руко- водствуется разрушительной и агрессивной идеологией. Шаги, сделанные Германией после заключения Мюнхенских со- глашений, не остались не замеченными в Лондоне и Париже. Курс Чемберлена постепенно утрачивал поддержку членов его правитель- ства. Сам премьер-министр, наблюдая за тем, как на глазах рассеи- 1   Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну, с 294–295. 2   Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики, с. 378. 285 Даладье и Бонне в Париже в день подписания Мюнхенских соглашений. Источник: Keystone-France вается «дух Мюнхена», был вынужден согласиться со словами главы Форин Офиса Э. Галифакса, констатировавшего, что политика поиска взаимопонимания с Берлином, по крайней мере, временно, себя исчер- пала1. У Даладье иллюзий было еще меньше. Он испытывал острое чувство национального унижения и не верил в то, что уступки Гитлеру помогут спасти мир. Уже в день возвращения из Мюнхена он сказал своему сыну: «Не беспокойся – ты будешь воевать, и война продлится гораздо дольше, чем мы того хотим»2. «Мюнхенское соглашение – это лишь короткая передышка, – признавался он тогда же. – Гитлер найдет повод для того, чтобы развязать вооруженный конфликт, прежде чем он утратит свое военное превосходство»3. 4 октября, выступая перед палатой депутатов по итогам своей поездки в Германию, председатель Совета министров открыто гово- 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 685. 2   Daladier E. Journal de captivité, p. 15. 3   Цит. по: Maiolo J. Cry Havoc, p. 281. 286 рил о том, что продолжало его заботить: «Тот факт, что нам удалось сохранить мир, не означает, что мы можем опустить руки. Напротив, это должно стать сигналом к новой концентрации усилий французской нации… Первой задачей каждого является работать на своем месте с полной отдачей. Мир будет сохранен лишь при том условии, что наше производство позволит нам на равных говорить с окружающими нас народами. Мир будет сохранен лишь в том случае, если мы будем располагать здоровыми финансами, и сможем рассчитывать на все ресурсы, которыми обладает нация»1. Гонка вооружений, таким обра- зом, лишь набирала темп. Именно после Мюнхена французское пра- вительство взяло курс на жесткое решение проблем перевооружения: «декреты Рейно» ввели строгий контроль над рабочей силой, право на забастовку ограничивалось, коалиция Народного фронта, которой до сих пор приходилось учитывать мнение левых партий, прекратила свое существование. В начале октября Гамелен представил Даладье меморандум, кото- рый характеризовал стратегическое положение в Европе, сложившееся после раздела Чехословакии: «В то время как Франция фактически все больше изолируется от центральной и даже восточной Европы (нынеш- нее положение тяжелее, чем то, которое сложилось в 1914 г., так как на востоке Европы Франция больше не располагает противовесом в виде царской России), перед Германией, поглотившей Австрию, окружив- шей Чехословакию и уменьшившей ее территорию, открывается путь к Дунаю. Она может незамедлительно воспользоваться этими результа- тами и продолжит добиваться фундаментальных целей своей политики Drang nach Osten»2. Италия становилась очевидным противником. Она еще не оформила военный союз с Германией, однако уже в ноябре зая- вила о своих претензиях на французские территории: Ниццу, Савойю, Корсику, Тунис3. В декабре итальянский МИД известил французского посла о денонсации двустороннего соглашения от 1935 г. В перспективах «тыловых союзов» Гамелен все больше разочаро- вывался. Россия, по его мнению, по-прежнему «оставалась загадкой». Доклад Второго бюро от 20 октября рисовал мрачную картину воспри- ятия Мюнхенских соглашений в Советском Союзе: «Считается, что 1   Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1938. 4 oct. 2   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 145. 3   Белоусов Л. С. Муссолини, с. 247. 287 ни Франция, ни Великобритания не готовы к силовому сдерживанию германской экспансии в центральной и восточной Европе… Советские руководители опасаются столкновения “лицом к лицу” с Германией и могут прийти к выводу о необходимости пересмотра своей внешней политики… СССР может вернуться к политике соглашения с Германи- ей, последствия которой ощутит на себе Польша»1. «Двурушническое» поведение Польши вызывало у Гамелена растущее раздражение: «Что касается Польши, чье двуличное поведение проявилось в ходе послед- него кризиса, насколько мы можем быть уверены в том, что она не вошла в фарватер Германии, получив обещание больших компенсаций в Литве и на Украине?». В ноябре после беседы с французским послом в Варшаве генерал сделал важный вывод о перспективах отношений с Польшей: «Настолько импульсивная нация может однажды ввязаться в авантюру, а ее непреклонная позиция мешает нашим отношениям с Россией»2. В этой связи Гамелен настаивал на форсированной подготовке к затяжной войне и необходимости дальнейшего укрепления взаимодей- ствия с единственным потенциальным союзником – Великобританией. Альтернатив этому практически не оставалось. Французскую страте- гию на ближайшее время главнокомандующий представлял в следую- щем виде: «Отразить возможное нападение объединенных сил Герма- нии и Италии; затем иметь возможность вести долгую войну, которая позволит выиграть время для формирования коалиции и приведет к истощению наших противников, лишенных поставок ряда важных ре- сурсов; иметь возможность при необходимости разгромить Италию на земле, в воздухе и на морях»3. Вопрос о судьбе Восточной Европы при этом оставался без ответа. Гамелен упомянул о сотрудничестве с Вели- кобританией с целью «противодействия новому германскому продви- жению на востоке Европы», но механизмов этого взаимодействия не обозначил. По поручению Даладье его доклад был разослан начальни- кам штабов родов войск с целью выработки согласованной стратегии. Итоговое обсуждение показало, что французские вооруженные силы по-прежнему не едины во взглядах на будущую войну4. 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936-1939). T. 12, p. 313. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 380. 3   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 148– 149. 4   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 299–300. 288 Командования флота и колониальных войск в целом одобрили ме- морандум, который, признавая неизбежность войны на истощение и формирование в Европе статичного фронта, открывал перед соответ- ствующими родами войск перспективы широкого применения с целью обеспечения морской блокады Германии и ликвидации итальянского присутствия в колониях1. Выступивший от имени командования ави- ации Вюймэн подверг текст документа критике. Он подчеркивал, что британская поддержка оставалась неизвестной величиной, откуда вы- текало, что «в части сухопутных сил в начале конфликта, в котором мы бы противостояли Германии и Италии, Франция оказывалась в оди- ночестве». «В этих условиях, – подытоживал генерал, – наш разгром представляется неизбежным»2. Отсутствие гарантий британской помо- щи означало, что и в воздухе Франция сталкивалась бы с превосхо- дящей мощью противника. В качестве выхода из ситуации начальник штаба ВВС предлагал активизировать контакты с Италией, Польшей и франкистской Испанией, в том числе и ценой окончательного разрыва с Советским Союзом. Такая внешнеполитическая комбинация долж- на была помочь Франции избежать войны. Заместитель Гамелена по Генштабу армии Кольсон не согласился с выводами своего шефа. По его мнению, уйти в глухую оборону, позволив Германии захватить ре- сурсы Восточной и Юго-Восточной Европы, означало бы для Франции встать на путь неминуемого поражения – усилившийся, таким обра- зом, Третий Рейх получал возможность выстоять в войне на истоще- ние. Генерал настаивал на том, что Парижу жизненно важно создать противовес Берлину на его восточных рубежах3. Попытка механически суммировать эти мнения вела лишь к но- вым противоречиям. 25 ноября на заседании начальников генеральных штабов Гамелен уточнил свое видение французской стратегии в буду- щей войне: «В начале конфликта мы можем занять выжидающую пози- цию. Нам в первую очередь потребуется организовать оборону. Лишь после того, как английское участие приобретет необходимые масшта- бы, мы сможем планировать наступление против Германии. С этой точки зрения выбор ясен: в воздухе нам потребуется скорее истреби- тельная авиация, чем бомбардировочная. На земле важны укрепления 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 250– 254. 2   Ibid., p. 366. 3   Jackson J. The Politics of Depression in France, p. 318–319. 289 на северной границе, ввиду опасности того, что Германия атакует нас через Бельгию»1. Без ответа оставался вопрос применения мобильных соединений. Проблема стратегического взаимодействия с тыловыми и фланговыми союзниками и партнерами также повисала в воздухе. Речь, таким образом, шла о двух конкурирующих стратегиях. Рассчитывая на поддержку англосаксонских держав и своей империи, Франция могла окончательно уйти из Восточной Европы, оставив эту часть континента Германии, а вместе с ней – колоссальные ресурсы и возможность вести глобальную войну. К этой точке зрения склонял- ся Бонне, считая, что у Франции, в любом случае, нет возможности предотвратить реализацию подобного сценария. Альтернативой окон- чательному превращению в младшего партнера Великобритании явля- лось продолжение борьбы за Восточной Европу с целью сдерживания германской экспансии. Очевидных сторонников из числа военно-по- литических «тяжеловесов» у нее в октябре-ноябре не было. После Мюнхена этот путь казался тупиковым. Следование по нему влекло за собой серьезные риски, однако лишь он позволял Франции сохранить статус великой державы и рассчитывать на успешный исход войны на истощение. Эта дилемма стала ключевой в ходе дискуссии о возмож- ной переориентации французской стратегии осенью-зимой 1938 г. Бонне продолжал верить в перспективы «умиротворения». Как и Чемберлен, возможность решения проблемы войны и мира он видел в воссоздании структуры, схожей с «пактом четырех» 1933 г. – фран- ко-германо-итало-британского кондоминиума по управлению Евро- пой2. Начать предполагалось с окончательного «погашения счетов» с Германией. Франсуа-Понсе, покидавший Берлин, чтобы занять долж- ность посла в Италии, в октябре писал в Париж: «Правительство долж- но приложить усилия для того, чтобы на другой чаше весов, против той огромной цены, которую мы заплатили за мир, оказалась наибольшая из возможных гарантий, способная продлить этот мир… Нужно по- пытаться получить от Гитлера письменные гарантии границ Франции, обязательство не касаться их и не предпринимать ничего, что могло бы затронуть двусторонние отношения, без предварительных консуль­ 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 301; Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 803–806. 2   Обичкина Е. О. Мюнхенская политика: Франция в поисках безопасности в пери- од чехословацкого кризиса (сентябрь 1938 г. – март 1939 г.) // Электронный науч- но-образовательный журнал «История», 2019, т. 10, № 6 (80). 290 таций»1. В ходе начавшихся переговоров Бонне и министр иностран- ных дел Германии И. фон Риббентроп согласовали текст франко-гер- манской декларации, в которой подтверждались заинтересованность сторон в сохранении добрососедских отношений, отсутствие террито- риальных претензий и готовность согласованно решать международ- ные вопросы2. Подписание декларации должно было состояться в ходе визита Риббентропа в Париж. Речь шла о соглашении, аналогичном германо-британской догово- ренности о взаимопонимании, оформленной в Мюнхене одновременно с соглашением по Чехословакии3. Свою декларацию Бонне назвал ее «сестрой»4. Она должна была закрепить за Францией место одного из членов нового европейского ареопага. Однако глава МИД не учел тех настроений, которые сформировались в Париже после Мюнхена. Не- довольство чрезмерными уступками, сделанными Гитлеру, проявляли даже постоянно колебавшиеся французские министры. На заседании правительства 23 ноября, в ходе которого обсуждался проект фран- ко-германской декларации, их мнения разделились. Многие из них сомневались в целесообразности подобного шага, который подчеркивал бы усиление внешнеполитических позиций Германии. Перспектива визита Риббентропа в Париж вызвала особые возражения на фоне событий «Хрустальной ночи»5. Даладье в целом скептически отнесся к возможной встрече с министром иностранных дел Германии. Правительство решило донести до германского посла, что обстоятельства не благоприятствуют визиту Риббентропа, однако начавшаяся через несколько дней всеобщая стачка – реакция на «де- креты Рейно» – снова отвлекла главу правительства и его ключевых сотрудников6. Бонне умело воспользовался этим для реализации свое- го замысла. 6 декабря в Париже министры иностранных дел Франции и Германии подписали совместную декларацию. Значение документа оказалось сильно преувеличенным. Бонне рассматривал его в качестве основы дальнейшего франко-германского 1   Bonnet G. De Munich à la guerre. Paris, 1967, p. 209. 2   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 88– 89. 3   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 647–651. 4   Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 225. 5   Молодяков В. Э. Риббентроп. Упрямый советник фюрера. М., 2008, с. 129-130. 6   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 307. 291 сближения, закрепляющей статус-кво в Европе. Немцы подходили к делу иначе. «Риббентроп, – отмечает З. Стейнер, – видел в подписании декларации возможность укрепить французов в их прекраснодушии. Он заверил обеспокоенного Муссолини, что пакт не имел большого значения»1. Гитлера воспринимал его как акт о сдаче Францией своих позиций в Восточной Европе. За несколько недель до начала Второй мировой войны в ходе обмена мнениями Риббентроп проинформи- ровал Бонне о том, что статьи декларации касались лишь Западной Европы и не могли ограничивать законных интересов Германии на востоке2. Кампания по ее обсуждению и принятию в значительной степени являлась личным проектом главы Кэ д’Орсэ. Большая часть военно-по- литического руководства страны не была готова к столь серьезному отступлению. Его отношение к франко-германской декларации от 6 декабря лучше всего в мемуарах выразил Гамелен: «Признаюсь, что я был настроен очень скептически. Потому, чтобы не впутываться в этот вопрос, я сделал так, чтобы отсутствовать [во время проведения переговоров – авт.]»3. По справедливому замечанию Е. О. Обичкиной, «высшее руководство страны рассматривало документ, скорее, как от- срочку, позволявшую восстановить дипломатический и военный ба- ланс в Европе»4. Гораздо большего в Париже ожидали от взаимодействия с Велико- британией. Кроме Бонне во Франции мало кто рассчитывал на то, что Мюнхен снимет угрозу войны, нависшую над страной, следовательно, укрепление сотрудничества с Лондоном вплоть до заключения воен- ного союза превращалось в первоочередную задачу. В этом вопросе усилия Кэ д’Орсэ были поддержаны как командованием армии, так и высшим политическим руководством страны. Уступки, сделанные Даладье в Мюнхене, во многом объяснялись его стремлением добить- ся окончательного соглашения с Великобританией, основой которого стали бы конкретные совместные обязательства на континенте. В ноя- бре командования родов войск активно обсуждали возможные форма- 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 714. 2   Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 226. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 380. 4   Обичкина Е. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг.: от «умиротворения» к «сдерживанию», или политика гарантий // Вестник МГИМО университета, 2009, специальный выпуск к 70-летию начала Второй мировой войны, с. 103. 292 ты франко-британского военного сотрудничества. Итог дискуссиям в записке на имя Даладье от 23 ноября подвел Гамелен. Предлагалось как можно раньше сконцентрировать на француз- ской территории значительные британские сухопутные контингенты и с этой целью настаивать на формировании в Великобритании но- вых армейских соединений, оснащенных бронетехникой. Флоты двух стран должны были разделить ключевые участки мирового океана на зоны ответственности. На Королевские ВВС предполагалось возло- жить ответственность за проведение стратегических бомбардировок. «Французам и британским генеральным штабам трех родов войск сле- дует немедленно вступить в контакт, чтобы при необходимости избе- жать импровизации при организации операций, которые можно подго- товить в мирное время»1, – подытоживал Гамелен. 23–24 ноября с визитом в Париж прибыли Чемберлен и Галифакс. Британские министры собирались закрепить успех, достигнутый 30 сентября, и добиться от Франции новых обязательств в рамках поли- тики «умиротворения». Чехословацкий опыт расценивался ими как слишком рискованный: Париж едва не втянул Лондон в войну. Вели- кобритания хотела взять на себя роль локомотива совместной поли- тики на международной арене. Ожидания сторон не совпали. Даладье требовал гарантий на случай повторения кризиса, подобного Судет- скому. Галифакс утверждал, что обязательства в отношении новых границ Чехословакии, зафиксированные в Мюнхенских соглашениях, могут вступить в силу лишь при наличии консенсуса трех из четырех держав-гарантов, что фактически лишало их смысла. Даладье наста- ивал на значительной военной помощи со стороны Великобритании в случае войны. Он говорил о том, что две пехотные дивизии, пере- брошенные на континент не ранее, чем через три недели после начала конфликта, никак не помогут Франции отразить «внезапную атаку». Повторяя соображения Гамелена, он предлагал британцам формиро- вать дополнительные соединения, делая акцент на их моторизации и механизации2. Чемберлен уклонился от предоставления каких-либо гарантий, отметив, что «французам стоит и самим о себе позаботиться и особенно разобраться с их авиацией, которая оставалась в катастро- фическом положении»3. 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 740. 2   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 712. 3   Девлин М. А. Невилл Чемберлен. Джентльмен с зонтиком. М., 2019, с. 215. 293 По мнению британского премьера, Альбион находился в большей опасности перед лицом возможного германского воздушного удара, и правительство должно было в первую очередь думать об этой опас- ности, а не о создании сухопутной армии для войны на континенте. Продолжение сотрудничества с Францией в Лондоне рассматривали с точки зрения дальнейшего превращения Парижа в своего младшего партнера и его отказа от любой самостоятельной политики. Ставкой здесь должна была стать судьба Восточной Европы. В октябре Гали- факс открыто признал: «Впредь мы должны считаться с германским доминированием в Центральной [и Восточной – авт.] Европе. Впро- чем, я и раньше считал, что когда Германия вернет себе силы, которы- ми всегда обладала, это доминирование окажется неизбежным в силу географических и экономических причин»1. Бонне в мемуарах доказы- вал, что «никогда не собирался оставлять Восток Европы Германии»2, однако в конце 1938 г. он по крайней мере колебался в этом вопросе, лелея надежды на большое соглашение великих держав, которое ре- шит все международные проблемы. Между тем, в Париже, вероятно, в конце ноября – начале декабря приняли окончательное решение о том, что, несмотря на сомнительную ценность «тыловых союзов», оставлять Восточную Европу Гитлеру нельзя. 19 декабря в докладе на имя Даладье Гамелен писал: «Франция должна считаться с той перспективой, что ось Берлин-Рим в скором времени, весной или в начале лета 1939 г., поставит ее перед пробле- мой нового вооруженного конфликта… Стратегия, о которой идет речь, предполагает определение карты будущего театра военных дей- ствий… Весь вопрос сводится к пониманию того, готова ли Франция отказаться от статуса великой державы и оставить Германии гегемо- нию не только в Центральной Европе, но и на европейском востоке… Помимо Франции речь идет о судьбе всех демократических держав. Мы стали свидетелями применения силы против Чехословакии. Сегод- ня мы видим, что то же подготавливается в отношении Польши»3. Даладье дал на это недвусмысленный ответ: «Распространившая- ся в последнее время мысль о французском бессилии, о французском отречении – это странная иллюзия… Мы понимаем, что на нарастание 1   Imlay T. The Making of the Anglo-French Alliance, 1938–1939 // M. Alexander, W.  J. Philpott (eds.). Anglo-French Defence Relations, p. 101. 2   Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 226. 3   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 740. 294 угрозы своей безопасности Франция должна отвечать увеличением своей мощи»1. В декабре 1938 г. Гамелен вернулся к идее «восточно- го щита». То, что он предлагал, фактически воспроизводило ту идею, которую за семь лет до него в иных международных условиях, но уже предвидя будущую политику Гитлера, сформулировал Вейган: дамо- кловым мечом, подвешенным над восточной границей Германии, дол- жен был стать блок в составе Польши, Румынии, Югославии и Тур- ции, который пользовался бы ресурсной и логистической поддержкой СССР. В конце декабря Генштаб сухопутных сил подготовил проект организации военного сотрудничества восточноевропейских стран в случае их конфликта с Германией2. По мнению французского главно- командующего, Берлин видел своей ключевой задачей не дать «фран- ко-английской дипломатии прийти в себя и создать в Восточной Евро- пе фронт против германизма»3. В начале 1939 г. объективное обострение военной угрозы, не спа- давшей, несмотря на все старания «умиротворителей», понимание того, что в сентябре 1938 г. Франция полностью исчерпала лимит ди- пломатических уступок, сохранявших за ней великодержавный статус, относительная стабилизация внутриполитической ситуации, решение экономических проблем и первые очевидные результаты программы перевооружения вселяли в руководство Франции определенную уве- ренность и способствовали формированию у него единства целей. Стратегия постепенно консолидировалась в условиях чрезвычайной ситуации, когда набор вариантов действий, чем дальше, тем все боль- ше, сокращался: пространства для маневрирования и отступлений практически не оставалось. «После Мюнхена речь шла не о том, вы- ступать ли против, а о том, когда и по какому вопросу выступать про- тив»4, – замечает М. Александер. Позиции Бонне во главе Кэ д’Орсэ быстро ослабевали, а Даладье и Гамелен вели себя все более напористо в диалоге с британцами. 3–6 января 1939 г. председатель Совета министров посетил Кор- сику и французские владения в Северной Африке – Тунис и Алжир. После фактически официально озвученных в Риме территориальных претензий сам факт поездки и сделанные в ходе нее заявления недвус- 1   Цит. по: Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 312. 2   Jackson P. France and Nazi Menace, p. 319. 3   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 425. 4   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 279. 295 мысленно говорили о жесткой бескомпромиссной позиции, занятой французским правительством1. Подобные действия явно диссонирова- ли с внешнеполитической линией Чемберлена. Спустя несколько не- дель после турне Даладье он в сопровождении Галифакса нанес визит в Рим, где, на фоне разгоравшейся в стране шумной антифранцузской кампании, провел переговоры с Муссолини. «[Чемберлен и Галифакс  – авт.] дружно улыбались, рассыпались в любезностях, уверяли, что не сомневаются в благих намерениях дуче и признают исключительную роль “оси” в европейских делах», – отмечает Л. С. Белоусов2. Воин- ственное поведение Даладье вызвало недовольство его британского коллеги. Целью политики «умиротворения», очевидно, становилась Италия, и в Париже понимали, за чей счет ей будут сделаны уступки. В то же время курс, проводимый Чемберленом, постепенно терял поддержку в Лондоне. 15 декабря в докладе на имя Даладье военный атташе Франции в Великобритании генерал П. Лелонг писал: «В по- следние две недели британское общественное мнение демонстриру- ет признаки более жесткого отношения к оси Рим – Берлин и более ярко выраженной симпатии к Франции». В качестве причин подобно- го изменения генерал называл «атаки германской прессы против Ве- ликобритании», вызванные той позицией, которую британцы заняли по поводу событий «Хрустальной ночи», «итальянские требования к Франции, которые здесь рассматриваются как необоснованные, неу- местные и совершенно неприемлемые», «улучшение общей ситуации во Франции после провалившейся забастовки 30 ноября»3. Командование британской армии традиционно занимало особую позицию по вопросу обеспечения европейской безопасности. Генера- лы, не являясь открытыми сторонниками военного союза с Францией, были более склонны прислушиваться к аргументам французской сто- роны, чем политики. 14 декабря Лелонг сообщал в Париж, что пред- ставители военного министерства и Форин Офиса при любой встрече говорят о «необходимости тесного сотрудничества между Францией и Великобританией»4. 31 декабря военный министр Великобритании Л.  И. Хор-Белиша в разговоре с Гамеленом критически высказывался 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 329–330. 2   Белоусов Л. С. Муссолини, с. 247. 3   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 293– 294. 4   Ibid., p. 266. 296 о действиях двух правительств в ходе Судетского кризиса и признал необходимость увеличения британских сухопутных сил1. В октябре в знак протеста против мюнхенской политики кабинета в отставку ушел Первый Лорд Адмиралтейства Д. Купер. В своей прощальной речи он предсказал скорое начало европейской войны и заявил, что Лондон не сможет уклониться от участия в ней2. Менялась и точка зрения дипломатического корпуса. Военный ат- таше в Париже полковник У. Фрэйзер в декабре 1938 г. предупреждал свое правительство, что ухудшение стратегического положения Фран- ции после Мюнхена может серьезно ослабить ее решимость противо- стоять германскому давлению. В этом случае может сложиться ситуа- ция, при которой Третий Рейх станет фактическим хозяином Западной Европы со всеми вытекающими отсюда последствиями для безопас- ности Альбиона. Эти же опасения высказывал и посол Э. Фиппс. По его словам, при отсутствии британской поддержки Франция могла от- казаться от дальнейшего сдерживания Германии. Эту озабоченность, чем дальше, тем в большей степени, разделял Галифакс3. Сотрудники берлинского посольства, возглавляемого одним из энтузиастов поли- тики «умиротворения» Н. Гендерсоном, в обход своего шефа инфор- мировали Лондон о том, что Германия форсировано готовится к войне вопреки всем расчетам Чемберлена4. В заявлениях французов о том, что они не могли в одиночку гаран- тировать безопасность Западной Европы, не было ничего нового. Как известно, Гамелен в своих переговорах с британцами неоднократно прибегал к такой тактике, пытаясь заручиться обязательствами воен- ной помощи на континенте. Однако к началу 1939 г. многое поменя- лось. Как отмечает Р. А. Сетов, «в первые месяцы 1939 г. обозначилась перспектива превращения Германии в явно доминирующую силу в Европе, что представляло серьезную и непосредственную угрозу для Великобритании и Франции»5. Германия становилась слишком силь- ной, и в Лондоне не могли этого не замечать. Те аргументы о недоста- точности германского военного потенциала для начала новой войны, которые в 1936 гг. противопоставлялись доводам Гамелена, больше не 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 380–381. 2   Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 291. 3   Imlay T. The Making of the Anglo-French Alliance, 1938–39, p. 103–104. 4   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 721. 5   Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 180. 297 имели отношения к реальности: Третий Рейх действительно обладал массовой боеспособной армией, очевидным превосходством в ави- ации, как над Францией, так и над Великобританией, и, кроме того, наращивал военно-морское могущество: летом 1938 г. Гитлер прика- зал ускорить строительство суперлинкоров «Бисмарк» и «Тирпиц», а также реализацию программы создания подводного флота. В июне 1938  г. он распорядился начать подготовку плана войны против Вели- кобритании1. Колебания французской политики, причиной которых во многом был сам Уайтхолл, также казались все более опасными. Их амплитуда становилась угрожающей, и никто в Лондоне не мог исключить, что на очередном витке попыток уйти от вооруженного конфликта Бон- не не решит договориться с Германией о большой сделке, которая превратит Париж в младшего союзника Берлина. «В этом контексте всеобщего смятения, – пишет Р. Янг, – особый страх перед тем, что французы могут оставить Нидерланды или не смогут полноценно за- щитить себя, усиливал британскую озабоченность по поводу будущего англо-французского альянса»2. В Лондоне были готовы пересмотреть свое отношение к французским «тыловым союзам», которые всег- да рассматривались как ненужная обуза. Однако даже объединенной франко-польской мощи не хватило бы для сдерживания Германии. Ве- ликобритании, хотела она того или нет, приходилось выбирать сторо- ну в уже тлевшей европейской войне. В подобной атмосфере неопределенности процесс переформатиро- вания всей международной системы безопасности запустило событие, которое еще годом ранее едва ли получило бы какой-то значительный отклик в Уайтхолле. В январе в Лондон по различным каналам начала поступать информация, что Берлин, столкнувшись с экономическими трудностями, которые в перспективе могли подорвать его способность участвовать в европейском вооруженном конфликте, решил действо- вать на упреждение. В меморандуме Форин Офиса от 29 января, пе- реданном французскому послу Ш. Корбену, отмечалось, что до кон- ца февраля Гитлер мог развязать агрессию в Западной Европе, либо поддержав захватнические планы Италии, либо, что считалось более вероятным, напав на Нидерланды.   Maiolo J. Cry Havoc, p. 263. 1   Young R. J. In Command of France, p. 225. 2 298 «Правительство Его Величества, – говорилось в меморандуме, – нисколько не желает нагнетать панические настроения, но нельзя не заметить, что сегодня, как в июле, августе и сентябре прошлого года, во всех отчетах [разведки – авт.] прослеживается одна общая тенден- ция… Стратегическая важность Голландии и ее колоний столь велика, что, по мнению правительства Его Величества, нападение Германии на Голландию должно рассматриваться как прямая угроза западным державам. Если мы не сможем ответить на этот вызов, наша неудача превратит Германию в господствующую силу в Европе. Чтобы избе- жать подобного варианта развития событий, правительство Его Вели- чества склонно считать, что у него не останется иного выбора, как рас- сматривать нападение Германии на Голландию в качестве casus belli»1. В беседе с Корбеном Галифакс выразился еще откровеннее: «Если Рейх действительно последует этому плану и вторгнется в Нидерлан- ды, Великобритании, чьи жизненные интересы окажутся под угрозой, придется взяться за оружие»2. Фиппсу и Фрэйзеру поручили провести зондаж в Париже: «И [глава военной разведки – авт.] Гоше, и Гаме- лен предупредили Фрэйзера о тех трудностях, с которыми столкнется Франция при попытке Германии пройти через Бельгию, и об опасности для франко-британской коалиции со стороны германских баз подво- дных лодок и авиации, расположенных в Нидерландах. Даладье в раз- говоре с Фиппсом также выразил озабоченность по поводу возможно- го германского вторжения через Нидерланды»3. Так называемая голландская военная тревога (Dutch War Scare) на самом деле являлась результатом мистификации. Соответствующие документы, видимо, были подброшены британским информаторам со- трудниками германской разведки, связанными с антигитлеровскими кругами высшего офицерства4. Расчет, вероятно, делался на то, что- бы заставить наконец Великобританию решительно выступить против агрессивных планов Берлина. Во Франции догадывались о том, что в Лондон поступила дезинформация, но решили воспользоваться сло- жившимися обстоятельствами, прибегнув к «искусно направляемой 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 821– 823. 2   Ibid., p. 807. 3   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 326. 4   Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 180. 299 тактике запугивания»1 и открыть британцам глаза на необходимость непосредственного военного взаимодействия. «В наших интересах,  – отмечалось в документе французского МИД, – чтобы британское правительство выступило в роли просителя и само искало нашего со- действия». Эту ситуацию предлагалось использовать для того, чтобы заставить Лондон активизировать свои военные приготовления, в част- ности, приступить к переговорам генеральных штабов и ввести в стра- не всеобщую воинскую обязанность2. В конце января возможность скорого захвата Германией Нидер- ландов и последующего развертывания воздушной войны против Ве- ликобритании открыто обсуждалась дипломатами, министрами и гене- ралами. Чемберлен скептически отнесся к сведениям разведки, однако ситуация уже развивалась вопреки его мнению. Начальники штабов заявили, что нападение на Нидерланды стратегически равноценно на- падению на Британские острова. По их словам, Великобритания не имела военных возможностей воспрепятствовать подобному сценарию и в этом вопросе полностью зависела от Франции. Чтобы поддержать французскую решимость, требовалось максимально быстро направить на континент хотя бы те ограниченные контингенты, которые можно было поставить под ружье. 1 февраля правительство приняло ряд важных решений. Вели- кобритания обязывалась объявить войну Германии в случае ее втор- жения в Нидерланды или Швейцарию. Для организации совместных операций планировалось провести переговоры между британским и французским генеральными штабами. В качестве театров военных действий обозначались Средиземноморье и Ближний Восток, а Ита- лия называлась потенциальным противником. Галифакс и его замести- тель А. Кэдоган предприняли зондаж в Вашингтоне с целью заручить- ся поддержкой президента Ф.Д. Рузвельта и попытались надавить на Брюссель, чтобы побудить его к пересмотру политики нейтралитета3. Численность британского контингента для отправки на континент ре- шили увеличить до 19 дивизий. В апреле в Великобритании ввели все- общую воинскую обязанность4. 1   Young R. J. In Command of France, p. 223. 2   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 819– 821. 3   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 723. 4   Imlay T. The Making of the Anglo-French Alliance, 1938–1939, p. 106. 300 Таким образом, спешно, «в пожарном порядке», без обстоятель- ного обсуждения Франция получила наконец, причем в максимально полном варианте, британские гарантии безопасности, к которым стре- милась с окончания Первой мировой войны. Все то, что предлагалось ей до сих пор (в 1919 г. на Парижской мирной конференции, в 1922 г. в ходе переговоров Бриана и Ллойд Джорджа в Канне, в 1925 г. в Ло- карно, в 1936 г. после ремилитаризации Рейнской области), по словам британского историка Р. Бойса, имело отношение не столько к предот- вращению военной угрозы, сколько к политическому торгу, без всяко- го реального намерения выполнять данные обещания1. Чтобы признать тот факт, что вне системы коллективной безопасности декларативные гарантии без военной составляющей не имеют никакого значения, Ве- ликобритании пришлось оказаться лицом к лицу с непосредственной угрозой ее метрополии. По иронии судьбы, поворот января-февраля 1939 г. основывался на неверной интерпретации французского пове- дения: именно в это время Даладье окончательно отходил от курса на «умиротворение» и начинал действовать решительно. Внезапно от- крывшаяся новая и плохо знакомая реальность заставляла британцев действовать спешно, необдуманно, кидаясь из крайности в крайность. В Париже, получив британские предложения, на некоторое вре- мя положили их под сукно, задержав свой положительный ответ до 24 февраля. «Французы хотели твердо убедиться в том, что этот дол- гожданный трофей точно от них не уйдет»2, – поясняет Р. Янг. Мета- ния Уайтхолла действительно могли показаться подозрительными. За неделю до появления официального французского ответа в парижской и лондонской прессе была напечатана подробная информация о гото- вящихся военных переговорах. Эта утечка, как подозревают историки, могла быть организована французами, чтобы не дать британцам воз- можность задним числом дезавуировать свои обязательства. Имея их на руках, Даладье мог смело продолжать движение в уже набранном направлении. В середине февраля, выступая перед Сенатом, он заявил, что если Польшу, Румынию и Югославию удастся привлечь к сдержи- ванию германского экспансионизма, а СССР окажет им материальную помощь, то «можно будет не опасаться тени войны в Европе»3. Анти- 1   Boyce R. The Great Interwar Crisis and the Collapse of Globalization. Basingstoke, 2009, p. 103–104. 2   Young R. J. In Command of France, p. 226. 3   Цит. по: Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 328. 301 германский курс Франции, теперь поддержанной и Великобританией, окончательно определился. Однако ни Даладье, ни Галифакс, все более уверенно контролировавший британскую внешнюю политику, не бра- ли за точку отсчета своих действий высокую степень вероятности во- енного конфликта. Их целью по-прежнему являлось избежать войны, а не выиграть ее. Конец этому негласному дипломатическому маневрированию, которое в первые две недели марта очевидно затягивалось, положи- ли события 15 марта 1939 г. Ликвидация Германией чехословацкого государства и присоединение Чехии к Третьему Рейху в качестве про- тектората Богемии и Моравии сделали невозможным продолжение мюнхенской политики. «На следующий день после того, как Гитлер вошел в Прагу, – вспоминал Даладье, – британское правительство вне- запно приняло то видение чехословацкого кризиса, которое я не пере- ставал отстаивать в ходе франко-британских переговоров в Лондоне. Оно наконец отказалось от своей навязчивой убежденности в том, что интересы Великобритании не распространялись дальше Рейна, от этой политики бессмысленного арбитража между Францией и Германией, и приняло поначалу, впрочем, с большой сдержанностью то, что мы на- зываем политикой коллективной безопасности посредством оказания взаимной помощи»1. Гитлер на самом деле не оставлял сторонникам «умиротворения» ни единого шанса. 22 марта под угрозой примене- ния силы Литва передала Германии город Клайпеду (Мемель) с при- легающей территорией. 23 марта было заключено румыно-германское экономическое соглашение, которое являлось важным шагом к превра- щению Румынии в сырьевой придаток военной экономики Третьего Рейха. 25 марта Муссолини предъявил ультиматум албанскому коро- лю и, не дождавшись ответа, к середине апреля полностью оккупиро- вал его страну2. Во Франции новости, поступавшие из Праги и Бухареста, вызвали тревогу, но не удивление. После Мюнхена и Даладье, и Гамелен гото- вились к худшему. В докладе, представленном главе правительства, ге- нерал рисовал тревожную картину: «Германия полностью охваты­вает Польшу с юга. Германия и Венгрия, увеличившие свою территорию за счет Чехословакии, теперь формируют блок. Вместе с Италией они   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 40. 1   Горохов В. Н. История международных отношений, с. 267. 2 302 Гитлер в пражском Граде, март 1939 г. Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 183-2004-1202-505 / CC-BY-SA 3.0 образуют центрально-европейский конгломерат, отделяющий нас от Польши, России и Балкан. Наши коммуникации в Средиземном море могут оказаться под серьезной угрозой. С завершением линии Зигфри- да… Германия сможет свободно атаковать в направлении востока и юго-востока. В то же время она возвела укрепления в долине Одера и в Восточной Пруссии на тот случай, если захочет начать с насту- пления на западе»1. Даладье принял решение о частичном призыве ре- зервистов, увеличении числа офицеров и выделении дополнительных средств на укрепление участка границы между Люксембургом и Дюн- керком. Гамелен отправился с инспекцией в войска, расположенные в восточных районах страны. В Париже ожидали действий Лондона. На столе военно-политиче- ского руководства в двух столицах лежала договоренность о проведе- нии переговоров между генеральными штабами, а также информация 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 401. 303 спецслужб и дипломатов, которая указывала на то, где Гитлер мог на- нести следующий удар. С октября 1938 г. шли германо-польские пе- реговоры, в ходе которых немцы настаивали на передаче им вольного города Данциг, строительстве в «польском коридоре» экстерритори- альной автострады и железной дороги, а также вхождении Варшавы в Антикоминтерновский пакт. В январе польское правительство от- вергло требования Берлина, после чего начался тяжелый торг. Немцы были готовы не форсировать территориальный вопрос, но настаивали на членстве Польши в Антикоминтерновском пакте, что превращало страну в сателлита западного соседа. Переговоры продвигались не- просто. После ликвидации остатков Чехословакии и волнообразного расширения германской сферы влияния в Восточной Европе Варшава оказалась в фактической изоляции. 4 марта Главный штаб польской ар- мии получил приказ приступить к разработке плана военной кампании против Германии1. В складывавшихся условиях дезориентированная британская ди- пломатия начала вести себя импульсивно и непоследовательно. Вме- сто решительного поворота к совместному военному планированию две последние недели марта она потратила на спешное сколачивание новой внешнеполитической комбинации, которая должна была осту- дить пыл Гитлера, но при этом сохранить хотя бы гипотетическую воз- можность вернуться за стол переговоров. 20 марта Лондон выступил с инициативой заключения четырехстороннего соглашения между Вели- кобританией, Францией, Польшей и СССР в виде общей декларации, предполагавшей взаимные консультации в случае угрозы какому-ли- бо европейскому государству с возможностью оказания «совместного сопротивления» агрессору2. Речь шла о судорожных попытках навер- стать все то, что британская дипломатия упустила за последние семь лет, – воссоздать из пепла систему коллективной безопасности, «под- перев» ее прямым вовлечением Великобритании в поддержание мира на континенте. Пытаясь сохранить свою «блестящую изоляцию», Лон- дон во многом утратил понимание того, насколько изменилась между- народная политика. В поисках рецепта урегулирования европейского кризиса в Уайтхолле не нашли ничего лучше, чем обратиться к соб- ственному опыту 1914 г.   Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 240–242. 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 735. 2 304 «Английские государственные деятели, – писал Р. Арон, – убеди- ли себя, будто четкая позиция Даунингстрит, сообщенная Берлину не позднее 25 июля [1914 г. – авт.], могла предотвратить роковые события. Отсюда трогательные и смешные старания г-на Невилла Чемберлена при каждом из кризисов 1938–1939 годов оповещать мир и фюрера о том, что британская империя не останется нейтральной, если Фран- ция будет втянута в конфликт с рейхом. В Берлине никто в этом и не сомневался, но времена изменились»1. Если когда-либо существовала возможность остановить Гитлера перспективой консолидированного отпора европейских держав при консолидирующей роли Лондона, то к марту 1939 г. она явно была утрачена. Франция согласилась примкнуть к четырехсторонней декларации, но ни Польша, ни Румыния не хотели подписывать документ вместе с советским представителем. Москва же считала бессмысленным и опасным присоединяться к соглашению без участия в нем своих западных соседей2. Единый фронт антигитлеровских держав был, таким образом, тор- педирован. В этой ситуации британский кабинет и последовавшее за ним французское правительство приняли одно из наиболее спорных решений за всю историю существования Версальской системы меж- дународных отношений. 31 марта по предложению Галифакса Вели- кобритания объявила о предоставлении односторонних гарантий безо- пасности Польше. 13 апреля к британским гарантиям присоединилась Франция. В значительной степени принятое решение являлось спон- танным. Прибегнув к нему, британцы поставили себя в ту самую си- туацию, которой всячески стремились избежать после 1918 г. Решение об участии Великобритании в европейской войне теперь принималось не в Лондоне, а в Варшаве группой упрямых авантюристов с обострен- ным националистическими чувствами3. Их реальных намерений никто не знал. Как впоследствии признавал Даладье, у французов не было уверенности в том, что поляки в последний момент не поддадутся на- жиму из Берлина и не окажутся «в руках Германии»4. Французское руководство, в отличие от британского, действовав- шего реактивно, имело более объективное представление о положении 1   Арон Р. История ХХ века, с. 91. 2   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Евро- пу: 1939–1941. М., 2000, с. 63. 3   См. подробнее: Борисенок Ю. А., Кузьмичева А. Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // Новая и новейшая история, 2018, № 2. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 42. 305 дел. Оно было готово идти дальше деклараций о единстве действий. Как заявил 13 апреля Даладье, целью Парижа являлась организация взаимодействия между всеми государствами, «твердо решившими противостоять любым попыткам установления чужого [господства – авт.]»1. Франция рассматривала гарантии Польше и Румынии не только как предостережение Гитлеру, но и в качестве инструмента выстраи- вания «восточного щита» против германского экспансионизма. Имен- но Даладье настоял на распространении франко-британских гарантий на Румынию и Грецию. Политические обязательства великих держав должны были консолидировать большой восточноевропейский блок, о котором в декабрьском докладе председателю Совета министров пи- сал Гамелен. Это не означало возвращения к логике военно-политиче- ских альянсов: французское руководство, как и британский кабинет, продолжало исходить из того, что войны необходимо избежать любой ценой. Но в отличие от Уайтхолла оно считало, что деклараций, пусть самых громких, для этого недостаточно. Германии требовалось проти- вопоставить коллективную политическую волю миролюбивых стран, подкрепленную военной мощью. Однако Польша оказалась не лучшим партнером для реализации этого плана. В ходе своего визита в Лондон в начале апреля глава ее МИД Ю. Бек уклонился от обсуждения с британцами хода герма- но-польских переговоров, дав понять, что Варшава будет и в даль- нейшем вести их самостоятельно. О формировании антигерманского блока речи также не шло: Польша не собиралась связывать себя обя- зательствами поддержки Румынии или другой жертвы гитлеровской агрессии. Гарантии не учитывали и того, как их воспримет Гитлер. Уз- нав о них, фюрер не испугался. Западная коалиция «в его глазах теперь окончательно определилась как противник, который не давал “зеленый свет” на движение на Восток и явно был исполнен решимости вступить в схватку не на жизнь, а на смерть»2. После 31 марта нападение Герма- нии на Польшу стало вопросом времени. 3 апреля Гитлер отдал приказ о разработке плана будущей польской кампании3. Однако главная проблема, связанная с франко-британскими га- рантиями, заключалась в том, что их декларирование не предполага- ло четкой схемы реализации данных обещаний. Иными словами они 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 342. 2   Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну, с. 310. 3   Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 243. 306 во многом являлись актом политического блефа. В начале апреля ни Франция, ни тем более Великобритания, не могли оказать Польше никакой военной помощи в случае нападения на нее Германии. Как впоследствии вспоминал Гамелен, при принятии решения о гарантиях Генштаб сухопутных сил даже не был поставлен в известность1. «Я бы обязательно предложил, – писал он в мемуарах, – провести предмет- ные военные переговоры одновременно с политическими декларация- ми... Совершать благородные поступки – это хорошо, но нужно также понимать, к чему они нас приведут… Не могли ли мы во всяком случае воспользоваться возможностью, чтобы решить столь острый вопрос, как обеспечение сотрудничества Польши и России, который всегда представлял собой камень преткновения при попытках добиться со- глашения с Москвой?»2. Действительно, лишь подключение СССР к франко-британской системе гарантий превращало их из политической фикции в реальный инструмент сдерживания германского экспансионизма. Даладье впо- следствии признавал: «Французское правительство, со своей стороны, прикладывало самые большие усилия к тому, чтобы избежать войны. По его мнению, двойной франко-британской гарантии было недоста- точно для сохранения мира. Поэтому оно считало, что интерес Фран- ции заключался в том, чтобы сблизить Польшу и Россию, так как без сближения между этими двумя странами франко-советский пакт оста- вался сугубо теоретической, если не сказать иллюзорной, конструк- цией»3. В Париже по-прежнему переоценивали силу польской армии4. Советская помощь виделась не только как дополнительная гарантия ее боеспособности, но и как возможность создать на Востоке Европы дол- говременный устойчивый фронт по образцу русского фронта Первой мировой войны. Без участия Советского Союза весь проект восточного блока повисал в воздухе. С 29 марта по 4 апреля, в разгар внешнеполитических маневров с участием Варшавы, в Лондоне проходили давно ожидавшиеся перего- воры между представителями французского и британского генераль- ных штабов. Военные пришли к выводу о необходимости готовиться к затяжной войне: «1. Германия и Италия не могут рассчитывать на то, 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 395. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 413. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 42. 4   Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 183. 307 что их ресурсы серьезно увеличатся в ходе войны; таким образом, свои надежды на успех они связывают с быстрой войной. 2. Военный по- тенциал Франции и Англии, напротив, будет мало по малу возрастать при условии, что им удастся защитить свою военную промышленность и морские коммуникации, позволяющие получать сырье. 3. Перед ли- цом первоначальных действий итало-германского блока они [Франция и Англия – авт.] должны прежде всего устоять, затем продержаться до того момента, когда смогут перейти в наступление»1. С целью укре- пления фронта было решено, что в случае войны Великобритания по- шлет во Францию первоначально две дивизии, через 11 месяцев – еще две дивизии, а через 18 месяцев – две танковые дивизии2. Основными способами военных действий западных союзников виделись оборона и экономическая блокада Германии. На базе достигнутых договоренностей Постоянный совет нацио- нальной обороны 9 апреля зафиксировал ключевые аспекты француз- ского стратегического планирования на ближайшее время. Восточную границу следовало дополнительно укрепить за счет размещения круп- ных войсковых соединений на границе с Швейцарией, а основное вни- мание уделить возможному столкновению с Италией, которое должно было вестись «с максимальной энергией». Предполагалось перевести весь флот в Средиземное море и усилить экипажи кораблей. ВВС пред- лагалось сконцентрировать свои основные усилия на действиях против итальянских баз, в то время как защиту территории собственно Фран- ции планировалось возложить на Королевские ВВС Великобритании. Французские контингенты в Тунисе были доведены до максимальной численности, что гарантировало невозможность нанесения по ним вне- запного сокрушающего удара3. Замысел командования был понятен: в первые же дни разгромить слабейшее звено «Оси», тем самым обезопасив коммуникации, связы- вавшие метрополию с колониями, и обеспечив неприкосновенность самой империи, что имело ключевое значение для последующего ве- дения войны на истощение против Германии. Предполагалось, что все это время метрополия находилась бы в относительной безопасности в ожидании полного мобилизационного развертывания французской ар- 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 15. Paris, 1981, p. 464. 2   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 62. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 402–407. 308 мии и прибытия британских сил. Основная задача «восточного щита» заключалась в обеспечении этой необходимой паузы. Французская разведка в начале 1939 г. не сомневалась в том, что первый германский удар придется именно на восток1, но никаких планов оказания Поль- ше военной помощи у франко-британского командования не имелось. Оно исходило из предположения, что основную работу здесь сделает Советский Союз. Гамелен рассчитывал на то, что «советская помощь [Польше – авт.] позволит удержать на востоке большие германские силы»2. Проблема заключалась в том, что все эти расчеты строились на голых предположениях. Польша по-прежнему не стремилась к сотруд- ничеству с СССР. «На апрельских переговорах в Лондоне польский министр [Бек – авт.] заявил, что не питает доверия к внешней политике СССР в силу ее “империалистического”, антипольского характера, и дал понять, что Варшава не будет участвовать в военных соглашениях западных держав с Москвой»3, – пишет Г. Ф. Матвеев. Но еще важнее то, что само советское руководство после Мюнхена лишь укрепилось в сомнениях по поводу истинных намерений Франции. Уступки Гит- леру со стороны Чемберлена и Даладье были однозначно восприняты как попытка направить германскую агрессию на восток. В наркомате иностранных дел (НКИД) и в Кремле распространилось мнение о том, что французская политика отныне полностью следует в фарватере Фо- рин Офиса. «17 октября 1938 г., в постмюнхенском контексте, – напо- минает С. Дюллен, – в Кремле обсуждался возможный разрыв совет- ско-французского договора о взаимопомощи»4. В своем отчетном докладе на XVIII съезде ВКП (б) 10 марта 1939 г. Сталин констатировал, что мир уже вступил в «новую империалисти- ческую войну». «Войну, – подчеркивал он, – ведут государства-агрес- соры, всячески ущемляя интересы неагрессивных государств, прежде всего Англии, Франции, США, а последние пятятся назад и отступа- ют, давая агрессорам уступку за уступкой». Однако у этих уступок, по мнению Сталина, имелась четкая цель – «не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять 1   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 311. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 407. 3   Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 243. 4   Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 247. 309 их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а по- том, когда они достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами – выступить, конечно, “в интересах мира” и продиктовать осла- бевшим участникам войны свои условия». Советское руководство за- являло о своем стремлении поддерживать мирные отношения со всеми государствами и в то же время устами Сталина обозначило в качестве важной цели своей внешней политики «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привы- кшим загребать жар чужими руками»1. Дипломатические маневры, начавшиеся после окончательного де- монтажа Чехословакии, усиливали советские подозрения. Литвинов в инструкциях полпредам рекомендовал не строить иллюзий насчет ис- кренности британцев и французов, внимательно изучать все их пред- ложения, не брать на себя односторонних обязательств и не создавать впечатления, будто СССР хочет чего-то добиться. В ходе обсуждения британских предложений о совместной декларации в поддержку лю- бой страны, подвергшейся агрессии, Литвинов и полпред в Лондоне Майский неизменно указывали на то, что инициативу здесь должна проявить сама потенциальная жертва, то есть Польша2. Франко-бри- танские гарантии Варшаве открыли перед Москвой принципиально новые горизонты. 4 апреля 1939 г. Литвинов откровенно писал пол- преду в Берлине А.Ф. Мерекалову: «Мы отлично знаем, что задержать и приостановить агрессию в Европе без нас невозможно, и чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят. Мы от- носимся поэтому совершенно спокойно к шуму, поднятому вокруг так называемого изменения английской политики»3. «Для меня понятна наша сдержанная позиция в вопросах международной политики, так как время работает на нас»4, – отмечал полпред в своем ответе наркому. В сложившихся условиях отношение Москвы к событиям в Евро- пе могло поменять лишь конкретное и совершенно надежное предло- жение, основанное на взаимных гарантиях, подкрепленных военной конвенцией, и признании особых интересов СССР в регионе, жизненно важном для безопасности страны. В апреле британская дипломатия не 1   Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М., 1997, с. 296–297, 301. 2   Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 465. 3   Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. М., 1992, с. 252–253. 4   Там же, с. 268. 310 оперировала такими категориями. В Уайтхолле не считали советское участие необходимым элементом спешно возводимого «восточного щита». Напротив, «альянс с Советским Союзом, с точки зрения Чембер- лена, исключил бы возможность разрядки и урегулирования с держава- ми Оси»1. Париж же, на первый взгляд, был готов к более серьезному соглашению. С инициативой активизации диалога с Советским Союзом выступил не кто иной, как Бонне, которому приходилось быстро пере- ориентироваться в ситуации краха всех предыдущих расчетов на успех политики «умиротворения». 5 апреля на заседании правительства ми- нистр иностранных дел, проведший серию консультаций с советским полпредом в Париже Я.З. Сурицем, предложил инициировать перегово- ры с Москвой с целью реактивации франко-советского пакта. Речь шла о его доработке с учетом необходимости оказания по- мощи Польше и Румынии, получившим французские гарантии. В ка- честве конкретных мер называлось заключение соглашения Франции, Великобритании, СССР и Польши о совместном противодействии Германии и подписание пакта о взаимопомощи между Польшей, Ру- мынией и Советским Союзом2. 9 апреля на заседании Постоянного комитета национальной обороны Бонне сформулировал следующий план действий: запросить у Москвы, чем она готова помочь Польше и Румынии в случае нападения Германии на эти страны; проинформиро- вать об этом Варшаву и Бухарест; поручить военному атташе генералу О.-А. Паласу провести переговоры с наркомом обороны Ворошило- вым3. В тот же день в беседе с Сурицем французский министр заявил, что Москва сама должна быть заинтересована в защите территории сво- их западных соседей от германской агрессии. «Если эти две страны,  – добавил он, – откажутся от помощи, которая, с нашей точки зрения, необходима, французское правительство будет вправе вновь поставить вопрос о своем отношении к ним. Французское правительство наконец решило немедленно начать с СССР технические военные переговоры, чтобы в итоге прийти к соглашению между русским и французским штабами»4. Посол Корбен в беседе с Галифаксом отмечал: «Сколь велико бы ни было желание советского руководства говорить с Великобританией 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 750. 2   Обичкина Е. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг., с. 105. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 406. 4   Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 339. 311 и Францией на языке идеологии, к чему оно всегда стремилось, оно, вероятно, прислушалось бы к реалистическим соображениям, который мы бы могли ему представить»1. Однако представления о реализме у сторон не совпадали. К активизации французской дипломатии в Мо- скве отнеслись настороженно. К партнеру по переговорам у советского руководства не было ни малейшего доверия. «Бонне является наибо- лее последовательным и непреклонным сторонником так называемой мюнхенской политики, – писал Литвинов Сталину 9 апреля. – Я пола- гаю, что он и теперь еще готов продолжать прежнюю линию, которая сводится к тому, что Франция отказывается от какого бы то ни было вмешательства в дела Европы, за исключением случаев прямого на- падения на саму Францию или близлежащие Бельгию и Швейцарию. Он готов пожертвовать всеми остальными странами Европы, включая Румынию и Польшу»2. Москва ушла от прямого ответа на вопрос о своей готовности помогать Польше и Румынии. Однако французы продолжали настой- чивый зондаж. 14 апреля Бонне предложил советской стороне обме- няться официальными письмами о взаимной поддержке в случае напа- дения Германии на Польшу и Румынию, которые должны были стать дополнениями к франко-советскому пакту 1935 г. Французы соверши- ли свой демарш без предварительного согласования с Лондоном. «Это было совершенно ново для их политики; они не предпринимали ничего подобного со времен Барту», – отмечает М. Дж. Карлей3. Британцы сделали ответный ход в тот же день. Посол в Москве У. Сидс попросил советское руководство заявить о поддержке своих западных соседей в случае нападения на них. Французские инициативы очевидно опере- жали британские. 17 апреля в Париж и Лондон были направлены советские условия. Москва выдвигала проект полноценного военно-политического альян- са. Согласно первому пункту, стороны заключали соглашение сроком на 10–15 лет «о взаимном обязательстве оказывать друг другу немед- ленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Евро- пе против любого из договаривающихся государств». Во втором пун- кте оговаривалась совместная помощь всем западным соседям СССР в 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 15, p. 721. 2   Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1, с. 262. 3   Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй ми- ровой войны. М., 2005, с. 175. 312 случае агрессии против них. Третий пункт предполагал немедленное начало переговоров о подписании военной конвенции. В четвертом пункте было заложено требование к Великобритании распространить свои гарантии Польше лишь на случай агрессии со стороны Германии. Отдельно фиксировалось обязательство сторон не вступать в сепарат- ные переговоры и не заключать мира без предварительного согласия партнеров1. По свидетельству Бонне, в Париже уже 22 апреля имелся в целом положительный ответ на советские предложения.2 Однако камнем преткновения оставался польский вопрос, необходимость распростра- нения гарантий на прибалтийские государства, а также попытка фран- цузов выработать единую позицию с британцами, которые сразу на- шли советские предложения «чрезвычайно неудобными»3. 28 апреля в Москву пришел ответ Бонне, который Литвинов в письме Сталину на- звал «почти издевательским»: в нем фактически дезавуировалось пре- доставление Советскому Союзу помощи в том случае, если он первый вступит в войну против Германии. Французские предложения несли на себе явный отпечаток работы Форин Офиса: Москву настоятельно просили в той или иной форме выступить с односторонним заявлением о готовности помочь западным соседям, но, при этом, всячески стре- мились уйти от взаимных обязательств. Литвинов рекомендовал взять паузу и дождаться действий Гитлера, которые «несомненно, укрепят нашу позицию»4. Однако паузу в переговорах с французами и британ- цами брал уже другой человек: 3 мая Литвинова на посту наркома сме- нил В. М. Молотов, настроенный намного жестче в отношении Парижа и Лондона. Как отмечает Е. О. Обичкина, «французская сторона гораздо боль- ше была заинтересована в успехе переговоров. Ж. Пайяр5 настаивал перед В. М. Молотовым, чтобы СССР не рассматривал позиции Лондо- на и Парижа, хотя они и согласованы, как единую англо-французскую позицию. Французские предложения “идут гораздо дальше британ- 1   Горохов В. Н. История международных отношений, с. 273; Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1, с. 284. 2   Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 343. 3   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 880–881. 4   Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1, с. 316. 5   Жан Пайяр – в 1938–1939 гг. поверенный в делах Франции в СССР. 313 ских”»1. Французы, которые при всех имевшихся у них иллюзиях все же более реалистично смотрели на складывавшуюся международную обстановку, видимо, на самом деле были готовы заключить с Москвой «работающее» соглашение, в том числе имеющее военную составля- ющую. Во исполнение инструкций, полученных от своего правитель- ства, 13 апреля военный атташе генерал Палас явился в наркомат обо- роны, чтобы договориться о переговорах с Ворошиловым. На повестке стоял вопрос о том, «какую помощь СССР мог бы оказать Франции, если бы последняя из-за Польши вынуждена была воевать с Германи- ей». Кроме того, генерал передал просьбу своего правительства про- дать Франции некоторое количество зенитных орудий и прожекторов2. Очевидно, что прямая поставка вооружений в разгар острого между- народного кризиса, грозившего вылиться в вооруженных конфликт, являлась важным политическим сюжетом. О том, какую именно помощь от Москвы рассчитывал полу- чить Париж, говорит доклад Второго Бюро, подготовленный в кон- це апреля  – начале мая. Речь шла, во-первых, о поставках военного снаряжения и сырья Польше и Румынии, во-вторых, – о переводе на Балтику всего советского военно-морского флота, в-третьих, – о взаи- модействии с советской авиацией, в-четвертых, – о прямом использо- вании сухопутных сил Красной Армии для оказания помощи Польше и Румынии «в четко определенных случаях», в-пятых, – об открытии коридоров для прохождения советских войск, в частности, по страте- гическому направлению Москва – Смоленск – Каунас – Кенигсберг. Доклад завершался оптимистическим выводом: «Благоприятное разви- тие отношений между Польшей, Литвой и СССР дает надежду на то, что трудности, с которыми сталкивается реализация этой программы (в особенности пункта 5), не являются непреодолимыми»3. Все эти вопросы, по мнению французов, могли стать предметом прямых военных переговоров, о запуске которых Палас собирался го- ворить с Ворошиловым. Однако в Москве считали, что без политиче- ского соглашения о военном союзе подобные дискуссии неуместны. На свой запрос в наркомате обороны Палас получил ответ, что пробле- матика взаимодействия двух армий «подлежит обсуждению в порядке 1   Обичкина Е. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг., с. 108. 2   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 53. 3   SHAT. 7N3186. Etat-Major de l’Armée. 2e bureau. Politique extérieure de l’URSS. 1 mai 1939. 314 дипломатическом»1. Литвинов, в свою очередь, отмечая нежелание Бу- хареста и Варшавы договариваться с Москвой, заявил французскому военному атташе, что «такие проблемы не урегулировать обменом те- леграммами, и лишь конференция с участием непосредственно заинте- ресованных держав может добиться искомого результата»2. Советское руководство не доверяло французам, во-первых, считая их полностью зависимыми от британцев в том, что касалось европей- ской политики, и, во-вторых, подозревая, что истинным намерением французских «мюнхенцев» является втянуть СССР в войну против Германии, оставшись, при этом, в стороне. О переходе к консультаци- ям между генеральными штабами можно было говорить, лишь сняв эти подозрения путем заключения взаимообязывающего союза, причем именно Парижу и Лондону следовало снять все препятствия к этому, в том числе возражения Варшавы и Бухареста. В Москве считали, что в сложившейся ситуации франко-советский пакт 1935 г. со всеми его ограничениями как минимум устарел, как максимум – французы сами дискредитировали его своей предыдущей политикой. СССР хотел до- говариваться на новых условиях как признанная великая держава. Речь шла о своего рода реванше за Мюнхен, а также за провал всех преды- дущих попыток дополнить советско-французский пакт действующей военной конвенцией. Едва ли в Париже были готовы к столь быстрому и тесному сбли- жению с партнером, в надежности которого по-прежнему имелись со- мнения. Советские призывы к активизации дипломатических усилий расценивались как элемент торга и затягивание времени в ситуации, когда кризис набирал обороты. 22 апреля в инструкциях министру ино- странных дел Даладье писал: «По моему мнению, нет необходимости запускать сложный аппарат подготовки конференции, чтобы ответить на достаточно простой вопрос, который мы сейчас задаем советскому правительству»3. Кроме того, французская политика, несмотря на ряд самостоятельных шагов, продолжала зависеть от линии британского кабинета. В показаниях, данных парламентской комиссии в 1947 г., 1   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 53. 2   SHAT. 7N3186. Etat-Major de l’Armée. 2-e bureau. Note au sujet des contacts entre états-majors français et soviétique. Sans date. 3   SHAT. 7N3186. Le Président du Conseil à Monsieur le Ministre des Affaires Etrangères. Collaboration éventuelle de l’URSS à l’organisation de la résistance en Europe Orientale. 22 avril 1939. 315 Даладье признал, что главным препятствием к принятию советских предложений от 17 апреля являлось негативное отношение Лондона к перспективе пересмотра данных Польше гарантий1. Однако нельзя не согласиться с тем, что позиция, занятая совет- ским руководством, также препятствовала достижению договорен- ностей в политической и военной сферах. «Несмотря на то, что в то время Франция была самым серьезным образом заинтересована в дей- ственном договоре с СССР и французская позиция по существу отли- чалась от британской, в Москве этого по-прежнему не замечали или не хотели замечать. В противном случае советская дипломатия могла бы попробовать договориться, в первую очередь, с Парижем, что было бы вполне естественным благодаря существованию советско-француз- ского пакта 1935 г.»2, – отмечает Е. О. Обичкина. В 20-х числах апреля «французы пытались убедить англичан отказаться от своего упорного неприятия альянса с Советами»3. Предложения Бонне от 14 апреля о взаимных гарантиях на случай войны с Германией из-за Польши или Румынии, возможно, могли бы стать основой для соглашения. Даладье был во многом прав, указывая на преимущества такой договоренности: «Я убежден в том, что если бы это французское предложение приняли, было бы гораздо проще решить саму военную проблему, так как речь шла бы не о том, что Польша должна брать обязательства перед Россией, а о взаимных обязательствах Польши, с одной стороны, и Англии с Францией, – с другой»4. Иными словами, в случае нападения Германии на Польшу, Варшава и Москва, не буду- чи формальными союзниками, оказывались по одну сторону баррикад вместе с западными демократиями. Впрочем, глубокое взаимное не- доверие делало подобный исход маловероятным. В итоге в стратеги- ческом плане для Франции складывалась ситуация, при которой весь проект «восточного щита» по-прежнему зависел от позиции Польши. Гамелен не имел точной информации о ходе дипломатических об- менов Франции с СССР и владел лишь самыми общими сведе­ниями5. В мемуарах он писал: «Мы понимали, что длительное польское со- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 43. 2   Обичкина Е. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг., с. 107. 3   Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, с. 179. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 43. 5   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 406. 316 Тадеуш Каспжицкий (в центре) и генерал Гамелен (справа) на перроне Северного вокзала Парижа, 15 мая 1939 г. Источник: Światowid. 1939. May противление было невозможно без поддержки СССР»1. Однако это позднейшее свидетельство едва ли точно характеризует ход мыслей французского командующего в мае-июне 1939 г. Гамелен в это вре- мя продолжал действовать без должного учета советского фактора, обращая свое основное внимание на Польшу. Из донесений военного атташе генерала Ф. Мюсса он хорошо знал о том, что польская воен- но-политическая верхушка выступала категорически против любого взаимообязывающего сотрудничества с Советским Союзом. 29 апре- ля в письме Рыдз-Смиглому генерал предложил провести перегово- ры французского и польского генеральных штабов2. 15 мая в Париж прибыла делегация из Варшавы во главе с военным министром Т. Ка- спжицким, которая 16–17 мая провела переговоры с командованием французских вооруженных сил.   Ibid., p. 415. 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 305–306. 2 317 По данным Каспжицкого, война должна была начаться с наступле- ния Вермахта на востоке. В этой связи польского генерала особо вол- новало, как быстро Франция сможет начать наступление на западе с целью отвлечения германских сил. Гамелен заверил его, что «операции по установлению боевого соприкосновения состоятся в первые же дни, а собственно наступательные операции – на 15-17 день, после того, как крупные резервы артиллерии окажутся на боевых позициях»1. По оценке командующего армией, из ¾ всех французских сил, собранных на германской границе, до половины могли принять участие в боль- шом наступлении в интересах польского союзника. Генерал Вюймэн заявил, что «французская авиация с начала конфликта будет решитель- но задействована с целью оказания помощи Польше», для чего ей, по- мимо прочего, потребуются базы на польской территории2. В случае начала войны на западе поляки пообещали вторгнуться в Восточную Пруссию, однако заметили, что для эффективного наступления им по- требуется помощь тяжелой артиллерией и танками. В итоговом прото- коле французская сторона зафиксировала свою готовность поставить союзнику дополнительное вооружение. Переговоры 16–17 мая стали одной из неприглядных страниц в современной истории французской армии. По точному замечанию М. Александера, они были отмечены «неискренностью, изрядным ци- низмом и большой долей лжи». Обнадеживая поляков, Гамелен держал в уме те планы, которые полутора месяцами ранее представлял началь- нику Имперского Генерального штаба Дж. Горту на франко-британ- ских консультациях в Париже: мобилизовавшись, французская армия должна была занять плотную оборону по линии государственной гра- ницы и ждать прибытия британских сил. Ни о каких планах серьезно- го наступления не шло и речи. Для формального выполнения данных Каспжицому обещаний командующий армией поручил 31 мая гене- ралу Жоржу спланировать проведение в междуречье Рейна и Мозеля операции с ограниченными целями. Она должна была развернуться на 17 день мобилизации и иметь характер демонстрации3. Что касается информации, озвученной Вюймэном, она вообще не имела отношения к реальности: состояние французской авиации летом 1939 г. не позво- ляло планировать столь масштабные действия. 1   РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 296. Л. 184. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 417–419. 3   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 307. 318 Сам Гамелен признавал, что в ходе переговоров с польской де- легацией осознанно искажал планы, чтобы «не обескураживать союз- ников» и не ослабить их решимости воевать. Снимая с себя лишнюю ответственность, он указывал на тот факт, что протокол, составленный по итогам его переговоров с Каспжицким, так и не был подкреплен политическим соглашением, которое заблокировал Бонне. Следова- тельно, договоренности не вступили в силу. «В глубине души, – вспо- минал он, – я был этим доволен, особенно тем, что вопрос авиации отпал сам собой»1. Впрочем, потревоженная совесть Гамелена мень- ше всего волновала министра иностранных дел. В своих мемуарах он дал вполне четкое объяснение того, почему принял решение не давать хода военному соглашению между двумя армиями: «”Обескураживая” поляков и заставляя их не делать глупостей, не совершать необдуман- ных действий, не отказываться от необходимой поддержки, мы оказы- вали им услугу. В любом случае, самое меньшее, что можно написать о переговорах Гамелена-Каспжицкого, – они не облегчили те задачи, которые стояли перед нашей дипломатией. Польские военные верну- лись в Варшаву полностью удовлетворенные, сохранив все иллюзии по поводу силы своей армии, более того, убедившись в подавляющей мощи нашей. У дипломатов оставалось мало аргументов для того, что- бы убедить Бека и Рыдз-Смиглого в том, что помощь со стороны СССР являлась для них вопросом жизни и смерти»2. Впрочем, разногласия между Гамеленом и Бонне носили в ос- новном тактический характер. Ни один из французских планов стра- тегического развертывания с 1926 г. не предполагал наступательных действий против Германии во взаимодействии с польскими силами. В стратегических прогнозах франко-британского командования, как и в расчетах политиков, Варшаве отводилась род жертвы. В июле 1939 г. Гамелен признавал в беседе с генералом Гортом: «Наш особый интерес заключается в том, чтобы война началась на востоке и лишь постепен- но превратилась во всеобщий конфликт. Таким образом, мы получим время для того, чтобы задействовать все франко-британские силы»3. По оценкам французского Генштаба, сопротивление польской армии могло продлиться до полугода, после чего она, скорее всего, пала бы под натиском превосходящей германской мощи. Но к этому сроку 1   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 423. 2   Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 389. 3   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 311. 319 Париж и Лондон успевали сконцентрировать ресурсы своих империй с целью нанесения Третьему Рейху поражения в войне на истощение в перспективе нескольких лет. По итогам решающей победы союзников польская государственность была бы возрождена, а сама страна, воз- можно, вознаграждена за понесенный ущерб. Французы снова оттал- кивались от опыта Первой мировой войны и примеров таких стран, как Сербия или Бельгия. Чем труднее шли переговоры о союзе с Москвой, тем больше ил- люзий франко-британское командование связывало с Польшей. Боль- шой энтузиаст франко-польского альянса генерал Мюсс подчеркивал «полезность и срочность оказания ей [Варшаве – авт.], не теряя ни од- ного дня, поддержки кредитами и боевой техникой, необходимой для того, чтобы укомплектовать польский военный аппарат, позволить за- водам работать на полную мощность и создать запасы; Польша, бога- тая обученными солдатами и командным составом, могла бы, распола- гая достаточными средствами, сформировать новые подразделения и таким образом заменить французские и английские дивизии, которые мы не можем ей отправить»1. Предположение о том, что поляки смогут до полугода удержи- вать массы германских войск на восточном фронте, имело под собой заведомо слабые основания. Так, во французском Генштабе считали, что преимуществом польского театра военных действий являются про- странства, открывающие возможности для маневра, как если бы это однозначно играло на руку полякам, а не немцам. Гамелен рассчиты- вал на то, что Рыдз-Смиглы внял его предостережениям, сделанным в августе 1936 г., и распорядился пересмотреть польские планы стра- тегического развертывания с учетом особой угрозы, исходившей со стороны Германии2. Ведя переговоры с Каспжицким, он не знал, что соответствующий приказ был отдан лишь двумя месяцами ранее. По- ляки же оставались уверенными в своих силах и заражали этим лож- ным оптимизмом французских генералов. Схожие иллюзии захватывали и британцев. В июле 1939 г. Вар- шаву с официальным визитом посетил генерал-инспектор британских заграничных войск Э. Айронсайд. Как сообщал в Париж Мюсс, брита- нец «пришел к убеждению, что поляки серьезные союзники, заслужи-   РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 63. 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 311. 2 320 вающие поддержки до самого конца». Генерал говорил «о тех удиви- тельных преобразованиях, которые он обнаружил у поляков, и о той ошибке, которую совершают в Англии, недооценивая их. Он увозит с собой впечатление, что мы можем доверять благоразумию польских руководителей: что касается предполагаемого плана боевых действий, изложенного ему начальником штаба, он находит его весьма разум- ным». В то же время, отмечал Мюсс, «к вопросу о русской поддержке генерал относится скептично; он не очень верит в наступательную спо- собность русской армии»1. Таким образом, отношение французского командования и боль- шей части политиков к союзу с Польшей представляло собой сложное сочетание недоверия, раздражения и ощущения отсутствия альтерна- тивы. По мере эскалации международной обстановки эти сомнения усиливались, а вместе с ними – убежденность в необходимости согла- шения с Москвой. 11 мая в передовой статье «Известий» анализирова- лись изменения международной ситуации в последние недели: «Газе- та утверждала, что остановить агрессию может только союз Англии, Франции и СССР, но эта позиция советского руководства не находит поддержки в Лондоне и Париже, которые не хотят равноправного до- говора с Москвой»2. При этом в тексте была сознательно допущена неточность: в нем говорилось о том, что у СССР нет пакта о взаимо- помощи с Францией. В ответ за запрос Пайяра Молотов пояснил, что, хотя между Москвой и Парижем существует такое соглашение, вопрос заключается в его эффективности. 14 мая нарком снова отверг британские предложения, предпола- гавшие одностороннее гарантирование Советским Союзом безопас- ности Польши и Румынии и, обходя молчанием французские, сфор- мулированные Бонне 14 апреля, повторил советские требования от 17 апреля: формальный союз, военная конвенция и предоставление гарантий всем западным соседям СССР. Молотов «полностью отверг британскую концепцию. Но он игнорировал и предложения Бонне, хотя за основу можно было взять именно их, и уже в процессе транс- формировать в нечто близкое по духу первоначальным предложениям Литвинова»3. Во второй половине мая – начале июня прорыва в трех- сторонних контактах не наблюдалось. Париж передавал первенство в 1   РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 62–63, 89. 2   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 68. 3   Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, с. 193. 321 переговорах Лондону, продолжая настаивать на необходимости усту- пок Москве. Британцы постепенно принимали советские условия, но сопровождали их рядом оговорок, что приводило к все новым спорам с Молотовым. Эти дипломатические пикировки происходили на фоне консолидации противоположного лагеря: 22 мая Германия и Италия заключили формальный союз, пописав так называемый Стальной пакт. В то же время в западных столицах все более активно циркули- ровала информация о начале советско-германских переговоров. Воз- можность поворота советской политики еще в начале мая отмечалась в докладе Второго бюро. По сведениям французской разведки, в ходе недавних контактов между дипломатами двух стран Берлин предло- жил Москве «возвращение русской Польши в обмен на советский ней- тралитет»1. Эта перспектива не могла не пугать французов. Начиная с 1932  г. их ключевой целью в отношениях с Советским Союзом яв- лялось не допустить нового Рапалло. В ситуации весны-лета 1939  г. подобный вариант развития событий казался не просто нежелатель- ным, но и чрезвычайно опасным. В то же время в Париже сохранялись сомнения по поводу возможности реального советско-германского сближения. Р. Кулондр, в 1939 г. занимавший пост посла Франции в Германии, а до того в течение нескольких лет возглавлявший миссию в Москве, считал, что Гитлер действительно попытается вбить клин между Западом и Востоком, чтобы изолировать Польшу, однако его шансы на успех оценивал как незначительные: идеологические про- тиворечия не позволят Берлину и Москве договориться, да и сам Ста- лин, будучи дальновидным политиком, едва ли пойдет на сделку со злейшим врагом ради части «польского пирога». В конце мая Гоше сообщал армейскому командованию, что Германия проводит зондаж советской позиции, но Москва сдержанно относится к идее заключе- ния двустороннего пакта2. Вместе с тем общая обстановка продолжала нагнетаться, и сам факт советско-германских переговоров не мог не смущать французов. Даладье усиливал давление на британцев. На встрече с Галифаксом в конце мая на слова главы Форин Офиса о том, что Советы зашли слишком далеко и военное соглашение с ними не только подействует на Гитлера, как красная тряпка на быка, но может быть неоднозначно 1   SHAT. 7N3186. Etat-Major de l’Armée. 2-e bureau. Politique extérieure de l’URSS (semaine du 1e au 7 mai 1939). 2   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 373–374. 322 воспринято британским обществом, глава французского правительства заявил, что германский экспансионизм пользуется разобщенностью сил, способных ему противостоять, и «это вопрос, в котором больше- визм к делу не относится»1. В начале лета Даладье лично подключился к ведению переговоров с советской стороной, запросив все первичные донесения, поступавшие во Второе бюро и на Кэ д’Орсэ. Принимая во внимание привычку Даладье лично заниматься теми вопросами, кото- рые он на данном этапе считал ключевыми, подобное решение говори- ло само за себя2. К концу июня основные разногласия между потенциальными союзниками касались трех советских требований: распространения франко-британско-советских гарантий на государства Прибалтики и Финляндию, одновременное заключение политического и военного соглашений и включение в договор понятия «косвенной агрессии», ко- торое позволяло автоматически привести в действие гарантийные ста- тьи в том случае, если Москва зафиксировала бы деятельность, потен- циально опасную для суверенитета приграничных стран. Лондон под давлением Парижа соглашался на первые два условия, но уклонялся от принятия последнего, так как оно, по мнению британского каби- нета, давало бы Москве карт-бланш на любые действия в отношении своих западных соседей. Великобритания делала все для того, чтобы избежать войны, и советская поддержка ей требовалась как фактор по- литического сдерживания. Расширение советского пояса безопасности в Восточной Европе было не той ценой, которую Уайтхолл считал воз- можным заплатить за нее. По мнению многих в Лондоне, игра не стоила свеч: «лишь неко- торые [в британском правительстве – авт.] считали, что, если курс на сдерживание провалится и начнется война, Британии потребуется со- действие Советского Союза для того, чтобы разгромить гитлеровскую Германию»3. Свою роль играл и тот факт, что параллельно британские политические круги были вовлечены в негласные консультации с Бер- лином4. В то же время уже достигнутые промежуточные договорен- ности, общественное мнение, все более симпатизировавшее идее со- глашения с СССР, французское давление и опасение того, что Москва 1   Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, с. 201. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 349. 3   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 896. 4   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 75–78. 323 может повернуться в сторону Берлина, заставляли британцев продол- жать диалог без энтузиазма и надежды на прорыв. Однако в Париже полагали, что необходимо использовать любую возможность для успешного завершения переговоров. 13 июля воен- ный атташе в Москве генерал Палас направил в Париж записку «О стратегическом положении на европейском восточном фронте и его возможном влиянии на позицию советского правительства в ходе пе- реговоров о заключении трехстороннего пакта между Англией, Фран- цией и СССР». Его прогноз исхода возможного германо-польского конфликта звучал удручающе. Как показывал Палас, в сложившейся ситуации, «добровольно лишив себя эффективной советской военной помощи», наполовину окруженная территорией, подконтрольной Гер- мании, Польша оказалась в фактической стратегической изоляции, как Чехословакия годом ранее. «Коридор» был бы для нее потерян уже в первые дни войны. Германия могла использовать восточно-прусский и силезский плацдармы для флангового охвата польских армий западнее Вислы и быстрого выхода к Варшаве. Удар из Словакии в направлении Львова отсекал бы Польшу от Румынии. Шансы поляков развернуть собственное успешное наступление Палас оценивал как крайне низ- кие. Разгром польской армии, по его оценке, состоялся бы еще до того, как союзные войска на западе гипотетически смогли бы преодолеть «линию Зигфрида». «Мне кажется все более ясным, – продолжал генерал, – что все эти факты не ускользнули ни от советских военных, ни от господина Сталина, чья внешняя политика с каждым днем все больше становится русской национальной политикой. Увидев в 1938 г., что его пакты о взаимопомощи с Францией и Чехословакией, не подкрепленные воен- ными соглашениями, являются лишь клочками бумаги, а мы, как могло показаться его руководству, неизменно уклоняемся от простых трех- сторонних переговоров на уровне генеральных штабов, СССР принял твердое решение не совершить в этом году аналогичных ошибок… Если он согласится поставить себя под германский удар, то лишь до- бившись удовлетворительного для себя решения военного вопроса… Подозрительность и недоверие, возникшие в ходе переговоров, удаст- ся погасить лишь путем выработки конкретных договоренностей, уста- навливающих обязанности каждой из сторон в случае агрессии». По мнению генерала, военные переговоры могли создать основу для политического соглашения. Последующие варианты проекции 324 советской силы на театр военных действий подлежали обсуждению. Помимо использования авиации и флота Палас предлагал варианты удара соединений Красной Армии через Латвию и Литву в направле- нии Восточной Пруссии. При этом он оговаривал, что без оператив- ной координации с Генштабом польской армии даже эти ограничен- ные действия будут малоэффективными. Но главным проигравшим, в любом случае, останется Польша: без советской помощи ее быстрое поражение неизбежно. В этой связи Палас писал о необходимости «подготовить сознание поляков к тому, что они должны принять наши предложения». Военные переговоры либо спасут ситуацию, либо сде- лают ее безнадежной. Их провал будет иметь тяжелые последствия. «Если мы быстро не договоримся, то существует вероятность того, что СССР сначала уйдет в самоизоляцию и займет нейтрально-выжидаю- щую позицию, а затем заключит сделку с Германией на основе раздела Польши и прибалтийских стран»1, – предупреждал военный атташе. 17 июля, через четыре дня после того, как Палас направил в Па- риж свою записку, Молотов в ходе встречи с послами Франции и Ве- ликобритании предложил начать параллельно с политическими пере- говорами консультации между генеральными штабами трех стран. Это заявление делалось в атмосфере усиливавшегося взаимного недоверия. Обе стороны знали, что партнер по диалогу ведет параллельный зон- даж в Берлине. В Москве информацию получали от секретного агента советской разведки в отделе связи Форин Офиса Ф. Г. Кинга. Именно он в конце июля сообщил о переговорах, которые в Лондоне вел свя- занный с Герингом германский промышленник Г. Вольтат2. Галифакс имел надежные сведения о контактах между советским и германским правительствами, продолжая, впрочем, сомневаться в их положитель- ном исходе. Чемберлен предлагал вскрыть то, что считал советским блефом. «Мы лишь затягиваем время перед тем, как произойдет неиз- бежное», – писал он сестре3. Тем не менее, и Париж, и Лондон согласи- лись с советским предложением о начале военных переговоров. 1   SHAT. 7N3186. L’Attaché militaire à Moscou. Note sur la situation stratégique sur le front oriental de l’Europe. Sa répercussion probable sur l’attitude de gouvernement soviétique dans les pourparlers relatifs à la conclusion d’un pacte tripartite entre l’Angleterre, la France et l’URSS. 13 juillet 1939. 2   Cameron Watt D. Francis Herbert King: A Soviet Source in the Foreign Office // Intelligence and National Security, 1988, vol. 3, no. 4, p. 77. 3   Цит. по: Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 901. 325 В отсутствие политического соглашения военным было трудно договариваться о чем-то конкретном, однако ввиду того, что трехсто- ронние переговоры к середине июля фактически зашли в тупик, всем их участникам потребовалось дополнительное пространство для ма- невров. «Москва, – отмечает О. Р. Айрапетов, – не хотела оказаться лишенной возможности сделать выбор»1. Сталин все еще не решил, на какую карту делать ставку, на германскую или франко-британскую, и продолжал взвешивать все плюсы и минусы. Лондону после уже предпринятых шагов было трудно «дать задний ход». Галифаксу мало импонировала идея консультации генеральных штабов с участием Советов, но она позволяла, по крайней мере, расширить поле для ма- невра, выиграть время и не дать советско-германским контактам пол- ностью монополизировать внешнеполитическую повестку Москвы. Позитивного результата от них никто не ожидал. Членам британской военной миссии прямо сказали, что они отправляются в Советский Союз «вследствие угрозы русских разорвать политические пере- говоры»2. Французы, судя по всему, действительно считали, что военные переговоры могут приблизить политическое соглашение, но едва ли были готовы идти так далеко, как в своей записке предлагал Палас. Сразу после получения информации из Москвы в тот же день 17 июля Гамелен вызвал к себе генерала Думенка и сообщил о назначении его главой французской военной миссии на переговорах в Советском Со- юзе. Главнокомандующий так описал ему общую ситуацию: «Вы зна- ете, что с русскими продолжаются дипломатические переговоры; мы топчемся на месте; сейчас речь идет о заключении военной конвенции, которую Советы уже давно предлагали. Необходимо, чтобы они взяли на себя обязательство в случае войны ничего не предпринимать против Польши, Румынии и Турции и, наоборот, оказывать им помощь, если наши союзники или будущие союзники их об этом попросят и когда они их об этом попросят. Эта помощь может заключаться в органи- зации снабжения, логистическом содействии и даже поддержке ави- ацией. Большего мы от них не просим»3. Таким образом, изначально предлагалась весьма ограниченная повестка переговоров: ни о коорди- 1   Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 498. 2   Там же, с. 499. 3   SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939. 326 нации военных усилий, ни о давлении на поляков с целью предоставле- ния прохода для соединений Красной Армии речи не шло. Во Втором бюро Думенку не смогли дать никаких дополнитель- ных разъяснений. Представления о мобилизационных планах польской и румынской армий основывались на догадках. О советской мобилиза- ции было известно лишь то, что она предполагает создание двух груп- пировок севернее и южнее Припятских болот. На Кэ д’Орсэ генералу сообщили о ходе предыдущих переговоров. Бонне заявил, что «вой- на будет неизбежна, если нам не удастся заключить военную конвен- цию», и настоятельно просил главу французской миссии привести из Москвы «хоть что-то, пусть даже ценой обещаний». Спросив о том, что конкретно он мог обещать, Думенк получил ответ: «Что сочтете нужным, но вы должны привезти подписанную бумагу». Даладье ука- зал ему на то, что Гитлер, вероятно, отступит, столкнувшись с угрозой возникновения восточного фронта, однако Москва проявляет недове- рие к франко-британским предложениям и по слухам одновременно договаривается с немцами. Председатель Совета министров подчер- кивал, что французской делегации необходимо выяснить намерения советских партнеров1. У Думенка не могли не возникнуть очевидные вопросы: «Откуда эти проволочки и дискуссии, которые длились меся- цами? Не передавали ли дипломаты эстафету военным, чтобы скрыть провал? Было ли логичным заключать военную конвенцию в отсут- ствие договора об альянсе? Как мы сможем создать восточный фронт, о котором имеем так мало точной информации? Что мы предложим русским, чтобы побудить их действовать? Если мы хотим от них лишь благожелательного нейтралитета, в чем заключается смысл договора об альянсе и военной конвенции?»2. Французская делегация должна была отправиться в СССР вместе с британской, что, по свидетельству Думенка, усложнило логистику поездки: военные двух стран встретились в Лондоне и уже оттуда че- рез порт Тилбери на специально зафрахтованном судне City of Exeter 5 августа отплыли в Ленинград. Британскую миссию возглавлял ад- мирал Р. Дракс. Если Думенк относился к числу наиболее авторитет- ных французских генералов и входил в состав Высшего военного со- вета, то Дракс являлся второстепенной фигурой. Мандат британской 1   Цит. по: Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 351. 2   SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939. 327 Жозеф Думенк. Источник: Bibliothèque nationale de France делегации вообще не предпола- гал заключения каких-либо до- говоренностей в военной сфере. Дракс получил от Галифакса об- стоятельные инструкции из 117 пунктов, требовавшие вести дис- куссии медленно и не брать от имени британского правительства никаких обязательств. В крайнем случае адмирал мог подписать «общую декларацию политиче- ского характера»1. Французам пришлось адаптировать свои предложения к установкам, имев- шимся у британской делегации, результатом чего стал проект конвен- ции, которую предполагалось подписать в Москве. В ее преамбуле делалась отсылка к еще не существующему поли- тическому соглашению и оговаривалось, что в конвенции будут пере- числены лишь «общие положения», которые подлежали детализации в приложениях и отдельных договорах. Первые статьи провозглаша- ли базовые принципы сотрудничества, такие как обязательство вести войну до победного конца, необходимость создания «протяженного, прочного и устойчивого» восточного фронта и установления морской блокады Германии. Отдельные пункты фиксировали намерения сторон в отношении Турции и Балкан. Ключевой была статья 7: в ней закре- плялось, что задача защиты территории Польши и Румынии ложится на армии этих стран, союзники же договариваются помочь им при на- личии соответствующей просьбы в том объеме, который будет огово- рен. Особая роль при этом возлагалась на поддержку авиацией2. Думенк считал, что этот проект являлся удачным компромиссом, который отражал все главные цели, поставленные перед французской   Горохов В. Н. История международных отношений, с. 276. 1   SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939. 2 328 миссией, и с сожалением отмечал, что он был критически воспринят советскими военными в ходе переговоров. Едва ли имелись основания рассчитывать на иное отношение: если что и могло в складывавшихся условиях помочь изменить позицию Москвы, то точно не общие слова и размывание ответственности. Советское руководство с самого нача- ла с подозрением отнеслось к тому, как британцы и французы подошли к организации военных переговоров. «Это несерьезно, – сказал Сталин Молотову и наркому внутренних дел Л. П. Берии, ознакомившись с досье на членов миссий, – эти люди не могут обладать должными пол- номочиями. Лондон и Париж по-прежнему хотят играть в покер, а мы хотели бы узнать, могут ли они пойти на европейские маневры». «Но, видимо, переговоры вести надо. Пусть они раскроют свои карты»,  – ответил Молотов1. 10 августа делегации прибыли в Ленинград и на следующий день были в Москве. Французский посол в Москве П. Наджиар в разгово- ре с Думенком отметил, что советское руководство, по его мнению, действительно стремится к заключению военной конвенции. К такому же выводу пришел Палас. Однако на фоне накопившейся усталости от политических переговоров и углубившегося взаимного недоверия со- ветская сторона восприняла бы лишь максимально откровенный стиль обсуждения, готовность выложить на стол все карты. Иными словами, Москва хотела не новых зондажей, а конкретных обязательств, спра- ведливого разделения ответственности и, главное, равного соблюде- ния интересов всех сторон. Сталин мало рассчитывал на то, что переговоры пойдут именно по такому сценарию. Глава советской делегации маршал Ворошилов должен был «”прежде всего” заявить о чрезвычайных полномочиях со- ветской делегации и потребовать таких же для их делегаций от фран- цузской и британской сторон. “Если не окажется у них полномочий на подписание конвенции, выразить удивление, развести руками и «почтительно» спросить, для каких целей направило их правительство в СССР”. Если они ответят, что прибыли только для того, чтобы об- судить подготовку военного соглашения, спросить – имеется ли у них конкретный оборонительный план на случай агрессии против будущих союзников. Если такового нет, спросить британцев и французов – на основе чего они вообще собираются договариваться. “Если французы   Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. 1 Книга 2. Изд. 2-е, доп. М., 1990, с. 19. 329 и англичане все же будут настаивать на переговорах, то переговоры свести к дискуссии по отдельным принципиальным вопросам, глав- ным образом, о пропуске наших войск через Виленский коридор и Га- лицию, а также Румынию”»1. Трехсторонние переговоры стартовали 12 августа. Ворошилов действовал четко по сталинскому плану. На первом же заседании после проверки мандатов, которая показала, что санкцию на заключение во- енной конвенции имеет лишь советская делегация, ее руководитель без предисловий поставил вопрос об обсуждении планов сторон на случай начала войны2. «Маршал с внешней прямотой загнал нас в угол. Ника- ких проволочек, никаких дипломатических отступлений; требовалось сразу перейти к конкретным обсуждениям, которые мы, естественно, могли вести лишь с теми партнерами, в чьей искренности были увере- ны»3, – вспоминал Думенк. Ворошилов не собирался ограничиваться общими словами и настаивал на конкретизации военных приготовле- ний всех сторон. Франко-британский проект конвенции, составленный на борту City of Exeter и представленный главе советской делегации, явно терял актуальность. Узнав об отсутствии у Дракса полномочий на ведение перегово- ров, Наджиар 12 августа направил Бонне тревожную телеграмму: «Ин- струкции адмирала противоречат тому, о чем было договорено между тремя правительствами (проводить военные переговоры одновременно с доработкой того, что остается урегулировать в политических пере- говорах). Далее они могут очень навредить… Русские, и так слишком склонные ставить под вопрос нашу твердую решимость брать конкрет- ные обязательства, не преминут проявить еще большее недоверие. Они подумают, что мы хотим их скомпрометировать... посылая миссии и в то же время отказываясь заключать военные соглашения, без которых политические договоренности, как бы тщательно они ни были вырабо- таны, не имеют никакой практической силы»4. Французские военные и дипломаты, действовавшие непосредственно в Москве, очевидно, луч- ше понимали ход мыслей советского руководства. 1   Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, с. 247. 2   Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы в 2 т. Т. 2. М., 1990, с. 194–195. 3   SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939. 4   Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы, с. 190. 330 На заседании 13 августа Думенк и Дракс сообщили о состоянии франко-британских вооруженных сил при проведении мобилизации. Речь шла об общих данных, которые, вероятно, и без того имелись в распоряжении советского командования. Ворошилов запросил допол- нительные сведения об обороне «линии Мажино», прикрытии границ с Италией и Испанией. От обсуждения планов стратегического развер- тывания главы иностранных миссий уклонились. Как впоследствии признавал Думенк, он попросту не владел соответствующей информа- цией. На вопрос о том, имеется ли у Франции соглашение о совместных действиях с Польшей, он «ответил весьма оригинально – соглашение имеется и оно предполагает военное сотрудничество, но информацией даже о численности польской армии лично он не владеет»1. Думенк не лукавил: точной информации о том, как и чем поляки собираются вое- вать с немцами, не было не только у него, но и у Гамелена. Заседание 14 августа французский генерал впоследствии называл апофеозом трехсторонних переговоров. Его ответ на вопрос Вороши- лова о том, «как себе представляют английская и французская миссии совместные действия против агрессора или блока агрессоров в случае их выступления против одной из договаривающихся стран» или стра- ны, получившей гарантии, вылился в острую дискуссию. Слова Думен- ка, предположившего, что Польша и Румыния будут самостоятельно защищать свою территорию, а союзники «должны быть готовыми при- йти им на помощь» при наличии соответствующей просьбы и обеспе- чивать коммуникации для военных поставок в эти страны, не устроили маршала. «Польша и Румыния, – заметил он, – могут обратиться за помощью к Советскому Союзу, но могут и не обратиться или могут адресовать свою просьбу с таким опозданием, которое потом повле- чет за собой очень большие и тяжелые последствия для армий Фран- ции, Англии и тех союзников, которые у них будут… Военная миссия Советского Союза настаивает на том, чтобы предварительно, до того как мы договоримся окончательно о соответствующих документах, ко- торые явятся результатом нашего совещания, был бы решен вопрос о пропуске советских войск на польскую территорию (на севере и юге) и на румынскую территорию». Ворошилов подчеркнул, что эту пробле- 1   Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 505. 331 му СССР рассматривал как «кардинальную», и без ее урегулирования продолжение военных переговоров теряло смысл1. Думенк признавал, что «от ужасающей логики маршала Вороши- лова было трудно уйти», а вопросы, которые поставил глава советской миссии, являлись «вполне законными». «Не имело смысла вести пе- реговоры с СССР, не решив, по крайней мере, в стратегическом пла- не, задачу русско-польского сотрудничества. Русские жестко дали это понять и не скрывали своей досады, видя, что [французская и британ- ская  – авт.] военные делегации не могли дать более состоятельного ответа, чем дипломаты, работавшие до них», – писал французский генерал. Дракс предлагал прервать на этом переговоры, однако поли- тические последствия подобного шага оказались бы неприемлемыми для союзников. В то же время, они не считали себя вправе говорить от имени независимых государств, не имея на то политической санкции из своих столиц. По согласованию с Ворошиловым французская и британская мис- сии обратились за разъяснениями к своим правительствам. Думенк и Наджиар требовали от Парижа уступок. «Как и предвиделось в моей последней телеграмме, – сообщал посол, – русские говорили, по суще- ству, о польских и румынских проблемах… Не прерывая переговоры… и заявляя, что это не им, а нам надлежит урегулировать этот вопрос, потому что мы имеем с Польшей и Румынией договоры о помощи и га- рантиях, русские считают, что если не последует ответа с нашей сторо- ны, то работа делегаций будет обречена на неуспех… Я уверен, что… французское правительство срочно одобрит сделанные генералом Ду- менком в согласии со мной предложения с целью заставить поляков облегчить нам заключение [договора – авт.], который из-за их уклоне- ния держался бы в подвешенном состоянии и успех которого для них жизненно важен»2. На заседании 15 августа Ворошилов подробно представил союз- никам советский военный потенциал и возможности его проекции на восточно-европейском ТВД. «Невозможно было выразиться более ясно и конкретно, – признавал Думенк, – разница между пунктами этой программы, пусть в чем-то механической, и заведомыми неясностями франко-британского документа бросалась в глаза и показывала ту про-   Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы, с. 214. 1   Там же, с. 219–220. 2 332 пасть, которая разделяла две концепции и две культуры». Ворошилов жестко раскритиковал проект конвенции, предложенный союзниками, за его крен в сторону общих принципов и очевидный уход от деталей и конкретики, отвергая таким образом саму идею, которой руководство- вались Дракс и Думенк, отправляясь в Советский Союз. После 15 ав- густа заседания военных миссий превратились в способ «занять время и заставить ужасного Ворошилова дождаться»1 реакции французского и британского правительств. В качестве главного условия военного сотрудничества СССР, Франции и Великобритании по-прежнему фи- гурировало прохождение Красной Армии через территории Польши и Румынии. В Париже не имелось ответа и на другой ключевой вопрос, неиз- бежность возникновения которого была ясна уже тогда, когда Молотов начал настаивать на необходимости включения в политическое согла- шение понятия «косвенной агрессии» и предоставлении западным со- седям СССР не только франко-британских, но и советских гарантий. Проблема решалась с колес: уже 15 августа «Даладье предпринял все усилия для того, чтобы попытаться убедить Варшаву в необходимости дать согласие [на проход советских войск – авт.]»2. Военному атташе генералу Мюссу и послу Л. Ноэлю предлагалось немедленно войти в контакт с военно-политическим руководством Польши и разъяс- нить ему необходимость согласия на проход советских войск. Однако Бек, Рыдз-Смиглы и начальник генерального штаба польской армии В. Стахевич отказывались от любых уступок, считая, что Красная Ар- мия может оккупировать восточные районы страны. «Это слишком яв- ный блеф, шантаж; и в военной сфере они возобновляют ту же тактику шантажа, которой они следовали во время политических переговоров с вами… Если мы разрешим им войти на нашу территорию, они там останутся, обоснуются там и не пойдут дальше, под разного рода пред- логами они не вступят в бой с немцами»3, – заявил Стахевич Мюссу. 19 августа Гамелен «по просьбе председателя Совета министров и министра иностранных дел» провел беседу с польским военным ат- таше полковником В. Фыдой. «В разговоре с ним, – писал генерал, – я подчеркнул заинтересованность в том, чтобы позиция Польши не привела к провалу военных переговоров с русским, что в нынешнем 1   SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 352. 3   РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 155. 333 положении могло спровоцировать немцев. Не могла ли Польша найти такую формулу, которая бы позволила ей, сохранив право допускать [иностранные войска – авт.] на свою территорию лишь по запросу, из- учить в военном отношении русские предложения, как в части развер- тывания сухопутных сил, так и, в особенности, авиации? Такое реше- ние, по крайней мере, позволило бы выиграть время и лучше понять русскую игру»1. Утром 21 августа Даладье вызвал к себе посла Польши Ю. Лука- севича. Заявление главы французского правительства прозвучало од- нозначно. «Я заметил ему, – вспоминал Даладье, – что проход русских войск через виленский коридор мог проходить под наблюдением или, по крайней мере, контролем франко-британской миссии… Кроме того, я добавил, что ситуация казалась мне настолько тяжелой, что заклю- чить этот пакт было необходимо, если мы, обе наши страны всерьез хотели предотвратить войну. Он [пакт – авт.] оставался единственным инструментом, способным заставить Гитлера засомневаться и заду- маться. Я добавил, что он [посол – авт.] должен срочно предупредить свое правительство о том, что ему необходимо сделать выбор. Я ска- зал ему, что если я до обеда не получу от него отрицательного ответа, то до наступления вечера лично по телеграфу дам генералу Думенку санкцию на подписание военной конвенции с Россией. Сразу после по- лудня я поставил Лондон в известность о положении дел, и британское правительство выразило свое согласие»2. Эти разговоры были частью маневров, имевших целью вырвать у советского правительства «подписанную бумагу»: их реальный стра- тегический смысл не стоит преувеличивать. 19 августа Ноэль сообщал Бонне о результатах своих переговоров с Беком. После получения от- рицательной реакции министра на свои слова о необходимости допу- ска Красной Армии на территорию Польши посол заметил ему: «Мо- жет быть, лучше, чтобы вы мне не отвечали. Допустим, что вопрос не был поставлен перед вами». «Я хочу как можно меньше стеснять вашу делегацию, – ответил Бек, – я оставляю за вами возможность либо со- общить Советскому правительству о нашем ответе, либо сказать ему, что вы в конечном счете решили, что не можете ставить этот вопрос»3. 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 18. Paris, 1985, p. 191. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 47. 3   Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы, с. 279. 334 Бонне прямо писал Ноэлю о том, чего хочет французское прави- тельство: «Единственно возможным ответом на русско-германский маневр было бы немедленное предоставление польским правитель- ством, по крайней мере молчаливого, права подписи, позволяющего генералу Думенку занять от имени Польши твердую позицию, имея в виду уникальную эвентуальность войны, при которой Россия при- шла бы последней на помощь. Даже если этот выход оказался бы не- эффективным, поскольку польское правительство будет, несомненно, возражать, он тем не менее позволил бы возлагать ответственность на Россию, но ее разделила бы с ней Польша, если она стала бы упорство- вать в своем отказе». Иными словами, простое отсутствие ответа от Варшавы представлялось худшим, но все же приемлемым вариантом, который позволил бы связать Советский Союз обязательством1. Однако в Москве это понимали. Даладье 21 августа в 16:15, при- няв польское молчание за знак согласия, направил Думенку телеграм- му следующего содержания: «Во имя общего интереса, Вам, по согла- сованию с послом, разрешается подписать военную конвенцию, при условии ее последующего одобрения французским правительством»2. На следующий день генерал оповестил Ворошилова о новостях из Парижа и предложил немедленно заключить соглашение, но маршал потребовал прояснения британской позиции и гарантий того, что поль- ское и румынское правительства действительно согласовали проход советских войск. Таких гарантий Думенк дать не мог. Более того, он не имел четкого ответа на вопрос о позиции британского правитель- ства. «Мы на бесполезную работу не можем тратить времени. Когда будет внесена полная ясность и будут получены все ответы, тогда бу- дем работать»3, – констатировал Ворошилов. Самое большее, на что сочли возможным пойти поляки, – это заявление, сделанное Ноэлю 23 августа и тут же переданное Думенку: «Уверены, что в случае об- щих действий против немецкой агрессии сотрудничество между Поль- шей и СССР на технических условиях, подлежащих согласованию, не исключается (или: возможно)»4. Едва ли это было то, что могло устро- ить Москву. 1   Там же, с. 305–306. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 47. 3   Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы, с. 311. 4   Там же, с. 316. 335 «Последние дни [пребывания французской миссии – авт.] в Мо- скве были лишь игрой в прятки между союзниками и Советами. Пер- вые старались показать, что у них, наконец, есть то соглашение, ко- торого так хотели русские. Вторые старались избегать переговоров, которые стали беспредметными»1, – вспоминал генерал А. Бофр, в ав- густе 1939  г. участвовавший в работе французской миссии. Действи- тельно, к моменту разговора Думенка с Ворошиловым в Кремле уже имелось принципиальное решение о подписании пакта о ненападении с Германией. 19 августа в Берлине было заключено торгово-кредитное соглашение между СССР и Германией, а уже через три дня советская печать распространила информацию о готовящемся визите Риббен- тропа в Москву. В разговоре с Думенком Ворошилов не скрывал, что советское правительство рассматривает альтернативы трехстороннему пакту: «Тов. Ворошилов заметил, что переговоры – политические и во- енные – по вине правительств Англии и Франции сильно затянулись, поэтому не исключено, что в это время могут произойти политические события, которые сделают продолжение переговоров делом бесполез- ным»2. Во Франции ждали советского ответа на последние предложения, однако время было уже упущено. Весь день 23 августа прошел в тре- вожном ожидании. «Каждый час в посольство Франции поступала оче- редная порция информации, и мы получали все новые доказательства полного провала начатых переговоров», – вспоминал Бофр. Однако Па- риж настаивал на продолжении переговоров любой ценой. 23 августа в 23.30 во французской миссии получили телеграмму Гамелена. «[Фран- цузское правительство – авт.], – говорилось в ней, – в настоящий мо- мент не рассматривает возможности отзыва [военной миссии  – авт.]. Это означало бы признание окончательного провала переговоров, на что рассчитывает и о чем открыто говорит германская пропаганда. Мы будем вести их до тех пор, пока советское правительство не заявит о своем отказе от любых форм сотрудничества с демократическими дер- жавами… Московские переговоры рискуют не успеть за ходом собы- тий… Таким образом, следует узнать у русских, готовы ли они придер- живаться позиции солидарности перед лицом агрессии, где мы могли бы действовать сообща, и срочно заключить военное соглашение на   Beauffre A. Le Drame de 1940. Paris, 1965, p. 154. 1   Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1, с. 669. 2 336 минимально приемлемых условиях сотрудничества в военно-морской и военно-воздушной сферах, а также поставки снаряжения. Даже огра- ниченное содействие в этих отдельных областях обеспечило бы мо- ральный эффект, который по своей важности далеко превзошел бы его техническое значение. Пусть несовершенное в своей реализации, это подтверждение солидарности со стороны России повлияло бы на дру- гие страны и, следовательно, консолидировало бы фронт сопротивле- ния агрессивным планам Германии»1. Военный атташе Палас полагал, что не все еще было потеряно. 23 августа он писал в Париж, что «обстоятельства заставляют опа- саться» возможной советско-германской сделки, но демонстрировал определенный оптимизм: «Я по-прежнему считаю, что для СССР вы- бор в пользу соглашения с Германией – это лишь вынужденный шаг и, возможно, способ быстрее добиться формирования той коалиции, которую он хочет создать; но необходимо действовать без промедле- ния, решительно и без задней мысли». Генерал напоминал, что Москва находится в более выигрышной позиции для торга: «Запросы Советов, вероятно, вырастут по мере их дипломатических успехов; стоит ожи- дать, что они будут гораздо более требовательны в тех вопросах, кото- рые рассматривают как жизненно важные»2. Утром 24 августа посольство и члены французской миссии из га- зет узнали о подписании советско-германского пакта о ненападении. Дракс и Думенк направили Ворошилову письмо с вопросом о целе- сообразности продолжения переговоров в новой ситуации. В своем ответе маршал констатировал их бессмысленность, что, в том числе, подтвердил и ход последних заседаний, однако пожелал еще раз встре- титься с главами союзных миссий. На этой встрече советская сторона выразила свое сожаление по поводу невозможности заключения воен- ной конвенции и возложила ответственность за провал трехсторонних консультаций на руководство Польши, которое так и не смогло отка- заться от антисоветской позиции по имя мира в Европе. Все участники встречи выразили надежду на то, что в будущем их сотрудничество будет развиваться в более благоприятных условиях. В ночь на 26 ав- густа французская и британская делегации покинули Москву. Вскоре в Париже и Лондоне появилась неофициальная информация о том, что 1   Beauffre A. Le Drame de 1940, p. 160–161. 2   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 18, p. 408. 337 Подписание советско- германского пакта о ненападении, 23 августа 1939 г. Источник: National Archives & Records Administration помимо пакта Риббен- троп и Молотов пописа- ли секретные протоколы, разделившие Восточную Европу на сферы влия- ния1. В своих воспомина- ниях Думенк писал о том, что советская делегация могла преследовать две цели в ходе московских переговоров – действительно пытаться получить согласие на пропуск Красной Армии через территорию Польши (в этом случае ее готов- ность к заключению военного соглашения с Францией и Великобри- танией не подлежала сомнению), либо использовать консультации как рычаг давления на Германию, чтобы добиться более выгодных условий сделки с Гитлером. Генерал считал, что «точка невозврата», после которой Ворошилов потерял надежду на успех переговоров с французами и британцами, была пройдена 17 августа. В то же время он допускал, что консенсус мог быть найдет на условиях расширения советской сферы влияния «до реки Неман» и за счет стран Прибалти- ки2. Но говорить на таком языке французы и британцы оказались не готовы. В Париже не нашли политических инструментов воздейство- вать на политику Варшавы и отказались решать судьбу Польши вместе с Советским Союзом. Как офицер Думенк в полной мере понимал, что вопросы, заданные ему Ворошиловым, имели под собой серьезные ос- 1   Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 514. 2   SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939. 338 нования. Вся проблема военных переговоров августа 1939 г. заключа- лась в том, что дипломаты так и не сделали свою работу. В отсутствие политического соглашения заключение действительной военной кон- венции оставалось иллюзией. Пытаясь оправдаться перед парламентской комиссией в 1947 г., Даладье, как и Ворошилов в августе 1939 г., ответственность за про- вал военных переговоров с СССР возлагал на Польшу. «Я уверенно утверждаю, что обвинял и обвиняю польское правительство, проявив- шее упрямство и пристрастность»1, – заявлял он. Однако более точ- ной кажется точка зрения Бофра. «Английская и французская миссии, – писал он в мемуарах, – могли на себе испытать последствия ошибки, которую допустили, вступив в переговоры и при этом не преодолев ос- новных затруднений. В этой ошибке, конечно, были виноваты не мис- сии, которые понимали, что сделали все, что могли, а правительства пославших их стран, точнее выражаясь, проявленное ими бессилие в принятии решений, бесплодные взгляды, характеризовавшие политику западных демократий, начиная с 1924 г.»2. В Москве изначально мало доверяли буржуазным правительствам стран Запада, политика которых в отношении единственного в мире социалистического государства, как считалось, оставалась враждеб- ной. Подозрительность Сталина в международных делах имела глу- бокие политические, идеологические и субъективные основания и во многом определяла картину мира советского вождя и его окружения. Но Париж и Лондон многое сделали для того, чтобы это недоверие стало практически непреодолимым. Особая ответственность лежит на французах, которые, подписав в 1935 г. с СССР пакт о взаимопомощи, последовательно его дезавуировали. Переговоры о заключении воен- ной конвенции, шедшие в 1936–1937 гг., рассматривались Москвой не столько как возможность заключить реальное соглашение между двумя армиями на случай войны против Германии, что являлось про- блематичным в отсутствие советско-германской границы, сколько как проверка надежности французов как партнеров. Сворачивание пере- говоров в начале 1937 г. расценивалось как нежелание Парижа дого- вариваться по существу. Судетский кризис стал последним ударом по репутации Франции как дееспособной великой державы, а фран- 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 47. 2   Beauffre A. Le Drame de 1940, p. 181. 339 ко-британское сближение во второй половине 1938 – начале 1939 гг. как очевидное встраивание французской внешней политики в фарватер британской. Весной 1939 г. советское руководство считало, что имен- но Лондон определяд общую переговорную линию западных демокра- тий и воспринимало британскую позицию как ключевую. Единственное, что изменило бы ход мыслей советской верхуш- ки  – это серьезный шаг Парижа, который продемонстрировал бы сме- ну внешнеполитического курса. Таким демаршем мог бы стать резкий поворот всей польской политики Франции, предоставление Варшаве военных гарантий лишь при условии ее уступок требованиям Москвы, то есть именно то, о чем post factum говорил сам Гамелен. Однако фран- цузская политика, несмотря на ее определенное изменение в начале 1939 г., по-прежнему двигалась в узком коридоре между привержен- ностью британскому союзу и надеждой на то, что войны удастся избе- жать, продемонстрировав агрессорам единство великих европейских держав. С этой точки зрения пытались интерпретировать и поведение Советского Союза. По словам Е. О. Обичкиной, «в августе 1939  г. в Париже предпочитали думать, что угроза германской агрессии и даже сама агрессия против Польши могла толкнуть Кремль к скорейшему заключению компромисса с западными державами»1. Но в Москве счи- тали, что война уже идет, и главный вопрос повестки дня – это не ее предотвращение, а обеспечение для СССР наиболее выгодных условий участия в ней. Сталин и его окружение полагали, что политический союз без стратегической составляющей, представлявший собой простую декла- рацию о намерениях, чего с самого начала хотели французы и британ- цы, не остановит Гитлера, но свяжет Советский Союз обязательства- ми, которые сделают неизбежным его столкновение с Германией, как только Вермахт сокрушит польское государство. Никакой уверенности в том, что западные демократии выполнят свою часть сделки, не суще- ствовало: в Москве опасались (не без оснований), что СССР в итоге окажется один на один с Третьим Рейхом, когда потенциальная линия фронта будет проходить в окрестностях Минска. В подобной ситуации возможность воевать на территории Польши, которая подразумевалась и в ходе политических обменов в апреле-июле, и во время военных переговоров в августе, по крайней мере отодвигала угрозу от непосред-   Обичкина Е. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг., с. 112. 1 340 ственно советских границ и распространяла контроль Москвы на об- ширное стратегическое предполье. Ключом как к трехстороннему, так и к советско-германскому согла- шению был вопрос о судьбе приграничных с СССР государств. Москва настаивала на их вхождении в ее сферу влияния, и летом 1939  г. именно Берлин согласился признать это. «Благодаря соглашению с Германией СССР впервые за всю свою историю получил признание своих интере- сов в Восточной Европе со стороны великой европейской державы»1, – отмечает М. И. Мельтюхов. В Париже суть советской позиции вес- ной-летом 1939 г. осознали слишком поздно. 29 августа военно-воздуш- ный атташе Франции в СССР подполковник Ш. Люге направил мини- стру авиации Ла Шамбру пространную записку, на страницах которой попытался объяснить причины провала трехсторонних переговоров и заключения советско-германского пакта. Уже первая его фраза отмечала ту ключевую идею, которую должно было усвоить французское руко- водство, отправляя свою миссию на трехсторонние военные переговоры в Москву: «Кажется вполне установленным, что советское правитель- ство отказывается от идеологии ради достижения реальных целей. Рас- пространение коммунизма, ненависть к фашизму, защита против агрес- соров являются для него не целями, а сред­ствами»2. Руководство Советского Союза, по словам Люге, «во-первых и прежде всего», руководствовалось императивом безопасности своих границ: «Степень важности этого принципа видна по той активности и последовательности, с которыми идея мира пропагандируется вну- три СССР, и тем жертвам, на которые советская власть обрекла страну, чтобы в первую очередь укрепить границы в ущерб удовлетворению нормальных потребностей населения». Решению задачи безопасности подчинялся второй императив советской внешней политики – экс- пансия: «Опирающийся на идею отечества и растущую вооруженную силу, он подталкивает советское правительство к возврату под свой контроль территорий и народов, над которыми господствовали цари». Выделение этих целей позволило Люге представить достаточно близ- кую к действительности картину намерений советского руководства в ходе летних переговоров. 1   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 86. 2   SHAT. 7N3185. Le Lieutenant-Colonel Luguet, Attaché de l’Air près de l’Ambassade de France à Moscou à M. Guy La Chambre, Ministre de l’Air, Etat-major de l’Armée de l’Air, 2e Bureau, Moscou, 29 août 1939. 341 По его мнению, переговорная линия Москвы выглядела следу- ющим образом: «Учитывая тот факт, что война стала неизбежной в краткосрочной перспективе, 1) отойти от первоочередного принципа сохранения мира лишь в том случае, если участие в войне (на стороне Франции и Англии) практически обеспечит СССР, по меньшей мере, полную неприкосновенность его территории, иными словами, уве- ренность в том, что он, что бы ни случилось, всегда будет воевать за пределами своих границ (Румыния, Польша, Прибалтийские страны, Балтика и т.д.), а также разгром основного врага, Германии, при ми- нимальной затрате сил… 2) если эти условия вступления в войну, рас- сматриваемые как “ключевые аксиомы”, не будут созданы в нужное время, остаться вне конфликта, обеспечивая себе в таком случае пол- ную неприкосновенность посредством соглашения с единственным опасным врагом – Германией». Первый пункт советского плана начал реализовываться в апреле в ходе политических переговоров с Францией и Великобританией. Мо- сква постоянно поднимала ставки, подталкивая Париж и Лондон к при- нятию своего главного требования. Военные переговоры, с этой точки зрения, рассматривались Кремлем как возможность донести до запад- ных держав свои условия «в наиболее полной и настоятельной форме» – через обсуждение реальной перспективы ведения боевых действий. Люге предполагал, что советская делегация во главе с Ворошиловым рассчитывала либо на то, что Думенк и Дракс привезли с собой согла- сие Польши на ввод Красной Армии, либо на то, что Варшаву, в конеч- ном итоге, принудят дать соответствующее согласие. К обсуждению общих проблем советские представители отнеслись «прохладно и даже с иронией», уделяя первоочередное внимание практическим деталям военного планирования, к чему французы и британцы оказались не готовы. Уже по итогам первых встреч Ворошилов сделал вывод о том, что ответа на польский вопрос у союзников не было. В этой ситуации, «считая войну неизбежной, советское правительство, не колеблясь, пе- решло к реализации второго варианта, то есть к поиску соглашения с Германией». Речь шла о подготовке «позиции для отступления», кото- рая потребовалась бы в случае провала трехсторонних консультаций. 29 августа Люге еще не имел информации о секретных протоколах, но дальновидно предположил: «Что касается условий сделки, заключен- ной между Германией и СССР, они, как кажется, не полностью изложе- 342 ны в тексте советско-германского пакта о ненападении. В том виде, в каком он опубликован, этот пакт действительно кладет конец Антико- минтерновскому пакту и взамен обеспечивает Германии свободу рук, но мы не видим в нем выгодных СССР гарантий против Германии на тот случай, если она, добившись быстрого успеха в Польше, вышла бы к советским границам и укрепилась бы там, став опасным соседом… Поэтому можно предположить, что опубликованный договор допол- нен секретной конвенцией, где зафиксирована та линия, проходящая на некотором расстоянии от советских границ, которую германские войска не должны пересекать и которую СССР мог бы считать чем-то вроде своей прикрывающей позиции (position de couverture)». Сталин не стал бы договариваться с Гитлером, не имея подоб- ной территориальной гарантии, а потому после заключения совет- ско-германского пакта Советский Союз «продолжит играть важную роль в европейской политике». «В действительности, – подытоживает Люге,  – либо войны удастся избежать, и СССР получит, по крайней мере временно, тот мир, к которому стремится, либо война начнется, и в этом случае у него появятся все возможности играть на ослаблении Германии, или позволяя ей потерпеть поражение, или выступив против нее, если она начнет представлять угрозу»1. Впрочем, в последние дни августа 1939 г. французское руковод- ство уже мало интересовал вопрос о том, почему трехсторонние пе- реговоры в Москве потерпели фиаско. Его куда больше волновала реальность, возникшая в результате их неудачи. Известия о совет- ско-германских переговорах и подписании пакта о ненападении про- звучали в Париже «как гром “среди затянутого угрозами неба”… Пол- ный поворот советского курса стал в глазах правительства Даладье событием огромного значения. Речь шла о провале дипломатической деятельности, которая с 1935 г. по 1939 г. была отмечена некоторыми разумными инициативами, но также и слишком частыми сделками и отступлениями»2. Военно-политическое руководство страны впервые столь близко посмотрело правде в глаза: война стояла на пороге и яв- лялась, вероятно, неизбежной. Единство в вопросе о том, как должна повести себя Франция в сложившейся ситуации, отсутствовало. 1   Ibidem. 2   Рео Э. дю. Внешняя политика Франции и франко-советские отношения в первые месяцы «Странной войны» (сентябрь 1939 – март 1940) // Вестник МГИМО уни- верситета, 2009, № S4, с. 205. 343 Бонне полагал, что Парижу необходимо действовать максималь- но осторожно. «Я считал, – писал он в мемуарах, – что война против Германии в поддержку Польши без русской помощи являлась пред- приятием, чреватым множеством неизвестных рисков и опасностей. Равновесие сил было теперь нарушено. После разрыва переговоров с СССР дипломатическое и военное положение очевидно изменилось коренным образом»1. Глава МИД склонялся к тому, чтобы попытаться избежать войны, повторив мюнхенский «маневр» – созвав очередную международную конференцию. В этом его поддерживали министр об- щественных работ А. де Монзи и влиятельные сенаторы П. Лаваль и Ж. Кайо. С другой стороны, Рейно и Мандель, а также солидарный с ними Леже, были уверены в том, что лимит уступок Гитлеру исчерпан. К этой мысли склонялся и Даладье. 20 августа он принял Гамелена, только что вернувшегося из инспекционной поездки по восточным де- партаментам. Генерал вспоминал: «Он сказал мне, и его слова вреза- лись мне в память: “Я нахожусь в положении Людовика XV накануне первого раздела Польши. Должны ли мы так же дать ему произойти? Я думаю, что нет”»2. 22 августа на заседании правительства нападение Гитлера на Поль- шу впервые обсуждалось не как гипотетически вероятная перспектива, а как вполне реальный сценарий развития событий в ближайшие дни. Даладье, констатировав факт военной угрозы, предложил, форсируя переговоры с СССР, начать подготовку вооруженных сил к войне. Шо- тан, занимавший пост заместителя председателя Совета министров, заявил, что это повлечет за собой окончательный демонтаж «фронта мира», и отметил, что «воевать за Данциг» без советской поддержки не имело никакого смысла. Глава правительства возразил, что француз- ские обязательства в отношении Польши формально никак не опосре- дованы советским согласием. Предложения прибегнуть к посредниче- ству Италии также были отметены как наносившие «дополнительный удар по престижу» Франции. В то же время, требование объявить мо- билизацию, озвученное Рейно и Манделем, сочли преждевременным3. Дело шло к войне. 22 августа посол Великобритании в Берлине Гендерсон передал Гитлеру послание Чемберлена. Премьер-министр сообщал консолидированное мнение кабинета министров, большей 1   Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 447. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 444–445. 3   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 357–358. 344 части истеблишмента и общественного мнения: Лондон поддержит Варшаву в случае германского нападения, о повторении Мюнхена не может идти речи. Уайтхолл явно учитывал урок 1914 г. и пытался оста- новить войну, недвусмысленно демонстрируя британскую решимость противостоять силовой попытке изменить баланс сил на континенте1. Это не означало полной готовности Великобритании воевать: продол- жались негласные встречи представителей ее руководства с германски- ми эмиссарами: в ходе них обговаривались условия, на которых Гитлер отказался бы от агрессии в Европе. Этот зондаж являлся «пряником», в то время в качестве «кнута» действовали жесткие заявления офици- альных лиц, которые в ситуации широко общественного и внутриэлит- ного консенсуса на антигерманской основе не могли рассматриваться как простой блеф. 25 августа Великобритания подписала с Польшей договор о взаимопомощи2. Бонне вновь возвращался к идее о том, что у Франции имелось мало шансов победить в прямом столкновении с Германией3. В ходе переговоров весны-лета 1939 г. с СССР, не испытывая никакой сим- патии к советскому государству и его идеологии, он выдвигал вполне жизнеспособные предложения, которые при более последовательной политике Парижа и большей степени доверия сторон друг другу мог- ли бы лечь в основу эффективного соглашения между двумя странами. Срыв трехсторонних консультаций, с точки зрения министра, ставил под сомнение успешный исход войны против Германии, даже несмо- тря на то, что Великобритания демонстрировала готовность принять в ней участие. 23 августа, еще не имея информации о советско-гер- манском пакте, но считая его вполне возможным, Бонне предпринял последнюю попытку предотвратить вступление Франции в войну. В беседе с Даладье он предложил пересмотреть данные Польше гаран- тии и с этой целью инициировать новый тур консультаций с участием Варшавы и Лондона. Для окончательного определения французской по- зиции председатель правительства по просьбе главы Кэ д’Орсэ в тот же день созвал заседание Постоянного комитета национальной обороны4. На встрече кроме самого Даладье присутствовали министры ино- странных дел, авиации, флота, генеральный секретарь военного ми- 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 996. 2   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 88. 3   Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 449. 4   Ibid., p. 450–451. 345 нистерства Жакомэ, Гамелен, Дарлан, Вюймэн и несколько других высших офицеров. На повестке дня стояли три вопроса, озвученные главой правительства: «Можем ли мы допустить исчезновение Поль- ши с карты Европы; есть ли у нас средства противостоять нападению на нее и попытке ее уничтожения; должны ли мы, начиная с сегод- няшнего дня, принять военные приготовления наряду с теми, которые мы реализуем на протяжении нескольких дней». Бонне обозначил важ- ный акцент. Война, подчеркивал он, рискует начаться в невыгодных для Франции условиях: Польша не сможет рассчитывать на советскую поддержку; Румыния, вероятно, будет осуществлять военные поставки Германии; Турция с высокой степенью вероятности уклонится от уча- стия в конфликте. «Принимая во внимание сложившуюся ситуацию,  – подытоживал министр, – стоит ли нам остаться верными своим обяза- тельствам и немедленно вступить в войну или следует пересмотреть наше отношение и воспользоваться полученной передышкой, чтобы усилить нашу военную мощь… Ответ на этот вопрос должны дать, в основном, военные»1. Как верно заметила Э. дю Рео, выступавшие на заседании 23 авгу- ста демонстрировали все признаки «синдрома Мюнхена»2, иными сло- вами, стремились снять с себя лишнюю ответственность за принятие ключевого решения о вступлении Франции в войну. Вечером 22 авгу- ста Даладье еще раз подтвердил Гамелену, что вполне определился и готов уйти в отставку, если правительство не поддержит его в стрем- лении идти до конца3. Однако на следующий день он принял идею Бонне о созыве заседания, где обсуждался вопрос, по которому глава правительства, по его словам, уже не колебался. Даладье, очевидно, мало привлекала перспектива вновь оказаться в том же положении, что в конце сентября 1938 г., когда он принял на себя всю тяжесть от- ветственности за уступку Германии Судетской области. Глава МИД в своем выступлении 23 августа фактически открыл карты, указав на то, что сомневается в победе французской армии и предложил военным открыто высказаться. Командующие родами войск и руководители соответствующих министерств оказались перед непростым выбором. Согласившись с не- обходимостью поддержать Польшу, они брали на себя большую долю 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 18, p. 383. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 359. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 445. 346 ответственности за то, что всегда внушало им опасения – вовлечение Франции в войну против Германии. Но военные исходили из той об- щей позиции, которую сформулировали к концу 1938 г.: дальнейшее отступление привело бы лишь к относительному ослаблению француз- ской военной мощи. Если тот год, который удалось выиграть, уступив Гитлеру в Мюнхене, позволил скорректировать наиболее резкие дис- балансы в вооружениях, то новые отсрочки начала войны не дали бы такого эффекта. Напротив: Германия, подчинив себе Восточную Евро- пу и договорившись с СССР, получила бы иммунитет от поражения в войне на истощение, к которой готовились союзники. Иными словами, если Франция хотела максимально эффективно использовать свой во- енный потенциал, то отступать ей было нельзя. Весь 1939 г. страна морально готовилась воевать. В октябре 1938 г. в ходе опроса общественного мнения 57% французов одобрили заклю- чение Мюнхенских соглашений, в то время как 37% выступили против них. В то же время 70% опрошенных заявили, что отныне Франция и Великобритания должны противостоять любым новым требованиям Гитлера. В июле 1939 г. в одном из националистических изданий один из лидеров ультраправых М. Деа1 опубликовал статью с говорящим за- головком «Умирать за Данциг?», в которой развивалась мысль о том, что возможная война из-за Польши не имеет ничего общего с фран- цузскими интересами. Ответом ему стал проведенный в том же месяце опрос общественного мнения. На вопрос «Считаете ли Вы, что в том случае, если Германия попытается захватить вольный город Данциг, мы должны воспрепятствовать ей, при необходимости силой?» 76% французов ответили утвердительно2. Мюнхен нанес удар по национальному престижу, и Франция об- ратила внимание на то, что исторически являлось для нее зримым под- тверждением сохраняющегося великодержавного статуса – свою коло- ниальную империю. Официальная пропаганда с конца 1938 г. активно популяризировала лозунг «спасения благодаря империи» (le salut par 1   Марсель Деа – французский политик и государственный деятель. Видный дея- тель французской соцпартии, идеолог неосоциализма. С конца 1930-х – сторонник сближения Франции с гитлеровской Германией, в 1940-х – коллаборационист (см. подробнее: Пантелеев М. М. Марсель Деа и его «революционная эволюция» // Во- просы истории, 2012, № 9, с. 123–136). 2   Peyrefitte C. Les premiers sondages d’opinion // R. Rémond, J. Bourdin (dir.). Edouard Daladier, chef du governement. Paris, 1977, p. 270–271. 347 l’empire). В стране культивировались воспоминания о блестящем им- перском прошлом и о вкладе колониальной империи в победу 1918 г. Официальные лица в своих выступлениях подчеркивали, что людские ресурсы колоний позволят Франции преодолеть демографический дис- баланс, подрывающий ее обороноспособность. На экраны кинотеатров выходили фильмы, прославлявшие французскую колониальную импе- рию. Турне Даладье по Северной Африке в январе 1939 г., подробно освещавшееся всеми средствами массовой информации, стало событи- ем общенационального масштаба1. В первой половине 1939 г. во французском обществе сформирова- лось ощущение того, что усилия всей нации, направленные на созда- ние современных боеспособных вооруженных сил, начали приносить плоды. В числе тех, кто накануне Второй мировой войны оптимисти- чески отзывался о военных возможностях Франции, фигурировал Вей- ган, чья личная неприязнь к Гамелену была общеизвестна. 4 июля он заявил: «Французская армия сейчас более сильна, чем в какой-либо другой момент своей истории. Она обладает высококачественным ору- жием, первоклассными укреплениями, великолепной моралью и заме- чательным верховным командованием. Никто из нас не желает войны, но я утверждаю, что если нас вынудят одерживать новую победу, мы ее одержим»2. В том же месяце, выступая в Лондоне перед высшими офицерами британской армии, Вейган говорил о готовности французов воевать: «Моральное состояние мобилизованной армии будет соответствовать общему настроению нации. Частичная мобилизация, проведенная в сентябре прошлого года, позволяет нам утверждать, что оно находится на высоком уровне. Я не хочу сказать, что наши люди отправляются на новую войну с легким сердцем; они проявили терпение и храбрость, понимая, что если им приходилось идти, надо было идти… Каждый убежден в том, что франко-британский союз сделает все для того, что- бы избежать войны, но если это не удастся, он выиграет ее»3. Яркой демонстрацией французской военной мощи стал парад 14  июля в Париже, приуроченный к 150-летию взятия Бастилии. По Елисейским полям прошла колонна сенегальских стрелков, за которы- ми проследовали 35  000 солдат всех родов войск. Парад, по словам 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 798. 2   Le Temps. 1939. 4 juil. 3   Weygand M. How France is Defended, p. 469. 348 Проход британских королевских гвардейцев на параде в Париже 14 июля 1939 г. Источник: Le Journal. 1939. 15 juillet посетившего его Черчилля, стал «блестящей демонстрацией» франко- британского единства1. На трибуне рядом с Гамеленом стояли генерал Горт и министр Хор-Белиша, по проспекту продефилировали королев- ские моряки, морские пехотинцы и гвардейцы в полной униформе, а в небе над Триумфальной аркой пролетели британские военные само- леты2. «Это был незабываемый день. Все мечты казались реальными, иллюзии – сильными как никогда, а страхи – преодоленными»3, – вспо- минала впоследствии французская писательница, очевидец событий. В атмосфере национального подъема еще один Мюнхен не только не имел смысла со стратегической точки зрения, но и едва ли нашел бы поддержку в обществе. На заседании 23 августа командующие во- оруженными силами высказались однозначно: Франция должна проя- вить твердость и не останавливаться перед угрозой начала войны. Ла Шамбр «описал состояние авиации, существенно выросшей с сентя- 1   Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 341–342. 2   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 769. 3   Destrem M. L’été 39. Paris, 1969, p. 95. 349 бря 1938 г. В том, что касается истребителей, мы теперь имеем в рас- поряжении современные машины, которые поступают большими се- риями, и франко-английские силы здесь полностью уравновешивают итало-германские. Наши бомбардировщики не поступают пока боль- шими сериями – необходимо дождаться начала 1940 г. Но в настоящий момент Англия готова взять на себя осуществление массированных бомбардировок северной Германии. Таким образом, несмотря на все те сведения о германских силах, которыми мы располагаем… состояние нашей авиации не должно больше влиять на решения правительства, как это было в 1938 г.»1. В июле в своем выступлении перед британски- ми офицерами Вейган призвал не переоценивать фактор германской воздушной мощи: она действительно велика, но зачастую использует- ся как инструмент устрашения. «Ее [Германии – авт.] воздушные силы могут нанести нам большой ущерб, но не могут завоевать нас»2, – от- мечал тогда генерал. Дарлан заявил, что флот готов к войне и по основным параметрам превосходит как итальянские, так и германские ВМФ. «Адмирал Дар- лан… мог бы пойти и дальше, – вспоминал впоследствии Даладье, – я убежден в том, что если бы французский флот напал на итальянский, он одержал бы верх; он бы так же разгромил германский флот, если бы тот вышел из своих портов»3. Гамелен в свою очередь подтвердил готовность сухопутных сил к вооруженному конфликту с Германией. Времени на колебания, по его мнению, не оставалось. «Хотя бы будем сильнее через несколько месяцев, – предупреждал генерал, – Герма- ния усилится в еще большей степени, так как получит в распоряжение польские и румынские ресурсы». После поражения 1940 г. и капиту- ляции Франции коллаборационистское правительство Виши обвини- ло Гамелена в том, что он своим заявлением способствовал втягива- нию страны в безнадежную войну, так как ее вооруженные силы, как утверждалось, на самом деле не могли успешно противостоять герман- ским. Отбиваясь от этих обвинений, генерал в мемуарах настаивал на том, что, выступая 23 августа, имел в виду лишь готовность армии к мобилизации и развертыванию4. 1   Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 18, p. 384. 2   Weygand M. How France is Defended, p. 470. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 55. 4   Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 35. 350 Однако целый ряд свидетельств указывает на то, что в конце ав- густа 1939 г. Гамелен был настроен решительно. По свидетельству Даладье, на процессе, организованном вишистами в 1942 г. в г. Риом, он заявил: «Я был убежден в том, что французская армия обладает по- четным равенством сил с германской». Как вспоминал генерал Жорж, в разговоре с Гамеленом 23 августа они пришли к общему выводу о том, что об очередном отступлении «не может идти речи»1. Сам глав- нокомандующий в тех же мемуарах, где оправдывал свое заявление на заседании Постоянного комитета национальной обороны, признавал, что в конце августа у Франции оставался лишь один выбор: «Либо под- держать Польшу в ходе начинающегося кризиса, либо быть готовым снова уступить Германии, оставив, для начала, Польшу и Румынию»2. С декабря 1938 г. подобная перспектива рассматривалась как не- приемлемая со стратегической точки зрения, однако тогда Париж еще не мог в полной мере рассчитывать на британское содействие. К концу лета 1939 г. в этом вопросе многое изменилось. С марта по август со- стоялись несколько раундов переговоров между генеральными штаба- ми, в ходе которых стороны выработали основные параметры сотруд- ничества вооруженных сил двух стран. В июне-августе шло активное обсуждение создания межсоюзнических органов военного и страте- гического планирования3. Начальник кабинета Гамелена полковник Ж. Птибон получал из аппарата Комитета обороны империи полную информацию о британских военных приготовлениях. Сам француз- ский главнокомандующий поддерживал тесную связь с министром Хор-Белиша. Лондон подтверждал свою готовность вступить в войну в случае нападения Германии на Польшу. С точки зрения Гамелена, срыв соглашения с Москвой, хотя и серьезно ослаблял оборонитель- ный потенциал Польши, не имел фундаментальных последствий для французских планов. В ходе франко-британских переговоров 1939 г. советские вооруженные силы нигде не фигурировали как значимый фактор европейского баланса4. Командование французской армии счи- тало, что в августе 1939 г. страна вышла на высший уровень готовности 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 55. 2   Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 33-34. 3   Philpott W. J. The Benefit of Experience? The Supreme War Council and the Higher Management of Coalition War, 1939–1940 // M. S. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Anglo-French Defence Relations, p. 213–217. 4   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 359–360. 351 к войне. Заседание 23 августа, вопреки расчетам Бонне, завершилось одобрением подготовительных военных мер в преддверии всеобщей мобилизации. «Франция, – писал Даладье в дневнике о событиях конца августа 1939 г., – не могла обесчестить себя, отступив, струсив и дав, таким образом, совершиться этому нападению на Польшу и на саму себя»1. В том же ключе на Риомском процессе высказывался Гамелен: «В ко- нечном итоге после заключения русско-германского соглашения мы, если бы отступили, были бы вынуждены признать гегемонию Герма- нии в Европе… Уступить, поверить Германии означало бы для нас стать, в свою очередь, “блестящим вторым”»2. Фактор национального престижа и великодержавного статуса, безусловно, играл важную роль во французских расчетах. Однако, более важным, как представляется, было другое обстоятельство, осмысленное в связи с последствиями Судетского кризиса: установив контроль над Восточной Европой, Гер- мания еще больше увеличила бы свой военно-экономический потенци- ал и стала бы неуязвимой к тем средствам ведения войны, на которые собирались делать ставку французы и британцы. Даладье и Гамелен по-прежнему считали, что Польша может про- держаться достаточно долго для того, чтобы союзники успели завер- шить свои приготовления и получить возможность отразить «внезап- ное нападение», после чего должна была начаться война на истощение. Датируемый первыми днями войны доклад Второго бюро подтвержда- ет, что подобная перспектива рассматривалась французами как наибо- лее вероятная и благоприятная. В нем утверждалось, что германская экономика уже работает на пределе своих ресурсов. После определен- ного спада экономики Франции и Великобритании постепенно ее пре- взойдут. Станет сказываться эффект блокады. По оценкам разведки, резервов нефти должно было хватить Германии на 12–18 месяцев ве- дения войны, запасов железной руды – максимум на 8 месяцев. Воз- можности советско-германской торговли сильно недооценивались. Считалось, что советское производство нефти и железной руды по- зволяло покрыть лишь внутренние потребности страны, связанные с реализацией третьего пятилетнего плана. Нехватка валюты и золота не позволила бы немцам конкурировать с французами и британцами на   Daladier E. Journal de captivité, p. 134. 1   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 313. 2 352 внешних рынках сырья. Блокада и экономическая война должны были сделать всю основную работу. «Время работает на союзников»1, – по- дытоживал доклад. По поводу перспектив польского сопротивления никто не строил больших иллюзий. Как считалось, польская армия раньше или позже в любом случае потерпит поражение, а территория страны будет захва- чена. Но подобный сценарий, помимо того, что давал союзникам выи- грыш во времени, создавал для немцев ситуацию неопределенности и сохранял шанс того, что другие восточноевропейские страны продол- жат маневрировать, чем могла бы воспользоваться франко-британская дипломатия. Безусловно, такой вариант развития событий выглядел бы гораздо более правдоподобным, если бы Париж и Лондон сумели за- ручиться поддержкой Москвы. Однако им приходилось действовать, не добившись договоренности с СССР. Альтернатива в виде нового Мюнхена выглядела еще более опасной. В 20-х числах августа французские военные приготовления на- бирали ход. 21–27 августа численность войск в метрополии путем частичного призыва отдельных категорий резервистов увеличилась на 825 000 человек. 27 августа было дополнительно призвано 725 000 человек, что, с учетом дивизий мирного времени, позволило поставить под ружье на территории европейских департаментов 2,1 млн. человек. Всего же по состоянию на 27 августа, то есть еще до начала всеобщей мобилизации, во французских вооруженных силах, включая колони- альные контингенты, авиацию и флот, числилось 2,674 млн. человек2. Правительства Франции и Великобритании все еще считали, что столь масштабные приготовления заставят Гитлера отступить. «В течение 8 дней с 23 августа по 3 сентября3 [правительство – авт.] не прекращало попыток, несмотря ни на что, сохранить мир»4, – вспоминал Даладье. 24 августа на заседании правительства он заявил о том, что настаивает на продолжении переговоров между Варшавой и Берлином по вопросу о Данциге5. 25 августа в Рейхсканцелярии узнали об англо-польском договоре, а Италия, которая и ранее колебалась по поводу перспектив своего уча- 1   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 383–384. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 448. 3   Так в тексте. Вероятно, имеется в виду период в 8 дней с 23 августа до 1 сентября. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 59. 5   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 997. 353 стия в мировой войне, известила союзника об отказе поддержать его в конфликте с участием Великобритании. Вечером того же дня Гитлер отдал приказ об отмене нападения на Польшу, намеченного на утро 26 августа1. На следующий день Даладье направил в Берлин послание, в котором призывал фюрера отказаться от агрессивных намерений и сесть за стол переговоров. Агрессию против Польши глава прави- тельства Франции обозначал как красную черту. На следующий день в Париж пришел ответ Гитлера, в котором тот вновь заявлял о праве Германии любыми средствами защищать своих соотечественников, оказавшихся после 1918 г. на территории Польши. 31 августа Бонне со- общил новость о том, что Италия готова взять на себя роль посредника между Германией и союзниками. Глава МИД использовал последнюю возможность остановить войну. Однако на этот раз Даладье отказался от переговоров, заявив, что поездка в Рим станет для Франции «похо- дом в Каноссу»2. «Хотим ли мы дать разорвать Польшу и, тем самым, обесчестить себя? – задавал он риторический вопрос коллегам по пра- вительству, – Урок Мюнхена заключается в том, что подпись Гитлера ничего не стоит»3. Эти эпизоды являлись лишь частью войны нервов. Гитлер все еще рассчитывал добиться от Лондона и Парижа невмешательства в гер- мано-польское столкновение и хотел убедить Муссолини в том, что конфликт в Восточной Европе удастся локализовать, что позволяло на- деяться на участие в нем Италии. Поняв, что дипломатический ресурс окончательно исчерпан, он отдал приказ о нападении на Польшу утром 1 сентября. Французское правительство собралось на заседание в то время, когда немецкие самолеты уже шесть часов бомбили польские города. Министры приняли решение об объявлении всеобщей моби- лизации и созыве парламента для вотирования 75-миллиардного во- енного кредита. Бонне вновь предложил прибегнуть к итальянскому посредничеству, но его фактически проигнорировали. Глава Кэ д’Ор- сэ тем не менее продолжал действовать под собственную ответствен- ность, пытаясь любым способом потушить уже разгоревшийся пожар войны. В то время как посол в Берлине Кулондр вместе с Гендерсоном собирались озвучить Риббентропу заявление о готовности союзников вступить в войну, если Германия не остановит агрессию, Бонне через 1   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 87–88. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 363. 3   Цит. по: Duroselle J.-B. La Décadence, p. 481. 354 французское информационное агентство «Гавас» без санкции Даладье сообщал о желании Франции участвовать в международной мирной конференции1. Командование армии в последние дни августа и первые дни сентя- бря уже жило в режиме военного времени. Гамелен вспоминал: «С во- енной точки зрения мы имели то преимущество, что смогли провести начальные мероприятия мобилизации и концентрации войск, не сильно опасаясь резкой ответной реакции германской авиации, выполнявшей возложенные на нее задачи на востоке. Но британцы настаивали на как можно более быстром начале боевых действий, чтобы безотлагательно обозначить наше активное содействие Польше. В действительности, я считаю, они опасались того, что мы заколеблемся в самый последний момент. Они по-прежнему не доверяли нашему министру иностран- ных дел»2. Уже была подготовлена штаб-квартира главнокомандующе- го, которую решили разместить в Венсеннском замке под Парижем. Как вспоминал Гамелен, «находясь в непосредственной близости от правительства, я смог вырваться из атмосферы Парижа», пронизанной духом политической борьбы и межведомственной конкуренции. 2 сентября Даладье выступил перед парламентом. Он сделал осо- бый акцент на многочисленных попытках сохранить мир и убеждал депутатов в том, что у Франции не осталось иного пути, как забыть о примере Мюнхена и силой отстаивать свои интересы: «Я обращаюсь с вопросом к французскому народу, ко всем народам мира: чего бу- дет стоить очередная гарантия, гарантия неприкосновенности наших восточных департаментов, нашего Эльзаса, нашей Лотарингии в тот самый момент, когда Польша подвергается нападению, после того, как были нарушены гарантии, поочередно полученные Австрией, Че- хословакией, той же Польшей? Став еще сильнее благодаря своим завоеваниям, насытившись останками Европы, завладев неисчерпа- емыми природными богатствами, агрессоры вскоре повернут против Франции все свои силы. Наша честь… это достоинство мирного наро- да, который не испытывает ненависти ни к какому народу на Земле и возьмется за оружие лишь ради спасения своей свободы и своей жизни. Ценой нашей чести мы купим лишь хрупкий, непрочный мир, и ког- да завтра нам придется драться, потеряв уважение наших союзников 1   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 1010–1013. 2   Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 456. 355 и других наций, мы окажемся лишь жалким народом, обреченным на поражение и рабство»1. Франция вступала в войну, которой так опасалась. Споря с Бонне, Даладье допускал возможность созыва конференции, но только в том случае, если Гитлер остановит свои войска и вернет их на территорию Германии. К исходу дня 2 сентября в это уже мало кто верил. В Лон- доне министры считали, что французы тянут время. Кэдоган позвонил Даладье и предупредил его, что если к полуночи Германия не оста- новит агрессию, то утром Великобритания объявит ей войну2. Через несколько часов Даладье об этом оповестил сам Чемберлен. Глава французского правительства в это время уже не столько надеялся на неожиданное перемирие на востоке, сколько выполнял рекомендации Гамелена, который, планируя мобилизацию, больше всего опасался германской «внезапной атаки» до того, как французы успеют закончить стратегическое развертывание. Генерал считал, что немцы располага- ют возможностью нанести упреждающий удар с «линии Зигфрида»3 и настаивал на задержке официального объявления войны в ситуации уже начавшейся французской мобилизации. Речь, впрочем, шла уже не о днях, а о часах. Утром 3 сентября Гендерсон вручил Риббентропу британский ультиматум. Через три часа то же сделал Кулондр. После того, как условия союзников были отвергнуты, Германия оказалась в состоянии войны с Францией и Великобританией. 1   Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1939. 2 sept. 2   Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 1016–1017. 3   Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 402. 356 Ч А С Т Ь II «СТРАННАЯ ВОЙНА» И ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОРАЖЕНИЕ 1940 г. Г л а в а VII ВСТУПЛЕНИЕ ФРАНЦИИ В ВОЙНУ «Ворвавшись в первую войну так, как решительно ныряют в воду перед стремительным, согревающим заплывом, в конфликт 1939 г. французы погружались, подобно промерзшему купальщику, который сначала пробует воду пальцами, а затем, стуча зубами, погружается в нее сантиметр за сантиметром»1, – так А. Сови описывал атмосферу первых дней Второй мировой войны во Франции. К столкновению с Германией страна готовилась годами, но после того, как оно наконец произошло, ее руководство продолжало испытывать серьезные коле- бания. Даладье никогда не рассматривал сепаратный мир c Третьим Рейхом за счет Польши в качестве возможного варианта действий, хотя ряд политиков и стоявшая за ними определенная часть общественно- го мнения высказывалась в таком ключе2. 14 сентября полпред СССР во Франции Суриц писал Молотову, что любые слухи о готовящемся мире в Париже считали «“немецким маневром”, заранее его отвергают и говорят, что со всяким, кто его будет поддерживать, расправятся как с “дефэтистами”, во время войны»3. Через четыре дня он сообщил в Москву, что в ходе беседы с Даладье глава французского правитель- ства твердо заявил, что, «как ни сложатся обстоятельства, Франция и Англия доведут войну до конца. “Я не поддался увещеваниям разных Лавалей и Фланденов”, – прибавил он»4. Объявление войны Германии явилось результатом консенсуса, ко- торый сложился во Франции к лету 1939 г.: и ключевые политические силы, и общественное мнение пришли к выводу о том, что лимит на уступки Гитлеру исчерпан. Общественное сознание эволюционировало 1   Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle, p. 97. 2   Смирнов В. П. «Странная война» и поражение Франции. (Сентябрь 1939 г. – июнь 1940 г.). М., 1963, с. 80–83. 3   Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 2. М., 1992, с. 78. 4   АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2091. Л. 84. 359 в направлении этой новой консолидации, происходившей из убежде- ния, что война с Третьим Рейхом неизбежна и необходимо продемон- стрировать единство и решимость. Вопреки апокалиптическим ожида- ниям, мобилизация сентября 1939 г. не стала моральной катастрофой для французов. В августе 1939 г. опрос общественного мнения показал, что страна готова воевать: 76% опрошенных были согласны взяться за оружие в случае начала войны из-за Польши1. Ход их мыслей описыва- ет французский историк М. Ферро: «Уступив один раз, общество пони- мает, что его надежды на Мюнхен были иллюзорны… Люди считают, что “надо положить этому конец” [агрессии Германии в Польше – авт.], и пацифисты 1938 г. практически утрачивают влияние»2. В целом французами владели те же эмоции, что в 1914 г. Р. Янг пишет об этом: «В 1914 г., как и в 1939 г., французская нация отправля- лась на войну со смешанными чувствами, движимая главным господ- ствующим инстинктом – покончить с этим, навсегда решить проблемы с Германией… Это было не стремление к завоеваниям и даже не жела- ние отомстить, лишь желание, чтобы ее оставили в покое, прекратили угрожать и нападать, попытка положить конец череде будоражащих международных кризисов. Без сомнения, в 1914 г. было больше вооду- шевления, но последующая бойня избавила людей от этой наивности. Не должно удивлять, что сыновья 1939 г., помня об этом, вели себя не так ребячески, как их отцы в 1914 г.»3. Ж.-П. Сартр, в 1939 г. призванный в армию и служивший в ме- теорологическом корпусе, отмечал в дневнике: «Начиная с самого первого дня можно было встретить весьма крепких мужиков, они все сносили, не жалуясь, им даже в голову не приходило, что их можно жа- леть. При том, что они не могли опереться ни на какой патриотический или идеологический идеал. Им был не по душе гитлеризм, но нельзя сказать, чтобы они были без ума от демократии, на Польшу им было в высшей степени наплевать. Ко всему прочему у них складывалось смутное впечатление, что их дурачат. Тем не менее, они все выдюжили со своего рода негромким достоинством... Они не горели нетерпени- ем победы, просто в них было глубокое желание, чтобы “все это кон­- 1   Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre. Septembre 1939 – mai 1940. Paris, 2014, p. 43. 2   Ферро М. История Франции. М., 2015, с. 440. 3   Young R. J. France and the Origins of the Second World War. New York, 1996, p. 7–8. 360 чилось”»1. Речи об энтузиазме, безусловно, не шло, но и пораженче- ство в сентябре 1939 г. оставалось уделом скорее правых политиков и симпатизировавшей им общественности. Особняком стояли коммунисты. После подписания советско-гер- манского пакта ФКП пришлось приспосабливаться к новому внеш- неполитическому курсу Москвы. Печатный орган партии газета «Юманите» одобрила соглашение, подписанное Молотовым и Риб- бентропом, назвав его важным залогом мира. Появившаяся в ней уже 23 августа статья приветствовала заключение пакта как «победу в борь- бе за мир», затем последовали еще две публикации. Однако о поражен- честве речи не шло: 2 сентября депутаты коммунистической фракции нижней палаты парламента проголосовали за военные кредиты, партия поддержала проведение мобилизации. 17 сентября Красная Армия во исполнение секретных протоколов от 23 августа вошла на территорию восточных воеводств Польши. Власти опасались того, что коммунисты откроют внутренний фронт против французской армии. В докладе по- лиции от 24 сентября отмечалось: «Цель, которую ставит перед собой коммунистическая партия, распространяя свои лозунги, заключается в провоцировании волны деморализации»2. 26 августа был принят декрет, санкционировавший закрытие «Юманите», которая наносила «своей деятельностью ущерб нацио- нальной обороне»3. Месяц спустя только что реорганизованное прави- тельство Даладье распустило коммунистические организации, тем не менее, депутаты от ФКП продолжали в этот период сохранять за собой депутатские места в парламенте4. Положение коммунистов оставалось тяжелым и двусмысленным: их поддержка советско-германского пакта о ненападении не находила понимания у французов. По свидетельству Р. Арона, большинство населения Франции, как и его самого, «охвати- ла злоба на Сталина, который одновременно делал войну неизбежной и всю тяжесть ее переносил на нас, на демократов»5. В действиях Со- ветского Союза многие видели аналогию с «изменой» 1917 г., когда большевики, взяв власть в России, вступили в сепаратные переговоры с немцами. 1   Сартр Ж.-П. Дневники странной войны, сентябрь 1939 – март 1940. СПб., 2002, с. 516. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 375. 3   L’Humanité. 1939. 26 août. 4   См. подробнее: Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 374–377. 5   Арон Р. Мемуары, с. 178. 361 В этой ситуации постепенно слабели позиции антивоенных сил внутри правительства. Важным шагом в этом направлении стала ре- организация кабинета министров 13 сентября. Бонне, до конца пы- тавшийся помешать войне, потерял свой портфель. Фактически он находился не у дел с начала сентября: послы за рубежом, улавливая складывающуюся атмосферу, предпочитали обращаться за инструкци- ями непосредственно к Даладье. В новом составе правительства руко- водство Кэ д’Орсэ взял на себя сам председатель Совета министров, переместив Бонне на почетный, но мало что значивший в военных условиях пост министра юстиции. Во Франции, наконец, появилось министерство вооружений, которое возглавил инженер и опытный ад- министратор Р. Дотри. Однако конфигурация властной модели окон- чательно обрела персонифицированный характер. Даладье превратил- ся в главный центр принятия решений: «Частота встреч председателя Даладье с Леже, ежедневные контакты председателя правительства и министра национальной обороны с военными, техническими специа- листами, игравшими все большую роль, тенденция к персонализации власти, делающая “начальника” ответственным за все, вели к тому, что внешняя политика Франции все чаще делалась на улице Сен-До- миник»1. Председатель правительства опирался на значительную под- держку общества, беспрецедентную со времен Клемансо и Пуанкаре. «Даладье – это Франция»2, – говорили тогда многие. Однако в сентябре 1939 г. возможности «ручного управления» страной, вошедшей в реалии военного времени, сузились до предела. На бумаге председатель Совета министров обладал огромной властью, пользуясь чрезвычайными полномочиями, делегированными парла- ментом, и опирался на широкую общественную поддержку, но его политика не становилась от этого более эффективной. «Война сама по себе не могла привести к возникновению настоящего движущего центра (centre d’impulsion). Упрек, который можно было предъявить Даладье, состоял именно в том, что в тот момент, когда его популяр- ность являлась безусловной, когда страна собралась с силами, когда 1   Girault R. La décision gouvernementale en politique extérieure // J. Bourdin, R. Rémond (dir.). Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 – septembre 1939. Paris, 1977, p. 221. 2   Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement au déclin de la IIIe République. Edition critiquée des procès-verbaux du Comite de guerre, 1939–1940. Paris, 2009, p. 9. 362 общественность поддержала бы любой его шаг и самые беспринцип- ные парламентарии не осмелились бы чинить ему препятствия, он не осознал необходимости создания солидарного правительства»1, – кон- статирует Ж.-Б. Дюрозель. Бонне и другой сторонник соглашения с Германией А. де Монзи, занимавший пост министра общественных работ, остались в составе правительства. Однако даже те министры, которые соглашались с безальтернативностью ведения войны до по- бедного конца, зачастую действовали, ориентируясь, прежде всего, на личный политический интерес. Ярким представителем этой когорты являлся Рейно. При полной поддержке властей основными политиче- скими силами правительство «священного единения» по образцу мо- дели, существовавшей в 1914–1917 гг., во Франции так и не возникло. Как вспоминал в мемуарах генерал П. Арманго, командовавший в 1939–1940 гг. воздушной обороной Парижа, стране «требовалось правительство общественного спасения, сформированное небольшой группой энергичных людей, обладавших сильной волей и пользовав- шихся всеобщим доверием; но кабинет оказался неуправляемым собра- нием министров»2. Даладье ставил во главу угла принцип представи- тельства интересов групп влияния, балансирования между различными фракциями в парламенте и за его пределами, иными словами вел себя совершенно иначе, чем Клемансо на его месте в 1917–1918 гг. «Дала- дье занялся политикой как пропагандист, – отмечал в октябре 1939 г. на страницах своего дневника спикер сената Ж. Жанненэ, – он показал, что, в общем, остается партийным деятелем левой ориентации. На про- блемы он (как, увы, и многие другие парламентарии) смотрел имен- но с этой стороны. Он не изучил их такими, какие они есть на самом деле. Нет ничего удивительного в том, что как управленческие вызовы они оказались для него чем-то практически незнакомым, и он с трудом принимал необходимые решения»3. Сталкиваясь с политическими ограничениями при необходимости сделать кадровое назначение или провести реорганизацию аппарата, Даладье по-прежнему шел привычным путем – брал соответствую- щий функционал на себя. Однако к сентябрю 1939 г. этот ресурс был 1   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, 1939–1944. Paris, 1986, p. 57. 2   Armengaud P. Batailles politiques et militaires sur l’Europe, témoignages, 1932–1940. Paris, 1948, p. 201. 3   Jeanneney J. Journal politique, p. 20. 363 практически исчерпан. «Слишком много шляп для одного человека, тем более, – для Даладье»1, – так описал сложившуюся во Франции ситуацию историк. Управляя одновременно двумя ключевыми ведом- ствами и осуществляя общее руководство страной, глава правитель- ства при всей своей работоспособности и управленческих качествах буквально тонул под ворохом дел. По замечанию М. Александера, он превращался в «Фигаро французского военного правительства»2. Что- бы избежать морального и физического срыва, Даладье приходилось все чаще скрываться за спинами своих многочисленных советников, однако это окончательно дробило французскую стратегию и парализо- вало процесс принятия ключевых решений. Роль Даладье как министра иностранных дел сводилась к формаль- ной. Его рабочий кабинет по-прежнему находился на улице Сен-До- миник. Он появлялся на Кэ д’Орсэ, читал телеграммы и подписывал циркуляры, но основная ответственность за принятие внешнеполити- ческих решений легла на Леже. Генеральный секретарь МИД не ладил с Бонне, однако его собственные взгляды на международные отноше- ния были неоднозначными. Он понимал бесперспективность политики «умиротворения» и отстаивал более жесткий курс в отношении Герма- нии вплоть до объявления войны 3 сентября. В то же время в 1938 г. в ходе Судетского кризиса Леже занимал достаточно осторожную по- зицию, и именно он довел до сведения чехословацкого руководства те условия, которые Париж и Лондон согласовали с Гитлером в Мюнхене. Непросто складывались его отношения с Р. Массигли, политическим директором МИД и активным сторонником линии на противодействие Германии. Враждовавший с Леже Рейно считал его беспринципным политиком: фактически поддержав решение о передаче Судет Герма- нии, уже через несколько месяцев он поменял ориентацию, осознав, что дело идет к войне. Наиболее точно фигуру генерального секретаря МИД охарактеризовал Ж.-Б. Дюрозель: «Алексис Леже, безусловно, был патриотом, убежденным в величии Франции и строившим… ил- люзии по поводу этого величия. Человек, безусловно, неординарный, обладавший острым умом и безупречной квалификацией, ревностно защищавший свою власть, действовавший нестандартно, он предста- 1   Challener R. D. The Third Republic and the Generals : The Gravediggers Revisited // H. Coles (ed.). Total War and Cold War: Problems in Civilian Control of the Military. Columbus, 1962, p. 99. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 388. 364 Рауль Дотри. Источник: Bibliothèque nationale de France ет перед историком окруженный флером нерешительности, кото- рый он, возможно, осознанно и ис- кусственно создал»1. Как председатель Совета ми- нистров, Даладье по закону об устройстве государства в военное время от июля 1938  г. координиро- вал процесс развертывания в стране военной экономики. Здесь он опи- рался на министра финансов Рейно и министра вооружений Дотри. Од- нако они оба предпочитали действовать, опираясь на старые подходы. Рейно по-прежнему считал, что Франция должна оставаться в рамках свободного рынка при минимальном государственном вмешательстве. В декабре 1939 г. в своем выступлении перед сенатом министр финансов озвучил очередной манифест экономического либерализма. По словам Рейно, во Франции не должно было возникнуть «всевластное тотали- тарное государство, произвольно устанавливающее цены и зарплаты, единолично управляющее производством, контролирующее потоки ка- питала». Если бы по итогам войны сложилась именно такая система, то французы, по утверждению министра, поняли бы, чтовоевали зря2. Дотри являл собой пример типичного технократа. Журналисты называли его «Наполеоном железных дорог». Еще в годы Первой мировой войны он отвечал за строительство стратегических комму- никаций, снабжавших фронт всем необходимым. В 1930-е гг. Дотри провел реорганизацию государственных железных дорог, создав во Франции эффективную транспортную систему3. Историки высоко оце- нивают его вклад в организацию французской военной экономики в 1939–1940 г. «Дотри взял на себя невыполнимую миссию, – отмечает 1   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 73. 2   Maiolo J. Cry Havoc, p. 321. 3   Ibid., p. 319. 365 Ж.-Л. Кремьё-Брийяк, – он преуспел больше, чем позволяет предполо- жить та нехватка вооружений и общее неудовлетворительное состо- яния вооруженных сил, которые наблюдались в мае-июне 1940 г. … Удивляет не то, что у Франции тогда не оказалось больше вооружений, но то, как говорил сам Дотри, что у нее имелось хотя бы что-то»1. Однако министр вооружений при всех своих способностях не рас- сматривал перспективу отказа от свободного рынка: «Министр воору- жений считал, что [стране – авт.] необходимы “сильные лидеры”, а не новые чиновники. Все проблемы связаны с личностями, а не с органи- зацией (или дезорганизацией) французского военного производства»2. «Перейти от капитализма к полностью управляемой экономике – не- легкая задача. В военное же время она бесперспективна»3, – писал До- три в докладе правительству в январе 1940 г. С этим выводом трудно согласиться: именно война заставляет переводить хозяйство в режим чрезвычайного управления. Однако «в глубине души Дотри оставал- ся искренним приверженцем свободного капитализма и настороженно относился к подавляющему государственному контролю, даже если ему выпало стать одним из тех, кто его осуществлял»4. И внешняя политика, и военная экономика Франции, таким обра- зом, оказывались в ведении людей отнюдь не бесталанных, но не на- строенных на решительные и, главное, соответствовавшие сложному моменту начавшейся войны действия. Даладье же, ставший центром тяжести всей политической системы, устранялся от непосредственного участия в принятии ключевых решений. Тот же процесс происходил и в военной сфере. Тандем Даладье и Гамелена, много сделавший для перевооружения армии после 1936 г., подвергся серьезной проверке на прочность. Главнокомандующий рано почувствовал тенденцию к рас- паду властной вертикали. 19 сентября 1939 г. он заметил, что «Даладье ведет себя нервно и беспокоится о внутриполитическом положении». 3 октября генерал на страницах дневника назвал Даладье «нерешитель- ным человеком, меняющим точку зрения в соответствии с тем, что ус- лышал от своего последнего собеседника»5. 1   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 2: Ouvriers et soldats. Paris, 1990, p. 114. 2   Imlay T. Facing the Second World War. Strategy, Politics, and Economics in Britain and France 1938–1940. Oxford, 2003, p. 286. 3   Цит. по: Ibid., p. 243. 4   Maiolo J. Cry Havoc, p. 320. 5   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 387. 366 По мнению Гамелена, в сложившейся тогда во Франции ситуа- ции глава правительства мог позволить себе любые жесткие шаги. Его пассивность не находила оправданий. В беседе со своими штабными офицерами командующий сравнивал Даладье с Клемансо. Он призна- вал, что «Тигр» имел серьезные недостатки, однако они нивелирова- лись его «безусловными качествами борца». Невозможно не видеть, констатировал он, «как нам теперь его не хватает»1. Перегруженность Даладье текущими делами, когорта советников, без которых он более не мог управлять, отделяли его от реалий военного времени и разру- шали сложившиеся каналы сотрудничества с армейским командо- ванием. Гамелен терял возможность обращаться непосредственно к председателю Совета министров для решения неотложных проблем. Политические маневры становились той реальностью, в которой жил и действовал Даладье. «Все, что имеет для него значение – это дружба, фракции, неоплаченные долги, связи, оставшиеся от прошлого», – се- товал генерал2. В этих условиях французская стратегия не только не могла бы- стро переориентироваться, реагируя на новые вызовы, но и рисковала утратить любое внутреннее единство. Единственным способом удер- жать его было твердое следование заранее принятым схемам. Во главе угла стояла необходимость максимально четко провести мобилизацию французской армии. К моменту объявления войны ее скрытая фаза шла полным ходом. Основные мероприятия по прикрытию границы реали- зовывались за счет призыва отдельных категорий резервистов, кото- рых перебрасывали на восток без изменения регулярного расписания движения поездов3. Всеобщая мобилизация, начавшаяся 2 сентября, была для Франции уже пятой, если считать частичные призывы резер- вистов после ремилитаризации Рейнской области, аншлюса Австрии, Судетского кризиса и оккупации Германией Чехии. Полное разверты- вание французских сухопутных сил потребовало 16 дней и было за- вершено к 18 сентября. Гамелен уделял особое внимание тому, чтобы мобилизация прошла строго по плану. Процесс формирования армии военного времени во Франции был настолько сложным, что сорвать его, по мнению генерала, мог любой незначительный сбой. В этом слу- чае под угрозой оказалась бы «неприкосновенность территории», оста- 1   Minart J. P. C. Vincennes. Secteur 4. Vol. 2. Paris, 1945, p. 70–75. 2   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 389. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 398. 367 вавшаяся ключевым ориентиром для французского военного плани- рования. Ситуация, возникшая после принятия законов 1927–1928 гг., не- смотря на введение двухлетнего срока службы в 1935 г., принципи- ально не изменилась. 20 дивизий мирного времени не хватало для одновременного ведения боевых действий и обеспечения развертыва- ния армии военного времени. По планам командования, действующая дивизия после начала войны должна была выделить кадры и матери- альную часть еще для двух. Первыми в режим военного времени вхо- дили дивизии приграничных районов, пополнявшиеся за счет местно- го населения, опиравшиеся на крепостные войска и имевшие заранее определенные районы расквартирования. Они занимали форты «линии Мажино» и обеспечивали прикрытие территории страны в то время, пока мобилизовалась «вооруженная нация». Тыловые действующие дивизии мирного времени и созданные на их основе дивизии классов А и В прежде чем попасть к месту посто- янной дислокации должны были проделать сложный путь. В планах не указывалось конкретное направление их движения. Все зависело от того, в каких внешнеполитических условиях начиналась война: со- хранения Бельгией нейтралитета или отказа от него, позиции Италии, действий германских войск. За каждым самостоятельным оператив- ным соединением (армией) закреплялась отдельная железнодорожная линия, по которой оно добиралось до конечной распределительной станции (gare regulatrice). По прибытию туда армия могла быть либо направлена на границу, либо переброшена на соседний участок фрон- та, причем предварительно составленного на этот случай расписания также не имелось: эти вопросы решались по ходу1. Все, на что могло рассчитывать французское командование до окончания формирования и сосредоточения свежесформированных дивизий – немногочисленные соединения постоянной готовности: не- сколько дивизий колониальных войск, которые предполагалось пере- бросить из Северной Африки, две легкие механизированные дивизии (третья находилась в процессе формирования) и две танковые бригады со 132 машинами типа В. Эти части, плоды усилий Вейгана и Гамелена по механизации армии, сами получали технику прямо с заводов. При этом, французское командование считало их слишком ценным инстру-   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 2–3. 1 368 ментом для того, чтобы бросать в бой до завершения стратегическо- го развертывания. Ситуация представлялась тем более опасной, что в Венсенне, штаб-квартире главнокомандующего, не были уверены в надежности воздушного прикрытия потенциального ТВД. Гамелен знал, что заявление Ла Шамбра на заседании Постоянного комитета национальной обороны 23 августа о готовности французской авиации к войне, как и его собственные слова, являлись скорее полити- ческой декларацией. Эти опасения лишь подтверждались насторожен- ным молчанием генерала Вюймэна на том же совещании. Три дня спу- стя он направил Ла Шамбру записку, в которой указал на очевидное превосходство Германии и Италии в воздухе над франко-британской коалицией – в 1,7 раза по самолетам первой линии (6500 против 3800) и более чем втрое по машинам второй линии (6000 против 1900)1. Соб- ственно французские силы по состоянию на 1 сентября составляли 494 современных самолета первой линии, что более чем вчетверо уступало тому, что находилось в распоряжении Люфтваффе2. Даже в ситуации разделения сил германских ВВС между восточным и западным фрон- тами союзники опасались воздушных ударов, целями которых могли стать города, коммуникации или наступавшие без должной подготовки и прикрытия полевые части. Из всех французских родов войск относительно уверенно себя чувствовал лишь флот. Обладая кораблями общим водоизмещением 660 000 тонн, он в начале войны уверенно занимал позицию крупней- шей военно-морской силы на европейском континенте, с которой Гер- мания в одиночку соперничать не могла. У ВМФ, впрочем, имелись свои недостатки: слабость морской авиации, неразвитость средств об- наружения противника, ограниченный радиус действия кораблей. На- кануне войны флот инициировал программу развития военно-морских баз в Мерс-эль-Кебире и Дакаре, но она была далека от завершения. В то же время, опираясь на поддержку королевского флота, французские военно-морские силы могли эффективно решать задачи на морях, клю- чевыми из которых являлись охрана коммуникаций в Средиземномо- рье и блокада германского побережья3. Оценивая баланс сил и реальные возможности французской ар- мии, Гамелен укреплялся в намерении максимально четко провести 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 331. 2   Ibid., p. 333. 3   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 419–420. 369 мобилизацию, без чего французская военная машина не могла пол- ноценно функционировать. Это ему, в общем, удалось. К 18 сентября французские вооруженные силы насчитывали почти 5 млн. человек (4 736 250 рядовых и унтер-офицеров, 132 000 офицеров) – четверть всего мужского населения страны и половина мужчин в возрасте от 20 до 45 лет1. Меньше половины из них (2,76 млн.)2 предназначались для боевых действий. Остальные должны были оставаться в тылу и обслу- живать громоздкую военную инфраструктуру. Фактически француз- ская армия военного времени состояла из трех частей, которые слабо взаимодействовали друг с другом. Для обороны метрополии выделялось 90 дивизий, имевших раз- личную боевую ценность. 20 из их числа, образованных непосредствен- но из соединений действующей армии и получивших от них лучшие кадры и технику, представляли собой цвет сухопутных сил. К их числу относились моторизованные дивизии (часть из которых, впрочем, еще предстояло доукомплектовать автотранспортом до штатных показа- телей), механизированные и кавалерийские соединения, альпийские стрелки. «Эта первая часть французской армии 1939 г. практически не знала проблем, – отмечает Ф. Коше, – в ней царила строгая дисципли- на. По уровню обеспечения офицерскими и унтер-офицерскими кадра- ми она вполне сравнима с лучшими соединениями германской армии того времени»3. Дивизии класса А получали от действующих соедине- ний 20% штатного состава и в остальном комплектовались молодыми резервистами, недавно прошедшими службу в армии и сохранивши- ми базовую военную подготовку. Вместе с действующими дивизиями они составляли костяк тех сил, на плечи которых возлагалось проведе- ние военных операций4. 15 дивизий первой очереди занимали форты «линии Мажино». 18 дивизий класса В оснащались по остаточному принципу5. Они имели лишь минимально необходимый кадровый костяк, были воору- жены старым оружием и формировались из солдат средних возрастов (30–35 лет), обладавших слабой военной подготовкой или вообще не служивших в армии. Их задача состояла в том, что принять мобили- 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 363. 2   Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 141. 3   Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 36–37. 4   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 417. 5   Ibid., p. 417–418. 370 зованных и создать эффект массовой армии, однако по завершению мобилизации эти дивизии не могли сразу участвовать в операциях: их солдатам требовалось получить опыт строевой службы и пройти ба- зовое обучение под руководством военных из действующих дивизий. Ввиду того, что свободных кадров остро не хватало, подразделения класса В, пятая часть всей французской армии, фактически занимались самоподготовкой и полевых лагерях. 1,3 млн. человек числились в территориальных частях и не пред- назначались для ведения боевых действий. Призывники средних и старших возрастных категорий занимались охраной коммуникаций и складов, обеспечивали противовоздушную оборону, работали в мете- орологической службе. Их деятельность часто имела лишь косвенное отношение к военной сфере, а моральное состояние оставляло желать лучшего1. Таким образом, в метрополии во второй половине сентября французское командование могло рассчитывать лишь на 2,2 млн. сол- дат, объединенных в соединения различной степени боеготовности2. Массовая демобилизация отдельных категорий призывников, востре- бованных на производстве в тылу, которая развернулась еще до окон- чания всеобщей мобилизации, сократила их количество до 1,5 млн. человек3. Это выглядело угрожающе на фоне того, что мобилизация прак- тически исчерпала людские резервы страны. В армию было призвано 29 возрастов, начиная с 1909 г.4 «На случай военной катастрофы или особо кровопролитного сражения не существовало никакого резерва за исключением молодых людей 18–19 лет и жителей Африки или, на худой конец, Азии, не имевших военной подготовки»5, – констатирует А. Дютайи. Довоенные планы предполагали мобилизацию 300 000 че- ловек в колониях, однако в сентябре 1939 г. в метрополии находилось лишь 43 000 из предполагаемого числа. К марту 1940 г. эту цифру до- вели до 89 0006. В 1939 г. на пространстве французской колониальной империи проживало почти 70 млн. человек, однако ее мобилизацион- 1   Dutailly H. L’effondrement // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 381–382. 2   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 363. 3   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 418. 4   Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 31. 5   Dutailly H. L’effondrement, p. 382. 6   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 363. 371 Французские солдаты уроженцы Сенегала, 1940 г. Источник: Wikimedia Commons ный потенциал оставался невелик в силу слабого экономического раз- вития территорий, отсутствия необходимой инфраструктуры и низкого культурного и образовательного уровня населения. В этой связи, на фоне сохранявшейся неопределенности по пово- ду отношения Бельгии и Нидерландов к начавшейся войне и опасений того, что в нее скоро может включиться и Италия, временно оставша- яся нейтральной, особые надежды Париж возлагал на помощь Вели- кобритании. Первые вспомогательные части британского экспедици- онного корпуса (BEF) начали высаживаться во Франции 5 сентября. К 27  сентября на континент было переброшено 152  000 британских солдат – около 10 дивизий1. В перспективе британская помощь мог- ла существенно возрасти. Однако даже вместе союзники лишь с тру- дом уравновешивали германскую мощь. Гамелен отдавал себе в этом полный отчет: «Мы считали, что, столкнувшись с нами, Германия на первом этапе сможет мобилизовать около 5,5 млн. человек. Однако в тот момент, не имея необходимого количества подготовленных ре- зервистов, она еще не могла задействовать все свои людские ресурсы,   Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 267. 1 372 которые постепенно позволили бы ей предпринять гораздо большие усилия, что она впоследствии и продемонстрировала»1. Генерал лишь немного переоценил германские силы. Р. А. Се- тов отмечает: «Из общего числа в 4,6 млн. человек личного состава германских вооруженных сил на востоке (против Польши) было за- действовано примерно 1,5 млн. На западе было сосредоточено около 1 млн. На обоих театрах военных действий, таким образом, были со- средоточены почти все сухопутные силы (общее количество – 2,7 млн. чел.). Остальное (за вычетом личного состава ВМФ и небольших тогда войск СС) – это солидные вспомогательные войска (550 тыс.), а также 1 млн. подготовленного резерва»2. В середине сентября находившаяся на западной границе Германии группа армий «Ц» под командованием генерал-полковника В. фон Лееба насчитывала 44 дивизии3, при этом уже 10 сентября, когда по поводу судьбы Польши сомнений не оста- валось, было принято решение о переброске на запад трех армейских соединений4. 8 сентября Гитлер обсуждал перспективы наступления против Франции5. Точка зрения о том, что союзники обладали подавляющим числен- ным превосходством над Германией на Западе, нуждается в корректи- ровке. Информация о 78 франко-британских дивизиях против 44 гер- манских по состоянию на сентябрь 1939 г.6, а также слова германского генерала А. Йодля о том, что 110 союзных дивизий могли тогда легко сокрушить противостоявшие им 23 германские7, не учитывают темпов французской мобилизации, которая окончилась лишь к исходу второй декады месяца, а также ее характера, вытекавшего из специфики ор- ганизации французских сухопутных сил военного времени. На всем протяжении северо-восточной границы Франции от Северного моря до предгорий Альп к концу месяца расположилось 85 союзных дивизий. 1   Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 141. 2   Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 282. 3   Горохов В. Н. «Странная война»: планы сторон, основные события, перегруппи- ровка сил на международной арене (сентябрь 1939 – май 1940 года) // Л. С. Бело- усов, А. С. Маныкин (ред.). Вторая мировая война и трансформация международ- ных отношений. Он многополярности к биполярному миру. М., 2020, с. 116. 4   Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 287. 5   Weinberg G. L. A World at Arms. A global History of World War II. New York, p. 108. 6   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 103. 7   Горохов В. Н. «Странная война», с. 119–120. 373 Из них, по оценке Гамелена, лишь 40 могли использоваться для про- ведения военных операций: остальные удерживали оборону на «линии Мажино», занимали фланги на границе с Бельгией и Швейцарией или проходили дополнительное обучение. В середине сентября в Венсенне численность германской группи- ровки в междуречье Рейна и Мозеля оценивали в 20–25 дивизий, что говорило о почти двукратном превосходстве французов в случае на- чала наступления в этом районе. Однако Гамелен знал о наращивании сил Вермахта, которые опирались здесь на укрепления «линии Зигфри- да». Сосредоточение артиллерийских средств поражения, необходи- мых для ее прорыва, было завершено лишь на 16-й день мобилизации1. Иными словами, считалось, что большое наступление против Герма- нии франко-британские войска в состоянии начать не раньше послед- ней декады сентября, когда его шансы на успех свелись к минимуму. Эта картина соответствовала довоенному французскому военному планированию. Ж. Дуаз и М. Вайс пишут о нем: «По плану Е от 1938  г. предполагалось создать единую оборонительную систему от моря до Юры, хотя в нем и содержались гипотетические варианты наступления в случае нарушения швейцарского нейтралитета, чего не произошло, необходимости координации действий с бельгийцами, которой на тот момент не существовало, или проведения операций местного значения между Рейном и Мозелем, имеющих целью предварительное установ- ление боевого контакта с противником. Иными словами, смысл этих наступательных потуг заключался всего-навсего в проверке герман- ской обороны на прочность»2. Единственный стратегический маневр, который рассматривало французское командование, предусматривал вступление на территорию Бельгии, однако ввиду того, что королев- ство в сентябре 1939 г. объявило о своем нейтралитете в начавшейся войне, он на данном этапе остался непроработанным. Главной целью Гамелена являлось как можно точнее выполнить довоенный план и обеспечить «неприкосновенность территории». В записке на имя Даладье от 8 сентября главнокомандующий так представлял основные задачи, стоявшие перед Францией в стратеги- ческом отношении: «Цели войны: сокрушить германское могущество; стратегические исходные условия: завоевав часть Польши, Германия   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 34–37. 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 422. 2 374 может либо обратиться против нас, либо, продолжая обороняться на Западе, начать экспансию в сторону Балкан; нам необходимо крепко удерживать три центра силы, которые позволят нам отреагировать в любом из этих случаев: французский фронт, Северную Африку, Ле- вант. Таким образом, нам следует: на северо-востоке – развернуть ме- тодичные, мощные, но ограниченные наступательные операции, чтобы удержать здесь максимум [германских сил – авт.]; на Ближнем Восто- ке  – создать, насколько это возможно, мощную маневренную группи- ровку; дополнить эти шаги в военной сфере – плотной блокадой Гер- мании и дипломатическими шагами в отношении, в первую очередь, Италии и балканских стран». Риму предлагалась альтернатива: всту- пить в войну против союзников, осознавая все риски, сохранить ней- тралитет, понимая, что «все может окончиться без него», или встать на сторону Франции и Великобритании, получив право определять судь- бу «восстановленной Европы»1. Как и его патрон, генерал Жоффр в 1914–1916 гг., Гамелен считал, что судьба войны решится на западе, и подчеркивал негативные по- следствия распыления французских сил. Он был не против того, чтобы дополнительные фронты против Германии открывались руками дипло- матов за счет привлечения других стран, в первую очередь балканских, к участию в антигерманской коалиции. Однако генерал скептически воспринял идею отправки французского экспедиционного корпуса в Салоники, которую отстаивали командование флота и министр коло- ний Мандель2. Даладье согласился с доводами Гамелена. Во главе угла по-прежнему стояла неприкосновенность французской территории, а любое ослабление группировки, расположенной в метрополии, в си- туации ограниченного мобилизационного потенциала французской армии, ставило ее под угрозу. Победа должна была стать результатом войны на истощение, противостояния совокупных экономических по- тенциалов Германии и двух мировых колониальных империй. Клю- чевая роль здесь отводилась военно-морской блокаде. Председатель Совета министров, делая замечания на полях записки Гамелена от 8 сентября, возле пункта о блокаде написал «Главное». В ходе засе- дания Военного комитета президент Франции А. Лебрен предложил назвать вновь создаваемое министерство блокады министерством эко- 1   Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 26–27. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 350–351. 375 Проект франко-британской почтовой марки: слева – король Великобритании Георг VI, справа – президент Франции А. Лебрен, 1940 г. Источник: Aquilae / Wikimedia Commons номической войны1. 10 сентября в радиообращении к нации министр финансов Рейно заявил: «Мы победим, потому что мы сильнее всех»2. Иллюстрацией этих слов стала знаменитая афиша, печатавшаяся огромными тиражами во Франции и Великобритании: на карте мира одним цветом отмечалась территория Британской и Французской им- перий и другим – небольшая часть Европы, которую занимала Гер- мания. Британцы и французы согласовали базовые подходы на пер- вых заседаниях межсоюзнического Верховного военного совета 12 и 22 сентября3. В состав этого органа вошли главы правительств, главно- командующие и другие ключевые фигуры военно-политического руко- водства двух стран. В. Н. Горохов так характеризует его работу: «Всего за время “странной войны” было проведено 16 заседаний Совета. Во многом благодаря его деятельности удалось решить целый ряд на- сущных организационных вопросов: разделение командных функций на различных театрах боевых действий (руководство объединенными 1   Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 23, 26. 2   Reynaud P. Mémoires. Vol. 2. Envers et contre tous. Paris, 1963, p. 259. 3   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 388–395. 376 сухопутными силами в Европе передавалось французам, а на Среднем и Ближнем Востоке – англичанам); переброска британского экспеди- ционного корпуса на континент в помощь Франции…; заключение до- говора о финансовых обязательствах союзников (Англия брала на себя 2/3 всех военных расходов, а приходилась на долю Франции)»1. В рамках стратегического замысла союзников Польше отводи- лась важная, но незавидная роль. Поляки вступили во Вторую миро- вую войну, будучи уверенными в том, что вскоре после начала боевых действий получат ту помощь, которую Гамелен пообещал им в мае 1939  г. в ходе переговоров с Каспжицким. 23 августа в Польшу были направлены военная и военно-воздушная миссии во главе с генералами Л. Фори и П. Арманго. 5 сентября Бонне и польский посол Лукасевич подписали политическое соглашение о союзе между двумя странами, ратифицировав, таким образом, майские договоренности военных2. 1 сентября Гамелен принял в Венсенне военного атташе Польши полковника Фыду. Уже на следующий день, еще до формального объявления войны Германии, Лукасевич настаивал на немедленном наступлении французской армии. 6 сентября по поручению своего пра- вительства он передал руководству Франции меморандум, в котором предлагалось «провести против территории Германии операцию воен- но-воздушных сил союзников… Прорвать хотя бы в двух пунктах ли- нию Зигфрида с целью ликвидации мифа о ее неприступности... Про- вести хотя бы небольшой морской десант на германское побережье»3. Обращения поляков французы воспринимали сдержанно. Уже 4 сентября на встрече в Венсенне Гамелен, начальник Имперского Генерального штаба Айронсайд и начальник генерального штаба ко- ролевских ВВС С. Ньюолл пришли к выводу о нецелесообразности бомбардировок германской территории до тех пор, пока Люфтваффе воздерживаются от аналогичных действий против союзников4. Страте- гия в отношении Польши оставалась прежней: дать ей принести себя в жертву общему делу. Все дипломатические маневры Гамелена на польском направлении имели основной целью создать ситуацию, при которой война началась бы именно на востоке, что дало бы Франции 1   Горохов В. Н. «Странная война», с. 135. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 316. 3   Проэктор Д. М. Война в Европе // Блицкриг в Европе, 1939–1941: Польша. M., СПб., 2004, с. 99–100. 4   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 317. 377 время, необходимое для запуска ее военной машины. Однако актив- ная поддержка польской армии не соответствовала планам стратегиче- ского развертывания французских сухопутных сил. В записке на имя Даладье от 8 сентября Гамелен открыто признавал: «Мы не можем бы- стро оказать Польше прямую помощь, мы должны организовать свои средства для ведения долгой войны»1. Председатель Совета министров все же предлагал рассмотреть во- прос об активной поддержке поляков. Комментируя замечание Гаме- лена, он отметил на полях: «Я согласен, но быстрое падение Польши, лишенной содействия, было бы ошибкой». «Польше необходимо по- мочь, пока для этого есть время: планированием операций, отправкой усиленных военных миссий, авиацией», – писал он в другом месте2. Эти робкие пожелания высказывались наряду с более решительными возражениями ближайших сотрудников военного кабинета главы пра- вительства, предупреждавших руководство о том, что к моменту воз- можного возобновления боевых действий весной 1940 г. германская армия успеет восстановиться и усилиться, а потому действовать необ- ходимо уже сейчас3. Но, по мнению Гамелена, моральное измерение проблемы и конъ- юнктурные соображения отступали на второй план перед задачами большой стратегии. Война должна была идти по заранее разработанно- му плану, в котором французы, опираясь на опыт 1914–1918 гг., мог- ли бы учесть все вероятные сценарии. Импровизация означала риск, который страна не могла себе позволить. «Выигранное время позво- лило бы нарастить производство вооружений как во Франции, так и в Великобритании, – объясняет эту логику О. Вьевьорка, – оно дало бы возможность задушить Рейх блокадой, эффективность которой обе- спечил бы мощный королевский флот, а лагерь демократий смог бы завершить мобилизацию и подготовить свои войска. Франция тогда смогла бы развернуть “методическое сражение”, столь дорогое сердцу Фердинанда Фоша, чтобы одержать победу. Остановив наступление Вермахта и обескровив его части, блокированные мощной француз- ской оборонительной системой, она смогла бы в нужный час контрата- ковать, сначала проведя артиллерийскую подготовку, а потом бросив 1   Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 26. 2   Ibidem. 3   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 389. 378 на штурм вражеских позиций пехотинцев, поддержанных танками»1. В конце концов Даладье признал: «Наш интерес заключается в том, чтобы ждать. Война будет выиграна на западном фронте. Мы не может оказать Польше существенную помощь»2. Собиравшаяся в ходе мобилизации по принципу конструктора французская армия действительно не могла быстро начать широкое наступление против Германии, которое заставило бы ее перебросить войска с востока на запад. Парируя после войны обвинения в обмане союзника, Гамелен указывал на то, что в начале сентября он сделал максимум возможного в полном соответствии с майскими договорен- ностями. Военная конвенция предполагала начало «массированного» французского наступления на 15–17 день после объявления мобили- зации. Гамелен считал, что французское командование даже перевы- полнило свои обязательства: «Подготовка общего прикрытия границы стартовала 26 августа, и 4–5 сентября мы уже располагали всеми актив- ными соединениями. Как следствие, именно с опорой на них мы могли действовать быстро. В этих условиях мы сумели развернуть операцию, задействовав в ней около 15 дивизий… Они представляли собой почти все силы, которые мы имели в распоряжении к 6 сентября»3. С формальной точки зрения французы действовали по плану. 4  сентября Гамелен приказал генералу Жоржу, возглавившему Севе- ро-Восточный фронт, начать наступление с целью «установить контакт с линией Зигфрида между Рейном и Мозелем и сковать здесь немцев»4. Фактически речь шла об усиленной разведке боем в соответствии с планом Е. «В военных кругах Франции, – поясняет В. Н. Горохов, – такой пассивно-осторожный подход объяснялся “неприступностью” немецкого Западного вала. Это было своего рода намеренное заблу- ждение. Линия Зигфрида в это время находилась в стадии строитель- ства, которое завершилось в 1940 г.»5. Схожие обвинения предъявляли Гамелену в 1947 г. Отвечая на них, генерал указывал на тот факт, что проводить операцию по прорыву германских укреплений без тяжелой артиллерии, которая прибывала на фронт лишь на 17-й день мобили- 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 365. 2   Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 421. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 415. 4   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 102. 5   Горохов В. Н. «Странная война», с. 118-119. 379 Французские солдаты на улицах германского города Лаутербах, временно оккупированного в ходе Саарской операции, сентябрь 1939 г. Источник: Wikimedia Commons зации, в отсутствие у французов массовой бомбардировочной авиации не имело смысла1. На самом деле, французская армия обладала технологиями ло- кального прорыва укреплений, аналогичных «линии Зигфрида», сила- ми пехоты, которые были опробованы в ходе учений на полигоне в Ла Куртин2. Речь шла о тактике штурмовых групп, освоенной немцами еще в 1917–1918 гг. Для ее успешного применения требовалось бы- строе и слаженное действие небольших пехотных соединений. Это, од- нако, плохо вписывалось в схему «методического сражения», которой продолжали придерживаться и Гамелен, и Жорж. Без артиллерийско- го кулака штурм бетонных фортов казался опасной авантюрой. Впро- чем, под вопросом остается то, насколько искренним было убеждение французского командования в силе «линии Зигфрида»: в прошлом оно   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 416. 1   Dutailly H. L’effondrement, p. 387. 2 380 неоднократно специально преувеличивало ее оборонительный потен- циал, пытаясь, таким образом, повлиять на решения политиков. Так или иначе, Саарское наступление французской армии не имело существенного оперативного значения. Углубившись на территорию Германии на 10 км, французы захватили несколько населенных пун- ктов, не встречая сопротивления: части Вермахта организованно от- ступили на укрепленные позиции. «Робкая демонстрация не отвлекла с польского фронта ни одного немецкого солдата, ни одного орудия или танка»1, – отмечает Д. М. Проэктор. Советские источники в Париже, впрочем, сообщали о том, что операции 6-10 сентября являлись лишь подготовкой большого наступления. Полпред во Франции Я. З. Суриц телеграфировал в Москву о том, что «главный удар против линии Зи- гфрида ожидается уже в ближайшие дни и вероятно будет предпринят совместно с английскими частями»2. 14 сентября резидент советской разведки во Франции сообщал: «Циркулируют упорные слухи о гото- вящемся мощном ударе для прорыва линии Зигфрид в районе Саар- брюкен. Идущая на этом участке операция имеет целью подготовку местности к прорыву и продвижению танков, моторизованных войск и артиллерии»3. Речь шла, скорее, о работе французских властей с об- щественным мнением. Даже после войны Гамелен признавал, что цели Саарской операции являлись сугубо локальными4. Однако уже на вто- рой неделе сентября в Париж начали поступать все более тревожные сведения с польского фронта, которые делали развитие наступления бессмысленным. Как уже говорилось, непосредственно перед войной и в ее пер- вые дни французское командование сохраняло искаженное представ- ление о боевом потенциале польской армии. Никто не верил в то, что полякам удастся победить немцев, но у Гамелена имелись серьезные расчеты на то, что союзник сможет длительное время удерживать германские дивизии на востоке и, тем самым, обеспечит Франции и Великобритании дополнительный выигрыш во времени. Направляя в конце августа в Польшу генерала Фори, французский главнокоманду- ющий дал ему главную инструкцию для передачи полякам: «Польша 1   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 102. 2   АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2091. Л. 47. 3   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 105. 4   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 416. 381 должна держаться»1. Гамелен предполагал, что польская армия будет сопротивляться от четырех до шести месяцев, и боевые действия на востоке продлятся до зимы2. Однако уже к концу первой недели войны эти иллюзии начали испаряться. Вместе с распространением новостей о прорыве немцев к Варшаве на седьмой день боевых действий полу- чил выход весь скепсис и раздражение в отношении Польши и ее во- оруженных сил, которые на протяжении межвоенного двадцатилетия накапливались в умах французских военных. В подготовительной записке для заседания Военного комитета 8 сентября Гамелен давал следующую картину стратегического поло- жения на востоке, уже мало заботясь о сохранении дипломатического политеса при характеристике военно-политического состояния союз- ника: «Хотя нападение на Польшу стало началом войны, и мы должны оказать ей всю возможную помощь, из этого не следует, что вся наша стратегия должна подчиняться этой необходимости. Нужно смотреть дальше. В ходе последней войны государства, так или иначе прекра- тившие свое существование, были нами восстановлены, иногда полу- чив… территориальное приращение. Агрессор не сильно превосходит Польшу численно… однако она находится перед лицом более мощного врага (механические двигатели – авиация). Командующие ее армией молоды, относительно незрелы, а главные руководители сегодняшней польской армии до 1914 г. не имели никакой военной подготовки. У польской армии есть недостатки, а также качества, которые присущи самому народу: создается впечатление, что ее бесспорная храбрость, не будучи подкрепленной успехом, теряет свое значение при столкно- вении с простым случаем. Эта армия, которая вопреки нашим советам никогда не строила укреплений, сейчас в открытом бою противостоит противнику, обладающему великолепным военным инструментарием; она испытывает на себе воздействие, прежде всего моральное, явно превосходящей авиации. Ее единственный шанс выжить – способность опереться на большие естественные препятствия». «Польша, – отмечал Гамелен, – сейчас практически окружена и ли- шена той поддержки, которую польской армии могла бы оказать рус- ская авиация. Облик войны на востоке принял совершенно иной вид. Мы не пойдем на жертвы для того, чтобы помочь Польше французской 1   Maliszewski L. Louis Faury (1874–1947): entre gloire et oubli // Revue historique des armées, 2010, no. 260, p. 39. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 316. 382 и британской авиацией. Авиация быстро исчерпывает свой ресурс… Это та область, где мы наиболее слабы, тем более, что мы больше не можем рассчитывать на русскую авиацию… Невозможность в нынеш- нем положении дел оказать Польше быструю прямую помощь без зна- чительного и бессмысленного риска вынуждает нас, по крайней мере, на данный момент, сохранить силы для предстоящей нам вскоре боль- шой дипломатической и военной игры. Нам нужно готовиться к долгой войне; единственное, что имеет значение, – это решающий успех»1. 9 сентября в инструкции Жоржу и начальнику его штаба генералу А. Бино Гамелен констатировал развал польского фронта и поручил им разработать план действий на случай переброске сил Вермахта на запад и скорого германского наступления против Франции, Бельгии или Нидерландов, а также возможного вступления в войну Италии. На следующий день во Францию прибыла польская военная миссия во главе с генералом С. Бурхардт-Букацким. «Гамелен и Бурхардт-Букац- кий, – отмечает М. Александер, – соблюли военный протокол и про- вели несколько встреч, но они были похожи на то, как родственники обмениваются соболезнованиями после семейных похорон»2. Военный атташе Мюсс, руководители французских военных миссий генералы Фори и Арманго, а также информаторы военной разведки передава- ли в Париж подробные сведения о положении на польском фронте. Французские офицеры наблюдали за действиями Вермахта непосред- ственно с командных пунктов польских дивизий. Уже 4 сентября они констатировали развал обороны на варшавском направлении. В этот же день Фори предложил Рыдз-Смиглому рассмотреть возможность отвода войск к румынской границе3. 12 сентября Гамелен решил прио- становить даже то подобие наступления, которое развивалось в Сааре, «ввиду быстрого развития событий в Польше»4. В своих показаниях, данных парламентской комиссии в 1947 г., Даладье обвинял Советский Союз в том, что действия Красной Армии, вошедшей 17 сентября на территорию Западной Белоруссии и Украи- ны, лишили Польшу оставшихся шансов на успешное сопротивление: «К 16–17 сентября казалось, что после хорошо организованного от- ступления польская армия получила определенную возможность опра- 1   Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 31–32. 2   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 318. 3   Maliszewski L. Louis Faury, p. 40. 4   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 102. 383 виться, и в этот момент она получила удар кинжала в спину от русской армии»1. На самом деле 17 сентября у военно-политического руко- водства Франции не оставалось никаких иллюзий насчет перспектив польского сопротивления. Более того, переход советскими войсками границы Польши прогнозировался и не мог являться полной неожи- данностью. Накануне вступления Красной Армии в Восточную Поль- шу Пайяр настоятельно рекомендовал французскому правительству проявить в этом случае осторожность. Разрыв отношений с Москвой стал бы, по его мнению, большой ошибкой, так как противоречия меж- ду Берлином и Москвой сохранялись и в будущем могли стать причи- ной конфликта между ними. Продемонстрировав решимость в вопросе отстаивания интересов уже разгромленной Польши, Франция рискова- ла упустить возможность привлечь СССР на свою сторону в будущем2. 20 сентября Суриц сообщал в НКИД, что по сведениям «из со- лидного источника, близкого к верхушке Министерства иностранных дел», «полякам вчера “рекомендовано” отказаться от каких-либо офи- циальных шагов по нашему адресу. Это вызвано было зондажем Лу- кашевича3 относительно намерения польского правительства объявить “состояние войны” с СССР. Лукашевичу было сказано, что это поста- вило бы в исключительно трудное положение Париж и Лондон, кото- рые хотят избежать осложнений и не смогут последовать за польским правительством»4. В той же тональности была выдержана записка, которую 20 сен- тября для высшего военно-политического руководства страны подго- товили на Кэ д’Орсэ. «Побудительные мотивы советской политики по-прежнему характеризуются двусмысленностью и покрыты таин- ственностью, – гласил ее текст. – Невозможно с точностью сказать, идет ли речь о прямом сотрудничестве с рейхом, о принятых Советами мерах предосторожности или о возрождении панславизма. Франция должна стараться не провоцировать СССР и сохранять с Москвой ди- пломатические отношения. Ее позиция должна быть выжидательной, поскольку пределы и цели германо-советского сговора неясны»5. Свою 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 65–66. 2   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 38. 3   Так в тексте документа. Правильно «Лукасевича». 4   АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2091. Л. 90. 5   Цит. по: Рео Э. дю. Внешняя политика Франции и франко-советские отношения, с. 206. 384 роль играло и то обстоятельство, что речи о вторжении Красной Ар- мии в пределы населенных поляками земель не шло. Как отмечает в этой связи М.И. Мельтюхов, «на Западе многие считали, что СССР не участвовал в разделе Польши, так как западные районы Украины и Белоруссии не являлись польскими территориями, и проблема восста- новления Польши была связана только с Германией, соответственно Англия и Франция посоветовали польскому руководству не объявлять войну СССР»1. Итогом этих рассуждений стал циркуляр, направленный 16 сентя- бря за подписью Даладье во французское посольство в Москве. «До тех пор, пока СССР оставляет себе поле для маневра между двумя лагеря- ми, мы не должны мешать ему им пользоваться»2, – гласил документ. Получив известие о переходе Красной Армией польской границы, Да- ладье вызвал к себе Сурица и прямо спросил его: «Для французского правительства решающим является вопрос – имеет ли оно перед собой единый германо-советский фронт, общую акцию, или нет»3. Такой же вопрос Пайяр задал заместителю наркома иностранных дел Потемки- ну, однако в обоих случаях были получены достаточно расплывчатые ответы. Только 23 сентября в Москве между Паласом и наркомом обо- роны Ворошиловым состоялся разговор, который прояснял советскую позицию. Возвращаясь к августовским переговорам военных миссий, мар- шал заявил: «Вы, посылая военные миссии для серьезных переговоров, не снабдили их полномочиями. Ваш генерал Думенк хотя [бы – авт.] имел мандат, а англичане и этого не имели. Где же тут правдивость и серьезность. Таким отношением Вы поставили нас в глупое поло- жение. Мы не могли ждать, пока немцы разобьют польскую армию и нападут на нас и будут бить по частям, а Вы будете стоять на своей границе и держать какие-нибудь 10 немецких дивизий». На замечание Паласа о том, что война бы не началась, если бы трехсторонние пере- говоры завершились успешно, Ворошилов ответил: «Может быть, если бы договорились, но ведь Вы не хотели этого и даже не подавали ни- каких надежд. Ваш генеральный штаб действовал неправильно. Нельзя было топтаться вокруг Польши, которая только выказывала свою кич- ливость и больше ничего не имела… Мы не хотели трогать Польшу, 1   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 129. 2   Цит. по: Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 38. 3   АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2091. Л. 81. 385 она нам не нужна. Нам был нужен плацдарм для соприкосновения с противником, иначе мы не могли помочь Вам»1. Логика действий Москвы становилась, наконец, понятна союзни- кам. 1 октября в радиообращении Черчилль, незадолго до этого назна- ченный Первым Лордом Адмиралтейства, заявил: «Россия проводит холодную политику собственных интересов. Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союз- ники Польши, а не как захватчики. Но для защиты России от нацист- ской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует, и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посме- ет напасть… Я не могу вам предсказать, каковы будут действия Рос- сии. Это такая загадка, которую чрезвычайно трудно разгадать, однако ключ к ней имеется. Этим ключом являются национальные интересы России. Учитывая соображения безопасности, Россия не может быть заинтересована в том, чтобы Германия обосновалась на берегах Чер- ного моря или чтобы она оккупировала Балканские страны и покори- ла славянские народы юго-восточной Европы. Это противоречило бы исторически сложившимся жизненным интересам России»2. Даладье, в 1939 г. глава французского правительства, а не оправдывающийся опальный политик образца 1947 г., мог согласиться с этими словами. Возможность привлечь СССР на сторону союзников сохранялась, и ее нельзя было хоронить в угоду эмоциям. Вместе с тем тот факт, что война началась в атмосфере неопре- деленности, в более неблагоприятных условиях, чем предполагалось, оказывал серьезное влияние на ход мыслей людей, стоявших во главе Франции. Бонне, наиболее последовательный противник войны в рядах правительства, утратил свое влияние, покинув кабинет на Кэ д’Орсэ, однако его идеи разделяли ряд влиятельных политиков и часть обще- ственного мнения. Дипломатическая сумятица, сопровождавшая объ- явление войны, быстрый крах Польши и политика СССР подкрепили их позиции, которые имели глубокие идейно-политические корни. «В поведении Деа, – отмечает Ж.-Л. Кремьё-Брийяк, – угадывалось острое (и безысходное) осознание ослабления Франции… Но в то же время ясно, что пораженчество Поля Фора и его соратников было лишь про-   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 89–91. 1   Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 403. 2 386 явлением их пацифизма, дополнительным поводом отвергнуть войну как таковую. Пессимизм Морраса1 накануне войны, хотя и отличался по сути… имел не менее глубокие предпосылки: он являлся порожде- нием 40 лет нападок на Республику»2. В рядах кабинета министров главным сторонником идеи мирных переговоров стал А. де Монзи. Пользуясь тем, что Даладье не мог пол- ноценно управлять МИД, он развернул целую информационную сеть в зарубежных столицах и наладил прямой негласный контакт с француз- скими посольствами в Риме и Мадриде. В Палате депутатов бывший председатель Совета министров Фланден открыто выступал против «идеологической войны и утверждал, что Франции следует подходить к внешней политике “реалистично, без эмоций”. Не в состоянии более поддерживать баланс сил в Европе, Франция должна избегать рисков, замыкаясь в себе и в своей империи»3. Важную роль в антивоенном крыле французского политического класса играл Лаваль, в сентябре 1939 г. являвшийся сенатором. По его мнению, у Франции не имелось ни одной причины воевать: на нее не напали, она не бедствовала и не желала чужих богатств, ее честь не была затронута. По образному вы- ражению биографа Лаваля, «он выступал против Даладье как крестья- нин, который восстает против ненужного призыва и жалеет времени, потраченного на войну»4. За спинами этих политиков маячила фигу- ра Петэна. При реорганизации кабинета в первой половине сентября Даладье предложил ему пост военного министра, ответственного за национальную оборону. Маршал отказался: в тот момент часть поли- тиков, выступавших за мир с Германией, рассматривала возможность формирования нового правительства во главе с ним, где Лаваль взял бы портфель министра внутренних дел5. Уже на следующий день после нападения Германии на Польшу с мирными инициативами выступили итальянцы: «лавры Мюнхена 1   Шарль Моррас – французский общественно-политический деятель, журналист, публицист, поэт, теоретик интегрального национализма. Основатель монархиче- ской организации «Аксьон Франсез» (см. подробнее: Молодяков В. Э. Шарль Мор- рас и «Action française» против Германии: от кайзера до Гитлера. М., 2019). 2   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 123. 3   Imlay T. France and the Phoney War, 1939–1940 // R. Boyce (ed.). French Foreign and Defense Policy, p. 268–269. 4   Kupferman F. Laval, p. 236–237. 5   Ibid., p. 237–239. 387 все еще не давали Муссолини покоя»1. Несмотря на то, что Франция и Великобритания отказались от переговоров до тех пор, пока немецкие войска находились на территории Польши, и объявили войну Гитлеру, итальянские предложения по-прежнему лежали на столе. Во второй половине месяца их подкрепило так называемое «мирное наступле- ние» Гитлера: 19 сентября, а затем 6 октября, выступая в Рейхстаге, он заявил, что не имеет никаких претензий к западным демократиям, а главный виновник войны, Польша, исчезла с карты Европы. Теперь он ожидал от союзников признания свершившегося передела границ в Восточной Европе и возвращения Германии ее колоний2. Речь шла об откровенном обмане и попытке выиграть время. Еще до того, как Париж и Лондон отреагировали на этот призыв к миру, Гитлер вызвал к себе командующих вооруженными силами и сказал им, что цель вой- ны заключается в «уничтожении сил и способности западных держав в очередной раз… воспрепятствовать дальнейшему развитию немецкого народа в Европе»3. Однако в Париже «мирные» инициативы Гитлера нашли своих сторонников. Посол в Риме Франсуа-Понсе настаивал на том, что итало-гер- манские предложения нельзя оставлять без внимательного изучения, а 5 сентября он расспрашивал министра иностранных дел Италии Чиано о возможных мирных переговоров в случае падения Варшавы4. В на- чале октября Монзи вел неофициальные консультации с итальянским послом в Париже, через которого без всякого предварительного согла- сования с Даладье передавал те условия, на которых Франция могла бы согласиться на перемирие5. Лаваль был готов лично участвовать в потенциальной международной конференции, причем, по его мнению, на ее повестке должен был стоять вопрос о полной реорганизации ми- роустройства на предлагаемых Италией «фашистских, федеративных и антикоммунистических принципах. Франция к ним присоединится. Англии придется последовать за ней. Что касается Гитлера, то он либо также примет их, и тогда настанет мир, либо он окажется перед лицом широкого итало-франко-английского союза»6. Соответствующие при- зывы Лаваль открыто озвучивал среди сенаторов. 1   Белоусов Л. С. Муссолини, с. 257. 2   Горохов В. Н. «Странная война», с. 127. 3   Фест И. Гитлер, с. 377. 4   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 45. 5   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 153. 6   Kupferman F. Laval, p. 240. 388 Жорж Мандель. Источник: Wikimedia Commons Даладье остался верен взя- тому ранее курсу и отклонил все предложения начать переговоры с немцами. Монзи сетовал на то, что он сделал это единолично, не посоветовавшись с министра- ми, однако по другим сведениям глава кабинета выражал мнение подавляющего большинства правительства1. В то же время, он продолжал колебаться. Рука об руку с ним действовали та- кие «ястребы», как Мандель и, в особенности, Рейно, который, выставляя себя лидером «партии войны», использовал соответствую- щие настроения для укрепления собственных политических позиций, прежде всего за счет самого Даладье. В случае полной изоляции сто- ронников мира не получал ли Рейно дополнительные козыри? Предсе- датель Совета министров не мог не задумываться об этом. Его сильно смущали интриги, развернутые Монзи, Лавалем и их сторонниками, но он не решался на жесткие меры. Клемансо, став во главе правитель- ства в ноябре 1917 г., не колеблясь, отправил за решетку членов каби- нета, которых подозревал в пораженчестве, хотя для того не имелось никаких серьезных оснований. Даладье в сентябре 1939 г. опасался действовать столь решительно. Имея поддержку большей части элит и общественного мнения, он не рисковал на нее опереться, что обрекало его на постоянные метания. Наблюдая за этим, Гамелен терял остатки уверенности в завтраш- нем дне. Он не относился к числу тех военных, которые, видя коле- бания политиков, делают выбор в пользу самостоятельных действий. В этом смысле он явно отличался от Вейгана, Петэна или де Голля. Без твердой опоры в лице гражданской власти Гамелен терял почву 1   Смирнов В. П. «Странная война», с. 111. 389 под ногами, а вместе с ней – способность оперативно реагировать на быстро менявшуюся стратегическую обстановку. Генерал не мог не видеть, что война развивается не по тому плану, который был детально проработан генеральными штабами родов войск в 1930-е гг. Этот факт спутывал все его карты. «Обращаясь к примеру Жоффра, ближайшим помощником… которого он был в начале Первой мировой войны, ге- нерал Гамелен убедился в том, что на его посту главное – это раз и навсегда принять определенный план и в дальнейшем ни при каких обстоятельствах от него не отклоняться»1, – писал в мемуарах де Гол- ль, работавший с главнокомандующим в последние месяцы «странной войны». Пересмотреть план – означало взять на себя колоссальную от- ветственность, что, по мнению Гамелена, было настолько рискованно, что выходило за рамки полномочий верховного главнокомандования. Здесь требовалась политическая воля, которой явно не хватало. Ни формально, ни фактически генерал не имел даже полного контроля над вооруженными силами, задействованными в войне против Германии. В 1914 г. вся структура французского верховного командования была воплощена в фигуре генерала Жоффра. Его штаб-квартира, раз- вернутая в замке Шантийи под Парижем, представляла собой настоя- щий «мозг армии». Штат из сотни офицеров и гражданских чиновни- ков позволял генералу лично контролировать действия командующих армиями и при необходимости легко менять их, вникать в детали операций, отслеживать международную обстановку2. Жоффр претен- довал на особое положение в отношениях с гражданской властью, утверждая, что подчиняется лишь президенту республики, и вплоть до 1916  г., когда «Верденская мясорубка» поколебала его положение, мог уверенно ей оппонировать. Гамелен действовал в рамках гораздо более сложной, громоздкой системы, которая с трудом обеспечивала эффективное управление войсками. Главнокомандующий принял решение разделить свой личный штаб, работавший в Венсенне, и штаб-квартиру верховного коман- дования сухопутных сил. По его собственному признанию, это было сделано по политическим причинам: «Я не должен был находиться далеко от правительства, с которым требовалось поддерживать посто- янное взаимодействие»3. Штаб Гамелена, поместившийся в переобо- 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 57. 2   Cochet F. La Grande Guerre, p. 120. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 63. 390 рудованном на скорую руку здании старой казармы, состоял всего из нескольких человек, которые обеспечивали делопроизводство и связь с родами войск и основными министерствами. Штаб-квартира верхов- ного командования, непосредственный центр управления армиями, расположилась в Ла-Ферте-су-Жуар в 50 км к востоку от Парижа, где ее фактически возглавили генералы Жорж и Бино. В Ла-Ферте нахо- дились основные нити управления четырьмя оперативными коман- дованиями – Северо-Восточным (во главе с самим Жоржем), Северо- Африканским (командующий – генерал Ш. Ногэс), Юго-Восточным, прикрывавшим итальянскую и швейцарскую границы (командую- щий  – генерал Г. Бийот) и Ближневосточным. Во главе последнего по предложению Гамелена был поставлен Вейган. «Мы были заинтересо- ваны в том, – вспоминал генерал, – чтобы иметь там человека, облада- ющего большим авторитетом. Если бы встала проблема Балкан, то нам потребовался бы тот, чей вес был неоспорим – правая рука маршала Фоша»1. Таким образом, сразу возникла проблема разделения командо- вания. Несмотря на то, что от Венсенна до Ла-Ферте на автомобиле можно было добраться за два часа, отсутствие главнокомандующего в штаб-квартире не могло не сказываться на эффективности управления армиями и не способствовало формированию рабочей атмосферы. По свидетельству Жоржа, положение дел усугубляли «неудачные статьи, появлявшиеся в прессе, закулисные тенденциозные слухи, отдельные визиты парламентариев и бывших министров, наконец, неосторожные речи офицеров связи, плохо информированных или желавших выде- литься»2. Ситуация осложнялась натянутыми личными отношениями между Гамеленом и Жоржем и явной антипатией, существовавшей между последним и Даладье. Главе правительства как парламентскому политику не импонировала жесткость мало склонного к компромиссам Жоржа, которого он к тому же подозревал в участии в антиправитель- ственных интригах3. Попытка решить эту проблему привела к еще большему услож- нению системы военного управления. В декабре 1939 г. Гамелен с подачи Даладье4 принял решение о замене Бино, близкого к Жоржу, 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 414. 2   Ibid. Vol. 3, p. 642. 3   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 63. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 74. 391 на более лояльного главнокомандующему генерала Думенка, который вместе с частью управлений штаб-квартиры переехал в Монтри на полпути между Ла-Ферте и Венсенном. Оставшийся на прежнем ме- сте Жорж должен был сконцентрироваться на управлении войсками Северо-Восточного фронта. Таким образом, «штаб-квартира оказалась разорванной между Ла-Ферте-су-Жуар и Венсенном, что привело к чрезвычайному затруднению коммуникаций, путанице, нарастающему абсурду, медлительности там, где должны царить порядок, ясность и быстрота»1. Между главнокомандующим и армиями возникли две про- межуточные инстанции, плохо взаимодействовавшие друг с другом. По справедливому замечанию де Голля, «так могло продолжаться до тех пор, пока на фронте царило спокойствие, но это, безусловно, стало бы невозможным, если бы начались бои»2. Параллельно с многоэтажной структурой командования сухопут- ных сил действовали фактически независимые от Гамелена управле- ния других родов войск. Командование ВМФ было расквартировано в Мэнтеноне к юго-западу от Парижа. Адмирал Дарлан осуществлял жесткий контроль над операциями отдельных флотов и с Гамеленом взаимодействовал меньше, чем с британским Адмиралтейством3. В Сен-Жан-ле-Де-Жюмо вблизи Ла-Ферте расположилась штаб-квар- тира генерала Вюймэна, ставшего командующим ВВС. Организаци- онная самостоятельность сухопутных сил и авиации, таким образом, закрепилась территориальным разделением двух командований, что не могло не повредить совместному планированию операций: «Ког- да командующим 2-й и 9-й армиями потребовалось вызвать авиацию, они должны были запросить генерала Бийотта, обращавшегося с той же просьбой к Жоржу, последний – к Гамелену, а Гамелен – к Вюиль­ мену [так в тексте – авт.]. Если вызывалась английская авиация, то Га- мелен должен был направлять свои просьбы в Лондон... Эта сложная система управления значительно сокращала возможности оперативно- го использования военно-воздушных сил. Следует прибавить, что ан- глийские воздушные соединения могли включаться в сражения, только если их предупреждали за 16 часов до намеченного срока выполнения задачи»4. 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 425. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 56. 3   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 425. 4   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 150. 392 Генералы Альфонс Жорж и Джон Горт (слева направо), 8 января 1940 г. Источник: Wikimedia Commons В формальном подчинении Гамелена и Жоржа находился британ- ский экспедиционный корпус во главе с генералом Гортом, прикрывав- ший бельгийскую границу и имевший свой собственный штаб. Эффек- тивность всей этой громоздкой системы в немалой степени зависела от качества связи, однако и здесь имелись большие проблемы. В Венсен- не не было ни одной радиостанции, и офицеры Гамелена жаловались, что не могут использовать даже почтовых голубей. Главнокомандую- щий редко пользовался телефоном и предпочитал передавать приказы Жоржу через вестовых, передвигавшихся на мотоцикле, или лично. По опыту Первой мировой войны генералы считали, что оперативное управление войсками – это второстепенная задача: «Штабы предпо- читали предварительно схематически планировать все боевые опера- ции. Это предполагало долгое составление бесконечных приказов, в которых до малейших деталей прописывались действия нижестоящих подразделений»1. 1   Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 326. 393 «В своем венсеннском уединении, – вспоминал де Голль, – гене- рал Гамелен произвел на меня впечатление ученого, который, замкнув- шись в лаборатории, комбинирует различные элементы своей страте- гии»1. Хотя это сравнение и не совсем точное (Гамелен неоднократно выезжал на линию фронта), оно верно подмечает роль, которую отвел для себя главнокомандующий уже в первые недели войны после завер- шения мобилизации. Пока в Париже Даладье формировал новое прави- тельство и отбивался от нападок «партии мира», а Жорж из Ла-Ферте концентрировал армии на северо-восточной границе, главнокоманду- ющий пытался постичь причины столь быстрой катастрофы польской армии. Он никогда не был большим поклонником поляков, но считал, что они обладают серьезными вооруженными силами. Являлся ли не- мецкий успех простой случайностью, совпадением прогнозируемых обстоятельств? Или же германские войска смогли навязать Польше новый тип войны, к которому она оказалась не готова? В том случае, если бы верным оказалось второе утверждение, это могло повлечь за собой пересмотр всей стратегии союзников. 16 сентября Второе бюро направило военно-политическому ру- ководству Франции записку, в которой зафиксировало основные при- чины поражения польских войск2. Германскому наступлению, сделав- шему ставку на фланговые удары из Словакии и Восточной Пруссии, «поляки противопоставили группировку, кажется, не учитывающую ситуацию, создавшуюся в результате исчезновения Чехословацкого государства, и возникшую в связи с этим опасность для южной Поль- ши». Стратегическое развертывание польских армий предоставило немцам полную свободу действий. «Вероятно, сковывание значитель- ных сил в районе Познань – Померания, не поддающееся оправданию с военной точки зрения, соответствует политическим и сентименталь- ным интересам. Оно вынудило, по меньшей мере, более ¼ польской армии оставаться без действия в течение восьми наиболее критических дней», – констатировали авторы записки. Вопреки всем надеждам французских генералов, немцы смогли обеспечить полное численное превосходство над поляками: «Польской армии, состоящей из четырех десятков дивизий (10 из которых сфор- мированы по мобилизации и затем распределены на несколько фрон-   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 56. 1   РГВА. Ф. 198к. Оп. 9а. Д. 13089. Л. 12–23. 2 394 тов), Германия противопоставила на той же границе от 60 до 70 диви- зий, большей частью представляющих собой кадровые войска, а также танковые и моторизованные части… Немцы подтвердили, кроме того, свое превосходство в материальной области (танки, тяжелая артилле- рия, ПВО, особенно авиация). 350 танкам и 500 танкеткам, которыми в общей сложности располагала польская армия, противопоставлялись 2 или 3 тысячи бронированных боевых машин всех типов, входивших в состав немецких танковых дивизий. Аналогичная диспропорция су- ществовала между обоими лагерями в области ПВО и авиации». Уже в середине сентября французы имели информацию о главном опера- тивно-тактическом новшестве Вермахта – использовании самосто- ятельных танковых соединений при поддержке штурмовой авиации: «Пока мы не располагаем никакими сведениями о приемах ведения боя танковыми соединениями, кроме того, что их передвижение, якобы, прикрывалось активной ПВО; при боестолкновении они поддержива- лись авиацией. Зато мы хорошо осведомлены о деятельности немецкой авиации, которая, очень быстро обеспечив себе господство в воздухе, приняла участие в боевых действиях в следующих формах: атака на- земных целей (штурмовка), а также бомбардировка». Выводы из этого, впрочем, делались достаточно консервативные. Для сдерживания германского удара в кампании на западе Второе бюро предлагало «противопоставить фронт, уверенно опирающийся на препятствия определенной значимости; установить в глубине и с флангов прочные заграждения и в непосредственном соседстве с этими оборонительными сооружениями [расположить – авт.] для контруда- ров войска, хорошо обеспеченные бронированными боевыми машина- ми… усилить общую систему заграждений на флангах, по меньшей мере [сделать их – авт.] такими же прочными, как по фронту, чтобы иметь возможность предотвратить маневр на окружение». В тактиче- ском плане отмечалась важность противотанковой и противовоздуш- ной обороны. При этом оговаривалось, что «действия авиации должны быть направлены на разделение блока “бронированная боевая маши- на  – вражеская авиация”». Однако та скорость, с которой рухнул польский фронт, требовала очевидных объяснений. Французские разведчики считали, что своим успехом немцы были обязаны благоприятным природными фактора- ми, которые не могло учесть ни германское командование, ни гене- ральный штаб в Варшаве. Сентябрь 1939 г. в Центральной и Восточной 395 Европе выдался теплым и засушливым. Как отмечалось в докладе Вто- рого бюро, «погода в течение месяца была исключительно сухая, что повлекло за собой понижение уровня вод и осушение болот, обеспечи- вая полную проходимость бронированным боевым машинам, облегчая действия авиации на всех высотах». С точки зрения доминировавшей в умах французских военных доктрины это объясняло многое – и сла- бость польского фронта, созданного по линиям рек, и успех герман- ских механизированных соединений. Кроме того, французские генералы были убеждены в том, что поля- ки сами виноваты в своем поражении. Процитированная выше записка Гамелена от 8 сентября в полной мере отражала предвзятое отношение к польскому военному планированию, которое усвоили во Франции и которое поляки во многом сами создали. По мнению французов, их восточные союзники сорвали процесс координации военных усилий, отказываясь до последнего момента признать угрозу германского напа- дения, на случай которого у них не оказалось подготовленного плана. В Париже вплоть до сентября 1939 г. не имелось представления о том, как именно Польша собирается воевать против Германии. Начиная с 1936 г., обозначившего активизацию франко-польских военных контак- тов, Варшава игнорировала все пожелания Парижа в части организации национальной обороны, а трехмиллиардный кредит, выделенный ей для перевооружения армии, так и не был в полной мере использован. В этой связи доводы о незрелости польского командования, ошибочно- сти его предвоенных планов обретали актуальное звучание. Французы же получали моральное право надеяться на то, что на западе разруши- тельный сценарий сентябрьской восточной кампании не повторится. Однако разведывательная информация о действиях Вермахта в Польше накапливалась, и французы при всем своем нежелании отсту- пать от давно усвоенных представлений о ведении войны, не могли ее не учитывать. Выводы Второго бюро, изложенные 16 сентября, допол- нялись свидетельствами французских представителей, наблюдавших за военными действиями на востоке. Уже 4 сентября военный атташе в Варшаве сообщал в Париж: «Ни одна атака не происходит без примене- ния танков, активная воздушная поддержка, сильная противовоздуш- ная оборона, попытки прорыва фронта бронетанковыми дивизиями»1. 1   Цит. по: Sarmant T. Prélude à juin 1940. Le commandement français et les enseignements de la campagne de Pologne de septembre 1939 // Guerres mondiales et conflits contemporains, décembre 1998, no. 192, p. 114. 396 23 сентября Фори, перебравшийся с польским правительством из Вар- шавы в Бухарест, адресовал Гамелену доклад «Роль крупных броне- танковых соединений в польской кампании – их взаимодействие с ави- ацией». «Ключевая характеристика польской кампании, – отмечал в своем тексте генерал, – заключается в той важной роли, которую в ней сыграли крупные бронетанковые соединения, применявшиеся в тесной взаимосвязи с авиацией. Именно взаимодействие этих двух видов во- оруженных сил сначала определило успех приграничного сражения, а затем в ходе его развития – провал последующих попыток поляков перегруппировать войска». Фори детально описывал ту оперативную-тактическую модель, которую немцы, впервые опробовав ее в Польше, неоднократно при- меняли в ходе Второй мировой войны: механизированные соединения, состоящие из танковых, моторизованных и пехотных дивизий, исполь- зовались на флангах для прорыва фронта, громили тылы противника и его резервы, не давая ему закрепиться на линии рек. На завершающем этапе танковые дивизии совершали охватывающий маневр и форми- ровали кольцо окружения. Генерал подчеркивал особую роль штурмо- вой авиации, поддерживавшей танки на поле боя артиллерийскими и бомбовыми ударами, которые производили «деморализующий и ней- трализующий эффект» на солдат противника1. О том же писал в Па- риж Арманго, подчеркивая определяющую роль, которую Люфтваффе сыграли в разрушении каналов связи между польскими штабами, что фактически уничтожило систему управления войсками2. Фори считал, что в ходе наступления на западе Вермахт будет действовать аналогично. «Их игра в Польше слишком хорошо удалась, чтобы они не повторили ее, – писал он Гамелену. – Разумеется, мы обладаем гораздо более мощными вооружениями, чем поляки, и этих вооружений у нас больше, наше командование имеет лучшую подго- товку; наш фронт непрерывен и сильнее укреплен; плотность занима- ющих его войск несравнима [с тем, что имело место в Польше – авт.]. Но наши войска и их командование должны быть готовы к испытани- ям, о которых начало кампании, возможно, не дало им полного пред- ставления. Мы победим, но враг силен»3. 1   SHAT. 7N3006. Rôle joué par les grandes unités blindées dans la campagne de Pologne – leur action combinée avec l’aviation. 23 septembre 1939. 2   Armengaud P. Batailles politiques et militaires sur l’Europe, p. 311–316. 3   SHAT. 7N3006. Rapport du général Faury au général Gamelin, Bucarest, 9 octobre 1939. 397 Однако инерция старых подходов, глубоко укоренившихся в мыш- лении французских генералов, была слишком велика для того, чтобы быстро уступить место новому знанию, опиравшемуся на самый совре- менный опыт. В конце октября штаб верховного главнокомандования французской армии (образованный на основе генерального штаба мир- ного времени) выпустил доклад под заглавием «Польская кампания», отпечатанный типографским способом для распространения среди офицеров. При перечислении факторов германской победы активное применение Вермахтом самостоятельных бронетанковых соединений при поддержке авиации стояло на последнем месте после обеспечения стратегической внезапности и численного превосходства. Вывод штаб- ных аналитиков был достаточно консервативным: «Способы ведения боя, примененные германской армией в Польше, отвечали особой си- туации (очень протяженные фронты, диспропорция сил, отсутствие сплошной укрепленной границы, превосходство в технических сред- ствах и т.д.). На западном фронте операции, очевидно, обретут другой облик; тем не менее, по многим причинам может случиться, что по крайней мере на некоторых участках этого фронта будут применены те же методы, что и в ходе польской кампании»1. Иными словами, французское командование склонялось к мысли о том, что успех Германии в Польше – это частный случай, который мож- но объяснить совпадением ряда обстоятельств, от стратегической бли- зорукости польского военно-политического руководства до специфики восточно-европейского ТВД и климатических условий. Свидетельства очевидцев катастрофы польской армии принимались к сведению, но не меняли общую картину. Взять их как руководство к действию оз- начало пойти на пересмотр всей французской стратегии, что казалось неприемлемым риском. Гамелен, видимо, понимал, что речь идет не только о локальных особенностях ведения войны на западе и востоке. 7 октября 1939 г. на встрече с командующими армий, расположивших- ся на северо-восточной границе, он подчеркнул необходимость деталь- ного анализа причин поражения польской армии. Генерал делал акцент на усиление противотанковых и противовоздушных средств. По его мнению, французской обороне следовало стать гибкой – опираться на мобильный подвижный резерв и активный маневр2. Однако он огра- ничивался лишь общими инструкциями, которые если и принимались   Цит. по: Sarmant T. Prélude à juin 1940, p. 118–119. 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 375. 2 398 к выполнению, то часто оставались нереализованными на низовом уровне. Военная корпорация была сплочена приверженностью оборони- тельной доктрине, точное следование которой рассматривалось как критерий эффективности командующего на всех уровнях армейской иерархии. Гипотетический пересмотр доктрины затрагивал основы функционирования французских вооруженных сил в том виде, в каком они сложились после 1927–1930 гг. Оценка опыта польской кампании давала ценные сведения, хотя едва ли могла поколебать эту структуру, которую потребовалось бы полностью перестроить в ситуации воен- ного времени со всеми вытекающими отсюда рисками. Важную роль играл и психологический фактор. «Мощнейшая в истории» армия, о которой в июле говорил Вейган, не могла иметь системных недостат- ков, а они неизбежно вскрылись бы в случае пересмотра доктрины. Тогда под угрозой оказалась бы вера в победу, как и весь моральный облик французских вооруженных сил, которые воспринимали войну как экзистенциальное испытание. Практически единственной сферой, где «польские уроки» дей- ствительно повлекли за собой значительные изменения, была орга- низация бронетанковых войск. Многолетние дискуссии по поводу перспектив применения танков, которые вели французские генералы, подготовили почву для серьезных решений, и опыт польской кампании стал последним доводом в пользу тех, кто давно выступал за создание самостоятельных бронетанковых соединений. 11 ноября полковник де Голль, командовавший танковыми войсками в составе 5-й армии, рас- положенной в Эльзасе, направил в штаб верховного главнокомандо- вания записку о значении польской кампании с точки зрения боевого применения танков. По мнению командования, полковник не столько анализировал новейший военный опыт, сколько пытался по-новому подать свои старые идеи, вызвавшие в свое время острый конфликт с участием политиков и высшего офицерства1. Скептически оно встре- тило и меморандум, направленный полковником в январе 1940 г. вось- мидесяти видным политическим и военным деятелям страны с целью привлечения их внимания к проблемам ведения войны2. Большее внимание военных привлек доклад «Исследование при- менения танков», подготовленный 6 декабря по поручению Гамелена 1   Lacouture J. Charles de Gaulle, p. 301. 2   Арзаканян М. Ц. Де Голль, с. 52. 399 генералом Бийотом, командующим 1-й группой армий, находившейся на границе с Бельгией1. Бийот, указывая на очевидное сходство релье- фа Польши и северной части западного ТВД, отмечал, что немцы на- верняка решат применить здесь те же оперативные приемы, которые опробовали на востоке. Однако возможности французской армии па- рировать удар танкового кулака через Бельгию были ограничены: имея не меньше танков, чем Вермахт, она не располагала крупными бро- нетанковыми соединениями. Бийот предложил срочно сформировать две так называемые бронетанковые дивизии резерва (division cuirassée de réserve) из танков типа В и легких машин R-35. 16 декабря штаб верховного командования одобрил идею Бийота. В январе 1940 г. во Франции в дополнение к экспериментальной «группировке Нанси» были созданы две бронетанковые дивизии резерва, включавшие в себя по два батальона танков В и H-39, а также два батальона мотопехоты, в каждой по 156 танков2. Как подчеркивает Дж. Джексон, даже с учетом еще одной броне- танковой дивизии резерва, сформированной 15 мая 1940 г., к началу активной фазы боев на западе лишь треть французских танков (960 из 2900) была организована в самостоятельные мобильные соединения (три легких механизированных дивизии и четыре бронетанковые ди- визии резерва), в то время как все германские танки (примерно столько же машин) входили в состав 10 танковых дивизий3. Гамелен отмечал, что программа, принятая в декабре 1939 г., «была лишь началом». «Мы рассчитывали, – писал он в мемуарах, – развивать ее по мере роста возможностей. В то же время мы выпускали новые танки… Нас, таким образом, нельзя обвинить в том, что мы не смотрели на перспективу»4. Вместе с тем французские генералы, признав после катастрофы поль- ской армии необходимость создания мобильных механизированных соединений, продолжали подходить к строительству бронетанковых войск со старыми мерками. Предложение Бийота о доукомплектова- нии бронетанковых дивизий резерва машинами R-35 так и не было принято. Большая часть танков по-прежнему предназначалась для поддержки пехоты, хотя во французской механизированной дивизии в 1   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 278. 2   Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 173. 3   Jackson J. The Fall of France. The Nazi Invasion of 1940. New York, 2003, p. 24. 4   Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 267. 400 итоге оказалось существенно меньше машин, чем в германской (150– 160 против 270). В ней не хватало противотанковых орудий, тягачей, автомобилей. Генералы надеялись на то, что перестраивавшаяся на во- енные рельсы французская промышленность позволит быстро решить все проблемы. Однако в этой сфере страна столкнулась со значитель- ными трудностями. 401 Г л а в а VIII ЛОВУШКА «СТРАННОЙ ВОЙНЫ» Положение дел на франко-германском фронте, сложившееся в сентябре 1939 г. и сохранявшееся до мая 1940 г., историки вслед за современниками назвали «странной войной». «Французы, – поясняет Р. Ремон, – сохранили воспоминания о приграничных сражениях вре- мен Первой мировой войны, приведших к значительным потерям и захвату территории на большую глубину. Но осенью 1939 г. война принимает другой оборот»1. На протяжении восьми месяцев ни немцы, ни французы не предпринимали каких-либо серьезных попыток насту- пать. Две армии воевали, не воюя. В то же время с французской точки зрения у «странной войны» при всей ее парадоксальности имелась вну- тренняя логика. В долгосрочной перспективе победу над Германией союзники собрались одержать путем реализации стратегии удушения, а в горизонте первых недель и месяцев войны требовалось прежде все- го парировать «внезапное наступление» противника. Как известно, на протяжении всех 1930-х гг. французское военное планирование опира- лось именно на эти постулаты. С точки зрения знания о ходе Первой мировой войны они имели под собой серьезное основание. Проблема, однако, заключалась в том, что такой подход заранее отдавал стратегическую инициативу в руки немцев. Они могли сами решать, где, когда и какими силами начать наступление. Француз- ское командование отдавало себе в этом отчет и прилагало все уси- лия к тому, чтобы локализовать тот участок фронта, на котором могло развернуться германское «внезапное наступление». Идея достижения полной предсказуемости хода боевых действий овладевала умами ге- нералов, которые оказывались не готовы к альтернативным вариантам развития событий. Имелось и другое, не менее важное обстоятельство, которое не учитывали ни военные, ни политики. Пассивная оборона за   Rémond R. Le siècle dernier, p. 270. 1 402 «линией Мажино» и статичными фронтами в ситуации, когда инициа- тивой владеет противник, создавала ситуацию внутренней напряжен- ности, угнетающе действовала на общественную мораль, сказывалась на боевом духе войск и в конечном итоге подрывала легитимность вла- сти. Таким образом, ее и без того ограниченные возможности для мо- билизации всех ресурсов нации на борьбу против внешней угрозы, еще сильнее сужались, а сама политическая система Третьей республики сталкивалась с угрозой дестабилизации. Перспектива Франции выстоять в войне во многом зависела от того, удастся ли ее правительству наладить механизм расширенного военного производства в рамках экономики, функционировавшей на основе либеральных принципов свободного рынка. В конце 1930-х  гг. в ситуации резкого обострения международной напряженности, у правительства не существовало конкретного плана того, как она бу- дет развиваться в военное время. Несмотря на волну национализаций 1936–1938 гг., большинство предприятий, которые потенциально мог- ли работать в интересах вооруженных сил, оставались в частных руках. С 1936 г. эти заводы во все большем объеме выпускали военную про- дукцию, но она по-прежнему представляла собой лишь часть всего их производства. Сохранялась установка на форсирование экспорта граж- данской продукции и продовольствия, который должен был приносить стране валюту, а также на насыщение внутреннего рынка: серьезное падение потребления французских домохозяйств считалось недопу- стимым. Начало войны мало повлияло на представления французских предпринимателей, собиравшихся вести business as usual. «По мнению промышленников, – вспоминал А. Сови, в 1939 г. являвшийся советни- ком Рейно, – мы были несчастными недальновидными бюрократами. Они, руководители предприятий или профессиональных сообществ, смотрели дальше нас и думали о том, что произойдет после окончания войны»1. Осенью 1939 г. Франция оказалась единственной воюющей страной, отказавшейся от нормирования потребления, элементы кото- рого ввела даже нейтральная Швейцария. Закон об организации государства в военное время, принятый в 1938 г., вполне четко прописывал режим функционирования нацио- нальной экономики после объявления войны. В стране заблаговремен- но создавался орган, отвечавший за развертывание военного хозяйства. 1   Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle, p. 102. 403 Отдельным министерствам поручалось контролировать перестройку секторов национальной экономики. Производители товаров и услуг формировали общенациональные объединения, вступавшие с прави- тельством в договорные отношения по поводу перевода гражданских предприятий на выпуск военной продукции. Закон детально фикси- ровал формат этого взаимодействия, вплоть до определения формулы ценообразования1. С 1935 г. во Франции действовал мобилизационный план D bis, который фиксировал объем заранее создаваемых запасов вооружения и боеприпасов и задавал основные параметры роста воен- ного производства после начала войны. В 1939 г. его сменил мобилиза- ционный план Е, более детальный и адаптированный к новым реалиям. На самом деле дела обстояли гораздо сложнее. Единый орган, от- вечавший за налаживание военного производства, вплоть до сентября 1939 г. так и оставался в проекте. Сбои в осуществлении программы перевооружения 1936 г. выявили все слабые места французской про- мышленности в контексте подготовки к войне: нехватка квалифици- рованной рабочей силы, слабая степень концентрации производства, дефицит сырья. Правительство пыталось решать проблемы в режиме «ручного управления», но системные пороки так и не были устранены. Даладье до последнего момента отказывался от создания министерства вооружений, которое в качестве органа подготовки экономической мо- билизации превратилось бы в суперведомство, что влекло бы за собой соответствующие политические последствия. Генерал-инженер П.-Ж. Апиш, в 1936–1939 гг. отвечавший в во- енном министерстве за перевооружение армии, свидетельствовал: «В составе военного министерства действительно функционировало управление по производству вооружений, но министерства вооруже- ний не существовало. Ведь проблема заключалась не только в произ- водстве военного снаряжения. Речь шла о рабочей силе, за которую отвечало министерство труда, о продукции, изготавливавшейся не на военных заводах, например оптике, товарах, необходимых для работы интендантской службы и организации военной медицины. Всего этого не было. Каждое ведомство делало свою небольшую работу так, как будто оно было автономным, и нам приходилось согласовывать свои действия, чтобы все это работало более или менее нормально при объ- явлении мобилизации»2.   Journal officiel de la République française. Lois et décrets. 1938. 13 juil. 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1719. 2 404 В качестве руководства к действию по-прежнему рассматривалась схема, опробованная в годы Первой мировой войны: военная эконо- мика развертывается по мере необходимости уже после начала боевых действий, в которые армии входят с тем оружием и снаряжением, кото- рое запасалось на складах в мирное время. «В новом конфликте, – про- гнозировал генерал Дебене в 1937 г., – этот переход пройдет гораздо быстрее: государства готовят мобилизацию своей промышленности, и производство всех наименований военной продукции начнется немед- ленно… Можно предположить, что уже через несколько недель [после начала войны – авт.] будет ощущаться рост по некоторым [ее – авт.] ка- тегориям, и темп производства ускорится, чтобы достичь наивысших показателей через год»1. При всех поправках на реалии эпохи, насту- пившей после 1918 г., этот взгляд не предполагал, что милитаризация экономики может начаться до войны, и не учитывал сложности той операции, которую представлял собой перевод современного хозяй- ства на военные рельсы. Мобилизационный план D bis не осуществлялся. Уже в конце 1938  г. программа его реализации исчерпала все наличные индустри- альные ресурсы, и по состоянию на 1 сентября 1939 г. он так и не был выполнен2. По примерным оценкам для этого французской промыш- ленности требовался по крайней мере еще год. Армия в сентябре мог- ла рассчитывать лишь на четырехмесячный запас вооружений и бое- припасов. План Е предполагал рост военного производства на 61% по сравнению с планом D bis, но, будучи введенным в 1939 г., он оставал- ся на бумаге. Управления военного министерства узнали о самом фак- те его существования лишь накануне объявления войны или в первые дни мобилизации. Иными словами, никакой предварительной подго- товки промышленности к войне даже в рамках накопления мобилиза- ционных запасов не велось. Многие французские военные и государ- ственные деятели понимали это, но с точки зрения руководства страны та схема, которую описывал Дебене, имела важное преимущество: она намечала четкий алгоритм действий и позволяла перенести ключевые и наиболее болезненные управленческие решения на тот период, когда все их политические издержки можно было списать на реалии военно- го времени. 1   Debeney M.-E. La Guerre et les hommes, p. 55. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1980, 1999. 405 Перед министерством вооружений во главе с Дотри, созданном 13 сентября, но фактически сформированном лишь в октябре, стояла чрезвычайно сложная задача. В декабре, выступая на закрытом засе- дании Палаты депутатов, министр констатировал: «Индустриальная война не выиграна. Можно ли было мобилизовать промышленность страны, твердо приверженной идее мира и располагавшей ограничен- ными финансовыми ресурсами? Я так не думаю… Климат, господство- вавший во Франции до 1937 г., был несовместим с необходимостью приложить все усилия нации к достижению одной цели, что сделали наши соседи»1. Несмотря на общее убеждение в том, что Франция для победы в войне должна сконцентрировать все ресурсы, министерство вооружений в том виде, в каком его создали в сентябре 1939 г., не ста- ло суперведомством, контролировавшим все секторы экономики. Ин- струментарий, имевшийся в распоряжении Дотри, был весьма ограни- ченным. Его министерство представляло собой расширенный вариант управления по производству вооружений при военном ведомстве. Компетенция нового ведомства касалась лишь тех отраслей промыш- ленности, которые непосредственно были связаны с изготовлением оружия – машиностроения, металлургии, химического производства. Его также наделили функцией перераспределения рабочей силы. При этом в каждом случае полномочия министерства пересекались со сфе- рами деятельности других ведомств, с которыми Дотри приходилось согласовывать свои решения. Никаких административных рычагов воздействия на предпринимателей у министра вооружений не было, и частный капитал, несмотря на военное время, по-прежнему часто от- давал предпочтение собственным бизнес-интересам2. Министерство вооружений фактически не имело приоритета при размещении зака- зов у частных производителей, которые, будучи мобилизованными для нужд национальной обороны, нередко уклонялись от соответствую- щих подрядов и предпочитали сотрудничество с другими министер- ствами, предлагавшими более выгодные условия3. С первых недель войны разгорелся конфликт между Дотри и Рено. В годы Первой мировой предприниматель являлся одним из активных участников промышленной мобилизации, однако к 1939 г. многое по- 1   Цит. по: Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 372–373. 2   Imlay T. Facing the Second World War, p. 287. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1751. 406 менялось. Убежденный пацифист, он считал, что войну необходимо прекратить и она, вероятно, скоро окончится. Поэтому настойчивые призывы Дотри развернуть широкое производство бронетехники на заводе в Бийанкуре не вызывали у него ни понимания, ни сочувствия. Рено «пребывал в страхе оттого, что его Заводы в первый день мира вновь окажутся захламленными оборудованием для производства тан- ков и непригодными для производства автомобилей, как это произошло в 1919 году». Доверительные отношения между предпринимателем и правительством были подорваны еще в середине 1930-х гг. В 1939 г. Рено считал, что им и его заводами собираются просто воспользовать- ся. Даже если война затянется, «он будет производить танки, детали и комплектующие только до тех пор, пока национализированные заводы и цехи не заработают на полную мощность… А затем, когда все пойдет своим чередом…, Рено бросят на произвол судьбы… Рено окажется в дураках, превратится в анонимного субподрядчика, которому будут перепадать сущие крохи»1. Ни о каких национализациях речи на самом деле не шло. Прави- тельство не рассматривало подобной меры, опасаясь роста социальной напряженности и помня о том, с какими трудностями была сопряжена реорганизация выкупленных предприятий в 1936–1938 гг. Мощности «Рено» интересовали министерство вооружений постольку, поскольку лишь на них во Франции можно было выпускать крупные серии бро- нетехники, для чего не подходили технические условия, имевшиеся, к примеру, на заводах «Ситроен», которые занялись изготовлением гру- зовиков. Дотри жертвовал гражданским производством «Рено», пони- мая, «что Франции, имевшей ограниченные возможности, никогда не удастся одновременно изготовить все необходимые грузовики и тан- ки. Вывод напрашивался сам собой: лучше импортировать грузовики, не столь уж “стратегическую” продукцию, и сохранить во Франции… централизованное производство танков – машин, призванных сыграть в грядущих сражениях решающую роль»2. Конфликт Рено и Дотри привел к назначению на завод в Бийанкуре контролера, выступавшего от лица правительства, однако постоянные столкновения между ним и администрацией, сопровождавшиеся угрозами Рено уйти с завода, мало способствовали росту производства вооружений. 1   Шадо Э. Луи Рено, с. 164–165. 2   Там же. 407 Цех из трех конвейерных линий по производству танков B1 bis, март 1940 г. Источник: Le Miroir. 1940. 17 mars. В целом правительство продолжало опираться на государствен- ную военную промышленность, созданную в 1936–1938 гг., хотя ее мощностей для покрытия всех потребностей вооруженных сил явно не хватало. Уже в июле 1939 г. на совещании в военном министер- стве эксперты констатировали исчерпание имевшихся промышленных ресурсов1. Вопрос о строительстве новых цехов упирался в дефицит средств. Привлечение частных предприятий в качестве подрядчиков к обслуживанию нужд армии, авиации и флота не позволяло в корне изменить ситуацию. Из 11 400 заводов и фабрик, работавших к концу 1939 г. в интересах вооруженных сил, 90% имели мощности и помеще- ния, введенные в строй до 1929 г. Несмотря на все усилия, приложен- ные правительством после 1936 г., средний возраст металлорежущих станков во Франции к началу войны составлял 20 лет против семи лет в Германии. По оценке Дотри, подобное положение дел сохранялось бы до 1942 г.2 Разворачивавшийся постепенно рост военного производства по- требовал дополнительных объемов сырья, однако централизованной системы его распределения по-прежнему не существовало, а мини- стерство вооружений так и не получило необходимых для этого пол-   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1954. 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 380. 2 408 номочий. В ноябре промышленности недоставало 150 000 тонн стали1. Весной 1940 г. кризис усугубился: французская черная металлургия не могла удовлетворить потребности одновременно и военного, и граж- данского производств, а объединения предпринимателей оказались неспособны контролировать конкуренцию между частными фирмами. Практически все управления министерства вооружений, ответствен- ные за выпуск отдельных наименований продукции, отмечали острый дефицит сырья и полуфабрикатов. Завод в Тарбе, производивший ар- тиллерийские лафеты, выпускал 25% некомплектной продукции ввиду нехватки стали. Управление, отвечавшее за производство стрелкового оружия, констатировало, что, если бы ни поражение июня 1940 г., ряд патронных заводов остановил бы свои мощности по причине отсут- ствия сырья. Военное приборостроение и оптика страдали от дефицита специального стекла и цветных металлов. Отмечался факт конкурен- ции ведомств, обсуживавших разные рода войск, за скудные ресурсы2. Громоздкая французская бюрократия, всегда мешавшая ускорен- ному перевооружению армии, тяжело переходила на военные рель- сы. В январе 1940 г., осмотрев ряд военных заводов, Дотри жаловал- ся Даладье на «невероятно сложные и медленные бюрократические процедуры, глубокое непонимание [чиновниками – авт.] нужд войны, бесчисленные формальности, которые без пользы поглощают силы и время промышленников, отвлекая их таким образом от производ- ственного процесса. Система авансовых платежей запутана, переводы средств задерживаются, цены не зафиксированы. Каждый день мне приходится лично вмешиваться, чтобы предотвратить остановку пред- приятий, работающих на национальную оборону, которые по причине нехватки сырья, оборудования или денег, не поступивших потому, что одно из учреждений, расплодившихся сегодня во всех сферах, не при- няло соответствующего решения, находятся на грани закрытия»3. К сентябрю 1939 г. чиновники не успели завершить мероприя- тия по мобилизационному учету профессиональных групп населения, предусмотренные законом от июля 1938 г. Предприниматели озабо- тились проблемой «бронирования» своих сотрудников особо ценных специальностей лишь в августе 1939 г., когда их наплыв в соответ- 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 364. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1734–1750. 3   Ibid., p. 1954–1955. 409 ствующие ведомства фактически парализовал всю процедуру1. В ре- зультате, резко обострилась проблема распределения рабочей силы. Массовый призыв мужского населения после 2 сентября усугубил хро- ническую нехватку квалифицированных кадров в промышленности, так и не изжитую за предвоенные годы. Машиностроительные и метал- лургические заводы, основа военной экономики, лишились 50% сво- их сотрудников. Из 35 000 рабочих завода «Рено» в Бийанкуре 23 000 оказались мобилизованы2. В цехах завода в Ле Крезо по состоянию на 1 октября 200 станков из 800 простаивали ввиду отсутствия рабочих рук. Столь массовое изъятие кадров привело к обвальному падению промышленного производства, которое в октябре составляло лишь 60% от июльского уровня3. Тяжелая ситуация сложилась и в сельском хозяйстве. 12 сентября Даладье с борта самолета, на котором он летел на первое заседание Верховного военного совета союзников, обозре- вал неубранные поля департаментов Эн и Сомма: тысячи фермеров, призванные в армию, не смогли собрать урожай. 16 сентября он направил Гамелену эмоциональное письмо: «Без продолжения сельскохозяйственных работ, сохранения производства и торговли Франция не сможет сконцентрировать значительные фи- нансовые ресурсы, которые являются одним из инструментов достиже- ния победы… В частности, не собран урожай и не закончена молотьба. Должны ли мы ввести карточки на хлеб после того, как высмеяли те ограничения, которые на немцев наложил Геринг? Без специализи- рованной рабочей силы невозможно обеспечить сбор свеклы и запу- стить сахарные и спиртовые заводы. Придется ли нам ввести карточки на сахар? … Можно ли представить, что национальное производство сможет функционировать без лошадей, грузовиков, автомобилей, те- лефонов, возможности пользоваться транспортом? … В тот час, когда оборона страны накладывает на нас колоссальную ответственность, жизненно необходимо сохранить поддержку и доверие со стороны на- селения. Оно быстро устанет, если мы решительно и не теряя времени не избавим его от последствий этих злоупотреблений»4. Дотри в докладе Даладье от января 1940 г. предупреждал: «Адми- нистративный аппарат мы перестроим. Сырье мы найдем. Технику мы 1   Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 217. 2   Imlay T. Facing the Second World War, p. 288. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 364. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 224-225. 410 изготовим или купим. Имея деньги, можно выкрутиться: по счастью, с этой точки зрения, благодаря Вам, положение страны выглядит не- плохо. Но есть ли у нас во Франции и в империи достаточно людей, способных заняться той колоссальной работой, которую необходимо сделать, чтобы спасти страну?»1. Пришло время тратить те деньги, ко- торые полтора года копили министры финансов Даладье. С 1 ноября 1938 по 31 августа 1939 гг. чистый приток капитала составил 26 млрд. франков, инвестированных в ценные бумаги французского казначей- ства2. 3 октября в Лондоне был создан франко-британский межведом- ственный комитет по снабжению и закупкам военных материалов, ключевую роль в котором стал играть его председатель Ж. Монне. Ве- домство занялось координацией поставок сырья и техники для нужд франко-британского союза3. Золото и валюта широким потоком потек- ли из Франции за рубеж. В апреле 1940 г. министерство вооружений закупило в США одних лишь станков на сумму 700 млн. долларов4. Тогда же Париж заключил с американскими фирмами договоры на по- ставку почти 3825 боевых самолетов до 1 сентября 1941 г., хотя Дала- дье требовал от Монне договориться о поставке 10 000 машин5. Рейно бил тревогу: при таких темпах роста импорта на фоне пре- кратившегося с начала 1940 г. притока капиталов французские финан- совые резервы были бы полностью исчерпаны к 1941 г. Но о введении контроля над валютными потоками речи по-прежнему не шло, как и о серьезном перераспределении внутреннего продукта для удовлетво- рения растущих нужд обороны. Снижение потребления домохозяйств или переход к кредитованию за рубежом в качестве мер поддержки военной экономики не рассматривались по политическим причинам. Рейно продолжал делать ставку на сохранение режима laissez-faire, укрепление доверия бизнеса и привлечение капиталов. Вопрос о том, как эта модель совмещалась с необходимостью вести тотальную во- йну, оставался открытым. Споры министра финансов с председате- лем правительства углубляли их и без того глубокое недоверие друг к другу и готовили почву для внутриполитического кризиса весны 1940 г. 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1955. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 381. 3   Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle, p. 100. 4   Imlay T. Facing the Second World War, p. 290. 5   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 387. 411 Однако закупки техники за рубежом, как предупреждал Дотри, не помогали решить проблему трудовых ресурсов. Именно она в первые месяцы войны была ключевой. Отток рабочих с заводов нанес удар по военному производству. Осенью-зимой 1939 г. оно в лучшем случае стагнировало или незначительно росло. По информации штаба вер- ховного главнокомандования, к декабрю 1939 г. производство легких танков увеличилось с 80 до 135 машин в месяц, танков В – с семи до 20. Этого явно не хватало для завершения программы механизации французской армии и восполнения прогнозируемых боевых потерь, для чего по расчетам генерального штаба требовалось не менее 275 легких танков и 30 танков B в месяц1. По данным, представленным в 1947 г. Гамеленом, дело обстояло еще хуже: ежемесячное производ- ство легких танков в декабре сократилось по сравнению с сентябрем, упав ниже уровня в 100 машин; производство танков В остановилось на уровне 12-14 машин в месяц; в выпуске SOMUA отмечался про- вал  – с 35 машин, изготовленных в сентябре, до 15, выпущенных в декабре. Похожая картина складывалась с производством артиллерий- ских систем2. Согласно старым расчетам, насыщение армии оружием должно было начаться уже через несколько недель после мобилизации. Одна- ко вплоть до февраля 1940 г. войска испытывали острый дефицит в оснащении: довоенных запасов явно не хватало, а промышленность, которая никак не могла перестроиться на военные рельсы, не удовлет- воряла выросшие запросы3. Парламентские комиссии, инспектировав- шие войска на фронте, представляли тревожную картину. В 3-й армии генерала Ш.-М. Конде, занимавшей форты «линии Мажино» к югу от Люксембурга, не доставало трети автомобилей до их полной штатной численности. В соединениях не досчитались 325 противотанковых орудий калибром 25 мм, чувствовался острый дефицит в эффективных 50-мм мортирах. Практиковалось первоочередное оснащение действу- ющих дивизий в ущерб резервным. 7-я армия генерала А. Жиро была расквартирована на северном участке фронта и предназначалась для ускоренного выдвижения на восток в случае вторжения немцев в Бель- гию. Она должна была быть полностью моторизованной, однако две трети ее пехотинцев передвигались пешком. В моторизованных диви- 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 358–359. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 375–380. 3   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 2, p. 23–34. 412 зиях отсутствовали положенные по штату бронетранспортеры и тягачи для артиллерии. В лучшем состоянии находились механизированные соединения, однако в 3-й легкой механизированной дивизии у танков «Гочкис» был некомплект башенных орудий калибром 37 мм, что де- лало ее небоеспособной1. Повсеместно не хватало противовоздушных средств. Исправить подобное положение дел мог лишь перезапуск про- мышленности за счет возвращения хотя бы части мобилизованных рабочих: по оценке ведомства Дотри, это позволило бы увеличить производительность предприятий на 50%2. Но и здесь имелись оче- видные трудности. Военные, воспользовавшись нерасторопностью предпринимателей и нерадивостью чиновников, поставили под ружье максимально возможное число призывников, решая главную задачу, которая стояла перед ними – сформировать как можно больше дивизий для парирования «внезапного нападения». Политическое руководство, осознав все последствия проведенной таким образом мобилизации, слабо представляло, как можно исправить ситуацию. Генералы приво- дили свои доводы: возвращение только что призванных контингентов ломало мобилизационное расписание, лишало армию специалистов, которые на фронте были нужны не меньше, чем в тылу,  – механиков, водителей, инженеров, и могло иметь нежелательные моральные по- следствия3. В своем письме Гамелену от 16 сентября Даладье требовал демо- билизовать призывников старших возрастов и сельскохозяйственных рабочих, занятых в технических и вспомогательных службах. Генерал фактически уклонился от выполнения распоряжения, ограничившись формированием армейских команд, в обязанности которых входила обработка сельскохозяйственных угодий в прифронтовой зоне. «Неся возложенную на меня ответственность, я не думаю, что могу сделать больше», – констатировал он4. На низовом уровне дело доходило до прямых конфликтов между предпринимателями, пытавшимися сохра- нить своих сотрудников, и местными военными властями. Правитель- ство отвергло предложение профсоюзов о формировании специальных комиссий с участием представителей армейского командования, тру- 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 366–369. 2   Imlay T. Facing the Second World War, p. 288. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 217. 4   Ibid. Vol. 3, p. 226. 413 довых коллективов и владельцев предприятий, которые должны были разбирать конкретные случаи и возвращать мобилизованных рабочих к станкам1. Министерству вооружений совместно с министерством труда пришлось решать проблему в «ручном режиме». По довоенным расчетам для бесперебойной работы военной про- мышленности требовалось «забронировать» около 500 000 рабочих  – примерно столько же человек трудилось на французских военных заводах в ноябре 1918 г.2 В конце 1939 г. Дотри говорил о том, что для восстановления производственного процесса требовалось вер- нуть к станкам «по меньшей мере 250  000 человек»3. Чтобы решить эту задачу, рабочих возвращали в тыл фактически в индивидуальном порядке. На каждого оформлялся сертификат, подтверждавший факт его принадлежности к специальности, имевшей особое значение для национальной обороны4. Сама процедура могла тянуться неделями. «Когда я обращался с запросом о возвращении того или иного чело- века или группы специалистов, – вспоминал Дотри, – меня хорошо понимали в штаб-квартире верховного главнокомандования…, но в конкретном соединении полковник, у которого в подчинении находил- ся хороший фрезеровщик или опытный токарь, не имевший в полку никакой работы по специальности, держал его, если он был хорошим солдатом… Я помню, как для того, чтобы вернуть с фронта специали- ста-офицера, в котором я чрезвычайно нуждался, потребовалось две- надцать настоятельных запросов по телеграфу по линии военного мини- стерства!»5. Усилия, приложенные министерством вооружений, начали давать результаты в первые месяцы 1940 г. 1,6 млн. французов вернулись к работе в тылу, в том числе 266 000 сельскохозяйственных рабочих. Это позволило быстро нарастить производство основных видов вооруже- ний. С января по март ежемесячно авиационные заводы выпускали по 330 военных самолетов – столько же, сколько за весь 1937 г. Резко вы- рос выпуск противотанковых средств: если с апреля по июнь 1939  г. промышленность поставляла армии в среднем 47 пушек калибром 25  мм каждый месяц, то к апрелю 1940 г. этот показатель увеличил- 1   Imlay T. Facing the Second World War, p. 288. 2   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 382. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1957. 4   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 2, p. 105–114, 132–164. 5   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1958–1959. 414 ся до 400. За первое полугодие 1940 г. вооруженные силы получили 854  танка – немногим меньше, чем за весь 1939 г. (1059)1. В то же время системные проблемы французской военной эконо- мики решены не были. Отчет министерства вооружений, представлен- ный парламентской комиссии в 1947 г., обозначал ключевые из них: не- хватка промышленных мощностей, непосредственно обслуживавших вооруженные силы, и невозможность нарастить их путем национали- зации; слабая подготовленность частных предприятий к выполнению оборонного заказа – отсутствие у них отработанных в мирное время производственных циклов, слишком большое число подрядчиков, неза- интересованность в сотрудничестве с военным ведомством; сохраняв- шийся дефицит кадров и сырья2. По расчетам министерства, устранить проблему нехватки вооружений удалось бы не ранее весны 1941 г.3 Дефицит снаряжения в войсках, коллапс экономики, отчаянные, плохо скоординированные попытки властей справиться с нарастав- шим валом проблем не могли не повлиять на моральное состояние и войск, и гражданского населения. Даладье, требовавший от генералов максимально возможного облегчения военной нагрузки на тыл, повто- рял мысль, которую в 1916 г. Бриан, тогдашний председатель Совета министров, озвучил в штаб-квартире Жоффра: «Необходимо, чтобы страна, насколько это возможно, избежала ощущения войны»4. Оче- видно, что политики выражали мнение своих избирателей. Решившись воевать с Германией, Франция не была готова к повторению даже тех лишений, которые она пережила двадцатью годами ранее. Могло ли правительство решить те вызванные войной проблемы, которые неиз- бежно били по моральному состоянию армии и общества? Имелась ли возможность возвести информационную перегородку между фронтом и тылом? И главное: как поддерживать в стране атмосферу мирного времени в ситуации, когда общим консенсусом среди военно-полити- ческих руководителей страны являлось убеждение в том, что война неизбежно затянется и станет борьбой на истощение? Осенью 1939 г. никто не мог ответить на эти вопросы. Французы вставали под ружье лояльными гражданами, осозна- ющими, за что отправляются на фронт. Но начавшийся беспорядок в 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 364. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1750. 3   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 420. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 227. 415 проведении мобилизации вызвал у них первые признаки серьезного недовольства. Гамелен оказался прав, когда указывал на то, что демо- билизация отдельных категорий призывников, чей труд потребовался на заводах и в полях, не могла не сказаться негативным образом на умонастроения тех их товарищей, которые остались в окопах: «Можно понять тех, кто видит, как их товарищей отправляют на завод, и испы- тывает определенную ревность: это свойственно человеку. Я бы доба- вил: это в определенной степени присуще французам в силу нашего вкуса к равенству. Но все это не очень хорошо»1. Сартр в дневнике фиксировал признаки острого недовольства сол- дат на фронте: «Один солдат пьет рядом со мной кофе: “Мне 39, стари- на, а я служу с теми, кому 29–30, это несправедливо, мне светит пере- довая, а мой тесть работает на заводе боеприпасов в тылу, получает все сполна, 1800 франков в месяц – я же 10 су в день. Мне не завидно, но должна же быть справедливость. Пусть те, кто работает в тылу, тоже получают по 10 су, как ты думаешь?”»2. В глазах солдат ответствен- ность за несправедливость ложилась на верховное главнокомандова- ние. Впрочем, те, кто возвращался в тыл, также попадали в непростую ситуацию. «Вы знаете, как на это смотрят в стране, – писал Дотри в докладе Даладье, – в любом “забронированном”, который возвраща- ется с фронта, видят, в основном по ошибке, но тем не менее это так, или коммуниста, или кого-то, кто воспользовался покровительством»3. Вскоре начали сказываться первые сбои в снабжении войск и ор- ганизации их фронтового быта. Мобилизованные солдаты часто при- бывали в свои части в гражданской одежде: в стране остро не хватало обмундирования, которым заранее не запаслись. Но и на фронте эта проблема не решалась. Парламентские комиссии, инспектировавшие армии в октябре, выявляли срывы снабжения войск самым необходи- мым: в войсках не хватало 3 млн. пар обуви, 1 млн. армейских курток, 1 млн. плащ-палаток, 1 млн. одеял4. Дело дошло до открытия складов времен Первой мировой войны, с которых и снабжались новобранцы5. На первых порах отмечались перебои с продовольствием и топливом. Армия испытывала острый дефицит автотранспорта: 30% гражданских 1   Ibid. Vol.1, p. 217–218. 2   Сартр Ж.-П. Дневники странной войны, с. 102. 3   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1957. 4   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 210. 5   Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 44–45. 416 Французские солдаты на передовой, зима 1939–1940 гг. Источник: Le Mirroir. 1940. 14 janvier. автомобилей, подлежавших реквизиции, в войска так и не поступили1. Армейские части размещались в приграничных населенных пунктах в тяжелых условиях. Если офицеры располагались в частных домах, то солдаты жили в амбарах, коровниках и конюшнях – фактически под открытым небом. Вопросы размещения войск не были решены вплоть до зимы, ко- торая во Франции выдалась самой холодной с 1893 г. Морозы, уста- новившиеся в первых числах декабря и продержавшиеся до конца февраля, достигали –24 С на востоке страны и –20 С в Париже2. Как вспоминал офицер штаба Гамелена, «главным занятием наших войск было обеспечить себе безопасность и укрыться от суровых погодных условий»3. В ситуации нехватки жилья и теплой одежды, эта задача 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 354. 2   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 416. 3   Цит. по: Alexander M. S. The Fall of France, 1940 // Journal of Strategic Studies, 1990, vol. 13, issue 1, p. 19. 417 стояла более, чем остро. «Морозы усиливаются, – писал в дневнике французский офицер, – вино в бочках замерзло и течет, как варенье, хлеб рубим топором… Наши солдаты, по крайней мере часть из них, очень плохо размещены: 800 человек в деревне с населением в 200 жи- телей. У каждого из них есть лишь по одному одеялу»1. Впрочем, сами по себе эти трудности не являлись чем-то из ряда вон выходящим: с ними сталкивались армии всех воевавших стран. Проблема заключалась в том, что французская армия, во исполнение плана верховного главнокомандования, бездействовала. Это разруша- юще действовало на мораль солдат. «Отсутствие боев способствова- ло ментальному погружению большей части мобилизованных в со- стояние рутины. Необходимо обладать действительно впечатляющей личной моральной силой, чтобы противостоять идее того, что время уходит, а то, ради чего тебя вырвали из мирной жизни, то есть само сражение, не происходит», – констатирует Ф. Коше2. Эти настроения ощущались в стране и в армии. В своем меморандуме 26 января 1940 г. де Голль писал: «По правде говоря, некоторые солдаты уже не уверены в том, что, находясь в армии, они делают полезное дело. Многие зада- ются вопросом, перевешивает ли их пребывание в войсках по своему значению те неудобства, которые создаются их отсутствием дома. Все мучаются от скуки»3. На этом фоне в конце осени – начале зимы 1939 г. начали прояв- ляться очевидные признаки морального разложения в войсках. Обо- стрились отношения военных с местным населением. Жители Эльзаса, Лотарингии, Пикардии страдали от постоев, особого режима переме- щения, роста цен на продукты питания. Учащались случаи мародер- ства. Сартр в дневнике так описывает состояние одного из домов, оставленного жителями и пережившего вторжение французских сол- дат: «Разбитые зеркала шкафов, разломанная мебель, разворованное белье – то, что не могли взять с собой, разорвали. Разбитая черепица на крышах, разграбленное столовое серебро. В погребах выпили, сколько могли, а когда уже больше не могли, ушли, оставив открытыми краны на бочках. Погреб залит вином... Недавно в эту и соседние деревни 1   Цит. по: Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 67. 2   Ibid., p. 64. 3   Gaulle Сh., de. L’avènement de la force mécanique // https://www.charles-de-gaulle. org/blog/2020/05/01/lettre-dinformation-n8-chronologie-de-gaulle-dans-la-guerre- septembre-1939-avril-1940/ 418 вернулись эвакуированные, у них было разрешение на сутки, чтобы за- брать белье. Когда они вышли из своих домов, многие из них плакали от отчаяния; там уже ничего не было»1. Особую агрессию солдаты про- являли в отношении населения Эльзаса, культурно близкого немцам. Массовым явлением в войсках стало пьянство. По оценкам коман- дования, половина призывников сентября 1939 г. ежедневно потребля- ла, в среднем, ¾ литра вина2. Ограничения на потребление спиртного в прифронтовой полосе пытались ввести с началом мобилизации, но на нелегальную торговлю фактически закрывали глаза. Что касает- ся местного населения, то оно открыло для себя целый рынок сбыта продукции домашнего виноделия и самогоноварения по завышенным ценам. В марте 1940 г. Рейно запретил продажу спиртного военным по вторникам, четвергам и субботам, что не мешало солдатам делать запасы и устраивать застолья. Гамелен лишь 9 апреля 1940 г. отреаги- ровал на проблему, грозившую внутренним разложением вверенных ему войск, предложив ограничить продажу алкоголя3. Однако вплоть до мая 1940 г. никаких решительных мер для борьбы с пьянством при- нято не было. Другим проявлением того же недуга стало распространение в вой- сках неуставных отношений. Сартр описывает в дневнике случай, сви- детелем которого ему довелось стать: «В Пор-д’Ателье, когда уезжали, один пьяный отпускник начал бузить. К нему подходит лейтенант, со- всем молоденький: “Встаньте в строй вместе с другими”. А тот: “Ска- жи на милость, когда я был там, меня никто не ставил в строй”. Они стали препираться, и лейтенант, чувствуя, что проигрывает: “Подчи- нитесь, не то я вызову караул и отберу у вас увольнительную”. Все отпускники собираются в кучу вокруг своего товарища и кричат лей- тенанту: “Пусть придет твой караул, мы их быстро на рельсы уложим”. После чего лейтенант убирается, не сказав ни слова»4. 5 декабря штаб Гамелена в Венсенне доводил до сведения командующих крупными войсковыми соединениями: «Отпускники, прибывающие в Париж или перемещающиеся по столице, часто выделяются своим неопрятным внешним видом, не отдают честь и устраивают скандалы в обществен- ных местах. Военные власти Парижа сообщают, что впредь любой 1   Сартр Ж.-П. Дневники странной войны, с. 416–417. 2   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 368. 3   Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 124–126. 4   Сартр Ж.-П. Дневники странной войны, с. 430. 419 отпускник, замеченный в подобный нарушениях, будет немедленно отправлен в свою часть после применения в отношении него всех пред- усмотренных дисциплинарных санкций»1. «Алкоголь, карты, передачи германского радио на французском языке, “предназначавшиеся солдатам на линии Мажино”, тоска кре- стьян по дому, разочарования отпускников, разрушали мораль [ар- мии – авт.]»2, – свидетельствовал Рейно, чей зять служил на фронте в звании офицера. Командование пыталось восстановить дисциплину в войсках. Очевидным вариантом решения проблемы была активи- зация боевой подготовки и проведение полевых учений, однако эта возможность осталась практически неиспользованной. 55-я пехотная дивизия, которой в мае 1940 г. предстояло принять удар германского танкового клина в районе Седана, за восемь месяцев нахождения на фронте посвятила боевой подготовке лишь две недели. В армиях не хватало ни боеприпасов, ни техники, ни подготовленных учебных по- лигонов3. С первых недель войны солдат стали массово привлекать к строительству укреплений. Их силами рылись километры траншей и противотанковых рвов, сооружались надолбы, которые должны были дополнительно усилить оборонительные позиции французской армии. Кроме того, армия помогала в выполнении хозяйственных работ в прифронтовой полосе. 14 февраля префект департамента Арденны со- общал Даладье, что командование войск, располагавшихся в регионе, выделило в помощь местным фермерам 1400 солдат и 1600 лошадей4. Разъяснительные беседы в расположении частей имели лишь ограни- ченный эффект, и командование сделало акцент на организации куль- турного досуга для военных. С гастролями на фронт выезжали самые известные французские артисты того времени: М. Шевалье, Фернан- дель, Мистенгет, Д. Даррьё. В ноябре 1939 г. был создан полевой театр. В войсках появилось более 1000 солдатских клубов5. Между фронтом и тылом шел активный процесс обмена информа- цией. Идея создать у страны впечатление того, что войны нет, оказа- лась благим пожеланием. Уже в октябре командование начало отправ- лять вчерашних призывников в отпуск. В годы Первой мировой войны 1   Цит. по: Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 127. 2   Reynaud P. Mémoires, p. 296. 3   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 367. 4   Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 93. 5   Ibid., p. 158. 420 «пуалю» смог воспользоваться такой возможностью лишь во второй половине 1915 г.1 В 1939 г. командование посчитало непозволитель- ным для себя столь долго держать солдат на фронте. Во внутренние районы страны хлынул поток людей, уже успевших испытать разоча- рование от «странной войны». Главным объектом солдатского гнева были комиссованные специалисты. «Отпускники, которые возвраща- ются из Парижа, что есть силы честят “этих юнцов, отсиживающихся по заводам”»2, – отмечал в дневнике Сартр. Улицы французских го- родов стали сценами для эпизодов неуставных отношений и бытовых правонарушений. Отпускники не могли не видеть заметное ухудшение условий жизни гражданского населения. С первых недель войны во Франции начали расти потребительские цены. С сентября 1939 г. по конец мая 1940  г. в розничном исчислении они выросли на 17,6%, а в оптовом – более чем на треть. К зиме 1940 г. ощутимо подорожали важнейшие товары повседневного спроса: мясо – на 25%, сыр – на 40%, яйца – бо- лее чем вдвое (с 7 до 18 франков за дюжину). В северной части стра- ны цена на вино выросла втрое. Кофе практически исчез с прилавков. Табак подорожал на 20%, одежда из текстиля и кожаные изделия – на треть. Лишь цены на хлеб и соль, контролируемые правительством, остались на прежнем уровне. Перед магазинами появлялись очереди. С приходом суровой зимы обострилась топливная проблема. Дрова по- дорожали на 50%, уголь можно было купить лишь в Париже3. Недовольство вызывала и финансовая политика правительства. Рейно считал, что принятое в 1914 г. решение финансировать войну путем эмиссии являлось ошибкой и пытался любой ценой избежать галопирующей инфляции. Излишек денег, вброшенный в экономику через оборонные заказы, должен был выводиться посредством госу- дарственных военных займов и увеличения налогов. С этой целью правительство ввело 40% налог на оплату труда за время, отработан- ное помимо положенных по законодательству Народного фронта 40 часов в неделю. Так как осенью 1939 г. французские рабочие массо- во трудились по 60 часов в неделю, подобная мера серьезно била по их карману4. Все это не могло не сказываться на настроениях людей. 1   Cochet F. La Grande Guerre, p. 226. 2   Сартр Ж.-П. Дневники странной войны, с. 430. 3   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 412–416. 4   Jackson J. The Fall of France, p. 123. 421 В начале весны 1940 г. полиция отмечала рост социального недоволь- ства и указывала на то, что виновником лишений, которые терпит тыл, население все чаще называло армию. Нежелание правительства вводить нормирование потребления столкнулось с прозой военного времени: пятимиллионная армия, ниче- го не производя, начала в колоссальных масштабах потреблять. Коман- дование считало, что удовлетворительное снабжение продовольствием позволит поддержать моральное состояние войск. Военных, которые часто жили под открытым небом, обеспечивали едой по очевидно за- вышенным нормам. Французский солдат потреблял в семь раз больше мяса, чем германский, и в четыре раза больше, чем британский. Для снабжения 3,3 млн. солдат, расквартированных в метрополии, еже- месячно на убой отправляли 400  000 быков. Армия потребляла 3500 тонн кофе в месяц и огромный объем алкоголя (за вычетом спиртного, покупавшегося солдатами самостоятельно, которое и создавало про- блему массового пьянства в войсках). В сентябре интендантская служ- ба военного министерства реквизировала на территории метрополии все запасы кожи и сырья для изготовления текстиля. Железные дороги переключились на первоочередное снабжение фронта1. Между интен- дантством и министерством снабжения не утихал конфликт: последнее стремилось всеми способами спасти рынок потребительских товаров в тылу. Недовольство населения дороговизной било по репутации воо- руженных сил и подрывало моральное состояние общества. На этом фоне французское руководство провалило другой важ- нейший участок работы в военных условиях – информационно-пропа- гандистский. С 30 июля 1939 г. во Франции существовал Главный ко- миссариат по вопросам информации во главе с писателем Ж. Жироду. В состав нового органа вошел ряд писателей и журналистов, но ни один из них по типажу не мог сравниться с Й. Геббельсом. Все эти люди являлись интеллектуалами, которым пришлось заниматься де- лом, требовавшим иных свойств ума и характера. Кроме того, комис- сариат быстро постигла судьба других учреждений, создававшихся в предвоенные годы – он оказался практически неуправляемым. Депар- тамент цензуры, входивший в его состав, возглавил Л. Мартино-Депла, член руководства партии радикалов и личный друг Даладье. Он дей- ствовал фактически независимо от своего формального начальника   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 432–436. 1 422 Жироду и, более того, выступал посредником между ним и главой пра- вительства1. Французская пропаганда не давала ясных ответов на вопросы, которые порождал сам ход «странной войны». В отличие от 1914 г., Франция не являлась жертвой нападения, и вопрос о причинах всту- пления в войну повисал в воздухе. Солдатами в первые дни мобили- зации двигало мощное чувство сродни инстинкту самосохранения, стремление покончить с германской угрозой, которая в третий раз за 70 лет повергала прекрасную Францию в огонь разрушительной вой- ны. Но его требовалось организовывать и подпитывать. С этой задачей власти не справились. «Правительство, впавшее в противоречия и пе- реигранное врагом, не смогло превратить эту войну ни в идеологиче- скую, ни в национальную»2, – утверждал современник событий исто- рик Кремьё-Брийяк. Ощущение бессмысленности подпитывалось дефицитом инфор- мации, который сказывался прежде всего на фронте. Писатель Ж. Ивер- но, призванный в армию, в ноябре 1939 г. писал жене: «Каждый вечер и каждое утро я страдаю от прослушивания французского радио. Это пустота. Ничего, ничего, ничего. Не знают ли они сами, что сказать, не хотят ли говорить – результат один и тот же. Мы не знаем ничего из того, что стоило бы знать». Ведомство Жироду давало на подобные заявления следующий ответ: «Если вас не информируют так, как вы бы того желали, скажите себе, что это делается в интересах национальной обороны»3. Вакуум информации генерировал поток слухов и перетол- ков. В письмах домой солдаты к удовлетворению германской разведки писали обо всем: состоянии войск на фронте, их моральном облике, пе- редислокации частей. Командованию пришлось предпринять жесткие действия, чтобы пресечь эту опасную практику4. У Франции имелась лишь одна возможность разрубить этот горди- ев узел проблем – начало активных боевых действий на фронте. К на- чалу октября Гамелен не сомневался, что речь идет о самой ближайшей перспективе. «Внезапное нападение» со стороны Германии не только вытекало из опыта 1914 г. На идее его неизбежности строилось все французское военное планирование: разгоревшаяся война могла быть 1   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 83–85. 2   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 2, p. 444. 3   Цит. по: Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 119–120. 4   Ibidem. 423 лишь такой, к какой готовились французы. Уже в 10-х числах сентября Гамелен настойчиво предупреждал своих генералов, что они должны быть готовы к скорому германскому наступлению. Окончательное па- дение Польши привело к активизации приготовлений, так как части Вермахта активно перебрасывались на границу с Францией. После того, как в начале октября правительства Франции и Вели- кобритании отклонили мирные предложения Гитлера, его бросок на запад казался неизбежным. Разведка, впрочем, передавала и иные све- дения. Агент Второго бюро в Германии Шмидт еще в начале сентября сообщал о том, что германские танковые дивизии, вероятно, вырабо- тают свой ресурс в ходе польской кампании, и им потребуется восста- новить его, прежде чем атаковать на западе. С приближением зимы портилась погода, что также затрудняло ведение боевых действий. Как известно, германское командование действительно опасалось форси- ровать военные приготовления к кампании против Франции, указывая фюреру на нехватку вооружения, усталость войск и неблагоприятные климатические условия. Гитлер негодовал, но наступление каждый раз откладывалось1. Однако генералы готовились к столкновению с Вермахтом. Осень 1939 г. прошла для французов под знаком военных тревог. 9 октября в штаб Гамелена поступила информация о концентрации германских сил в междуречье Рейна и Мозеля и их намерении начать наступле- ние в течение ближайших шести дней. 12 октября главнокомандую- щий выступил с обращением к войскам: «Солдаты Франции! В любой момент может начаться сражение, от которого, как уже случалось в истории, будет зависеть судьба нашего Отечества. Страна и весь мир смотрят на вас. Воспряньте духом. Умело используйте свое оружие. Вспомните Марну и Верден!»2. 15–19 октября французское командова- ние действовало в атмосфере начинающегося сражения. Гамелен вые- хал на фронт, проинспектировал войска 1-й группы армий и встретил- ся с генералом Гортом. Как выяснилось в конечном итоге, ни о каком большом германском наступлении речи не шло. Немцы лишь занимали районы у «линии Зигфрида». Однако озабоченность французского ко- мандования положением дел на фронте сохранялась. В начале ноября в штаб-квартиру верховного главнокомандования поступила информация о возможном в ближайшее время нападении   Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну, с. 381. 1   Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 328. 2 424 Германии на Бельгию и Нидерланды. Разведка оговаривала, что в ее распоряжении имеются и сведения о том, что немцы все еще не готовы к началу полномасштабной кампании, но генералы серьезно отреаги- ровали на возможную угрозу. Северный участок потенциального ТВД, ставший ареной грандиозного сражения в 1914 г., неизменно приковы- вал к себе внимание Гамелена. Бельгийский нейтралитет являлся важ- ным фактором стратегической уязвимости Франции. «Французский генеральный штаб, – вспоминал Даладье, – всегда придерживался той идеи, что оборона Франции на севере была бы лучше всего обеспечена выдвижением французской армии на территорию Бельгии». Осенью 1939 г. Гамелен четырежды поднимал этот вопрос перед политическим руководством страны. В последнем докладе от 16 ноября генерал на- стаивал на том, что союзники должны «ввести войска на территорию Бельгии, если Бельгия, оказавшись жертвой агрессии, вовремя обра- тится к Франции и Англии, подчеркивая слово “вовремя”»1. По его настоянию 17 ноября на Верховном военном совете союз- ников в Лондоне был принят так называемый план Диль (сокращенно «План Д»). Его ключевой идеей было фронтальное выдвижение союз- ных армий на территорию Бельгии в случае нападения на нее Германии и занятие фронта по линии реки Диль. «Детально разработанный “план Д”, – отмечает Д. М. Проэктор, – был всецело основан на предположе- нии, что немцы нанесут свой главный удар из района севернее Намюра через Бельгию. Поэтому наиболее сильные армии 1-й группы  – 1-я, английская и 7-я – развертывались, ориентируясь на это направле- ние… Что же касается арденнского участка фронта, то есть участка южнее Намюра и до северной оконечности Линии Мажино, то он ока- зался очень плохо защищенным, ибо ему, согласно расчетам, ничто не угрожало. Этот участок обороняли 2-я и 9-я французские армии… 1-я армия (5 пехотных и 3 легкие механизированные дивизии) была наиболее сильной, и ей поручалась самая трудная задача – прикрыть “разрыв Жамблу” – открытый промежуток между Маасом и Дилем, где отсутствуют естественные преграды. Именно эта армия должна была принять на себя на фронте Вавр-Намюр предполагаемый главный удар немцев на равнинной танкодоступной местности, совершив предвари- тельно 80–100-километровый марш»2. 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 72. 2   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 60–61. 425 «План Д» имел неоспоримые преимущества. Он позволял создать защитный барьер по линии крупных рек, обезопасив западные районы Бельгии и еще дальше отодвинув боевые действия от промышленных районов на территории Франции, существенно сократить линию фрон- та союзников и таким образом уплотнить порядки или высвободить до- полнительные силы, а также включить в состав союзных вооруженных сил 23 бельгийские дивизии (550 000 человек). В марте 1940 г. «план Д» был доработан за счет включения в него «маневра Бреда»: 7-й армии предписывалось продвинуться еще дальше на северо-восток до города Бреда и установить там прямую связь с голландской армией. Предлагая «план Д», Гамелен отбросил соображения осторожности, которыми до сих пор руководствовался. Французские дивизии в Бельгии рисковали вступить во встречное сражение с германскими с трудно прогнозируе- мым исходом. При этом без внимания осталось даже предупреждение Жоржа, сделанное в письме главнокомандующему от 5 декабря: «Не- сомненно, этот маневр в Бельгии и Голландии следует осуществить со всей предосторожностью, чтобы мы на данном ТВД не ввели в бой большую часть наших сил перед лицом германских действий, явля- ющихся лишь отвлекающей операцией. Например, в случае атаки на центр нашего фронта между Мозелем и Маасом, мы можем оказаться без средств, необходимых для организации ответного удара»1. Едва ли правомерно говорить о том, что главнокомандующий те- рял присущие ему рассудительность и хладнокровие. «Гамелен, – вспо- минал де Голль, – не только считал диспозицию наших войск вполне надежной, но и верил в их высокие боевые качества. Больше того, он был доволен, что им придется сражаться, и даже с нетерпением ждал этого момента. Слушая его, я убедился в том, что этот человек, вопло- щавший определенную военную систему и много потрудившийся над ее разработкой, безгранично уверовал в ее достоинства»2. «Внезапное нападение» германских войск было ключевым элементом плана Гаме- лена. Лишь после этого, перемолов дивизии Вермахта в позиционных сражениях, лишив противника стратегической инициативы и надло- мив его моральные силы, союзники могли с уверенностью задейство- вать свою колоссальную машину войны на истощение. Французское командование ожидало германской атаки, она должна была произойти,   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 685. 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 57. 2 426 ибо в противном случае весь его грандиозный план утрачивал внутрен- нее единство. Осенью 1939 г. это отмечали даже наблюдатели в Москве, не имевшие полной информации о положении дел на западном фронте. 16 октября в здании наркомата обороны (НКО) состоялся разговор между французским атташе генералом Паласом и начальником отдела внешних сношений НКО полковником Г. И. Осетровым. «Я вставил, – сообщал Осетров в отчете о беседе, – какова же цель этой войны. Цель та, говорит Палас, что Гитлер наш непримиримый враг и мы будем драться до полного уничтожения гитлеризма. Я заметил – но ведь это только слова, а где же действия. Палас – мы сосредоточиваем войска, главным образом танковые и авиационные части. Ну, а что же дальше намерены делать, заметил я. Дальше, говорит Палас, мы будем ждать, когда Гитлер осмелится нарушить нейтралитет Голландии и Бельгии, первыми мы нарушать нейтралитет этих стран не будем. А если Гитлер не сделает этого, сказал я, сколько же вы будете ждать такого случая. Палас – Гитлер вынужден будет предпринять такой шаг, иначе ему придется застрелиться, или же он будет сметен революцией»1. Надежды на суицид фюрера или народную революцию в Герма- нии в 1939 г. вряд ли могли показаться убедительными в глазах со- ветского командования. Они скорее говорили о том, что французское руководство не имело четкого представления о том, какие военные цели перед ним стояли и каким путем их было необходимо добиваться. Стратегия изоляции и экономического удушения Германии, на кото- рую долгие годы делал расчет Париж, явно требовала переосмысления. Срыв соглашения с СССР и заключение советско-германского пакта 23 августа, неожиданно быстрый военный крах Польши в сентябре созда- ли именно ту ситуацию, которой армейское командование опасалось в последние месяцы 1938 г., когда шло обсуждение стратегического выбора Франции после Судетского кризиса: Германия стала хозяйкой Восточной Европы. Это отнюдь не означало быстрого решения всех экономических проблем Рейха. После сентября 1939 г. германская внешняя торговля рухнула, причем импорт упал сразу на 80%. В шта- бе Вермахта хорошо знали, что Гитлер учитывал фактор пагубности затяжных боевых действий для военной экономики Германии2. В то же время Берлин обладал большими незадействованными ресурсами. 1   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 120–121. 2   Maiolo J. Cry Havoc, p. 330–331. 427 Шло освоение хозяйственного потенциала восточноевропейских стран. Венгрия и Югославия превращались в сельскохозяйственную житницу Третьего Рейха. Белград еще в 1936 г. заключил с Берлином торговое соглашение, которое вывело его из сферы экономического влияния Парижа, и без того слабого1. Румыния, сначала пытавшаяся балансировать между враждовавшими сторонами, в конце 1939 – на- чале 1940 гг. шла на серьезные уступки Германии в вопросе поставок нефти. Этот процесс завершился в мае 1940 г. заключением так назы- ваемого «нефтяного пакта», который отдал немцам монопольное пра- во на поставки нефти из Румынии. 11 февраля 1940 г. в Москве было подписано экономическое соглашение между СССР и Германией, от- крывшее Третьему Рейху доступ к советскому сырью. А. Туз дает сле- дующие основные показатели советских поставок: «Советский Союз на 74% удовлетворил потребности Германии в фосфатах, на 67% – в импортном асбесте, на 65% – в хромитовых рудах, на 55% – в мар- ганце, на 40% – в импортном никеле и на 34% – в импортной нефти2. СССР имел и свою выгоду от торговли с Германией, «откуда советская промышленность получала большой ассортимент станков, оборудова- ния и других промышленных товаров, что позволяло укреплять и мо- дернизировать советскую промышленную базу»3. Все это ослабляло эффективность морской блокады, установлен- ной союзниками после объявления войны. В начале 1940 г. в Париже впервые задумались о том, насколько оправдана вера в эффективность стратегии удушения, и действительно ли затяжная война может прине- сти победу союзникам. М. Дежан, дипломатический советник Даладье, открыто высказывал свои сомнения: «Несомненно, Германии потре- буется некоторое время, чтобы воспользоваться потенциалом России. Но Гитлер, ожидая этого, вероятно, продолжит политику отсрочек и затягивания войны»4. Не менее важное преимущество Гитлера заклю- чалось в том, что в конце 1939 г. именно он владел стратегической инициативой. Как известно, уже в октябре-ноябре 1939 г. фюрер со- бирался нанести удар по Франции и отказался от своих планов лишь под нажимом генералов. Но союзники предоставили ему полную воз- можность выбрать любое другое время. Где именно нападут немцы? 1   Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 232. 2   Туз А. Цена разрушения, с. 420, 492. 3   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 285. 4   Цит. по: Imlay T. France and the Phoney War, p. 266. 428 Какими силами? Что ждать от нейтральных и условно нейтральных стран? Удастся ли парировать угрозу со стороны германской авиации, которой особо опасались в Париже и Лондоне? Эти и десятки других не менее острых вопросов ставили французское военно-политическое руководство в тупик, рассеивали его внимание. Франция далеко не яв- лялась подготовленной к осаде крепостью с многочисленным хорошо вооруженным гарнизоном и населением, готовым претерпеть лишения ради победы. «Странная война» в умах складывалась для французов неудачно, и это не могло не сказаться на внутриполитической обстановке. Страна и ее политический класс не могли не чувствовать того, что конфликт развивается иначе, чем Первая мировая война. Сами по себе трудности в тылу не являлись непреодолимой проблемой и едва ли были способ- ны подорвать моральный дух нации и элит, но бездействие на фронте в ситуации, когда Германия подчиняла себе европейский континент и неуклонно снижала эффективность союзной блокады, создавало трево- жную атмосферу, которая обостряла противостояние в верхах. Даладье чувствовал, что и в обществе, и в армии накапливалось недовольство ходом дел. В радиообращении к стране 29 января 1940 г. он подчеркнул опасность легкомысленного отношения к войне, распространявшего- ся в тылу и ослаблявшего «колоссальные усилия, необходимые для спасения отечества»: «Те, кому не приходится испытывать лишения и подвергать себя опасности, должны пожертвовать своими личными интересами, которые они ставят во главу угла, стремясь к всяческим благам… Нужно, чтобы все жертвовали и трудились в равной степени. Я знаю, что огромное большинство французов желают именно этого»1. Однако многие в руководстве страны считали, что председатель Совета министров потерял хватку. Активизировались сторонники за- ключения мира с Германией. В январе Лаваль предлагал Даладье свои услуги в качестве посредника в контактах с Муссолини, который, в свою очередь, якобы брался согласовать с Гитлером условия прекра- щения боевых действий, но получил отказ. В начале 1940 г. будущий лидер вишистского режима пересматривал свои взгляды на перспек- тивы французской государственности: «Сенатор от Пюи-де-Дом еще с уважением относился к порядкам III Республики, но внутренне он их уже отверг. По его мнению, режим, который мешал ему, когда он хотел 1   Цит. по: Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 448. 429 трудиться ради дела мира, затыкал ему рот, был недостоин существо- вать»1. Впрочем, главная угроза политическому положению Даладье исходила не от Лаваля и его единомышленников. Рейно считал, что Франция под руководством действовавшего главы кабинета шла к поражению в войне. В феврале 1940 г. он развер- нул политическое наступление на председателя правительства, требуя ввести в тылу нормирование ключевых наименований сырья и создать централизованный механизм управления экономикой, ответственность за функционирование которого он был готов взять на себя. Предложе- ния министра финансов были частично приняты. 1 марта во Франции ввели систему распределения угля и ряда продуктов питания, что стало первым шагом к обузданию потребительских цен. Однако требование Рейно об объединении экономических ведомств под его контролем Да- ладье расценил как покушение на свои властные позиции2. Здесь он не ошибался: политики друг другу не доверяли, конкурировали за выс- ший пост в стране, и война давно стала ставкой в борьбе между ними. «Ощущение того, что правительство бездействует, цепляясь за власть, будучи не в силах реализовать ясную стратегию ведения во- йны, – отмечает французский историк С. Берстайн, – вело к эрозии его авторитета, подогревало критику его пассивности и подстегивало поиски кандидатур на смену все более неоднозначной фигуре пред- седателя совета министров»3. Ареной этих маневров стал парламент. Правые, а также значительная часть партии радикалов, скептически относившаяся к необходимости ведения войны, высказывали сомне- ния в эффективности прикладываемых кабинетом министров усилий к организации военного производства и налаживанию экономической жизни в новых условиях. Социалисты также склонялись к мысли о том, что руководство страны действует неэффективно. В декабре 1939 – январе 1940 гг. военно-воздушная комиссия Па- латы депутатов подвергла острой критике деятельность министерства авиации и руководителя ведомства Ла Шамбра, близкого сотрудника Даладье. Ряд депутатов сомневался в эффективности стратегии исто- щения противника, выбранной союзными державами для противодей- ствия Германии. Бездействие армии подвергалось осуждению слева и справа. Раздавались призывы к более активным действиям, в том числе 1   Kupferman F. Laval, p. 241. 2   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 448. 3   Berstein S. Léon Blum, p. 623. 430 и на других ТВД. Даладье, тонко чувствовавший изменение партий- ных настроений, не мог не реагировать. 28 февраля он убеждал членов парламентской комиссии по международным делам, что в 1940 г. со- юзники сделают все необходимое для того, чтобы расширить фронт и тем самым «заставить Германию выйти из-за линии Зигфрида». «У этой политики, – признавал он, – есть свои риски, но и свои преи- мущества… Мы находимся в том положении, когда следует понимать, как и зачем рисковать»1. В сложившейся ситуации перед союзниками возникла еще одна стратегическая проблема. 30 ноября началась советско-финляндская война, которую широкие круги французской общественности и многие политики рассматривали в контексте конфликта между Германией и западными демократиями. «Эта агрессия тем больше возмутила фран- цузов, – отмечает О. Вьевьорка, – что СССР только что заключил пакт о ненападении с Рейхом. Раздавались голоса, призывавшие Париж по- мочь Хельсинки отправкой экспедиционного корпуса. Такая операция представляла двойной интерес. Способствуя поражению Красной Ар- мии, она позволила бы удовлетворить общественное мнение, разгне- ванное цинизмом Сталина. Обеспечив захват шведских железных руд- ников, она нанесла бы удар по нацистской военной машине, лишив ее ценных минеральных ресурсов»2. 14 декабря по инициативе Франции и Великобритании СССР был исключен из Лиги Наций3. В Париже рассматривали возможность разворота всей политики в отношении Москвы. До сих пор во главе угла стояла задача не до- пустить дальнейшего сближения СССР и Германии, но начало совет- ско-финляндской войны и первые неудачи Красной Армии заставили многих, во-первых, предположить, что Советский Союз являлся сла- бым звеном в блоке тех сил, которые противостояли Франции и Ве- ликобритании, и, во-вторых, всерьез рассматривать перспективу пре- вращения Москвы в младшего партнера Берлина. Некоторые видели в этом плюсы. «Та катастрофа, которую Россия переживает в Финлян- дии, – заявлял в январе 1940 г. сенатор Э. Миро, – является событием огромной важности. Отныне, вместо того, чтобы пытаться разделить Германию и Россию, мы должны, напротив, способствовать их макси- мальному сближению, так как слабый союзник – это огромная обуза, 1   Imlay T. France and the Phoney War, p. 270. 2   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 365. 3   Горохов В. Н. «Странная война», с. 146. 431 из-за которой в общем фронте образуется брешь»1. «Я должен при- знать, – свидетельствовал Гамелен в 1947 г., – что тогда было принято считать, что России не суждено сыграть значительную роль в войне». При этом он ссылался на слова Наджиара, который в начале 1940 г. пересмотрел свое видение дальнейшей политики в отношении СССР. «Даже если Сталин этого захотел бы, он не смог бы выступить сейчас против Рейха, – писал посол, – ему нечего предложить нам, кроме сво- его бессилия… Нам необходимо воспользоваться слабостью России, а не ее силой»2. Если до сих пор Париж скептически относился к перспективам экономического сотрудничества между СССР и Германией, то в нача- ле 1940 г. в умах людей, определявших внешнюю политику Франции, стал вырисовываться образ единого военно-экономического блока на пространстве Центральной и Восточной Европы. М. Дежан тогда пи- сал: «Хотя сама по себе Россия не является особо важным источником военной и экономической поддержки Германии, это положение дел могло бы полностью измениться, если бы [Россия – авт.] для победы над своими нынешними и будущими врагами была вынуждена принять немецкую организацию и руководство. В тот день, когда немецкие ин- женеры возьмут под свой контроль русские заводы ... когда русские войска примут немецких офицеров, форма войны изменится»3. Даладье в декабре 1939 г. на заседании Верховного военного сове- та союзников настаивал на активной помощи Финляндии. В донесении резидента ИНО НКВД от 31 декабря достаточно точно воспроизводи- лись те аргументы, которые излагал глава французского правительства: «Даладье потребовал оказания немедленной конкретной и активной помощи Финляндии, сообщив об отправке туда 30 самолетов. Осно- вываясь на заявлении Тиссена, сделанном в Швейцарии после бегства из Германии, подчеркнул исключительное значение шведской руды для Германии и угрозы захвата рудников Советским Союзом»4. В ян- варе 1940 г. в письме французским дипломатическим представителям за рубежом Даладье подчеркивал, что победа СССР в войне против Финляндии означала бы «переход всего Скандинавского полуострова 1   Цит. по: Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 112. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 417. 3   Цит. по: Imlay T. France and the Phoney War, p. 266. 4   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 133. 432 Генерал Вейган провожает французских девушек-добровольцев, отправляющихся в Финляндию, январь 1940 г. Источник: Le Mirroir. 1940. 14 janvier. в руки Германии и России»1. В Финляндию направились значительные объемы вооружений. За весь период войны финны получили в виде иностранной помощи 376 боевых самолетов, 1130 артиллерийских орудий, более 6000 пулеметов, около 2 млн. снарядов. Доля Франции в этих поставках составила около 50% по самолетам, 44% по орудиям, 83% по пулеметам2. Рост антисоветских настроений среди высшего военно-полити- ческого руководства Франции был не случаен. Вооруженная акция против СССР, «с одной стороны, позволила бы выиграть время; пре- пятствуя снабжению немцев и ослабляя Россию, Франция внесла бы вклад в ведение давно запланированной экономической войны. Разво- рачивая операции на периферии, она могла рассчитывать на выигрыш во времени, необходимый для наращивания ее потенциала. С другой стороны, в политическом плане война в Финляндии давала премьеру возможность переиграть своих противников, которые обличали его пассивность. Она позволяла председателю правительства проявить 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 403. 2   Смирнов В. П. «Странная война», с. 121. 433 свой критический настрой в отношении Советского Союза и встать на те же антисоветские рельсы, что и правая оппозиция»3. Иными сло- вами, открывалась перспектива выйти из того тупика, в котором ока- залась французская стратегия, чем Даладье мог воспользоваться для сохранения власти. В недрах штаб-квартиры верховного главнокомандования разра- батывались планы военной операции против Красной Армии. Генерал ВВС Ж. Бержере откровенно говорил об ее ключевой цели: «Именно ударив таким образом по Советскому Союзу, мы лишим гитлеровскую Германию необходимых ей ресурсов и в то же время отдалим войну от наших границ»4. В начале января Гамелен по поручению Даладье распорядился сформировать экспедиционный корпус для действий в районе Петсамо на севере Скандинавского полуострова. При под- держке флота французские силы должны были провести десантную операцию и выбить оттуда советские войска, после чего использовать захваченный плацдарм для создания угрозы Мурманску5. Одновремен- но обсуждалась возможность развертывания боевых действий на юге, целью которых должны были стать советские нефтяные промыслы в Закавказье: «Операция “против русской нефти“, – доказывали высо- копоставленные французские военачальники, – в случае ее успеха по- зволит решить три стратегически важные задачи: она приведет к осла- блению нацистской Германии, которая лишится нефтяных поставок из СССР; нанесет “тяжелый, если не решающий удар по советской воен- ной и экономической организации”; вовлечет страны, предоставившие свои территории англо-французской авиации (Турцию, Иран, Сирию и Ирак), в войну против Советского Союза»6. Леже и подполковник П. Виллелюм, офицер связи между верхов- ным главнокомандованием и МИД Франции, предлагали задейство- вать бомбардировочную авиацию в Закавказье и ввести объединенный союзный флот в Черное море для блокады побережья СССР и обстрела Батуми. К подготовке операции подключился и Вейган, которому как командующему французскими войсками на Ближнем Востоке выпада- ла возможность сыграть ведущую роль в намечавшейся операции. 19 января Даладье поручил Гамелену и Дарлану подготовить соответству- 3   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 404. 4   Цит. по: Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 366. 5   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 112. 6   Горохов В. Н. «Странная война», с. 147-148. 434 ющие планы, предполагавшие и участие турецких войск. ИНО НКВД еще в декабре сообщал в Москву о намерениях французского прави- тельства: «Один из офицеров второго бюро французского Генштаба рассказал о возможности десантной операции союзников против Баку. Мобилизованный профессор бактериолог Рише, отправляясь в Сирию, заявил, что весной возможно начало военных действий против СССР на Ближнем Востоке»1. Гамелен относился к проектам удара по СССР неоднозначно. Он не мог не реализовывать решения, принятые политическим руковод- ством, но, по собственному признанию, делал это «без энтузиазма»2. Главнокомандующий по-прежнему выступал против любого отвле- чения сил с западного фронта, где, по его мнению, должна была ре- шиться судьба войны. Несмотря на все указания на тот ущерб, кото- рый понесет Германия в случае прекращения снабжения ее сырьем со стороны Советского Союза, стратегическая сторона вопроса, вероятно, являлась второстепенной по сравнению с политической. Агрессия про- тив СССР в ситуации продолжавшегося конфликта с Германией никак не способствовала улучшению положения союзников. Не случайно Бержере, один из вдохновителей антисоветской интервенции в 1939– 1940 гг., в своих построениях доходил до явного абсурда, предполагая, что союзные войска, наступавшие из Петсамо и из Закавказья, могли бы соединиться в районе Москвы. П. Стелин, офицер ВВС, которому генерал озвучил свои соображения, «несмотря на разницу в возрасте и в звании», не мог не выразить ему свое «изумление»3. Как справедливо отметил О. Вьевьорка, «эти сюрреалистические проекты отражали то смятение, которое царило тогда в высших эшело- нах власти. Как гражданское, так и военное руководство сознательно отказалось от той оборонительной доктрины, сторонниками которой они раньше выступали, ради того, чтобы ринуться в авантюру, чре- ватую конфликтом с Советским Союзом»4. Характерно, что Велико- британия в данном случае занимала более острожную позицию. Если на южном направлении Лондон отдал инициативу в руки Парижа и лишь выражал готовность рассмотреть возможность своего участия в боевых действиях, то в вопросе Скандинавии воинственные предло- 1   РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 142. 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 417. 3   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 114. 4   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 366. 435 жения Даладье уже в январе-феврале подверглись критике со стороны британцев. При обсуждении планов интервенции в Финляндию выяс- нилось, что «британское Адмиралтейство не желает иметь в лице Рос- сии открытого врага ввиду наличия у нее 200 подводных лодок, воен- но-морских сил, которые она может мобилизовать на Дальнем Востоке и в отдаленных морях, наконец той угрозы, которую она может пред- ставлять для Индии»1. В итоге, союзники одобрили британский план операции в Скандинавии, который предполагал высадку не в Петсамо, а в норвежском порту Нарвик, что позволяло угрожать шведским же- лезным рудникам и при необходимости помогать финнам, но не вело к прямому столкновению с Красной Армией2. Поражение Финляндии в войне против Советского Союза вызва- ло в Париже политический шторм. 12 марта в Москве был подписан советско-финляндский мирный договор, а уже 20 марта Даладье, вы- ступая в парламенте, подвергся острой критике со стороны депута- тов. Представители различных фракций упрекали его одновременно в недостаточно активном ведении войны, создании неэффективной си- стемы управления и нежелании рассматривать варианты мирных пе- реговоров3. По справедливому замечанию историков С. Берстайна и П. Мильза, «стратегия “странной войны” и [внутриполитический  – авт.] климат, установившийся в результате ее ведения, быстро по- дорвали его [Даладье – авт.] позиции. Со всех сторон раздавалась критика пассивности французской армии, и Даладье подвергался на- падкам одновременно со стороны оппозиции в лице пацифистов, не простивших ему объявления войны, и со стороны приверженцев актив- ных военных действий, желавших, чтобы он быстрее начал решающее наступ­ление»4. «На самом деле, – вспоминал Даладье, – Финляндия в дебатах была лишь предлогом. Некоторые депутаты вообще враждебно относились к тому, как мы, руководствуясь своим пониманием войны, вели ее. Эти депутаты являлись сторонниками больших наступательных операций, гораздо более агрессивного и жестокого ведения войны. Кроме того, были те, кто, требуя более эффективной помощи Финляндии… подго- тавливали смену правительства и при этом лелеяли тайную надежду 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 404. 2   Горохов В. Н. «Странная война», с. 146–147. 3   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 409. 4   Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX-e siècle. Paris, 1995, p. 592–593. 436 на белый мир с Гитлером»1. Кризис, вызванный советско-финляндской войной, наглядно отразил все тупики «странной войны» и стоил Дала- дье власти. При голосовании по вопросу о доверии правительству 239 депутатов высказались в его поддержку и лишь один против, однако 300 парламентариев воздержались. В результате «зажатый между сто- ронниками “твердой” политики, считавшими, что надо что-то делать, такими, как Поль Рейно, и “мягкими” аттантистами, склонными вы- жидать, дискредитированный итогами советско-финляндской войны Даладье подал в отставку»2. Даладье оказался заложником того подхода к выстраиванию властной конструкции, который он выбрал еще в 1938 г. и продолжал реализовывать после начала войны. Отдавая предпочтение партийной политике перед реализацией ключевых государственных задач, он по- ставил себя в опасную зависимость от парламента, который практиче- ски не брал на себя политической ответственности за решение актуаль- ных проблем, но при этом в полной мере воспринимал те смешанные чувства, в которых пребывало французское общество. В ситуации его всевластия в условиях Третьей республики ни одно правительство не могло чувствовать себя уверенно, тем более то, которое управляло страной уже два года. В середине марта Даладье фактически исчер- пал все свои моральные и управленческие ресурсы. Он отказался от предложения президента Лебрена сформировать новое правительство, и его преемником стал Рейно, «сторонник более эффективной войны»3, немало способствовавший отставке кабинета. Министр финансов «продемонстрировал, как испытанный веками способ обезоруживать соперника, удерживая его внутри правительства, в такой плохо дис- циплинированной, слабо приверженной принципу коллективной от- ветственности кабинета системе, как французская, оборачивается для премьер-министра катастрофическими последствиями»4. Рейно, впрочем, попал в не менее трудное положение, чем его предшественник. При обсуждении своей кандидатуры 22 марта он получил поддержку 268 депутатов при 156 проголосовавших про- тив и 111 воздержавшихся, что составляло большинство лишь в один 1   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 74. 2   Ферро М. История Франции, с. 443. 3   Berstein S., Milza P. Histoire de la France, p. 593. 4   Alexander M. S. The Fall of France, p. 24. 437 Морис Гамелен, главнокомандующий союзными армиями, 1939–1940 гг. Источник: Henri Manuel / Wikimedia Commons. голос1. Кабинет оказал- ся критически зависим от поддержки социалистов, проголосовавших в его поддержку. Радикалы рас- кололись. Победа Рейно над Даладье стала пирро- вой. «Это заседание было ужасным, – описывал про- цедуру утверждения ново- го правительства де Голль, присутствовавший в тот день в Бурбонском дворце, занимаемом Палатой депу- татов. – После того как гла- ва правительства выступил перед скептически настро- енными и мрачными депутатами с правительственной декларацией, начались прения. В ходе их выступили представители группировок и отдельных лиц, считавших себя обойденными в результате очередной министерской комбинации. Опасность, переживаемая родиной, необ- ходимость усилий со стороны нации, содействие свободного мира – все это упоминалось только для того, чтобы облечь в нарядные одежды свои претензии на власть и свое озлобление»2. По мнению С. Берстайна, «”странная война”, виртуальная война без фронтовых операций, имела следствием продолжение политиче- ской борьбы и невозможность формирования священного единения»3. Однако справедлива и обратная логика: деградация политических ин- 1   Reynaud P. Mémoires, p. 309. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 53. 3   Berstein S. Léon Blum, p. 624. 438 ститутов Третьей республики, препятствовавшая формированию проч- ного парламентского большинства, банкротство политических элит мешали консолидации власти, без чего не имело смысла говорить о выходе из тупика «странной войны». Рейно, как и его предшественник, которого он критиковал за нерешительность, не стал новым Клемансо. Чтобы сохранить минимальную поддержку депутатов, председатель Совета министров пошел по старому пути выстраивания парламент- ских комбинаций. Несколько министерских должностей получили социалисты, что сразу настроило против Рейно депутатов от правых партий. Поддержку радикалов должно было обеспечить пребывание в рядах правительства Даладье, сохранившего портфель военного мини- стра (министром иностранных дел стал сам Рейно), и большей части его команды. Пост министра юстиции потерял Бонне, но в правитель- ство в качестве министра финансов пришел другой человек, кото- рого подозревали в желании заключить мир с Германией – радикал Л. Ламурё1. Рейно был давним критиком Гамелена, его подходов к строитель- ству армии и ведению боевых действий. Эта неприязнь восходила к временам дискуссий 1936 г. о путях развития вооруженных сил. Пре- бывание главнокомандующего на посту после 22 марта он, по выраже- нию Ж.-Б. Дюрозеля, рассматривал как «символ своего политического поражения»2. В ближайшем окружении главы правительства циркули- ровали самые нелестные мнения о деятельности Гамелена: «Генерал Гамелен ничего не понимает в современной войне; он видит лишь се- веро-восточный фронт и возможность германского наступления, ана- логичного тому, которое имело место в Польше. Он не понимает ни важность блокады, ни перспективы действий против каналов поставок шведской руды и кавказской нефти»3. Под вопросом оказалось даль- нейшее сотрудничество Гамелена и Даладье, которое в течение четы- рех лет являлось двигателем французского военного строительства. Сформировав правительство, Рейно предложил де Голлю занять пост секретаря Военного комитета, однако натолкнулся на активное сопро- тивление военного министра. «Если сюда придет де Голль, – заявил Даладье, – я оставляю этот кабинет, спускаюсь вниз и передаю по те- 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 411. 2   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 131. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 290. 439 лефону Рейно, чтобы он посадил его на мое место»1. Вместо де Голля должность получил секретарь совета министров П. Бодуэн, явный не- доброжелатель Гамелена и, как показало будущее, пораженец2. Борьба между старыми политическими противниками таким обра- зом продолжалась, и ее объектом на этот раз стал механизм военного руководства, и без того дававший серьезные сбои. Рейно задался целью сместить Гамелена. Добившись этого, он сразу решил бы две задачи: «Он не только получил бы возможность поставить на освободившееся место военного, более похожего на самого премьера с его стремитель- ным темпераментом и благодарного ему за назначение, но и лишил бы Даладье влияния на процесс руководства войной»3. Вскоре стало понятно, на кого делает ставку Рейно. 30 марта Гамелен принял у себя в Венсенне Вейгана, отозванного правительством из Сирии. 3 апреля генерал делал доклад на заседании Военного кабинета – нового (уже третьего по счету) органа высшего военного управления, специально созданного Рейно. В своем выступлении он подверг острой критике пассивность и нерешительность верховного главнокомандования, чем вызвал сильное раздражение у Даладье и Гамелена4. Стратегические соображения, партийные разногласия, личные счеты затягивались в тугой узел трудноразрешимых проблем. Все это происходило на фоне ухудшавшейся военно-политической обстановки. В поисках выхода из тупика на фронте союзники искали возможности нанести удар по Германии, не вовлекая при этом в действие сухопут- ные силы на западном фронте. В конце марта в кабинетах британского Адмиралтейства родилась идея, вскоре подхваченная Черчиллем, об использовании против немцев плавающих мин, которые предполага- лось спустить вниз по Рейну с целью уничтожения германской инфра- структуры и плавучих средств в русле реки5. Предложение британцев на заседании Военного комитета поддержал Гамелен, отметивший, что его реализация позволит союзникам «выйти из состояния временно- го бездействия». Однако большая часть присутствовавших, включая президента Лебрена, Даладье и Ла Шамбра, отнеслись к проекту со скепсисом, указав на угрозу ответных ударов Германии по француз- 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 55. 2   Reynaud P. Mémoires, p. 314. 3   Alexander M. S. The Fall of France, p. 24. 4   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 300–311. 5   Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 456–457. 440 ским предприятиям и коммуникациям1. По их мнению, Франция не могла действовать таким образом против Германии, пока ее ВВС не обеспечивали безопасность основных промышленных центров. Опера- ция «Ройал Мэрин» (Royal Marine) к неудовольствию Черчилля была отложена. Придя к власти, Рейно, желавший оправдать свою репутацию сторонника активной войны, деятельно взялся за реализацию пла- на операции против советского Закавказья. Штаб Гамелена детально изучил потенциальный ТВД: «Военные действия против кавказских месторождений нефти должны иметь целью поразить уязвимые пун- кты расположенной там нефтяной промышленности. Сюда относятся индустриальные центры, возможные запасы и погрузочные станции. В основном речь идет о трех [районах – авт.]: Баку, Грозный – Майкоп, Батум. Грозный лежит на северном склоне Кавказского хребта и слиш- ком отдален, чтобы стать целью военной операции с воздуха. Остают- ся, следовательно, Баку и Батум»2. Рассматривалась возможность сухо- путной операции при участии Турции или нанесения ударов с воздуха. Предпочтение отдавалось второму варианту. На заседании Верховного военного совета союзников 28 марта глава французского правительства в качестве условия своего согласия с боевым применением плавучих мин на Рейне озвучил требование более активного британского участия в действиях против Советского Союза. Чемберлен отнесся к предложению своего коллеги без энтузи- азма3, предложив дополнительно изучить целесообразность подобной операции: «Входило ли “в интересы союзников распространить войну на Россию, рискуя спровоцировать еще большее сближение этой стра- ны с Германией”? К числу проблем, помимо прочего, относилось: дей- ствия советских подводных лодок, передача Гитлеру базы в Мурман- ске, операции русских против Англо-Иранской компании, опасность отдаления Турции от союзников».4 В конце апреля Чемберлен подтвер- дил свои сомнения, указав на то, что королевские ВВС не обладали не- обходимыми силами для бомбардировок Баку. Французы рассматрива- ли возможность самостоятельных действий и в начале мая сообщили в Лондон, что операция в Закавказье может начаться в середине месяца. 1   Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 42–46. 2   Цит. по: Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 25. 3   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 262. 4   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 149. 441 Французский подход к ведению войны вызывал у британцев все больший скепсис. Преодолевать ситуацию тупика на западном фронте предполагалось за счет сомнительных по эффективности действий на отдаленных ТВД, где даже потенциальный успех не мог повлиять на общий ход войны. В своих позднейших мемуарах Рейно доказывал, что выступал против нападения на Советский Союз. «Если бакинская операция не будет иметь решающих последствий, если в результате мы лишь получим еще одного врага, являлось бы очевидным безуми- ем начинать ее»1, – якобы заявил он Чемберлену на встрече 28 марта. В действительности, Рейно решал ту же проблему, что и его предше- ственник: искал возможность выхода из «странной войны», которая морально истощала общество, армию, верховное главнокомандование и подрывала легитимность политической верхушки. При этом он так же опасался нанести первый удар по Германии. «Я не мог сдвинуть их [французов – авт.] с места, – вспоминал Черчилль, – когда я слишком сильно нажимал, они прибегали к методу отказа, которого я не встре- чал ни раньше, ни впоследствии»2. В Лондоне давно ставили вопрос о подписании соглашения, запре- щавшего сепаратные переговоры, но французское руководство, при- нимая во внимание трудную внутриполитическую обстановку, долго воздерживалось от этого. Желая продемонстрировать союзникам свою решительность, 28 марта Рейно поставил свою подпись под обязатель- ством «не вступать в переговоры с врагом и не подписывать с ним пе- ремирие или мирный договор в ходе текущей войны без общего согла- сия сторон»3. Предусматривался переход к наступательной стратегии в Северной Европе: чтобы прекратить перевозку шведского железа в Германию, союзники решили заминировать норвежские воды. Опере- жая будущий успех совместной с британцами операции, Рейно заявил по радио об «окончательном пресечении маршрута вывоза железа»4. Однако события вскоре начали опережать действия французско- го правительства. Запланированная союзная операция в Скандинавии была отложена после заключения советско-финляндского мирного до- говора. 8 апреля британский флот приступил к постановке мин у по- бережья Норвегии, однако о десантной операции речи не шло. Ни в 1   Reynaud P. Mémoires, p. 314–315. 2   Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 517–518. 3   Rémond R. Le siècle dernier, p. 254. 4   Ibid., p. 279. 442 Париже, ни в Лондоне не знали, что еще 13 декабря 1939 г. Гитлер распорядился начать разработку плана операции по захвату Дании и Норвегии. 29 февраля 1940 г. он был представлен фюреру и на сле- дующий день подписан, получив условное название «Везерюбунг». В Берлине понимали, что союзники так или иначе попытаются нару- шить снабжение Германии шведской железной рудой, и маневры бри- танцев в норвежских водах ускорили проведение операции. 9 апреля германские войска вторглись Данию, которая капитулировала к концу дня. В тот же день немцы с моря захватили крупнейшие норвежские порты  – Осло, Нарвик, Тронхейм, Берген. Сопротивление норвежцев носило эпизодический характер1. Германская агрессия в Скандинавии произвела в Париже пере- полох. Утром 9 апреля после получения первых известий о событиях в Дании и Норвегии Рейно созвал заседание Военного комитета под председательством президента. Гитлер сделал свой ход, и на него нуж- но было ответить, однако французское военно-политическое руковод- ство оказалось в растерянности. Представив все возможные варианты действий, политики и генералы вступили в острую дискуссию. Рейно, опиравшийся на мнение Виллелюма, который стал его близким совет- ником, подчеркивал стратегическую важность скандинавского ТВД и требовал немедленной подготовки десантной операции в Норвегии. Гамелен и Дарлан при поддержке Даладье выступали сторонниками проведения операций на западном фронте. Они предлагали ввести во- йска в Бельгию и заняться постановкой плавучих мин на Рейне. Рейно заметил, что в ситуации превосходства немцев в живой силе и по числу самолетов подобные действия чреваты серьезным риском, однако во- енные отстаивали свою позицию. Члены комитета решили обратиться с соответствующим запросом к бельгийскому правительству2. Вечером того же дня Рейно отправился в Лондон для участия в заседании Верховного военного совета союзников, где было приня- то решение о проведении десантной операции. Союзный экспедици- онный корпус, насчитывавший три дивизии (две британские и одну французскую) и почти вдвое уступавший тому, чем в Скандинавии располагала Германия3, высадился 14 апреля на побережье Норве- гии. После неудачных действий в южной и центральной частях стра- 1   Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 158–168. 2   Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 58–60. 3   Смирнов В. П. «Странная война», с. 160. 443 Французские танки H-39 под Нарвиком после десанта, апрель 1940 г. Источник: Wikimedia Commons. ны, франко-британцы, получив подкрепления, осадили Нарвик. Лишь 28 мая им удалось взять город, однако уже 8 июня в связи с начав- шимся наступлением Вермахта на западном фронте все союзные силы были из Скандинавии эвакуированы1. 10 апреля Рейно вернулся в Париж и возобновил полемику с Га- меленом. Генерал по-прежнему утверждал, что решающие события войны развернутся на западном фронте и противился любому отвле- чению французских войск на периферийные ТВД. В разговоре с Рейно он подчеркивал, что ответственность за экспедицию в Норвегию несут британцы, которые, следуя этой логике, и должны были обеспечить для нее основные средства2. По имевшейся у главнокомандующего ин- формации, Вермахт готовил большую операцию против Нидерландов 1   Патянин С. В. «Везерюбунг»: Норвежская кампания 1940 г. // http://militera.lib. ru/h/patyanin_sv/10.html 2   Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 111. 444 и Бельгии, и германское нападение на скандинавские страны могло быть отвлекающим маневром1. Споры выливались в острый конфликт. «Мы кидаемся из одной крайности в другую. После Даладье, который вообще не мог принять решения, мы получили Рейно, который принимает новое каждые пять минут», – сетовал раздраженный Гамелен, за глаза не стеснявшийся на- зывать своего оппонента «паяцем»2. Глава кабинета не имел юридиче- ской возможности оспорить шаги, предпринимаемые главнокоманду- ющим, который по закону от июля 1938 г. сохранял за собой последнее слово при обсуждении военных вопросов, однако резко протестовал против курса, реализуемого Гамеленом при поддержке Даладье. Рейно считал крайне рискованной стратегию выжидания и под- талкивания Германии к «внезапному нападению». Он подчеркивал опасность любых маневров на границе, в том числе упреждающее развертывание войск на территории Бельгии. «Допущенные ими прин- ципиальные ошибки, промедление в реализации планов перед лицом ошеломляющей быстроты германских действий сорвали операцию в Норвегии. Министр национальной обороны полностью солидаризовал- ся с Гамеленом. За годы между ними возникло впечатляющее единство взглядов, основанное на приверженности общим подходам к военному строительству, осуществляя которые они, сами того не видя и вопреки моим многочисленным предупреждениям, вели нас к катастрофе», – вспоминал Рейно в мемуарах3. Желая разом избавиться от всех проблем, председатель прави- тельства начал готовить смещение главнокомандующего, чтобы затем разобраться и с военным министром. Гамелен почувствовал, что под угрозой оказалась не только его должность, но и карьера: глава каби- нета, очевидно, собирался сделать его ответственным за все провалы в деле строительства национальной обороны и выдвинуть на первые роли давних конкурентов генерала – Вейгана и Жоржа. Общая опас- ность заставила Гамелена забыть о тех претензиях, которые он еще недавно высказывал в адрес Даладье. Генерал и министр договори- лись оказать решительное сопротивление Рейно. Его первая атака на заседании Военного кабинета 12 апреля была отбита. Даладье заверил Гамелена, что уйдет в отставку только вместе с ним, но посоветовал 1   Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 312–314. 2   Alexander M. S. The Fall of France, p. 26. 3   Reynaud P. Mémoires, p. 331. 445 «не провоцировать правительственный кризис попыткой защитить за- тронутое самолюбие»1. Главнокомандующий, вероятно, не собирался никуда уходить, но дал Даладье аналогичное обещание. Вопросы веде- ния войны отходили на второй план на фоне разгоравшейся политиче- ской баталии в лучших традициях Третьей республики. В борьбе против Рейно генерал проявил себя мастером закулис- ных маневров. Всегда поддерживавший близкие отношения с полити- ками, за годы он обзавелся целой сетью контактов во властных кру- гах на всех уровнях. По своему размаху она была вполне сравнима с теми ресурсами, которые мог мобилизовать сам председатель Совета министров. Гамелен связался со своим давним другом М. Сарро – ав- торитетным сенатором и владельцем крупнейшей газеты «Депеш де Тулуз», контроль над которой давал ему рычаги влияния на парламен- тариев из южных департаментов страны. Сарро пообещал генералу не только поддержать его, но и связаться со своим братом Альбером, в прошлом неоднократно занимавшим министерские посты. Лояльность Гамелену выразил Фабри, в то время член Сената, пользовавшийся ре- путацией одного из главных специалистов по военным сюжетам2. Гла- ва кабинета попал в трудное положение. Во второй половине апреля кампания в Скандинавии, в пользу которой он активно выступал, явно буксовала, и в парламенте активизировались его критики. Норвегия для Рейно грозила стать тем же, чем для Даладье оказалась Финляндия, что заставляло его действовать все более агрессивно. Решающее наступление было запланировано на 9 мая. В этот день в особняке на Кэ д’Орсэ, который он занимал в качестве главы МИД, Рейно созвал заседание правительства в расширенном составе, вклю- чая заместителей министров. На повестке дня стоял вопрос об отставке Гамелена. Председатель Совета министров представил коллегам раз- вернутое досье, в котором содержались факты, якобы подтверждав- шие некомпетентность верховного главнокомандования, в том числе возлагавшие на него ответственность за неудачи норвежской экспеди- ции. Даладье выступил против Рейно и отметил, что генерал не мог отвечать за провалы в Скандинавии, так как вся операция проходила под руководством Лондона. Главу правительства поддержал только Ламурё. Остальные участники заседания воздержались. Рейно угрожал отставкой, но дело тогда ограничилось закулисным шантажом: ника-   Цит. по: Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 417. 1   Alexander M. S. The Fall of France, p. 28. 2 446 кого публичного заявления на этот счет не появилось1. Расчет на то, что на расширенном заседании кабинета в отсутствие Гамелена Дала- дье не удастся сманеврировать, а позиция Рейно получит поддержку большего числа министров, не удался. Даладье мог считать себя победителем, однако Франция оконча- тельно сорвалась в глубокий кризис военно-политического взаимодей- ствия. Де Монзи, присутствовавший на заседании в особняке МИД, констатировал, что с моральной точки зрения после 9 мая у француз- ской армии не осталось главнокомандующего2. Но авторитет полити- ческой власти также был серьезно подорван, что тут же уловили чле- ны кабинета. В своих мемуарах Рейно цитировал отрывок из дневника министра торговли и промышленности Л. Роллена, присутствовавшего на заседании: после того, как председатель Совета министров вышел из зала, объявив о своем уходе с занимаемого поста, коллеги «окружи- ли Даладье и начали его поздравлять, думая, что именно он, завершая план, который непрерывно реализовывал с момента своей отставки, получит предложение сформировать новое правительство»3. Рассчитывал ли на это сам Даладье? В распоряжении историков есть относящееся к 1944 г. воспоминание Лаваля о том, что в послед- ние недели «странной войны» военный министр действительно интри- говал. По словам главы правительства Виши, в апреле 1940 г. Даладье предложил ему организовать в парламенте свержение кабинета Рейно. В составе нового правительства, которое мог возглавить Петэн, Лаваль должен был получить пост министра иностранных дел и мандат на ве- дение мирных переговоров4. Это свидетельство, безусловно, не стоит рассматривать как полностью объективное с учетом того, кто и когда его сделал, однако есть и другие указания на то, что Даладье рассчи- тывал вернуться к руководству страной и был готов опираться на по- литиков, выступавших за мирные переговоры. 11 мая генерал Думенк в приемной Гамелена услышал слова военного министра, обращенные к главнокомандующему: «Если бы я сейчас снова получил власть, я бы тут же предложил портфель министра иностранных дел Лавалю. Я уверен в том, что он бы согласился»5. 1   Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 417. 2   Alexander M. S. The Fall of France, p. 30. 3   Reynaud P. Mémoires, p. 338. 4   Kupferman F. Laval, p. 242. 5   Цит. по: Réau E. du. Ėdouard Daladier, p. 418. 447 Речь в данном случае могла идти об использовании фигуры Лава- ля для решения актуальной внешнеполитической проблемы, которая в полный рост вставала перед Францией. Весной 1940 г. Париж при- лагал большие усилия к тому, чтобы сохранить нейтралитет Италии и по возможности укрепить отношения с ней. До мая Рим, оставаясь военно-политическим союзником Берлина, осуществлял поставки во Францию военной продукции, продав одних самолетов на 1 млрд. франков1. Дуче колебался, но его сомнения «порождались только конъ- юнктурными соображениями». 18 марта в ходе встречи с Гитлером в Бреннеро он в принципе согласился вступить в войну на стороне Гер- мании2. Однако в Париже этого не знали. Посол Франсуа-Понсе пола- гал, что шансы удержать Италию от вступления в войну оставались, и Франции следовало предложить в обмен на итальянский нейтралитет серьезную компенсацию. В случае торга Лаваль, знакомый с Муссоли- ни с 1935 г. и известный проитальянскими симпатиями, мог принести пользу. Так или иначе, имя Лаваля в контексте событий апреля-мая 1940  г. возникло не случайно. Французская политическая система явно не выдерживала военных перегрузок. Если в годы Первой мировой оче- видные признаки дестабилизации обнаружились в ней лишь к исходу третьего года боевых действий, то в 1939–1940 гг. ей хватило полугода для того, чтобы впасть в глубокий кризис. При всех огрехах военного строительства 1930-х гг., армия уже обладала потенциалом, необходи- мым для ведения войны против Германии. По состоянию на начало мая Франция имела полный паритет с Рейхом по количеству танков (2946 против 2977), ее артиллерия, если не считать противотанковых и противовоздушных орудий, превосходила германскую3, и лишь в воздухе Люфтваффе обладали двукратным преимуществом, которое частично нивелировалось поддержкой Королевских ВВС Великобри- тании4. «Странная война» нанесла удар по моральному состоянию во- йск, однако не подорвала их боеспособность. Общество к весне 1940 г. было дезориентировано, но явных пораженческих настроений пока не демонстрировало. Настоящей ахиллесовой пятой Франции во Второй мировой войне оказалась именно ее политическая система. 1   Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 156–157. 2   Белоусов Л. С. Муссолини, с. 260–261. 3   Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 179. 4   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 418–419. 448 Ранним утром 10 мая Гамелен узнал о большом германском на- ступлении в Бельгии и Нидерландах. 10 лет, занимая высшие команд- ные посты, он делал все для того, чтобы в нужный момент парировать «внезапное наступление». Детально разработанные под его руковод- ством планы с точностью до часа и отдельной дивизии диктовали, что необходимо предпринять в этом случае. В течение долгих меся- цев «странной войны» он реагировал на любую военную тревогу, и главной проблемой для него оставался тот факт, что противник не демонстрировал ожидаемой активности. Начало настоящей войны на западе генерал воспринял с облегчением. Брожения в войсках, вызван- ные затянувшимся бездействием, недовольство тыла, интриги в вер- хах – все заканчивалось с ее наступлением. «Он доволен, он получил “свое” сражение»1, – сказал 10 мая Рейно. В тот же день он написал Гамелену: «Мой генерал, битва началась. Единственная вещь имеет значение – выиграть ее. Ради этого мы будем работать все, как один»2. Главнокомандующему оставалось запустить отлаженную военную ма- шину и наблюдать за тем, как она делает свое дело. Как отмечал де Голль, «человек большого и тонкого ума, огромного самообладания, он, конечно, не сомневался, что в приближающемся сражении победу в конце концов одержит он»3. 1   Цит. по: Lacouture J. Charles de Gaulle, p. 308. 2   Reynaud P. Mémoires, p. 338. 3   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 57. 449 Г л а в а IX ВОЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ В МАЕ-ИЮНЕ 1940 ГОДА И ПОРАЖЕНИЕ ФРАНЦИИ Поражение Франции летом 1940 г. ни в отечественной, ни в за- рубежной историографии не рассматривается как феномен, связанный исключительно с военным крахом Третьей республики в период по- бедоносного наступления Вермахта в мае-июне 1940 г. «Крах», «раз- гром», «падение», «всеобщий хаос»1 – вот те эпитеты, которые исполь- зуют историки применительно к тем событиям, которые развернулись во Франции в летние месяцы 1940 г. и которые включают в себя не только военную катастрофу, переживаемую французской армией, но и еще две крупные социально-политические проблемы, непосредственно вытекавшие из нее и сопровождавшие крах армии, считавшейся силь- нейшей на континенте – массовое бегство гражданского населения на юг Франции, подальше от театров военных действий, и тяжелейший политический кризис, сопутствовавший военному и закончившийся в июле 1940 г. установлением во Франции авторитарного режима Виши во главе с маршалом Петэном, лидером французских коллаборацио­ нистов. Утром 10 мая 1940 г. с наступлением гитлеровских войск на тер- риторию Бельгии, Нидерландов, Люксембурга и Франции закончился восьмимесячный период «странной войны», «пришло время большой скорби» – началась «война всерьез»2. Известный французский историк международных отношений Ж.-Б. Дюрозель отмечает «техническую ловкость, с которой немцы смогли вплоть до середины дня 9 мая за- ставить союзников [англо-французских – авт.] сомневаться в том, что их наступление, требовавшее гигантской подготовки, действительно 1   См., напр., Azéma J.- P. 1940, L’Année terrible. Paris, 1990; Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1-2; Le Goyet P. La Défaite. 10 mai-25 juin 1940. Paris, 1990 и др. 2   Rémond R. Le siècle dernier, p. 279. 450 состоится»1. Французское командование не знало и об изменении пла- на нападения Вермахта, который раньше готовился под руководством генерала фон Г. фон Рундштедта и во многом повторял план Шлиффе- на образца 1906–1914 гг. Новый план генерала Э. Манштейна основы- вался на идее прорыва французского фронта в центре в районе Арденн. Для этого предполагалось задействовать специально созданную бро- нетанковую группу и значительное количество моторизованной пехо- ты под прикрытием авиации. Эти войска согласно плану Манштейна должны были максимально быстро пересечь местность с трудным ре- льефом и создать эффект неожиданности для французов, не веривших, что немцы решатся на атаку на этом участке фронта. В случае успеха перед Вермахтом открывались широкие оперативные возможности для наступления вглубь территории Франции. Манштейн не ошибся в своих расчетах: утром 10 мая французские и английские войска, призванные на помощь правительствами Бельгии и Нидерландов, подвергшихся нападению со стороны Германии, всту- пили в Бельгию. Так начал осуществляться французский «план Диль», авторы которого исходили из того, что основные немецкие силы бу- дут наступать на Париж через равнины Фландрии. Границу перешли наиболее сильные соединения англо-французских войск из состава 1-й группы армий, задачей которых являлось занять прочную оборо- ну по линии Бреда-Антверпен-Намюр2. На это же направление начали выдвигаться бронетанковые дивизии французской армии. Несмотря на наличие глубоко проработанного плана, события в Нидерландах и Бельгии сразу начали разворачиваться не так, как предполагали в шта- бе главнокомандующего генерала Гамелена. Его современник, фран- цузский журналист левых взглядов Андре Симон дал Гамелену сле- дующую характеристику: «В пройденном им жизненном пути нет ни проблеска славы, ни искры гения. Генералу необходим ореол легенды. Трудно было создать легенду о Гамелене. Он был наименее внуши- тельным из всех французских генералов…»3. 7-я армия А. Жиро выдвинулась в направлении Бреды, чтобы соединиться там с частями нидерландской армии. 11 мая французы 1   Duroselle J.-B. L’Abîme. La politique étrangѐre de la France. 1939–1944. Paris, 1982, p. 135. 2   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 143–144. 3   Симон А. «Я обвиняю!» Правда о тех, кто предал Францию // О тех, кто предал Францию. Ред. Р. Гальперина. М., 1941, с. 194. 451 достигли города, однако к этому времени Вермахт уже занял устье Мааса, разрезав территорию королевства на две части и вынудив его войска отступать на север к Амстердаму. 14 мая командование армии Нидерландов, учитывая бесполезность дальнейшего сопротивления и опасаясь налетов Люфтваффе на Роттердам и Утрехт, начало перего- воры о капитуляции, и вскоре огонь был прекращен. Королева Виль- гельмина и правительство были эвакуированы в Лондон. Однако налет на Роттердам, унесший сотни жизней мирных жителей и разрушив- ший город, все же состоялся. Таким образом, война для Нидерландов продлилась всего пять дней, и высвободившиеся германские военные части смогли принять участие в «битве за Францию». Не выполнив возложенную на нее задачу, 7-я армия отступила к югу и заняла оборо- ну в районе Антверпена. В то же время немцы успешно действовали против бельгийских войск. Захватив 11 мая при помощи десанта парашютистов форт Эбен-Эмаэль, они поставили под угрозу всю оборону по линии Аль- берт-канала и заставили бельгийцев отступить. Это не входило в рас- четы Гамелена, по задумке которого бельгийская армия должна была сдерживать Вермахт, пока французские войска закреплялись на линии Диля. Когда 11 мая части 1-й армии генерала Ж. Бланшара подошли к «разрыву Жамблу» севернее Намюра, то оказалось, что это простран- ство совершенно не подготовлено к обороне. Ее пришлось создавать «с колес» под прикрытием авангарда в составе двух легких механи- зированных дивизий. 12–14 мая у г. Анню они столкнулись с двумя германскими танковыми дивизиями. В ходе этого первого в истории встречного танкового сражения французы смогли сдержать немцев и нанести им чувствительные потери, подбив 165 вражеских машин и потеряв 105 своих4. В непредвиденных обстоятельствах французы все же смогли осу- ществить маневр по «плану Диль», однако главный удар Вермахта по- следовал там, где его мало кто ожидал. 10 мая пять танковых и три моторизованные дивизии, сведенные в танковую группу под командо- ванием Э. фон Клейста в составе группы армий «А», начали движение в сторону Мааса через территорию Люксембурга. Реализовывая свой план, немцы рисковали. Дело было не только в том, что Арденнский горный массив, располагавшийся на пути германских частей, многие   Jackson J. The Fall of France, p. 37–38. 4 452 считали непроходимым для бронетехники. Крупные танковые соеди- нения никогда ранее не применялись на оперативном уровне. В ходе польской кампании танки Вермахта действовали в составе дивизий и тесно взаимодействовали с пехотными частями. Сведение нескольких бронетанковых дивизий под единое командование с целью решения ими самостоятельных оперативных задач являлось экспериментом, ко- торый многое сулил в случае успеха, но мог и провалиться1. Издержки рискованного плана Манштейна начали проявляться почти сразу. «В формировании и подготовке танковой группы было допущено много импровизации, – отмечает Д. М. Проэктор. – Систе- ма управления танковой группой не отличалась целесообразностью… уже в ходе сражений получилось так, что группа Клейста подчинялась попеременно штабу группы армий “А” (5 суток), штабу 12-й армии (4 суток) и штабу 4-й армии (13 суток)… Группа получила только че- тыре сквозных маршрута через Арденны на фронте 35 км, хотя требо- валось ей по меньшей мере пять. Она не имела самостоятельной поло- сы действий, а была “гостем” в полосах армий, которые с нежеланием уступали ей дороги. Узкий фронт наступления и крайняя перегрузка маршрутов делали группу чрезвычайно уязвимой с воздуха. Длина ее маршевых колонн на каждом из маршрутов, включая средства усиле- ния и тылы, превышала 300 км»2. К 11 мая в арденнских перевалах образовалась пробка из 41 000 транспортных средств3. Импровизация германского командования открывала широкие возможности перед французами, однако они ими не воспользовались. Первоначально главнокомандующий Гамелен «демонстрировал уве- ренность и оптимизм, считая эту войну “своей войной”, с постоянной линией фронта, с тщательно подготовляемыми и осторожными пере- мещениями войск, когда оба противника действуют с осмотрительно- стью, а исход сражения зависит только от пехоты, когда организован- ность берет верх над неожиданностью»4. Однако это была совершенно другая война, и французская оборонительная военная доктрина, покоившаяся на тезисе о неприступности «линии Мажино» и «есте- ственных преградах», например, «непроходимых лесах в Арденнах», 1   Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 100. 2   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 131–132. 3   Vaïsse M. La défaite de 1940 était inéluctable // K. Lopez, O. Wieviorka (dir.). Les mythes de la Seconde Guerre mondiale. T. 1. Paris, 2018, p. 42. 4   Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 139–140. 453 рассчитанная на войну на истощение и основанная на постулате, что противник на сможет прорвать французскую оборону, показала свою полную несостоятельность1. Французская разведка выявила скопление бронетехники Вермахта на узких лесных дорогах в Арденнах, однако сложная система взаи- модействия между сухопутными силами и ВВС не позволила быстро организовать нанесение по ней бомбовых ударов с воздуха. 12 мая тан- ковый корпус Гудериана из состава группы Клейста вышел к Маасу у Седана и уже на следующий день, не дожидаясь подхода своих ос- новных артиллерийских средств, застрявших в Арденнах, перешел к форсированию реки. Немцы уступали противнику втрое по количеству орудий. С точки зрения французского командования, оперировавшего тактическими схемами времен Первой мировой войны, подобное со- отношение сил делало невозможным любое серьезное наступление, не говоря о преодолении широкой водной преграды. Командующий 2-й армией Ш. Хюнтцигер, чьи войска держали оборону по Маасу, исхо- дил из того, что в случае германского наступления через Арденны (в которое он не верил) у него в запасе останется время, достаточное для концентрации резервов и ликвидации прорыва. Генерал не имел пред- ставления о той скорости, с которой будут продвигаться немцы. В ситуации нехватки артиллерии Гудериан сделал ставку на под- держку с воздуха. Никогда больше в ходе войны Люфтваффе не уда- валось обеспечить столь высокую степень интенсивности воздушных бомбардировок: на 4-километровом участке обороны 55-й француз- ской дивизии, занимавшей западный берег Мааса, действовало более 500 германских бомбардировщиков и штурмовиков, совершивших 1215 самолетовылетов за несколько часов2. «То, что мы наблюдали в течение 20 минут, – вспоминал солдат Вермахта, участвовавший в фор- сировании Мааса, – оставило у нас одно из наиболее глубоких впечат- лений за всю войну. Одна за другой к линии фронта на большой высоте подходили эскадрильи, перестраивались в линию, после чего первый самолет перпендикулярно земле заходил на цель, за ним второй, тре- тий и так далее. Десять или двенадцать самолетов одновременно пики- ровали вниз, как хищные птицы бросаются на свою добычу… Враг по- ражен огромной силы уничтожающим ударом, а затем подходят новые 1   Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siѐcle, p. 598; Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 139–140. 2   Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 158. 454 эскадрильи, поднимаясь в высоту, чтобы вновь броситься вниз с той же целью – расчистить путь для вторжения в районе Седана»1. Плотный огонь германских 88-мм зенитных орудий мешал англо-французской авиации противодействовать Люфтваффе. К вечеру 13 мая пехота германских танковых дивизий форсирова- ла Маас в двух местах и создала прочные плацдармы на его западном берегу. На следующий день через реку начала переправляться бро- нетехника. Одновременно севернее у г. Динан фронт союзников был прорван танковым корпусом генерала Г. Гота. Под угрозой оказался левый фланг французской 9-й армии и ее стык со 2-й армией. В штабе Жоржа не сразу оценили масштаб угрозы. 13 мая он докладывал Га- мелену о «довольно серьезных неприятностях» у Седана, но не более того2. Французов подводила связь: информацию о событиях на фронте командование получало с задержками. Сказывалось и общее нежела- ние воспринимать реалии, которые нарушали цельность довоенных планов. Однако даже с учетом этих факторов у Гамелена и Жоржа име- лись определенные основания сохранять спокойствие. На бумаге они располагали всеми возможностями купировать германский прорыв. С северо-запада к Динану подтягивалась мощная 1-я бронетанковая ди- визия резерва (150 танков). 9-й армии передавалась 2-я бронетанковая дивизия. Хюнтцигер в общей сложности располагал 300 танками, спо- собными нанести контрудар. «С ее 138 танками, половину из которых составляли “Гочкис” и В-1, – отмечает К.-Х. Фризер, – одна 3-я бро- нетанковая дивизия могла опрокинуть силы, оставленные Гудерианом для защиты плацдармов [на западном берегу Мааса – авт.]»3. Герман- ский генерал вопреки мнению вышестоящего командующего Клейста сразу направил две танковых дивизии на запад для развития наступле- ния вглубь французской территории. Для обороны тылов оставалась лишь одна танковая дивизия, явно уступавшая французским силам. Проблема заключалась в том, что французское командование так и не сумело грамотно распорядиться этими возможностями. 1-я броне- танковая дивизия, двигаясь к Маасу, попала в поток беженцев и обозов. Лишенная подвоза горючего, не имея поддержки авиации и разведки, она была разгромлена, не повлияв на ход боев в районе Динана. 2-ю бронетанковую дивизию перебрасывали на новое место дислокации 1   Цит. по: Ibid., p. 159. 2   Minart J. P. C. Vincennes, p. 138. 3   Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 199–200. 455 через десять разных железнодорожных станций; она «была буквально по частям развезена в разные районы и перестала существовать, так и не достигнув поля боя»1. Единственным реальным шансом французов переломить ситуацию в свою пользу сразу после германского прорыва являлась контратака войсковой группы генерала Ж. Флавиньи, в со- став которой входила 3-я бронетанковая дивизия. Причины, по кото- рым она не удалась, высвечивают главные недостатки французской системы управления войсками в наиболее драматичный момент кам- пании на западном фронте. Вместо того, чтобы 14 мая с ходу атаковать слабый германский за- слон, танкисты Флавиньи потратили около 10 часов на обслуживание и заправку машин, после чего командующий, получавший противоречи- вую информацию о передвижениях противника, отменил наступление. Было принято решение о переходе к обороне путем рассредоточения сил 3-й бронетанковой дивизии, которая таким образом прекратила существование как самостоятельное соединение. На следующий день развернулись тяжелые бои за деревню Стонн, контроль над которой позволял угрожать германским позициям на западном берегу Мааса. Вновь собрать воедино батальоны бронетанковой дивизии для дости- жения оперативного успеха не удалось, и битва при Стонне вылилась в многодневную серию кровопролитных столкновений тактического значения. Этот «Верден 1940 года» 17 раз переходил из руки в руки, и его удержание обошлось немцам в 27 000 убитых и раненых при общих потерях французов в 7500 человек. У Стонна свои лучшие технические качества продемонстрировали танки В2. В итоге сражения деревня осталась за немцами, которые таким образом смогли обезопасить тыл танковых дивизий, двигавшихся к Ла-Маншу. Безуспешными оказа- лись и запоздалые действия 6-й армии генерала Р. Тушона, которая по приказу Жоржа выдвигалась из глубины страны, чтобы закрыть раз- рыв между 9-й и 2-й армиями, в который вошли танки Гудериана. За «линией Мажино» находились четыре французские армии, которые не участвовали в основном сражении на Маасе, что удиви- ло немцев: командование Вермахта с начала кампании ожидало удара по левому флангу танковой группы Клейста из-за линии французских укреплений, пролегавшей всего в 20 километрах от оси наступления   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 184. 1   Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 201–204, 206–214, 241–243. 2 456 Танк B1 bis, подбитый в ходе боя за французскую деревню. Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 101I-127-0369-21 / Fremke, Heinz / CC-BY-SA 3.0 Гудериана. С целью сковывания французских резервов 16-я герман- ская армия предприняла атаку в направлении продолжения «линии Мажино». 16 мая немцы начали обстрел форта Ла-Ферте, расположен- ного на крайней западной оконечности французской линии укрепле- ний в 20 км юго-восточнее Седана. Огонь артиллерии, в том числе 230- мм тяжелых мортир, не нанес существенного урона оборонительным сооружениям1. Взять их удалось лишь благодаря применению специ- альных штурмовых групп: саперы при помощи взрывчатки подорвали бронированные купола орудийных башен и спровоцировали пожары и серию взрывов в подземных галереях2. По точному замечанию рос- сийского военного историка А. В. Исаева, «форты во Вторую мировую войну уже не были непреодолимым препятствием для армии, получив- шей опыт позиционной борьбы на Западном фронте в 1914–1918 гг.»3. 1   Ibid., p. 248. 2   Кауфман Дж. Фортификация Второй мировой войны, с. 36. 3   Исаев А. В. Антисуворов // http://militera.lib.ru/research/isaev_av2/01.html 457 Впрочем, атака 16-й армии на «линию Мажино» мало на что по- влияла. К моменту ее завершения левому флангу Гудериана уже ниче- го не угрожало. Французское командование, руководствуясь опытом Первой мировой войны, пыталось запечатывать прорыв путем фрон- тального выдвижения резервов, чтобы затем, подтянув артиллерию, постепенно выдавливать прорвавшихся на исходные позиции. Подоб- ная тактика исходила из того, что соединения противника перемеща- ются со скоростью пехотинца. Она совершенно не соответствовала тем темпам, которые демонстрировали германские танковые дивизии. Их французские аналоги, которые только и могли помочь в данной ситу- ации как средство нанесения контрударов, использовались неэффек- тивно. Ими так и не научились управлять – координировать их для выполнения одной главной оперативной задачи. Французские контра- таки распадались на действия отдельных батальонов. Выучка личного состава, техническое обслуживание, связь – все это оставляло желать лучшего1. Определенного тактического успеха добилась 4-я бронетанковая дивизия под командованием полковника де Голля, входившая в состав 6-й армии. Созданная 10 мая, она представляла собой «сырое», плохо слаженное соединение. Острой проблемой был несбалансированный состав дивизии: в ней числилось 150 танков различных типов (включая 30 машин типа В), но не хватало противотанковой артиллерии, средств радиосвязи и, главное, – мотопехоты, которой предстояло удержи- вать занятые позиции и прикрывать фланги. В распоряжении де Голля имелся один пехотный батальон, перевозимый на автобусах. Действо- вать приходилось при отсутствии поддержки с воздуха. 17–19 мая де Голль атаковал германские позиции у Монкорне к северо-востоку от Лаона. Успех в этом районе поставил бы под угрозу пути снабжения танковых дивизий Гудериана, двигавшихся к Ла-Маншу. На первых порах французским танкам удалось оттеснить немцев, нанести им чув- ствительный урон и даже захватить пленных. Однако Вермахт смог выправить положение за счет резервов мотопехоты, преимущества в артиллерии и поддержки с воздуха2. На оперативном уровне немцы неизменно упреждали все дей- ствия французского командования. Скорость вообще стала ахиллесо-   Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 205. 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 60–63. 2 458 Полковник де Голль представляет президенту Франции Лебрену танковое подразделение под своим командованием, октябрь 1939 г. Источник: Gettyimages вой пятой французских армий во Второй мировой войне. По мнению Дж. Джексона, «доктрина “методической битвы” оказалась несоответ- ствующей скорости боевых действий, практикуемой немцами… Одной из важных особенностей этой битвы [форсирование реки Маас – авт.] является практически полное отсутствие действий военной авиации союзников… Отчасти это объясняется численным отставанием ави- ации союзников, отчасти – тем, что они сосредоточили свои ограни- ченные ресурсы военно-воздушных сил не в нужном месте, а в север- ной и центральной Бельгии»1. Б. Лиддел Гарт не без основания назвал форсирование Мааса «решающим актом драмы, потрясшей весь мир»2. Р. Ремон с грустью писал, что «в принципе война была проиграна уже на пятый день немецкого выступления»3. Полковник де Голль, ставший бригадным генералом в конце мая за успешное руководство 4-й бронетанковой дивизией, отметил в своем 1   Jackson J. The Fall of France, p. 48. 2   Лиддел Гарт Б. Г. Вторая мировая война. СПб., 1999. С. 88. 3   Rémond R. Le siècle dernier, p. 279. 459 дневнике: «10 мая началась война машин. На небе и на суше главное – это механизированная сила. Противник имеет над нами преимущество. Его успехи базируются на танковых дивизиях и штурмовой авиации. И ничего другого»1. Советская пресса, далекая по своим идеологиче- ским взглядам от политических убеждений де Голля, обращала внима- ние на те же новшества ведения боя Второй мировой войны: «Мотор стал оружием боя. Это уже не просто количественное усиление боевых средств, не дополнение к ним. Мотор изменяет боевые качества войск, а значит и качество самого боя. Оснащение войск мотором дает им то, что страстно желали полководцы всех времен, – чрезвычайно высокую подвижность»2. Д. Ллойд Джордж в беседе с советским полпредом в Великобри- тании в 1932–1943 гг. И. М. Майским отмечал: «Это какая-то необык- новенная война! На немецкой стороне людей, понимаете, – офицеров, солдат – не видно… Одни машины!.. Танки, броневики, грузовые авто- мобили, мотоциклы … И, конечно, самолеты, очень много самолетов!.. Германская авиация имеет колоссальный перевес над французской и английской!.. Ничего подобного до сих пор не бывало… Нынешняя Франция не похожа на прошлую… Дух не тот… И крупных вождей у нее что-то не видно… А враг сейчас гораздо опаснее, чем в 1914 г.»3. Эту мысль подчеркивал и один из наиболее внимательных очевидцев событий, известный историк М. Блок, лично участвовавший в боях в мае 1940 г. «Немцы, – писал он, – проводили эту войну под знаком “скоростных технологий”… Наблюдая за тем, как немцы совершен- ствуют свои технологии, мы даже не пытались вникать в них, а, меж- ду тем, это было признаком новой эры вооружения. Таким образом, на поле битвы столкнулись два противника, принадлежащие к разным эпо- хам»4. По свидетельству А. Симона, многие считали, что «французский генеральный штаб готовился в 1940 году повторить войну 1914 года. И действительно, французская военная стратегия не приняла в расчет тех грандиозных перемен, которые произошли за истекшие двадцать лет»5. 1   Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. Juin 1940–Juillet 1941. Compléments 190- Juin 1940. Paris, 1981, p. 474. 2   Красная звезда. 1940. 28 мая. 3   Майский И. М. Воспоминания советского дипломата (1925–1945). Ташкент, 1980, с. 427–428. 4   Блок М. Странное поражение. Свидетельство, записанное в 1940 году. М., 1999, с. 60. 5   Симон А. «Я обвиняю!», с. 173. 460 18 мая во французском фронте зияла огромная брешь шириной 50 км. Немецкие танки достигли Лаона, откуда они могли в течение двух дней преодолеть расстояние до Парижа или продолжить движе- ние на север, в сторону Кале и Дюнкерка, чтобы окружить находив- шуюся в Бельгии группировку союзных войск. В это время в Париже уже отчетливо понимали, что на самом деле произошло под Седаном. А. Бофр, в 1939–1940 гг. работавший с генералом Думенком, вспо- минал свои ощущения после посещения штаб-квартиры верховного главнокомандования, когда там уже имели информацию о беспрепят- ственном продвижении германских колонн: «Атмосфера была похоже на ту, которая царит в доме, где лежит покойник»1. 15 мая Даладье докладывал председателю Совета министров П. Рейно: «Наши войска рассеиваются… Бегут… Битва проиграна»2. Премьер-министр Велико- британии У. Черчилль, узнав о прорыве французского фронта, не мог поверить в катастрофичность положения: «Смешно думать, что Фран- ция может быть завоевана 120 танками»3. Прилетев в Париж 16 мая на переговоры с Рейно, он «нашел здесь картину смятения и беспомощно- сти». На вопрос Черчилля о стратегических резервах Гамелен ответил: «У нас их нет»4. Премьер-министр, чтобы поддержать растерявшегося союзника, находившегося в «состоянии настоящей паники», согласил- ся предоставить в распоряжение Франции десять эскадрилий военных самолетов. При этом французы, не имевшие других дополнительных военных резервов, требовали более активного участия британской ави- ации в боевых действиях на континенте. Между тем, силы союзников в Бельгии, столкнувшиеся с перспек- тивой окружения после прорыва танков Клейста через Маас, начали отступать на запад. 17 мая немцы захватили Шарлеруа и Брюссель, а 18 мая – Антверпен. Однако Бельгия держалась увереннее, чем Нидер- ланды. После начала войны она мобилизовала 600-тысячную армию, которая соединилась с англо-французскими силами. Правительство под руководством Ю. Пьерло выступало за продолжение военных дей- ствий против гитлеровской Германии. К 20 мая союзники смогли за- крепиться на линии реки Шельда. Но в этот же день танковые соедине- 1   Beaufre A. Le Drame de 1940, p. 233. 2   Villelume P. de. Journal d’une défaite. Paris, 1976, p. 337. 3   Цит. по: Kersaudy F. De Gaulle et Churchill. La mésentente cordiale. Paris, 2010, p. 41. 4   Churchill W. Second World War. Vol. 2. London, 1948, p. 42. 461 Жан де Латр де Тассиньи (на втором плане по центру), 20 мая 1940 г. Источник: Wikimedia Commons ния германской группы армий «А» захватили г. Абвиль, замкнув кольцо окружения вокруг французских, английских и бельгийских дивизий1. По рекам Сомма и Эна французское командование начало создавать но- вую линию обороны из остатков разбитых армий и войск, перебрасыва- емых с «линии Мажино». 45-километровый участок фронта у г. Ретель на левом берегу Эны обороняли 10-я и 14-я пехотные дивизии, общее командование которыми осуществлял генерал де Латр де Тассиньи. В течение месяца солдаты де Латра сдерживали втрое превосходив- шие их по численности силы Вермахта, не давая им форсировать Эну2. 1   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 206. 2   Doughty R. The Breaking Point: Sedan and the Fall of France, 1940. Hamden, Conn., 1990, p. 328–329. 462 Однако никакой героизм не мог компенсировать стратегический про- вал военного руководства. Путь на Париж был едва прикрыт. На глазах всей страны разворачивалась катастрофа. События на фронте спровоцировали во Франции правитель- ственный кризис. Глава кабинета Рейно осуществил в нем несколько перестановок. 18–19 мая он лично возглавил военное министерство, переведя Даладье на пост министра иностранных дел. Заместителем председателя Совета министров был назначен маршал Петэн, до этого занимавший пост посла в Мадриде. А. Симон характеризовал его как человека, который «на восьмом десятке жизни сделался одним из са- мых ярых сторонников сближения с Германией, решительным против- ником франко-британского союза и, разумеется, ожесточенным врагом СССР»1. Гамелена в качестве главнокомандующего тогда же заменил гене- рал Вейган, который для этой цели был специально вызван из Сирии. «Может быть, у этих видных военачальников есть рецепт, как добиться победы?»2, – задает риторический вопрос Р. Ремон? Уже первые сове- ты Петэна и Вейгана оказались неожиданными для Рейно и президента республики Лебрена: оба военных через пять-семь дней заговорили о невозможности для французских армий устоять перед натиском про- тивника и настаивали на незамедлительном заключении перемирия с нацистской Германией. Таким образом, в ходе «битвы за Францию» «Троянский конь очутился внутри самого правительства»3 в тот самый момент, когда на фронте разворачивались решающие события. Французское командование рассматривало возможность нанесе- ния совместного с англичанами удара по группировке Вермахта с се- вера и с юга в районе между городом Аррас и рекой Соммой с целью отсечения германских танков от отстающей пехоты. Из-за целого ряда недоразумений, недоговоренностей, трагических случайностей и оши- бок командования намеченное на начало 20-х чисел мая совместное контрнаступление союзных войск так и не состоялось4. 21 мая в само- стоятельное наступление пошли части британского экспедиционного 1   Симон А. «Я обвиняю!», с. 16. 2   Rémond R. Le siècle dernier, p. 281. 3   Симон А. «Я обвиняю!», с. 17. 4   Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 89–91; Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. Paris, 2000, p. 107–108. 463 корпуса. Генералу Горту пришлось разделить силы, оставив заслон против немцев на линии Шельды. В атаке у Арраса англичане перво- начально смогли добиться определенного успеха, однако закрепить его не удалось. Из 88 английских танков, участвовавших в операции, 60 были уничтожены огнем артиллерии1. Свою эффективность в борь- бе против бронетехники вновь показали германские 88-мм зенитные пушки. 24 мая немцы захватили Булонь, 26 мая – Кале. В подобной об- становке полной несогласованности действий и взаимных обвинений командующий британских экспедиционных сил генерал Горт после получения сообщения о масштабной бомбардировке Дюнкерка отдал приказ об отступлении к побережью, не спросив разрешения у Вей- гана. Военная ситуация резко обострилась. На заседании Верховного военного совета союзников 25 мая впервые со стороны французской стороны прозвучало слово «перемирие». По словам Вейгана, «Фран- ция совершила огромную ошибку, когда вступила в войну, не обладая ни необходимым снаряжением, ни нужной военной доктриной. Воз- можно, ей придется заплатить за подобную неосторожность»2. Глав- нокомандующий не решился заговорить о перемирии, но это сделал сам Рейно, выразив, правда, сомнение, что противник согласится на него. Президент республики Лебрен, казалось, склонялся к возможности перемирия. Петэн, также присутствовавший на заседании, обрушился с критикой на английское руководство, не оказавшее, с его точки зре- ния, нужной помощи Франции: он сравнил скромные по численности силы англичан, задействованные в боях на континенте – 10 дивизий, и силы французов, насчитывавшие 80 дивизий. Тогда же впервые речь зашла об угрозе обострения внутриполитической ситуации в связи с неудачами на фронтах. «Каких только волнений не следует ожидать в случае, если армия – последняя организованная сила – окажется разби- той?» – вопрошал Вейган. Он призвал правительство «добиться пере- мирия и таким образом сохранить армию, чтобы поддержать внутрен- ний порядок»3. Именно тогда маршал Петэн предложил отказаться от англо-фран- цузского договора, подписанного 28 марта 1940 г. и запрещавшего 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 377. 2   Цит. по: Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 148. 3   Reynaud P. Au cœur de la mêlée. Paris, 1951, p. 570. 464 обеим сторонам вести переговоры с противником о заключении сепа- ратного мира без взаимного согласия1. По его мнению, следовало не- медленно спасать французскую армию от позорного поражения. Тем более, что ситуация на фронтах продолжала ухудшаться. 28 мая ко- роль Бельгии подписал акт о безоговорочной капитуляции, не преду- предив никого из союзников, а окруженная 400-тысячная группировка англо-французских войск оказалась прижата к Дюнкерку на побережье Ла-Манша. Этими событиями французские историки обычно заканчи- вают первый этап «войны всерьез», который укладывается в хроноло- гические рамки 10–26 мая 1940 г.2 Вторая фаза «битвы за Францию» с 26 мая до 10 июня 1940 г. включала в себя несколько крупных военных операций и событий, в первую очередь эвакуацию англо-французской группировки из района Дюнкерка (операция «Динамо») и битву на Сомме и Эне. 28–29 мая французское командование предприняло последнюю попытку дебло- кировать окруженные союзные войска: 4-я бронетанковая дивизия де Голля при поддержке англичан атаковала германские позиции у Аб- виля. После ее провала осталась лишь одна альтернатива капитуляции всей группировки. Уже вечером 26 мая британский экспедиционный корпус получил приказ о начале эвакуации. Правительство Велико- британии обратилось ко всем владельцам частных кораблей, катеров, шхун и лодок с призывом помочь в перевозке войск на острова. Их по- грузка на крупные корабли британского военно-морского и торгового флота проходила в порту Дюнкерка, однако импровизированные при- чалы позволили пришвартоваться к ним и небольшим суднам. Неко- торые подплывали под прикрытием огня британского ВМФ и авиации 1   См: Смирнов В. П. Две войны – одна победа. М., 2015, с. 233. 2   См., например: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 107. Хронология основных периодов военных действий в ходе «битвы за Францию» не совпадает в работах различных историков. В. П Смирнов в своей монографии (1963 г.) вы- деляет две фазы майско-июньских военных операций – до 5 июня и после, ког- да, «завершив ликвидацию окруженной группировки англо-французских войск [в районе Дюнкерка – авт.], немецко-фашистская армия возобновила наступление на Париж». См.: Смирнов В. П. «Странная война», с. 334. Ж.-Б. Дюрозель предлагает читателю 4 этапа военных действий: 10–18 мая (военная катастрофа); 18–27 мая (неудачи операции по соединению двух больших групп войск союзников, оказав- шихся оторванными друг от друга в предыдущие дни); 28 мая – 10 июня (прорыв «сплошного» фронта); 10–18 июня (крах). См.: Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 137–202. 465 Британские солдаты, попавшие в плен под Дюнкерком, май 1940 г. Источник: National Archives and Records Administration близко к берегу, и солдаты добирались до них на лод- ках и спасательных, само- стоятельно изготовленных плавсредствах1. В ходе операции «Дина- мо» под непрерывным огнем артиллерии и бомбардиров- ками противника до Вели- кобритании морем добра- лось более 340 000 военных (200 000 англичан, 130 000 французов и 15 000 бельгийцев). В этой битве были потеряны полови- на всего английского тяжелого вооружения и все снаряжение; 40 000 французских солдат и офицеров, оборонявших плацдарм, оказались в плену. Однако британский экспедиционный корпус был спасен, сохра- нилась кадровая армия, получившая бесценный боевой опыт, а немцы лишились такого количества самолетов, что дюнкеркская операция предстала в глазах союзников как «придающий уверенности подвиг»2. Вместе с тем, делая доклад для членов британского парламента 4 июня 1940 г. об итогах ожесточенной битвы у Дюнкерка и военной ситуа- ции в целом, Черчилль признал, что во Франции и Бельгии за первые четыре недели войны произошла «колоссальная военная катастрофа», последствия которой трудно предвидеть. Он пообещал, что британцы и дальше «будут сражаться за Францию»3. До сих пор в научной литературе высказывают разные предполо- жения по поводу загадочного решения Гитлера, который на двое суток 1   См. подр.: Типпельскирх К. фон. История Второй мировой войны, 1939–1945. СПб., 1999, с. 116–118. 2   Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 155. 3   Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 24. 466 до сражения остановил движение танковых дивизий Гудериана в сторо- ну Дюнкерка. Дж. Джексон и Ж.-Б. Дюрозель, а также немецкий воен- ный историк, в годы войны генерал пехоты Вермахта К. фон Типпель- скирх полагают, что нацистское руководство боялось ослабить южный фланг наступающей немецкой армии. К этой точке зрения склоняется и О. Вьевьорка1. Известный российский и советский ученый-франко- вед и ведущий специалист по вопросам участия Франции во Второй мировой войне В. П. Смирнов считает, что Гитлер хотел сохранить танковые войска для последующих операций и остановил их, при- казав действовать пехоте и авиации. Английский военный историк Д. Дивайн в книге «Девять дней Дюнкерка» (1963 г.) высказывает предположение, что Гитлер допустил возвращение в Великобританию деморализованных английских солдат с целью вызвать чувство страха и растерянности в английском народе и побудить правительство стра- ны к капитуляции. Российский исследователь Я. А. Бутаков указывает на желание Гитлера таким образом облегчить условия для дальнейших переговоров с Великобританией о мире. В. П. Смирнов отрицает гипо- тезу о нежелание Гитлера «окончательно порвать» с Великобританией в надежде, что в результате победы над Францией в Англии сформи- руется прогерманское правительство, которое заключит мир с Третьим Рейхом, и вновь подчеркивает, что Гитлер просто хотел «беречь танки до окончания войны»2. Эту версию поддерживает А. В. Исаев, отме- чающий сомнения германского командования по поводу возможного удара окружаемых союзнических войск в юго-западном направлении для соединения с основной массой французских сил3. Последняя надежда французского командования, потерявшего треть армии и располагавшего теперь во Франции только двумя бри- танскими дивизиями, связывалась с возможным успехом в битве на Сомме и Эне, где была создана непрерывная линия обороны (так на- зываемая «линия Вейгана»). На рассвете 5 июня немцы перешли в на- ступление по всему фронту. Германские войска перегруппировались в соответствии с довоенными планами. Группа армий «А» дислоци- ровалась от Лаона до реки Мозель; группа армий «В» располагалась 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 377. 2   Смирнов В. П. Падение Франции 1940 года // Эхо Москвы. 5 июня 2010 г. https:// echo.msk.ru/programs/netak/684872-echo/ 3   Алексей Исаев. Блицкриг 1940 года. Бросок к Ла-Маншу. 2 Часть // https://www. youtube.com/watch?v=wZpw1Nd2AdM&t=1577s 467 западнее вдоль Соммы; группа армий «С» находилась на востоке, до- ходя своим левым флангом до швейцарской границы. 136 немецким дивизиям противостояли всего 63 дивизии союз- ников, «потрепанные, недоукомплектованные и плохо оснащенные»1. Однако это были уже побывавшие в боях, знакомые с немецкой такти- кой части, и они упорно сражались2. Попытка Вермахта взять француз- ские позиции «в лоб» вылилась в серию боев, во многом похожих на «методические сражения» времен Первой мировой, к которым фран- цузская армия готовилась все межвоенные годы. На первых порах их результаты были для немцев обескураживающими: «Двое суток южнее Амьена 24-я пехотная дивизия сдерживала танки 9-й и 10-й немецких танковых дивизий. Поле боя превратилось, как свидетельствовали оче- видцы, в кладбище германских танков. На канале Элет захлебнулись под огнем французской артиллерии все немецкие атаки в направлении Шмен-де-Дам. Наступавший с плацдарма южнее Перонн 16-й танко- вый корпус встретил мужественное сопротивление 19-й и 29-й фран- цузских пехотных дивизий и контратаки слабой 1-й бронетанковой дивизии. Успех в ожесточенном двухдневном бою был достигнут нем- цами дорогой ценой»3. Однако более чем двукратное численное превосходство Вермахта, его в целом более совершенная тактика и преобладание Люфтваффе в воздухе не оставляли французам шансов. Германские войска, про- рвав французскую оборону на реках Сомма и Эна и используя в первом эшелоне танковые соединения, быстро развили наступление в глубь Франции. 7–10 июня оборонительные сооружения французов оказа- лись прорванными между Марной, Сеной и Уазой, началось движение Вермахта в сторону Парижа. Несмотря на ожесточенные бои, 8 июня немцы взломали фронт на реке Эне, а 9 июня перешли в наступление в Шампани. Превосходство Вермахта в количестве людских ресурсов и техники, преобладание в воздухе немецкой авиации, стремительные бронетанковые атаки свели на нет сопротивление союзников. 12 июня главнокомандующий союзнической армией генерал Вейган «отдал приказ о всеобщем отступлении»4. 1   Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 438. 2   Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 315–316. 3   Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 252–253. 4   См. подр.: Bachelier Ch. L’armeé française entre la victoire et la défaite // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1, p. 80. 468 Правительство Рейно после реорганизации 5 июня 1940 г. Второй справа – де Голль. Источник: Gazette Drouot 5 июня из-за резкого ухудшения военной ситуации Рейно вновь переформировал правительство, из которого он удалил Даладье и включил несколько преданных ему людей, среди которых оказался и генерал де Голль, занявший пост заместителя военного министра. В своем кабинете Рейно оставил маршала Петэна, который, в чем не сомневался ни председатель Совета министров, ни генерал, «служил ширмой для сторонников перемирия». Но «лучше уж иметь его вну- три, чем снаружи», – заметил Рейно, повторяя известное выражение»1. В беседе с де Голлем Рейно твердо настаивал на продолжении военных действий, «несмотря ни на что», рассказывая генералу, «до какой сте- пени в правительственных кругах сильны пораженческие настроения», и предложил ему отправиться в Лондон, чтобы убедить англичан в на- мерении Франции бороться до конца, «даже в заморских территориях, если это понадобится». Де Голль должен был также добиться от Чер- чилля увеличения английской военной помощи: посылки во Францию 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 73. 469 авиации и переброски на континент эвакуированного из Дюнкерка во- енного контингента1. По свидетельству де Голля, «после эвакуации ан- глийских войск из Дюнкерка английская авиация принимала лишь эпи- зодическое участие в сражении. За исключением отряда истребителей, который сражался вместе с нашей авиацией, английские эскадрильи базировались на территории Великобритании и находились слишком далеко, чтобы оказать действенную поддержку нашим войскам, непре- рывно отходившим к югу»2. 9 июня де Голль улетел в Лондон, где произошла его первая встре- ча с британским премьер-министром, во многом определившая его судьбу. Черчилль не выполнил просьбу Рейно («мою настойчивую просьбу перебазировать хотя бы часть английской авиации взаимо- действия на аэродромы южнее Луары Черчилль категорически откло- нил»3,  – пишет де Голль в своих мемуарах), хотя, как указывает его биограф Ф. Керсоди, он послал в Нормандию канадскую дивизию, а 51-й шотландской дивизии было приказано остаться во Франции, как и уцелевшим в недавних боях частям британской механизированной бригады. Однако Черчилль потерял «прежнее непоколебимое доверие к французской армии и начал серьезно сомневаться в способностях ее командования»4. Совместные военные действия Лондона и Парижа фактически прекратились. 6 июня в беседе с канадским премьер-ми- нистром Маккензи Кингом он признался, что не уверен, «возможно ли будет поддержать Францию в войне»5. Черчилль знал через британские дипломатические каналы, что пораженцы усиливают свои позиции во французских политических кругах, а враг угрожает Парижу. 10 июня Муссолини объявил войну Франции, бросив против нее 32 итальян- ские дивизии. Военные действия велись у Ментоны и в Альпах. По словам де Голля, «наступила предсмертная агония»6. В подобной об- становке правительство Третьей республики решило покинуть столицу и переехать в Бриар, куда Черчилль намеревался прилететь на перего- воры с Рейно. 1   Там же, с. 74–75. 2   Там же, с. 78. 3   Там же. 4   Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 49. 5   Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 128. 6   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 80. 470 Итак, в «битве за Францию» наступила заключительная фаза – «всеобщее отступление», которое сопровождалось резким противосто- янием внутри французского правительства «партии войны» (сторон- ники Рейно) и «партии мира» (пораженцы, группировавшиеся вокруг Петэна и Вейгана). Этот этап – с 10 июня до подписания Францией перемирия с Третьим Рейхом 22 июня – оставил наиболее тяжелый след во французской коллективной памяти. Известный французский ученый П. Ори пишет о «национальном декадансе» и «духовном шоке» французского населения: «поражение разрушило и надолго скомпро- метировало образ, который интеллектуалы создавали, опираясь на на- дежность национальной армии и одновременно стратегии, утвержден- ной политическим режимом»1. И. М. Майский подтверждает эту мысль в своих воспоминаниях: «Великая страна, имевшая за плечами столь славную многовековую историю, оказалась в состоянии политическо- го, военного и психологического паралича»2. 12 июня немцы форсировали Сену и 14 июня вошли в Париж, объ- явленный французским командованием «открытым городом» (за это решение Вейгана впоследствии обвинят в государственной измене). Германские танки прорвали фронт в Шампани. Выдерживала натиск немцев лишь «линия Мажино», хотя с нее частично сняли войска. И хотя Черчилль на встречах с представителями французского прави- тельства 11 и 13 июня по-прежнему настаивал на продолжении воен- ных действий (англичанам требовалось не менее года, чтобы создать 20-25 новых дивизий)3, дух пораженчества возобладал не только в во- енных, но и в политических кругах Третьей республики. На правитель- ственных встречах генерал Вейган рисовал апокалиптическую картину состояния французской армии: ею оставлены последние оборонитель- ные рубежи в нижней Сене, Уазе и Марне; люди измучены и падают от усталости и недосыпания; нет ни одного батальона в резерве; числен- ное превосходство врага угнетает. «Мы легко вошли в войну 1939 года, даже не подозревая о мощи немецкого оружия», – восклицал Вейган4, забыв о том, что он сам годом ранее весьма высоко оценивал потенци- ал французской армии. 1   Ory P., Sirinelli J-F. Les intellectuels en France de l’affaire Dreyfus à nos jours. Paris, 1992, p. 122. 2   Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 438. См. также: Ратиа- ни  Г.  М. Конец Третьей республики. М., 1964, с. 171. 3   Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 54. 4   Villelume P. de. Journal d’une défaite, p. 407. 471 Маршал Петэн поддерживал пессимистические заявления Вейга- на. Тогда же, в ставке главнокомандующего в Бриаре, где проходило совместное совещание военно-политического руководства Франции и Великобритании, произошла известная сцена, описанная в «Военных мемуарах» де Голля: «Желая разрядить обстановку, Черчилль обратил- ся нему [Петэну – авт.] в несколько шутливом тоне: “Ну, что вы, госпо- дин маршал! Припомните Амьенское сражение в марте 1918 г. Ведь как были плохи тогда дела! В то время я вас посетил в вашей ставке. Вы мне изложили свой план, а через несколько дней фронт был восста- новлен”. Петэн сурово ответил: “Вы правы, фронт был восстановлен. Тогда прорыв был на вашем английском участке фронта. Однако я по- слал сорок дивизий, чтобы выручить вас из беды. Сегодня разбитыми оказались мы. Где же ваши сорок дивизий?”»1. Маршал, поддержанный Вейганом, потребовал или немедленного заключения перемирия, или немедленной переброски всей английской авиации на французский фронт, с чем не мог согласиться Черчилль2. Последнему было известно, что и другой заместитель председателя Со- вета министров Франции – К. Шотан – примкнул к группе пораженцев, усилив ее. Рейно пообещал «не прекращать борьбы», но становилось ясно, что «он не намерен расставаться с Петэном и Вейганом, словно еще надеясь в один прекрасный день сделать их сторонниками своей политики»3. Пытаясь найти выход из сложившейся трагической ситу- ации, британский премьер-министр, впрочем, как и Рейно, писал одно за другим послания американскому президенту с просьбой, в «сложив- шейся чрезвычайно серьезной ситуации», оказать Франции военную помощь, получая в ответ лишь вежливые и дружеские выражения со- чувствия и призывы «и дальше бороться за демократию». По словам де Голля, теперь ничто не могло скрыть тот факт, что в «Соединенных Штатах Франция уже не высоко котируется»4. 13 июня Черчилль в пятый раз с начала немецкого наступления приехал во Францию, в Тур, куда перебралось правительство Третьей республики. Встреча с французскими министрами происходила в край- не напряженной обстановке. Рейно был в растерянности. С одной сто- 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 84. 2   См.: Villelume P. de. Journal d’une défaite, p. 411; Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 137. 3   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 85. 4   Там же, с. 81. 472 роны, как он сказал об этом Черчиллю, со слов Вейгана «французская армия находится в безнадежном положении», поэтому «неизбежно и необходимо» заключить перемирие, которое спасет армию и народ. С другой стороны, сам председатель правительства и большинство членов его кабинета склонялись к продолжению войны на территории французской Северной Африки, где, как считалось, население требо- вало продолжения войны1 и располагались французские вооружен- ные силы численностью в 300 000–400 000 человек. По утверждению В.  П.  Смирнова, правительство имело полную возможность перебро- сить в Северную Африку требуемые сухопутные и воздушные соеди- нения: «В то время германская армия не могла проникнуть в Северную Африку, ибо единственный возможный путь проходил через Среди- земное море, на котором господствовал англо-французский флот»2. К тому же, замечает специалист по истории Северной Африки в годы Второй мировой войны К. Левисс-Тузэ, «все руководители теа- тров военных действий вне территории метрополии не представляли масштабов катастрофы, переживаемой французскими армиями, и отка- зывались признать поражение». Против перемирия с немцами первона- чально резко выступал генерал-губернатор Марокко и главнокоманду- ющий вооруженными силами, расположенными в Северной Африке, генерал Ш. Ногес. Узнав о намерении ставшего 16 июня главой пра- вительства Петэна немедленно заключить мир с Третьим Рейхом, он послал телеграмму Вейгану: «Вся Северная Африка глубоко потря- сена. Войска Сухопутных и Морских сил требуют продолжить борь- бу, чтобы спасти честь и сохранить за Францией Северную Африку». В противном случае, предупреждал Ногес, «мы навсегда потеряем до- верие местного населения, если не сделаем какой-то жест в этом на- правлении». Генерал был готов с разрешения правительства «взять на себя отвественность за данное решение», которое поддержали тогда все губернаторы французских колоний в Африке3. Учитывая все эти обстоятельства, Черчилль настаивал на том, чтобы Франция не выходила из войны: «Мы должны драться, мы бу- 1   См. подр.: Truchet A. L’Armistice de 1940 et l’Afrique du Nord. Paris, 1955. 2   Смирнов В. П. «Странная война», с. 341. 3   Цит. по: Levisse-Touzé Ch. Les chefs militaires face à la défaite (16 juin 1940– 10 juillet 1940) // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (ed.). Militaires en république, 1870– 1962, p. 648. См. также: Levisse-Touzé Ch. L’Afrique du Nord dans la guerre: 1939- 1945. Paris, 1998, p. 64–75. 473 дем драться и именно поэтому мы просим наших друзей продолжать борьбу»1. По словам премьер-министра, британским вооруженным силам требовалось время для наращивания своего потенциала: «Мы просим вас [французское правительство – авт.] продолжать сражать- ся так долго, как вы сможете, если не в Париже, то по крайней мере за его пределами, в провинции или в Империи. Мы думаем, что по- добное сопротивление могло бы длиться очень долго, особенно если Франция сможет рассчитывать на американское обещание оказать ей поддержку». Он уверял Рейно, что после месяцев страданий настанет «момент, когда гитлеровский режим дрогнет. Главным образом, если США облекут в более конкретную форму помощь союзникам и если они решатся объявить войну Германии. Тогда очень возможно, что день победы окажется не таким далеким, каким он представляется се- годня. Что бы ни случилось, британское правительство намеревается продолжить войну; мы убеждены, что сокрушим Гитлера и его режим; мы не изменим наши военные цели; мы всегда будем добиваться раз- рушения этой системы; мы не будем слушать никакого предложения о мире, исходящего от нее»2. Однако, несмотря на призывы Черчилля, Рейно все же попро- сил британское правительство освободить Францию от обязательств договора 28 марта 1940 г., что означало вероятность ее вступления в переговоры с Третьим Рейхом об условиях перемирия3. Петэн вновь потребовал окончания войны для спасения Франции и армии, а также для предотвращения внутренних беспорядков. «Партия мира» показа- ла свое лицо, когда генерал Вейган, чтобы убедить присутствовавших на заседании 13 июня в необходимости срочно заключить перемирие, вдруг «сообщил ошалевшим министрам заведомую ложную новость, что Торез [лидер ФКП, находившийся с 1939 по 1944 гг. в Москве – авт.] только что обосновался в Елисейском дворце»4. По свидетельству одного из присутсвовавших на этом заседании министров, генерал Вейган внезапно встал и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся «в страшном волнении, с криком: “Коммунисты завладели Парижем! В городе беспорядки! Морис Торез в Елисейском дворце!”. Вейган потребовал, чтобы немцам было немедленно отправлено пред- 1   Цит. по: Spears E. Assignment to catastrophe. London, 1954, p. 207. 2   Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 770. 3   См.: Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 158. 4   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 122. 474 ложение о перемирии. “Мы не можем отдать страну коммунистам, это наш долг перед Францией!”»1. Связавшись по телефону со столичным префектом, министр внутренних дел Ж. Мандель тут же опроверг сло- ва Вейгана: «в Париже все спокойно, нет ни беспорядков, ни уличных боев. Маневр Вейгана сорвался»2. Но это не помешало последнему вместе с Петэном настаивать на перемирии с немцами. В правительстве Рейно к этому времени пятеро из 23 министров являлись сторонниками пораженческой тактики двух высших военных чинов Третьей республики. По свидетельству де Голля, многие депу- таты и министры однозначно высказывались за продолжение военных действий. Он называет имена председателей обеих палат парламента Э. Эррио и Ж. Жанненэ и особенно выделяет Ж. Манделя, чей приход в кабинет Рейно в мае 1940 г. был расценен как знак решимости Фран- ции активно сражаться с Германией. Мандель безоговорочно выступал против перемирия с немцами, считая, что «отстоять независимость и честь Франции возможно, лишь продолжая войну»3. Сторонниками борьбы с гитлеровской Германией являлись и министр морского флота С. Кампинши, и заместитель военного министра де Голль. Черчилль тогда не согласился предоставить Франции право под- писать с Германией сепаратный мир – «не надо просить Великобрита- нию отказываться от торжественного обязательства, которое соединя- ет две страны»4. Именно в тот момент он, вероятно, всерьез задумался о том, чтобы найти среди французских политиков или военных того, кто смог бы и захотел вместе с Великобританией продолжить войну против Германии, опираясь на сильный флот и колониальные владения Республики. Его выбор остановился на бригадном генерале де Голле. Во-первых, Черчилль к этому времени был окончательно разочарован в часто менявшемся поведении Рейно, который «связывал свои надеж- ды исключительно с американской помощью и ни разу не заговорил [с Черчиллем – авт.] о продолжении войны в Северной Африке», то есть, как считал премьер-министр, «уже сделал шаг навстречу капи- туляции»5. Напротив, в де Голле Черчилль увидел «героя легенды, человека скромного, сдержанного, невозмутимого и решительного»; 1   Цит. по: Симон А. «Я обвиняю!», с. 10. 2   Там же. 3   См.: Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 90. 4   Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 161. 5   Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 65. 475 он казался ему единственным, кто верил в возможность дальнейше- го ведения Францией военных действий «среди всеобщей паники»; де Голль ассоциировался у британского премьер-министра с «человеком Судьбы»1. Во-вторых, де Голль являлся членом правительственного кабинета, что «закладывало фундамент республиканской законности в поведение того [де Голля – авт.], кто поддержит Францию в войне»2. В-третьих, де Голль обладал опытом проведения удачных военных операций в современной войне и был известным критиком устаревшей французской военной доктрины, полностью дискредитировавшей себя в мае-июне 1940 г. Риск Великобритании остаться один на один с «державами Оси» вырос 15 и 16 июня, когда военная ситуация максимально обостри- лась. После захвата Парижа немцы предприняли наступление по двум главным направлениям. В восточной части фронта они рвались в сто- рону Сен-Дизье и Труа. 15 июня несколько германских дивизий пе- решли через Рейн и завершили окружение «линии Мажино». С 18 по 20  июня курсанты из Сомюра, героически сопротивляясь, задержали на несколько дней продвижение частей Вермахта, однако не смогли предотвратить форсирование ими Луары. В итоге образовалось две бреши, в которые смогли устремиться германские войска с западной (район Пуату) и восточной (вдоль течения рек Роны и Соны) стороны от Центрального массива. Серьезным препятствием для сопротивле- ния французской армии стали «колонны беженцев, которые начинали опасным образом смешиваться с действующими войсками»3. Правда, итальянским армиям так и не удавалось преодолеть аль- пийские перевалы. Муссолини, по словам И. М. Майского, решил лю- бой ценой «урвать для себя кусок лакомой добычи», ведь «битва за Францию по существу была решена силой германского оружия»4. На- кануне объявления войны Франции дуче сказал маршалу П. Бадольо: «Мне нужно лишь несколько тысяч убитых, чтобы сесть за стол пе- реговоров победителем»5. 21 июня, когда в Компьене уже готовилась церемония подписания франко-германского перемирия, итальянские войска развернули масштабное наступление в Альпах. Его подготовка 1   Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 162. 2   Rémond R. Le siècle dernier, p. 287. 3   Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 176. 4   Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 438-439. 5   Цит. по: Белоусов Л. С. Муссолини, с. 264. 476 оставляла желать лучшего: у итальянцев не было разработанных пла- нов наступательных действий против Франции. Расчет делался на то, что она уже проиграла войну на Северо-Восточном фронте, а Ита- лия имела численное превосходство: 175  000 французов, сведенным в Альпийскую армию, противостояли 300  000 итальянцев. К концу июня в Альпах остались лишь второочередные французские дивизии класса  В. Однако командовавший ими талантливый генерал Рене Ольри располагал опорными укреплениями «малой линии Мажино» и имел под своим командованием элитные подразделения альпийских стрелков (3500 человек)1. Кроме того, он мог самостоятельно оцени- вать обстановку и принимать основные решения: штаб-квартира вер- ховного главнокомандования как таковая перестала существовать. Громоздкая многоэтажная штабная конструкция управления войска- ми, совершенно не готовая к германскому удару на севере, не стесняла инициативу Ольри, что давало ему возможность более гибко реагиро- вать на события на фронте2. Итальянское наступление практически сразу начало выдыхаться. Войска были не приспособлены к ведению операций в условиях вы- сокогорья. После тяжелых переходов пехотинцы, потерявшие по пути артиллерию, оказывались у французских фортов без всякой возмож- ности атаковать их. Авиация, не имея отработанных схем проведения бомбардировок в горных условиях, не могла служить им серьезной поддержкой3. Французы же действовали эффективно. «Как только началось итальянское наступление, французские военные увидели те трудности, с которыми сталкивается враг, и удачно предусмотрели собственные шаги. Практически везде аванпосты успешно сдерживали штурмовавших. Отряды лыжников и подвижные батареи применялись настолько удачно, что их одних хватило бы для того, чтобы лишить итальянское наступление любых шансов на успех. Контратаки … “от- брасывали итальянцев на исходные позиции”»4, – отмечает француз- ский военный историк Р. Карье. За две недели боев в Альпах итальян- цы, практически нигде не продвинувшиеся вперед, потеряли убитыми 1   Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 378. 2   Carrier R. Réflexions sur l’efficacité militaire de l’armée des Alpes, 10–25 juin 1940  // Revue historique des armées, 2008, no. 250, p. 87–88. 3   Rochat G. La campagne italienne de juin 1940 dans les Alpes occidentales // Revue historique des armées, 2008, no. 250, p. 82–83. 4   Carrier R. Réflexions sur l’efficacité militaire de l’armée des Alpes, p. 89. 477 630 человек при французских потерях всего в 37 человек1. Дивизиям Ольри пришлось сражаться и против немцев, наступавших с запада и с севера. В целом ряде мест им удалось задержать продвижение против- ника, используя тактику гибкой обороны. Однако все это не могло отменить того факта, что Франция терпе- ла военно-политическую катастрофу. Она усугубляла положение сто- ронников Рейно, число которых неумолимо уменьшалось. Оказавшись в Туре, министры, расселенные в удаленные друг от друга замки, ли- шенные возможности работать в привычных условиях, неуверенные в собственной судьбе, как и в судьбе страны, «необратимо разделились», «партия мира» усилила свои позиции, и Рейно даже был вынужден прибегнуть к угрозе уйти в отставку, чтобы укрепить свою позицию2. К тому же, скорость разворачивавшихся событий, не оставляла време- ни для глубокого анализа альтернативы перемирию и сплочения рядов политической элиты. И все же дебаты, ожесточенные и длительные, продолжали разворачиваться в среде политических деятелей и воен- ных, которые пытались решить для себя три главные вопроса, связан- ные с возможным развитием ситуации3. Первый сводился к тому, в со- стоянии ли Франция остановить продвижение врага и восстановить на национальной территории сплошную линию фронта? Второй вопрос формулировался следующим образом: существует ли реальный шанс продолжать борьбу в Северной Африке? Если на первый вопрос ответ – отрицательный – стал очевнид- ным уже к середине июня, то по второму велись (и ведутся до сих пор) дискуссии. Одни заверяли, что по другую сторону Средиземного моря находилось достаточно вооруженных сил и ресурсов, чтобы отразить вторжение противника. И такой была первоначальная реакция пре- жде всего тех, кто командовал этими французскими подразделениями. Другие утверждали, что перемирие позволило избежать оккупации Се- верной Африки «державами Оси» и в конечном итоге сделало возмож- ной высадку англо-американских союзников в ноябре 1942 г. Третий вопрос являлся самым важным – станет ли «фактическое или юриди- ческое прекращение сражений на французской земле окончанием во- 1   Guelton F. La bataille des Alpes // C. Lévisse-Touzé (dir.). La Campagne de 1940. Paris, 2001, p. 266. 2   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 121–122. 3   Rémond R. Le siècle dernier, p. 287. 478 Де Голль и Черчилль. Источник: Wikimedia Commons йны между [западными  – авт.] демократиями и Германией»1. Все больше руководителей Третьей республики склоня- лось к тому, что конец боевых действий во Франции будет означать завершение войны. Хотя Мандель, например, раз- говаривая с де Голлем «как раз в тот момент, когда… первые немецкие части вступили в Париж», смело утверждал, что «во всяком случае мировая во- йна только начинается» 2. Черчилль чувствовал «от- ступление» французского политического класса, и все его устремления в эти драматические дни 15–17 июня были связаны с судьбой флота республики, который по своей мощи тогда являлся четвертым в мире (после английского, американского и японского). Его присоединение к германскому и итальянскому флотам изменило бы соотношение сил на море в крайне неблагоприятную для Великобритании сторону и об- легчило бы возможность вторжения немцев на Британские острова. Таким образом, подчеркивает И.  М.  Майский, «дальнейшая судьба французского флота превращалась в вопрос жизни и смерти для Ан- глии»3. Принимая во внимание обострение военной ситуации на фран- цузском фронте, днем 16 июня британское правительство согласилось дать «свое полное согласие на французский демарш, направленный на ознакомление [выделено нами – авт.] с условиями перемирия для Франции … при обязательном условии, что французский флот будет немедленно направлен к английским портам во время переговоров. 1   См подробнее: Ibid, p. 284. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 90. 3   Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 440. 479 Правительство Его Величества, намеренное продолжать войну, ни- коим образом не рассматривает себя в качестве присоединившегося к вышеуказанной просьбе об условиях перемирия»1. В тот же день, 16 июня, в Лондон для встречи с Черчиллем прибыл де Голль, послан- ный Рейно для обсуждения перспектив переезда французского кабине- та в Алжир. Однако пока он добирался до Англии, Рейно, вновь попав под влияние Петэна, обратился к Черчиллю с телеграммой, испраши- вавшей согласие английского правительства на выяснение условий пе- ремирия, на которое Черчилль дал ответ еще утром того же дня. В Лондоне де Голль сначала имел беседу с главой франко-британ- ской комиссии по закупкам Ж. Монне и послом Корбеном, которые рассказали ему о проекте создания англо-французского союза, факти- чески союзного государства с едиными правительством и парламентом, колониями и флотом; с общими обороной, ведомством иностранных дел, финансами и экономической политикой, а также автоматическим двойным гражданством2. Его цель заключалась в том, чтобы, даже если вся территория страны будет оккупирована, Франция смогла бы «про- должать борьбу до тех пор, пока неисчерпаемые ресурсы обеих импе- рий и США не принесут ей победу»3. По мнению английского биогра- фа Ш. де Голля Ч. Уильямса, это был «мягко говоря … амбициозный план, и было безрассудством полагать, что его когда-нибудь примут в расчет. Все понимали, что реализация плана потребует времени и уси- лий, однако в тот момент он не казался невыполнимым и виделся един- ственным способом удержать Францию в состоянии войны»4. Де Голль одобрил идею союза и тут же позвонил Рейно, который вместе с правительством 14 июня переехал в Бордо. Генерал объяс- нил председателю Совета министров, что английский кабинет еще не ознакомлен с проектом, но в случае его одобрения обратится к фран- цузскому правительству, и это, как он считал, укрепит позиции Рейно: «Не исключено, что такое предложение… склонит наших министров к попытке усилить сопротивление или заставит по крайней мере по- 1   Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 181. 2   См. подр.: Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 68–72; Обичкина Е. О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М., 2012, с. 7–8. 3   Ферро М. История Франции, с. 454. 4   Уильямс Ч. Последний великий француз. Жизнь генерала де Голля. М., 2003, с. 127. 480 временить с капитуляцией»1. Глава французского кабинета согласился и вновь подтвердил свое твердое намерение сохранить участие Фран- ции в войне. На вечер 16 июня было назначено очередное заседание правительства, на котором Рейно – после его принятия британцами – собирался огласить проект англо-французского союза. Черчилль, пер- воначально скептически настроенный к инициативе Монне-де Голля, в итоге склонился к ее поддержке, надеясь на то, что план учреждения союзного государства предоставит Рейно «способ убедить своих кол- лег в правительстве в материальной и моральной возможности продол- жить борьбу»2. Однако, вернувшись вечером во Францию, де Голль с изумлени- ем, граничившим с отчаяньем, узнал, что Рейно на заседании Совета министров столкнулся с серьезной оппозицией, потребовавшей не- медленного начала переговоров о перемирии с Германией. Еще днем 16 июня большиснтво кабинета по-прежнему стояло за продолжение войны. Один из министров даже утверждал в беседе с А. Симоном, что «решено перенести совет министров в Перпиньян – город на франкои- спанской границе. Оттуда можно было легко перебраться воздушным путем в северо-африканские владения Франции»3. Однако после мно- гочасовой «обработки» министров, требовавших продолжения войны, и беседы Рейно с генералом Вейганом и своей любовницей графиней Элен Ле Порт, выступавшей за капитуляцию, ситуация изменилась. На вечернем заседании Совета министров заместитель главы пра- вительтсва К. Шотан потребовал немедленного обращения к немцам с предложением о перемирии. По его словам, «если условия окажутся неприемлимыми … французский народ с тем большей энергией будет продолжать войну». Ему возражал Ж. Мандель: «как только Франция заговорит о перемирии, ни одного французского солдата нельзя будет снова заставить сражаться»4. Из уст сторонников мира слышались рез- кие антибританские речи и антикоммунистические призывы. Рейно не удалось убедить коллег в целесообразности создания союзного с Великобританией государства, после чего он заявил о своей отставке. В присутствии председателей Палаты депутатов и Сената – Э. Эррио и Ж. Жанненэ – он предложил президенту А. Лебрену кандидатуру 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 94. 2   Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 74. 3   Симон А. «Я обвиняю!», с. 13. 4   Там же, с. 14. 481 «глашатая пораженцев» Ф. Петэна1. По убеждению генерала де Голля, «это предвещало явную капитуляцию», да и сам Рейно не питал ника- ких «иллюзий относительно прихода к власти маршала Петэна. Но в то же время он производил впечатление человека, почувствовавшего облегчение от того, что с него свалилась такая огромная ответствен- ность»2. Встретившись с ним поздно вечером 16 июня, де Голль сооб- щил теперь уже бывшему главе кабинета о своем решении вернуться в Лондон, чтобы оттуда продолжить борьбу против Третьего Рейха. В качестве «прощального жеста» Рейно взял из секретного правитель- ственного фонда 100 000 франков и тайно переправил их с посыльным в Великобританию3. Де Голль много думал о судьбе Рейно, о котором он писал, как о человеке, «ни разу в эти драматические дни… не потерявшем самооб- ладание… Глава правительства видел, как разваливается государство, как паника овладела народом, как отрекаются союзники и теряют при- сутствие духа самые выдающиеся руководители… В таких условиях ум Поля Рейно, его мужество, его авторитет растрачивались впустую. Он больше уже не мог совладать с бурной лавиной событий… Вести войну, не жалея усилий, или немедленно капитулировать – третьего выхода не было. Будучи не в силах твердо поддержать первое решение, он уступил место Петэну, который целиком и полностью поддержал второе»4. Историк Р. Ремон дает менее эмоциональное, но более по- нятное с политической точки зрения объяснение отставки главы пра- вительства. По мнению ученого, Рейно покинул свой пост, увидев, что «большинство министров склоняется к открытию переговоров» с не- мецким руководством; он действовал в рамках парламентской респу- бликанской традиции «уважения мнения большинства», и 16 июня при смене власти «не было и тени государственного переворота»: Петэн законно был назначен главой кабинета, правда, одобрения нижней па- латы парламента он не получил, учитывая физическую невозможность быстро созвать депутатов в условиях войны, неразберихи и возникше- го правительственного кризиса5. 1   Эррио Э. Эпизоды. 1940–1945. М., 1961, с. 84. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 98. 3   См. подробнее: Уильямс Ч. Последний великий француз, с. 130; Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 107. 4   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 99. 5   См.: Rémond R. Le siècle dernier, p. 288. 482 Историки по-разному трактуют и поведение Рейно, который поз- же будет отказываться от того, что именно он предложил кандидатуру Петэна, и ту роль, которую проект англо-французского союза сыграл в судьбе кабинета Рейно. Е. О. Обичкина вслед за Ж.-Б. Дюрозелем называет его «отчаянной попыткой» спасти франко-британские союз- нические отношения и «не дать Франции выйти из войны», высказывая сомнения в серьезности проекта, «который, возможно, служил лишь для того, чтобы поддержать противников перемирия в правительстве и в палате»1. К. К. Парчевский, правовед, журналист, общественный де- ятель, в 1920 г. эмигрировавший из Советской России и вернувшийся на родину в июне 1941 г., являлся очевидцем происходивших во Фран- ции трагических событий. По его утверждению, большинство полити- ков летом 1940 г. высказывалось за продолжение борьбы, но военные, вызывая колебания у министров и депутатов, нагнетали обстановку, проект создания союзного государства называли «чушью», предрекая Франции превращение в «великобританский домен» и «утрату всяко- го признака политической независимости»: нельзя управлять страной из-за моря. Многие министры впали «в состояние полной прострации, лишившись способности что-либо предпринимать и решать»2, они «на- ходились в состоянии депрессии и даже отчаянья»3. Итог – отставка Рейно. Французский историк М. Ферро, рассуждая о причинах падения ка- бинета Рейно, пишет о «разрушительном эффекте» англо-французско- го плана объединения двух государств, еще больше ослабившего его позиции. «С трупом не объединяются», – прокомментировал инициа- тиву Монне-де Голля маршал Петэн, убежденный в том, что в течение трех недель Англии «свернут шею, как цыпленку». «Уж лучше нацист- ское присутствие: по крайней мере мы знаем, чего нам ждать»,  – за­ явил министр-пораженец Ж. Ибарнегарэ4. Вместе с правым радикалом К. Шотаном он утверждал, что Англия хочет «проглотить» Францию и 1   Обичкина Е. О. «Cвободная Франция» в поисках легитимности (1940–1945) // А. А. Ахтамзян (сост.). Великая Отечественная война: происхождение, основные события, исход: документальные очерки. М., 2010, с. 420–421. 2   Парчевский К. К. Французская катастрофа: война и перемирие в Париже. 1939– 1941 // Вопросы истории. 1999, № 6, с. 110–111. 3   Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 439. 4   Цит. по: Ферро М. История Франции, с. 454. 483 «придать ей ранг простого доминиона»1. Многие министры критикова- ли проект под влиянием распространившейся в обществе англофобии, «вызванной разочарованием в союзнике, который внес столь незначи- тельный вклад в общую оборону»2. Лишь Рейно, министр внутренних дел Мандель и государственный министр Луи Марен твердо выступи- ли в поддержку английского предложения, вызвавшего у остальных министров «вопль негодования»3. По утверждению Ф. Керсоди, «боль- шинство [министров – авт.] рассматривали [Декларацию об учрежде- нии Союза, зачитанную Рейно – авт.] как бесполезную»4. Пришедший к власти 16 июня Петэн имел четкий план действий (немедленное заключение перемирия с Германией), основанный на убеждении, что следует во что бы то ни стало покончить с «плохо на- чатой войной», освободиться от «пагубного со всех точек зрения со- юза с Великобританией и политически признать поражение»5. «После Седана и падения Парижа, – вспоминал де Голль, – по мнению Петэ- на, следовало кончить войну, заключать перемирие и в случае необ- ходимости расправиться с Коммуной, как в свое время в подобных же обстоятельствах расправился с ней Тьер. Для старого маршала такие факторы, как мировой характер войны, возможность использования заморских территорий, идеологические последствия победы Гитлера, не имели никакого значения. Такие моменты он не имел обыкновения принимать в расчет»6. Маршал не сомневался, что на прекращении военных действий сле- дует настаивать политической власти, то есть правительству, обязан- ному остаться во Франции, «стать гарантом сохранения гражданского общества» и избавить армию, ее высшее командование от «подписания капитуляции, которая может поставить под вопрос военный престиж вооруженных сил внутри страны». К тому же, военные считали, что не они, а «гражданская власть… несет ответственность за поражение и именно она должна отвечать за последствия, подписав перемирие, которое будет исходить от правительства». Генерал Вейган настаивал 1   Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 831. 2   Ферро М. История Франции, с. 455. 3   Marin L. Contribution à l’étude des problѐmes de l’armistice // Révue d’histoire de la deuxiѐme guerre mondiale, juin 1951, no. 3, p. 17. 4   Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 75. 5   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 122. 6   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 92. 484 на том, что он стал главнокомандующим в тот момент, «когда все было потеряно», и отказывался возложить всю вину за падение Франции на армию1. Его поддерживал Петэн, призывавший «сохранить восхище- ние нашего народа армией, которая является материальным и мораль- ным оплотом страны». Французский историк Ж.-П. Азема справедливо указывает, что подобная позиция французских военных «шла вразрез с главным пунктом республиканской традиции: армия вследствие по- ражения ее генералов диктовала свои условия гражданской власти»2. К тому же, подчеркивает Р. Ремон, «никто не сомневался, что вскоре перемирие [к которому так стремились лидеры лагеря пораженцев – авт.] будет заменено миром. Маршал считал, что он сможет обеспечить такое перемирие, которое не затронет честь Франции»3. Буквально через несколько часов после создания своего кабинета, список членов которого он извлек из кармана тут же после отставки П. Рейно, Петэн провел первое заседание правительства. В него вошли активные пораженцы правых взглядов М. Вейган, П. Бодуэн, К. Шо- тан, Л.-О. Фроссар, но также радикалы и два социалиста4. Через неде- лю Петэн назначил своим заместителем П. Лаваля, сторонника капи- туляции Франции и сотрудничества с немцами5. По словам Р. Ремона, Лаваль видел свою главную задачу в том, чтобы «зарезервировать… стране приемлемое место в новой Европе, в которой станет домини- ровать национал-социалистический Рейх»6. Петэн, действуя в логике традиционной войны коалиций, также рассчитывал прочно утвердить Францию среди союзников нацистской Германии, благодаря чему ей будут предоставлены привилегии в переговорах, которые подведут итог европейской войне, очевидно, близкой к завершению. Лидеры по- раженцев старались вписать свою Францию в «новый порядок», кото- рый Гитлер методично устанавливал в побежденной им Европе. 16 июня, ближе к полуночи, на первом собрании нового кабинета министров Петэн зачитал, а затем направил через посольство в Испании руководству Третьего Рейха просьбу «прекратить военные действия и 1   Berstein S. La France des années 30. Paris, 1988, p. 169. 2   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 123. 3   Rémond R. Le siècle dernier, p. 289. 4   Смирнов В. П. «Странная война», с. 353. 5   О деятельности П. Лаваля и его роли в событиях лета 1940 г. см. подробнее: Cointet J.-P. Pierre Laval. Paris, 1993. 6   Rémond R. Le siècle dernier, p. 302. 485 Правительство Петэна, сформированное 16 июня 1940 г. Источник: Narodowe Archiwum Cyfrowe сообщить условия мира». 17 июня теперь уже германское правитель- ство через Мадрид уведомило маршала Петэна о том, что Франция по- лучит ответ на просьбу о перемирии только после встречи Гитлера и Муссолини. На следующий день нацистский лидер «издал приказ по войскам, в котором сообщал, что Франция запросила перемирия, но требовал продолжать наступление и «преследовать разбитого врага “со всей энергией”»1. Не дожидаясь ответа Гитлера, 17 июня Петэн высту- пил с радиообращением к французам, в котором заявил: «С щемящим сердцем я говорю вам сегодня, что надо прекратить сражение. Этой ночью я обратился к противнику, чтобы спросить у него, готов ли он изыскать вместе с нами, после военной схватки и исходя из понятия чести, средства положить конец военным действиям. Пусть все фран- цузы объединятся вокруг правительства, которое я возглавляю во вре- мя этих тяжелых испытаний, и заставят замолчать свою тревогу, чтобы слушаться лишь своей веры и следовать за судьбой Родины»2. В этот момент Черчилль предпринял еще одну, уже последнюю, попытку не допустить перехода французского флота на сторону Гер- 1   Смирнов В. П. «Странная война», с. 353. 2   Цит. по: Франция с 1789 года до наших дней. Сборник документов (составитель Паскаль Коши). La France contemporaine, de 1789 à nos jours. Recueil de documents (par Pascal Cauchy). СПб., 2020, с. 123–124. 486 мании. 17 июня он отправил личное послание Петэну и Вейгану, кото- рых он называл своими «соратниками в двух великих войнах против Германии», и командующему французским военным флотом адмиралу Дарлану. В нем британский премьер-министр призывал их «не терять время» и отвести «прекрасный французский флот»1 к берегам Англии или США до начала переговоров с Гитлером2. Американская адми- нистрация, в свою очередь, предупредила Петэна о разрыве отноше- ний с Францией, если ее военными кораблями завладеет нацистская Германия. Еще во время председательства в Совете министров Рейно американское руководство пообещало Третьей республике помощь вооружением и продовольствием («с каждой неделей все больше аме- риканского снаряжения будет направляться союзникам»), но отказыва- лось вступить в войну. В послании от 16 июня в ответ на мольбы Рей- но вмешаться в конфликт и спасти Францию от поражения Рузвельт подтвердил, что только Конгресс может взять на себя подобное во- енное обязательство. Одновременно, невзирая на следовавшие одно за другим поражения французской армии, американский президент настойчиво требовал от посла Франции Рене де Сен-Кентэна продол- жить вооруженную борьбу против Третьего Рейха в Северной Африке. Поэтому позиция Рузвельта в вопросе о гарантиях невмешательства французского флота в войну на стороне Германии была непоколебима: «Французское правительство навсегда утратит дружбу и расположе- ние правительства Соединенных Штатов»3. В конце концов Петэн и Дарлан пошли на компромисс, дав обе- щание американскому руководству, что в случае, если «враг» (то есть Германия) или «иностранец» (то есть Великобритания) попытаются захватить французский флот, то «военные корабли, не ожидая ново- го приказа, должны отправиться в Соединенные Штаты или затопить себя, если не окажется другого выхода»4. США – нейтральное государ- ство – рассматривались пораженцами как предпочтительное место для «приписки» французских боевых кораблей, в то время как посылать их к английским берегам (план Черчилля) новое правительство, англо- фобски настроенное, отказывалось. 1   Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 770. 2   См.: Обичкина Е. О. «Cвободная Франция», с. 421. 3   Цит. по: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 235. 4   Там же. 487 Следуя приказу Гитлера продолжать наступательные бои, Вермахт неуклонно продвигался на юг Франции. Не желая раздражать Гитлера и пытаясь ускорить переговоры о перемирии, французские пораженцы отдали 18 июня войскам распоряжение «оставлять без боя все города с населением более 20 000 человек». Частям запрещалось вести боевые действия не только в самих городах, но и на окраинах, а также произво- дить какие-либо разрушения, что «привело к дезорганизации послед- них усилий французских войск оказывать сопротивление»1. Петэн рас- считывал таким образом быстрее склонить Гитлера подписать мирный договор, но в планы Германии это не входило. Немецкое командование тянуло с ответом на предложение французского правительства. Вер- махт, как справедливо утверждает Ж.-Б. Дюрозель, «с военной точки зрения и 19 июня продолжал наступать»: в западной части Франции – с территории, пролегающей от окрестностей Кана, Алансона и Ле Мана до Шартра; в центральном направлении – с территории от Орлеана, Бриара и Косна до Невера и Отена; а немецкие войска, форсировавшие Рейн, дошли до Кольмара. 20 июня они перешли Луару, на востоке за- хватили Лион и двинулись дальше, намереваясь с севера нанести удар французским войскам, успешно отбивавшим атаки итальянской армии в Альпах. Скорость наступления немцев «теперь определялась только нормальной скоростью моторизованных колонн … французской армии больше не существовало»2, она была полностью дезорганизована, от- ступление превратилось в беспорядочное бегство. Вместе с тем французские историки приводят случаи героическо- го поведения солдат и офицеров, продолжавших сопротивление в ус- ловиях полного военного краха: это храбрость юнкеров в Сомюре, два дня сдерживавших форсирование немцами Луары, и героизм бойцов в Сен-Мексьене, бесстрашие марокканских колониальных батальонов, доблесть 28 000 защитников последних укреплений «линии Мажино», упорство французов из Альпийской армии, отбивавших атаки пре- восходивших их численно итальянцев. В воздухе ценой потери 1900 французских и английских самолетов были сбиты 1389 немецких ис- требителей3. По данным Ж.-П. Азема, и после подписания перемирия 1   А. А. Гречко, Г. А. Арбатов, В. А. Виноградов и др. (ред.). История Второй ми- ровой войны. 1939–1945. Т. 3. М., 1974, с. 112. 2   Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 185-186. 3   Crémieux-Brilhac J.-P. Les Français de l’an 40. Vol. 2, p. 620. 488 50 000 французских солдат продолжали сопротивление1. Велись актив- ные действия отдельных подразделений и даже изолированных групп, устраивавших засады на дорогах. Боевые столкновения прекратились 25 июня. Перед исследователем встает закономерный вопрос о том, была ли французская армия в состоянии вести военные действия дальше. Рос- сийский историк В. А Дубищев в своей диссертации, посвященной во- енно-политическому поражению Франции, изучив точки зрения многих специалистов по истории Франции и военной истории, дает на него ут- вердительный ответ2. Действительно, не отрицая ошибок французской военной доктрины, давления на руководство Республики пораженцев и невысокого морального духа солдат и офицеров, вынужденных все время отступать после восьмимесячной войны без сражений («спят, ку- рят, никто не думал о войне», – как свидетельствует очевидец3), следует вспомнить, что у Франции сохранились боеспособный флот, часть ави- ации, колониальные войска, способные сражаться против Германии и Италии. Продолжение боевых действий с опорой на ресурсы империи, вероятно, было реально с чисто военной точки зрения. С другой стороны, французские колонии представляли собой ско- рее конгломерат слабо связанных друг с другом территорий, чем еди- ное пространство, способное сыграть стратегическую роль в войне. Франция в отличие от Великобритании не выстраивала свою империю как инструмент глобального господства. Все межвоенные годы она рассматривалась в качестве источника ресурсов для защиты самой ме- трополии. Париж мало вкладывался в развитие заморских территорий и укрепление их обороноспособности. Между ними отсутствовали на- дежные коммуникации. «Штаб французского ВМФ никогда не лобби- ровал в парламенте идею создания дальневосточного флота [речь идет о Юго-Восточной Азии – авт.] или строительства в регионе опорной военно-морской базы, пригодной к размещению линкоров… Ни Си- рия, ни Ливан не имели той ценности, которой для Великобритании обладал Суэцкий канал. Нефтяные ресурсы Ближнего Востока и пер- спектива строительства нефтепроводов фигурировали во французских стратегических планах лишь как туманная перспектива на будущее. 1   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 110. 2   Дубищев В. А. Военно-политическое поражение Франции в 1940 г. Дисс. на соис. уч. степ. к.и.н. Самара, 2002, с. 178. 3   Рубакин А. Н. В водовороте событий. М., 1960, с. 25. 489 Три магрибские территории французской Северной Африки, возмож- но, и являлись бриллиантами в короне французской империи, но они [по своему потенциалу – авт.] не могли сравниться с британскими до- минионами и Индией с ее поистине огромными ресурсами»1, – отмеча- ет британский историк М. Томас. Продолжение боевых действий в колониях едва ли позволило бы Франции серьезно влиять на ход войны. После потери метрополии они, очевидно, обретали периферийный характер. Сама оборона разрознен- ной империи превращалась в сложную задачу в условиях распростра- нения японского экспансионизма в сторону Индокитая, вступления Италии в войну и наличия у Германии после успешного завершения французской кампании возможности выделить часть своих военно-воз- душных и сухопутных сил для операций в Средиземноморье и Север- ной Африке. Вейган имел определенные основания заявить, отвечая на вопрос о перспективе продолжения сопротивления в колониях: «Им- перия? Но это ребячество!»2. Оставались лишь соображения престижа, которые действительно объясняли необходимость дальнейшего веде- ния войны. Но в июне 1940 г. в руководстве Франции они уже мало кого волновали. К началу обсуждения условий перемирия немецкие армии нахо- дились недалеко от Бордо – места пребывания правительства Петэна и «достигли районов, которые в течение веков не видели завоевателя»3. Гитлер дал согласие на обсуждение «условий мира» только вечером 20 июня, причем в действительности речь шла не о мире, а лишь о перемирии, и не об обсуждении, а о безоговорочном признании немец- ких предложений. Гитлер тянул, чтобы дать Вермахту время «полу- чить дополнительный территориальный залог», но остерегался боль- шой задержки, желая «избежать повтора норвежской ситуации, когда представители политического класса успели покинуть страну»4. Согла- сию Гитлера предшествовали итало-германские соглашения о разделе «французского наследства», крайне беспокоившие английское руко- водство. Муссолини требовал отобрать у Франции все ее колонии и 1   Thomas M. At the Heart of Things? French Imperial Defense Planning in the Late 1930s // French Historical Studies, 1998. Vol. 21, no. 2, p. 334. 2   Цит. по: Thomas M. L’Empire français en 1940: un atout vital? // M. Vaïsse (dir.) Mai-juin 1940, p. 164. 3   Rémond R. Le siècle dernier, p. 288. 4   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 126. 490 немедленно захватить флот, против чего резко выступил Гитлер. По словам М. Вайса, «у Гитлера, однако, хватило мудрости не настаивать на слишком суровых условиях перемирия. В противопложность Мус- солини он не хотел требовать сдачи всех армий, всего флота и всей авиации Франции»1. Он опасался, что в противном случае французские военные силы, находившиеся в колониях, продолжат борьбу, флот перейдет на сторону Великобритании, а часть политического класса переедет в Северную Африку: так, в тексте договора о перемирии не предусматривалась аннексия ни территории самой Франции, ни ее ко- лониальных владений. Речь шла лишь о временной и частичной оккупации стратегически важных районов – Парижа, промышленных центров, Атлантического побережья и др. Относительно французского военно-морского флота «немцы и итальянцы условились потребовать только разоружения его кораблей, ибо слишком велик был риск, что они уйдут в Англию»2. У Гитлера имелись далеко идущие планы в вопросе о перемирии, ко- торого от него ожидали французские пораженцы. Оно должно было окончательно разрушить франко-британскую коалицию и позволить превратить французскую территорию в «прекрасный и надежный пла- цдарм, откуда можно обрушиться в последнем натиске на британские острова»3; наконец, лояльность французского консервативного поли- тического и военного руководства обеспечивала спокойствие на запад- ных границах и позволяла свободно планировать будущую агрессию на востоке. Маршал Петэн с нетерпением ожидал ответа от Гитлера, имея ряд опасений, которые немецкое согласие на переговоры автоматически снимало. Во-первых, в любой момент могли поднять голову сторонни- ки «партии войны», воззвав к патриотизму своих соотечественников. Во-вторых, петэновцы были одержимы «навязчивой идеей спасения чести армии»4, которая с каждым новым поражением ставилась под вопрос, и поэтому политикам следовало закончить войну как можно быстрее, тем более что Петэн не сомневался в неизбежной победе Вер- махта, с кем бы он ни сражался. Наконец, «в краткосрочном плане и политически» выбор пораженцев совпадал с мнением большинства 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 434. 2   Паллю Ж.-П. План «Гельб». Блицкриг на Западе 1940. М., 2008, с. 416. 3   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 128. 4   Ibid., p. 125. 491 Французский генерал Хюнтцигер подписывает соглашение о перемирии между Францией и Германией, Компьень, 22 июня 1940 г. Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 146-1982-089-18 / CC-BY-SA 3.0 французов, натерпевшихся от ужасов неудачной войны, травмиро- ванных фактом гибели «армии, считавшейся самой сильной в мире»1 и растерянностью политического руководства Третьей республики, что создавало благоприятную почву для разработки основ нового порядка. Франко-германское перемирие 22 июня 1940 г.2 достаточно хоро- шо изучено в историографии Второй мировой войны. Оно было подпи- сано французским генералом Ш. Хюнтцигером и начальником штаба германского верховного командования В. Кейтелем 22 июня в Ком- пьенском лесу (так называемое Второе Компьенское перемирие). На- кануне франко-германской встречи Гитлер приказал доставить в Ком- пьень штабной вагон маршала Фоша, в котором тот 11 ноября 1918 г. продиктовал представителям побежденной Германии условия капиту- ляции. Теперь принять их предстояло французам. 24 июня перемирие заключили Франция и Италия, после чего военные действия прекрати- лись, и Третья республика официально вышла из войны. 1   Hoffmann S. Le trauma de 1940 // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1, p. 139. 2   Текст документа см. по: https://mjp.univ-perp.fr/france/1940armistice.htm 492 Ее потери в живой силе и технике оказались весьма значительны- ми. Между 10 мая и 25 июня, по данным военного историка К. Баше- лье, «французская армия пережила самую крупную катастрофу в сво- ей истории: сотня тысяч убитых, 200 000 раненых, 1,5 млн. пленных, захвачено две трети ее территории, дискредитировано командовани- е»1. Английский исследователь Дж. Джексон утверждает, что потери Франции составили, по разным подсчетам, от 50 до 120 000 убитыми (эти цифры и сегодня вызывают споры у историков2). Немцы потеряли 27 074 солдата и офицера, 111 034 были ранены, 18 384 пропали без вести3. То, что Вермахт, являясь атакующей стороной, понес потери в разы меньшие, чем французские военные силы, безусловно свидетель- ствует об отличной организации армейских операций и современных, мобильных способах ведения военных действий, которые лежали в ос- нове немецкой наступательной стратегии. Несомненную травму – моральную, но и материальную – фран- цузское население получило от самого факта перемирия и его условий, которые С. Берстайн назвал «драконовскими»4. В состоянии шока и непонимания находились представители французской интеллигенции, в первую очередь люди, «почитавшие прошлую славу старого Марша- ла» и разочаровавшиеся в политических элитах, предавших Францию и «неспособных подготовить войну»5. Вот что писал о своей первой реакции на известие о том, что Петэн обратился к Гитлеру с прось- бой подписать перемирие, полковник Реми, голлист, один из актив- ных участников движения Сопротивления, бесстрашный антифашист: «Маршал Петэн попросил перемирия! Я отказываюсь в это верить! Победитель Вердена! Это невозможно!»6. Однако следует признать, 1   Bachelier Ch. L’armeé française entre la victoire et la défaite, p. 81. 2   Например, Ж. Дельмас и В. А. Дубищев называют 120 тыс. погибших (См.: Delmas J. La campagne еn France // Ph. Masson (dir.). La seconde guerre mondiale: campagnes et batailles. Paris, 1992), а Ю.И. Рубинский – 300 тыс. (Рубинский Ю.  И. Почему Франция была разгромлена летом 1940 года? // Эхо Москвы. 12 мая 2018  г. https://echo.msk.ru/programs/victory/2200568-echo/). К. К. Парчевский указывает цифру в 2 млн. французских военнопленных. 3   Jackson J. The Fall of France, p. 179-180. 4   Berstein S. La France des années 30, p. 169. 5   Wieviorka O. Du bon usage du passé. Résistance, politique, mémoire // Mots. Les languages du politique, Septembre 1992, no. 32, p. 68. 6   Colonel Rémy. Mémoire d’un agent secret de la France libre, juin 1940 – juin 1942. Paris, 1946, p. 42. 493 что многие измученные войной и лишениями люди с облегчением встречали известие об окончании военных действий. По утверждению М. Вайса, «отредактированный с учетом указаний Фюрера договор о перемирии казался приемлемым… Находясь на дне бездны, Франция сохраняла правительство, армию, свой морской флот. Но ценой этому становились оккупация и сотрудничество…»1. Согласно франко-германскому договору, Германия оккупировала две трети территории Франции, включая Париж, вошедших в так на- зываемую «северную зону». «Южная» («свободная») зона и колонии оставались под властью правительства Петэна, которое обосновалось в небольшом курортном городке Виши. Эльзас и Лотарингия фактиче- ски присоединились к Третьему Рейху. Французская армия разоружа- лась, но по просьбе Петэна, опасавшегося новой «Коммуны», в южной зоне создавалась 100-тысячная «армия перемирия» для «поддержа- ния порядка». Войска в колониях, признавших власть правительства Виши, сохранялись. Французские военные корабли разоружались под контролем Германии и оставались в портах Франции или ее колоний. Немецкие военнопленные освобождались, а французские содержались в плену «до заключения мира». Франция обязывалась выплачивать Германии огромные репарации в размере 400 млн. франков в день, или 146 млрд. в год. «Другими словами, – пишет современник этих событий К.  К. Парчевский, – каждый француз уплатит ежегодно 3650 франков» 2. По утверждению А. Симона, «22 июня Третья республи- ка была официально похоронена в старом вагоне в Компьенском лесу. Перемирие с национал-социалистами было подписано. Для Франции началась эра “отечества, труда и семьи” – гитлеро-петэновская эра»3. Франко-германское соглашение вступило в силу только после подписания перемирия между Францией и Италией. Руководитель Третьего Рейха, не желая чрезмерного усиления своего союзника в средиземноморском регионе и одновременно чрезмерного ослабления Франции, которое могло толкнуть ее на сближение с Великобритани- ей, добился отказа Муссолини от ряда его первоначальных требова- ний. В итоге, франко-итальянское перемирие4 от 24 июня позволило 1   Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, р. 434. 2   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 112. 3   Симон А. «Я обвиняю!», с. 17-18. 4   Текст документа см. по: http://pages.livresdeguerre.net/pages/sujet.php?id= docddp&su=47&np=95 494 Италии оккупировать небольшую территорию Франции (832 кв. км) с населением 28 500 человек. По условиям соглашения Третья республи- ка обязывалась разоружить пограничные укрепления по итало-фран- цузской границе на глубину 50 км, демилитаризировать порты Тулон, Бизерта, Аяччо и Оран, а также определенные зоны в Алжире, Тунисе и на побережье Французского Сомали. В договорах о перемирии ничего не говорилось о судьбе француз- ской колониальной империи, которая после поражения Франии оказа- лась в положении политической неопределенности. Де-факто замор- ские администрации подчинялись правительству Виши, но на местах были сильны настроения вести борьбу с коллаборационистами. Исто- рик Ж. Марсей пишет, что «Империя, не став [для Франции, проиграв- шей войну – авт.] возмещением ущерба, тем не менее, до ноября 1942 г. оставалась козырной картой Французского государства»; неким «зало- гом», который оно стремилось сохранить в качестве предмета торга в случае новых немецких требований, и неким моральным оправданием «быстрого присоединения к Виши губернаторов, предпочтивших дис- циплину “диссидентству” [расколу – авт.]»1. После подписания пере- мирия Ш. Ногес объяснил свою позицию в воззвании от 24 июня, опу- бликованном во всех французских газетах: «Перемирие подписано. Но правительство, отвечая на настойчивые просьбы и выражая пожелание [населения – авт.] всей Северной Африки, официально меня уведомило о том, что: • Даже не обсуждается вопрос о том, чтобы выдать без боя ино- странному государству всю или часть территории, на которой мы осуществляем суверенитет или протекторат. • Исключается любое предположение о военной оккупации иностранной державой какой-либо части территории Север- ной Африки. • Правительство не согласится с сокращением вооруженных сил, дислоцированных на этих территориях. На настоящий момент целостность Французской Северной Аф- рики и ее возможности обороняться кажутся обеспеченными. Я вновь призываю к спокойствию, единству, дисциплине и уверенности в буду- щем нашей страны»2. Вслед за генералом Ногесом, отмечает Ж. Мар- 1   Marseille J. L’Empire // // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1, p. 287. 2   Le Temps. 1940, 25 juin. 495 сей, «большинство проконсулов высокого ранга преодолели смуще- ние их совести и подчинились, тем самым обеспечив власть Виши над большей частью Империи»1. Несколько иначе складывалась ситуация во французских колони- ях в Юго-Восточной Азии. Одним из следствий заключения перемирия с Германией и Италией стало требование японских властей к прави- тельству Виши предоставить Японии право разместить ее войска во французском протекторате Индокитае. После вынужденного согласия Петэна в Северном Индокитае тут же высадились силы японского экс- педиционного корпуса, чье командование мирно сотрудничало с мест- ной французской колониальной администрацией, признавшей власть и приказы кабинета пораженцев2. Таким образом, считает российский историк П. П. Черкасов, «при прямом содействии правительства Виши Германия и Италия укрепились в Северной Африке и на Африканском Роге [современные Сомали, Эфиопия, Эритрея и Джибути – авт.], а Япония – в Индокитае»3. Перемирие с Германией и Италией, официально действовавшие с 25 июня, стало «решающим рубежом»4 в военно-политической исто- рии Франции, на долгие четыре года поставив ее в положение подчи- ненного и разделенного государства. Однако Петэн, как уже говори- лось, рассматривал его лишь как временное, неизбежное условие для подготовки мира с нацистской Германией, как документ, который офи- циально подтвердит новые, союзнические отношения Франции с Тре- тьим Рейхом и ее статус невоюющего государства. Петэн ни на минуту не сомневался в правильности своих действий, направленных на окон- чание «бессмысленной войны»: если крупнейшая в Европе армия за шесть недель потерпела поражение, нанесенное ей немецкой армией, над которой французская восторжествовала в 1918 г., как можно было всерьез рассуждать о возможности Англии, готовой ввести в бой лишь несколько дивизий, сопротивляться Германии – «хозяйке континента, союзнице Италии, уверенной в дружбе Испании, пользующейся благо- желательным нейтралитетом Советского Союза?» Германия выиграла войну, и благоразумие, с точки зрения Петэна, требовало в этот раз 1   Marseille J. L’Empire, p. 287. 2   См.: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 237. 3   Черкасов П. П. Распад колониальной империи Франции. М., 1985, с. 14. 4   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 125. 496 принять факт ее победы, остановить бесперспективную, безнадежную, травмирующую нацию войну и «постараться получить мир на наиме- нее невыгодных условиях»1. Летом 1940 г. лишь немногие сумели мыслить в масштабах «пла- нетарной перспективы» и «не считали проигранную битву концом во- йны»2. Наиболее последовательно этой идеи придерживался де Голль. По справедливому замечанию П. П. Черкасова, генерал «выражал на- строения той незначительной части французской политической элиты, которая в отличие от ее подавляющего большинства не смирилась с по- ражением и отвергла политику коллаборационизма. Тогда это многим показалось делом совершенно бесперспективным»3. Как известно, после отлета в Великобританию на предоставленном ему Черчиллем самолете де Голля обвинили в неповиновении законной власти и государственной измене, и он заочно был приговорен Петэном к смертной казни4. Многочисленных сторонников5 и противников перемирия разде- ляло также различное понимание сущности врага. Если пораженцы  – Петэн или Вейган – не уловили принципиального различия между вильгельмовской и гитлеровской Германиями и не поняли тогда сути национал-социалистической идеологии, то отдельные представители различных политических «семей» Третьей республики увидели, что имеют дело с чудовищной идеологией и бесчеловечной политической системой, сотрудничать с которой бессмысленно и бесчестно. Это была позиция тех людей, чья система ценностей, взращенная в условиях республиканской демократической Франции, предохраняла их от соблазна принятия тоталитарных режимов. Среди них встреча- 1   Rémond R. Le siècle dernier, p. 285. 2   Ibidem. 3   Черкасов П. П. Маршал Петен // Новая и новейшая история, 2019, № 3, с. 215. 4   См. подробнее: Le Groignac J. Petain et de Gaulle. Paris, 1998; Молчанов Н. Н. Неизвестный де Голль. Последний великий француз. М., 2011; Арзаканян М. Ц. Де Голль. 5   Ж.-П. Азема пишет о «действительно подавляющем большинстве французов и француженок, которые в первое время являлись маршалистами», то есть сторон- никами маршала Петэна (Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 136–137). Другие французские исследователи, чтобы подчеркнуть практически всеобщее до- верие общества к личности Петэна, способного «вытащить Францию из пропасти, куда ее низвергло поражение (Rémond R. Le siècle dernier, p. 300), называют цифру в 40 млн. человек летом 1940 г. (Amouroux H. La grande histoire des français sous l’occupation. Quarante millions de pétainistes. Juin 1940 – Juin 1941. Paris, 1977). 497 лись социалисты, не ослепленные пацифизмом, утвердившимся в со- знании многих в 1920–1930-х гг., или те коммунисты, которые не дали себя ввести в заблуждение идеями «революционного пораженчества», или те католики, которым удалось распознать в национал-социализ- ме неоязычество, угрожавшее тысячелетнему наследию христианской цивилизации, или те националисты, которые рассматривали нрав- ственность как, прежде всего, «мораль национального достоинства… мораль защиты родины и отказа от порабощения»1. «Война, которую мы ведем, – скажет де Голль в апреле 1942 г., ­– это не просто битва между армиями. Это борьба лжи против правды, тени против света, зла против добра. Мы выиграем ее только при условии, если мы атакуем зло, пробьемся сквозь тьму, будем преследовать ложь…»2. Француз- ский историк Н. Танзе в книге «Скрытое лицо голлизма» отмечает, что генерал осуждал Гитлера – «проявление зла и несостоятельного тота- литаризма» – в первую очередь за то, что его «доктрина приводит к по- рабощению, а точнее – к глумлению над нациями, к лишению всякого достоинства человека побежденной страны»3. С точки зрения всех этих людей поражение Франции ничего прин- ципиально не изменило в сути войны: коль скоро она была справед- ливой, общенародной, антинацистской, следовало всеми доступными средствам ее продолжить. Из этой логики вытекала необходимость переезда правительства в Северную Африку, поддержанная частью политической элиты и взятая на вооружение де Голлем и его организа- цией «Свободная Франция» (основана в Лондоне после переезда туда опального генерала 17 июня 1940 г.). Отказ от сотрудничества с врагом проявился и в импульсивном поведении будущего голлиста Э. Мишле, распространявшего в день подписания перемирия листовку, которая призывала продолжить борьбу и цитировала слова известного фран- цузского философа начала ХХ в. Шарля Пеги: «Тот, кто отказывается считать себя побежденным, всегда прав»4. Неприятие перемирия с врагом, желание сохранить свободу и не- зависимость своей родины вызвали к жизни движение Сопротивле- ния как «реакцию антифашистских сил на действия оккупационных 1   Tenzer N. La face cachée du gaullisme. Paris, 1998, p. 33. 2   Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 2. Paris, 1970, p. 182. 3   Tenzer N. La face cachée du gaullisme, p. 36. 4   Цит. по: Rémond R. Le siècle dernier, p. 286. 498 Флаг голлистского движения «Свободная Франция» (с 1943 г. – «Сражающаяся Франция»). Источник: Wikimedia Commons властей и местных коллабо- рационистов»1. Его участ- ники  – независимо от их политических взглядов – бо- ролись за освобождение Франции от иностранных поработителей и их пособников, ликвидацию навязанных оккупантами нацистских по- рядков, восстановление суверенитета, свободы и демократии. «Свою» Францию они противопоставляли петэновскому профашистскому го- сударственному устройству, перечеркнувшему национальные респу- бликанские традиции страны. Разный смысл вкладывали пораженцы и их противники и в поня- тие нации. Петэн, исходя из «почвенной концепции» (французом счи- тается тот, кто родился и долго живет во Франции)2, утверждал, что «душу нации» способно спасти только правительство, находившееся на земле своей родины. Об этой убежденности маршала вспоминал де Голль в беседе со своим адъютантом Клодом Ги: «Петэн никогда не был способен представить, что можно сделать что-то другое, чем оставаться в [завоеванной – авт.] Франции»3. При этом Петэн в много- численных высказываниях ловко ссылался то на традицию революции 1789 г., враждебную к эмигрантам, то на концепцию лидера француз- ского «интегрального национализма», монархиста Ш. Морраса. По- следний противопоставлял реализм национального интереса химери- ческим крестовым походам для достижения неких общечеловеческих целей4. «Другое видение нации, не менее озабоченное спасением души 1   Наумова Н. Н., Смирнов В. П. Европейское движение Сопротивления как фактор нарастания кризисных явлений в фашистском блоке // Л. С. Белоусов, А. С. Маныкин (ред.). Вторая мировая война и трансформация международных отношений, с. 322. 2   Новоженова И. С. Национальная идентичность в эру глобализации // Ю. И. Ру- бинский (ред.). Франция в поисках новых путей. М., 2007, с. 51. 3   Guy C. En écoutant de Gaulle. Paris, 1996, p. 91. 4   См. подробнее: Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française» против Третьего Рейха. М., 2021. 499 Франции»,1 идентифицировало ее с многовековыми культурными цен- ностями, которые представители нации распространяют повсюду. Это означало, что нация находится не только в границах государственной территории, она везде, где живут и действуют, соответственно ее тра- дициям, французы. Следовательно, и за пределами континентальной Франции они могли и должны бороться за ее суверенитет и свободу  – главные политические ценности Третьей республики, попранные на- цистами. Н. Танзе утверждает, что «первой мотивацией голлистско- го сопротивления являлись не победа и восстановление Республики. Это  – сама Франция. Следовало сделать так, чтобы Франция, исчез- нувшая там, где она была, то есть на национальной территории, стала Францией в другом месте»2. По словам де Голля, «Франция переме- стилась: она была в Лондоне, затем в Алжире, с теми, кто сражался в Африке или на континенте, ее не было в Виши»3. Вышеизложенные различия в понимании важных политико-куль- турных основ французской государственности, естественно, обостри- лись после подписания перемирия и включения Франции в орбиту германского влияния. Политический класс был расколот, привычные политические «семьи» в лице партийных группировок фактически перестали существовать, многие, казалось бы, непререкаемые иде- ологические установки выглядели устаревшими. Политическое раз- межевание усилилось после того, как были опубликованы условия перемирия. Даже те интеллектуалы и политики, которые поддержали в мае 1940  г. решение Рейно призвать Петэна «для укрепления духа нации и ее решимости продолжить борьбу»4, а в июне одобрили шаги «маршала победы 1914 г.» по заключению унизительного договора с нацистской Германией «для спасения французского народа», крайне негативно восприняли согласие Петэна на требование руководства Третьего Рейха вернуть в Германию всех несогласных с режимом нем- цев, укрывшихся во Франции и доверившихся правительству Третьей республики. По мнению Р. Ремона, «эта неслыханная уступка оставила несмываемое пятно на чести Франции, а тщательное выполнение [это- го условия – авт.] французской администрацией стоило жизни многим противникам Третьего Рейха»5. 1   Rémond R. Le siècle dernier, p. 286. 2   Tenzer N. La face cachée du gaullisme, p. 27. 3   Цит. по: Ibid., p. 21. 4   Rémond R. Le siècle dernier, p. 286. 5   Ibid., p. 289. 500 Объявив о перемирии с врагом как пути спасения Франции и на- ции, Петэн, по словам историка Д. Кальдерона, «предвещал время [их  – авт.] “возрождения”», которое очень быстро превратилось в «на- циональную революцию»1. Ту же мысль о трансформации французско- го политического режима проводит в своем исследовании В.  А.  Ду- бищев: «Принципиально важно то, что перемирие было подписано французским государством, которое продолжало существовать и по- сле его подписания – сохранилось правительство, дипломатическая деятельность на уровне послов, сохранились флот, войска, частично территория метрополии и колонии. То есть, Третья республика про- должала существовать и эволюционировала в рамках парламентской процедуры к авторитарному государству»2. Оно складывалось в летние месяцы 1940 г. на осколках парламентской демократии, дискредитиро- ванной военным поражением Франции, впитывая в себя национальное унижение, чувства неуверенности, растерянности и страха миллионов французов за свою жизнь, за близких, за страну. Еще сильнее и острее эти чувства проявились в ходе массового бегства населения от армий захватчиков в неоккупированные регионы Франции. Начался так назы- ваемый «исход». 1   Calderon L. La droite française. Formation et projet. Paris, 1985, p. 42. 2   Дубищев В. А. Военно-политическое поражение Франции, с. 177. 501 ГлаваX «ИСХОД»: ПРОБЛЕМА МАССОВОГО БЕГСТВА ГРАЖДАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ В МАЕ-ИЮНЕ 1940 г. И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ Одной из первых научных публикаций о массовом передвижении на юг гражданского населения, спасавшегося от армий Вермахта, со всеми сложностями и трагедиями, которые были присущи этому явле- нию, стала публикация французского историка Ж. Видалянка «Исход мая-июня 1940 г.»1, вышедшая в свет в 1957 г. «Исход» превратился в нарицательное имя страданий, страхов и отчаянья тех людей, которые были вынуждены покинуть свой кров и скитаться по дорогам Франции в поисках убежища от врага, неожиданно быстро захватывавшего один за другим регионы страны. С. Берстайн и П. Мильза характеризовали «исход» как «бегство потерявшего голову населения на юг, чтобы из- бежать немецкого окружения», и справедливо назвали его «еще одним аспектом [помимо военного поражения армии – авт.] разгрома Фран- ции»2. По свидетельству пережившего «исход» и участвовавшего в нем К.  К. Парчевского, невозможно было себе представить, чтобы Фран- ция сдалась без боя3; люди считали, что лучше переждать отступление французских армий «со своими», чем в занятом неприятелем городе, где наступят голод, лишения, жестокости. Французы верили, что ско- ро все наладится, и значительно хуже оказаться в плену, на оккупиро- ванной территории, учитывая запечатленные в коллективной памяти картины насилия и бесчинств врага в северо-восточных департаментах Франции в 1914–1918 гг. Это беспорядочное массовое бегство сопровождалось расстрой- ством железнодорожной системы, загруженностью дорог отступавши- ми войсками и военной техникой, страшными слухами и часто ложны- ми новостями, наконец, все возраставшей паникой от рейдов немецких 1   Vidalenc J. L’Exode de mai-juin 1940. Paris, 1957. 2   Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle. Paris, 1995, p. 596. 3   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 103. 502 и итальянских самолетов, которые с непонятной периодичностью и жестокостью беспрепятственно расстреливали людей, не способ- ных ни укрыться от снарядов, ни обороняться. Французский историк М. Ферро, будучи в это время подростком и участником массового бег- ства населения на юг, вспоминал: «Июнь 1940-го, дороги Франции … Разгром неописуем, французские армии разбиты или окружены. Париж занят немцами. Министры и правительство эвакуированы и рассеяны; они измотаны и утратили последнюю надежду. Население равнодуш- но смотрит, как в беспорядке движется отступающая армия. И все это сопровождается бешенным воем несущихся к земле “юнкерсов”…»1. Другой непосредственный свидетель массового бегства францу- зов, спасавшихся от наступавших германских армий, генерал де Гол- ль в «Военных мемуарах» так описывал массовый «исход»: «Повсюду были заметны признаки беспорядка и паники. Повсюду войсковые ча- сти вперемешку с беженцами отходили на юг. Дорога была настолько загромождена, что моя скромная машина вынуждена была целый час простоять около Мери [де Голль направлялся в Бриар – авт.]. Необыч- ный туман, которые многие принимали за газовое облако, усугублял тревожное состояние беспорядочной толпы военных, напоминавшей бегущее стадо»2. Британский журналист Гордон Уотерфилд, корре- спондент агенства «Рейтер» при французской армии, в публикации «Что произошло во Франции», описывает свои впечатления от увиден- ного им на дорогах Франции 14 мая 1940 г. По его словам, «на всём протяжении 50 миль пути мы видели печальные вереницы беженцев из Голландии, Бельгии, Люксембурга и пограничных районов Франции. Среди них были старики, которые проделали этот путь в 1914 году; некоторые из них помнили даже вторжение 1870 года, когда Наполеон III был разбит под Седаном…»3. А известный французский журналист Андре Жеро, носивший псевдоним Пертинакс, указывал на плачевное состояние «союзных армий», которые в мае 1940 г. «были захлёсну- ты океаном беженцев и дезорганизованных войсковых частей и едва могли продвигаться»4. Так «битва за Францию» привела к великому «исходу». 1   Ферро М. История Франции, с. 453. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 83. 3   Уотерфилд Г. Что произошло во Франции // О тех, кто предал Францию. М., 1941, с. 211. 4   Жеро А. (Пертинакс) Гамелен // Там же, с. 339. 503 Свидетели и участники «исхода» мая-июня 1940 г. дают иссле- дователю интересные материалы для анализа и характеристики это- го феномена. А. Н. Рубакин, доктор медицинских наук, долгое время живший и работавший во Франции, пережил падение Третьей респу- блики и трагические годы оккупационного режима. В своих мемуарах «В водовороте событий» (1960 г.) он указывает, что первым прояв- лением «исхода» явилось переселение многих, обычно хорошо обе- спеченных, парижан в провинцию еще осенью 1939 г., вскоре после вступления Франции во Вторую мировую войну. Однако, отмечает А. Н. Рубакин, «в деревне» парижане скучали, местные жители их не понимали и не принимали свойственный горожанам образ жизни. Ав- тор добавляет: «Все течение жизни нарушилось». Тогда никто не пред- полагал, что через восемь месяцев «новый, небывалый поток беженцев захлестнет всю страну, втянув в себя и местных жителей»1. Но посте- пенно парижане начали возвращаться в столицу, хотя все понимали, что «странная война» «не может длиться вечно» и закончится или примирением с Германией, или началом настоящих боевых действий. «Глухое беспокойство охватывало постепенно всю деревню, а затем и всю Францию. В делах наблюдался полный застой: военная промыш- ленность – и та работала только вполовину своей мощности, а может быть, и того меньше. С военных заводов рабочих даже отпускали в де- ревню. А весной 1940 г. стали отпускать с фронта и солдат в длитель- ные отпуска. Все это наводило на мысль, что война может кончиться и без борьбы…» – пишет А. Н. Рубакин. Тем большим потрясением стали события мая-июня. «Внезапность катастрофы привела всех нас в состояние оцепенения, – признается в своих «Мемуарах» известный французский философ Раймон Арон, имея в виду неожиданное насту- пление Вермахта и его последствия2. Об «обстановке всеобщей расте- рянности и упадка духа» упоминает в статье о французском движении Сопротивления ведущий отечественный франковед П. П. Черкасов3. Массовое бегство людей началось после 10 мая: его «спусковой механизм» был приведен в действие бельгийцами, перебиравшимися 1   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 19–20. 2   Арон Р. Мемуары, с. 180. 3   Черкасов П. П. Движение Сопротивления во Франции в период Второй мировой войны // Избранное. Статьи, очерки, заметки по истории Франции и России. М., 2021, с. 226. 504 Бельгийские беженцы на дороге Брюссель – Лувен, май 1940 г. Источник: Wikimedia Commons в соседние с ними французские департаменты1. Андре Симон пишет о «потоке беженцев – голландских, бельгийских, французских», кото- рый «устремился через столицу. Слухи, неизвестно откуда взявшиеся, распространялись, словно пожар. В министерстве иностранных дел на Кэ д’Орсэ уже начали однажды жечь архивы – верховное командова- ние по телефону сообщило, что германская бронетанковая колонна бу- дет в Париже через несколько часов. Этого не случилось. Германские войска заканчивали в это время бои во Фландрии»2. «Исход» продолжился новыми волнами беженцев, которые уве- личивались по мере получения известий об отступлении французских армий, особенно после их разгрома на Сомме и Эне и решения пра- вительства Рейно оставить Париж, объявив его «свободным городом» 1   О бельгийском «исходе» см. подробнее: Gotovitch J. L’exode de Belgique // S. Martens, S. Prauser (dir.) La guerre de 1940: se battre, subir, se souvenir, p. 103–110. 2   Симон А. «Я обвиняю!», с. 187. 505 (11 июня). Как пишет В. А. Костицын, советский ученый-математик и астрофизик, не захотевший вернуться со своей семьей в СССР после окончания научной стажировки во Франции в 1929 г., после оккупации страны – активный участник движения Сопротивления, уже со второй половины мая 1940 г. каждый день «уносил какую-нибудь надежду и приносил какую-нибудь гадость. Всегда со страхом мы слушали по ра- дио голос Paul Reynaud, сообщавшего что-нибудь совершенно неожи- данное … Торжественное молебствие святой Женевьевы на Parvis de Notre Dame [в Париже – авт.] с участием Daladier и других министров, атеистов и антиклерикалов, показывало, что, действительно, сопротив- ление кончено, хребет перебит и настали последние времена»1. По сви- детельству участников событий В. А. Костицына, К. К. Парчевского, А.  Н. Рубакина и французского полковника А. Уийона, пережившего «исход» ребенком, после 10 мая бегство французов на юг страны при- обрело массовых характер. К 10 июня «людской поток превратился в настоящую реку», а к середине месяца «исход стал всеобщим»2. А. Симон, покинувший Париж 11 июня и переехавший вслед за правительством в Тур, так описывал свое путешествие: «Наша малень- кая машина ползла со скоростью десяти миль в час в сплошном по- токе автомобилей, автобусов, грузовиков, велосипедов и повозок. Мы уже не обращали внимания на бесконечные остановки. Мы не находи- ли слов для ответа, когда встревоженные крестьяне спрашивали нас: “Что же будет?”. Мы не знали, где были немцы и где была француз- ская армия, да и существовала ли она ещё… Мы добрались до Тура че- рез шестнадцать часов. Улицы новой столицы были полны беженцев. В гостиницах было невозможно получить комнату. В городе невоз- можно было достать еду. Мы ночевали в машине.»3. Британский жур- налист Г. Уотерфилд практически теми же словами охарактеризовал обстановку в Бордо, куда он приехал со своими коллегами в середине июня: «Бордо, как мы и ожидали, производил гнетущее впечатление. Все дома были переполнены, люди спали на полу. Городские площади 1   Костицын В. А. Мое утраченное счастье… Воспоминания, дневники. Т. 1. М., 2017, с. 244, 245. 2   См.: Костицын В. А. Мое утраченное счатье…, с. 250–251; Парчевский К.  К. Французская катастрофа, с. 98–104; Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 35–40; Huyon A. Journal d’un réfugié sur l’exode de mai-juin 1940 // Revue historique des armées. L’annéе 1940, 2000, no. 2, p. 118–124. 3   Симон А. «Я обвиняю!», с. 9. 506 было загромождены автомобилями; счастливцы, имевшие машину, в ней ночевали; остальные довольствовались мостовой. К югу от Луа- ры насчитывалось уже около 7 млн. беженцев; через 2–3 недели там уже скопились 10 млн. беженцев, свыше миллиона демобилизованных солдат и столько же французских военнопленных, отпущенных немца- ми»1. Однако в 20-х числах июня «исход», превративший французское военное поражение в крушение, прекратился. Немецкий полевой хирург Питер Бамм, участвовавший во фран- цузской кампании, а затем в войне против СССР, так описывал послед- ние дни «исхода»: «Я вспомнил беженцев, которые в 1940 г. убегали по дорогам Франции от наступавших немецких войск. Между Сеной и Лу- арой они были остановлены немецкой армией. Я был поражен контрас- том между поведением крестьян, которые со спокойным достоинством ехали в своих громадных повозках, захватив с собой цыплят, скот и собак, и беспомощностью горожан, толкавших перед собой детские ко- ляски, забитые доверху всяким скарбом, или печально сидевших в пе- регруженных машинах, у которых кончилось горючее. Но тогда всем больным мы оказали помощь. К тому же стояло лето. В конечном ито- ге все они вернулись домой»2. А. Н. Рубакин также свидетельствует о том, что «исход» прекратился довольно быстро. Это произошло после объявления перемирия с немцами: «беженцы постепенно куда-то ис- чезли, а поток автомобилей вообще прекратился с тех пор, как прошел слух, что война окончена»3. Эти сведения совпадают с рассказом лидера французской комму- нистической партии, видного участника внутреннего движения Со- противления, с 1944 г. министра военной и гражданской авиации во Временном правительстве де Голля Фернана Гренье. Как и другие его коллеги-коммунисты, по закону от 21 января 1940 г. он лишился свое- го парламентского мандата, а через месяц – мандата муниципального советника в городе Сен-Дени. После начала немецкого наступления Гренье сражался в саперном батальоне на востоке страны и являлся свидетелем массового бегства населения от немецких оккупантов. В своей книге «Это было так…» он ярко описывал «исход» францу- зов после вступления немцев в Париж и прорыва немецких дивизий к 1   Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 261. 2   Бамм П. Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941–1945. М., 2011. 3   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 69. 507 Лиону и Бордо. Первоначально это был «нескончаемый поток людей, бежавших от нашествия», который перемешивался с «нашей армией, находившейся в состоянии полной дезорганизации». Местные крестья- не-савойцы «безмолвно смотрели на это деморализующее зрелище: дети, взгромоздившиеся как куры на насесте на деревенские телеги; офицеры, которые убегали в ситроенах и пежо, заваленных их личны- ми вещами; беспорядочное бегство полностью перемешавшихся меж- ду собой армий, вся эта толпа гражданских и военных с осунувшимися от бессонницы лицами. Мелкий, частый, безжалостный дождь только добавлял безысходности». Однако, подчеркивает Ф. Гренье, приблизительно через неделю после оккупации немцами Парижа машины и велосипедисты стали появляться все реже, поток людей резко сократился, хотя военные действия (скорее одиночные небольшие операции) продолжались1. По справедливому мнению К.К. Парчевского, конец «исхода» объяснялся простым и понятным фактом прекращения войны после подписания перемирия 22 июня и желанием людей обрести покой и стабильность. Полагая, что главные мотивы бегства сводились к «эмоциональным и личным», он объясняет на примере поведения жителей столицы, поче- му сразу после подписания перемирия с Германией они возвратились обратно: на «немедленное возвращение парижан [повлияло то, что – авт.] немцы засели в Париже всерьез и надолго, перемирие заключено и борьбы больше не будет», как и жестокостей в отношении мирного населения2. Какие же аспекты «исхода» привлекают внимание исследователей этого феномена и что в своих воспоминаниях в первую очередь вы- деляют его современники? Речь идет (по мере частоты упоминаний) о физических тяготах и психологическом состоянии бежавшего насе- ления, об организации государственными службами его эвакуации, об отношении французов-беженцев к шагам правительства Третьей ре- спублики по выходу из национального кризиса, сложившегося летом 1940 г. Описывая так называемую «бытовую» сторону «исхода», все от- мечают, что эта «индивидуальная миграция» женщин, детей, стари- ков  – пешком, на велосипедах, редко на автомобилях – стала кош-   Grenier F. C’était ainsi… Paris, 1978, p. 13, 14. 1   См.: Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 105. 2 508 маром как для беженцев, так и для тех городов, городков и деревень, которые их принимали. Они, по словам Ж.-П. Азема, «превратились в одно огромное место ночевки, где скопились изнуренные, жаждущие и дезорганизованные толпы. Они были перенаселены. Например, в Ли- може насчитывалось 200 тыс. беженцев, блуждавших по его улицам»1. Свидетель «исхода» Р. Арон вспоминает «тысячи и тысячи смешав- шихся друг с другом мирных жителей и военных, автомобили богачей и двуколки крестьян, нескончаемый людской поток на дорогах Фран- ции, народ, бредущий рядом с солдатами побежденной армии.»2. Пол- ковник А. Уийон также описывает в своих мемуарах, как отдельные се- мьи и группы людей, нагруженные нехитрым скарбом (семья Уийона из четырех человек взяла с собой деньги, тачку, детскую коляску, пять чемоданов, постельное белье, скрипку старшего брата и два велосипе- да)3, покидали Бельгию и северные департаменты Франции, формируя колонны беженцев. Под обстрелом немецких самолетов они пытались быстрее добраться до южных регионов страны. Многие баулы оказа- лись изрешеченными выстрелами из пулемета, пропадали вещи, теря- лись члены семей: муравейник людей на вокзале штурмовал редкие поезда южного направления. Прибыв в Ле-Ман, родные Уийона и присоединившиеся к ним соседи по их родному городу Шарму в департаменте Эн на востоке Франции столкнулись с проблемой ночевки. Семье пришлось ночевать в поезде, а рядом находились убитые и раненые в результате бомбежки другого поезда, попавшего под обстрел недалеко от Ле-Мана. Люди были сражены усталостью, недоеданием и страхом. На следующий день, 20 мая, для переезда в город Лаваль родным А. Уийона при- шлось пережить тяжелые минуты: отправка в Ле-Мане вылилась в «на- стоящий мятеж, поезд был взят штурмом, как спасательные лодки на “Титанике”, за которые боролись потерпевшие кораблекруше­ние...»4. В итоге Уийоны нашли прибежище в маленьком городке в 21 км от Лаваля, где «мэр распределил беженцев по семьям», и им досталось помещение бывшей прачечной в одной из местных ферм5. 1   Azéma. J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 118. 2   Арон Р. Мемуары, с. 180. 3   Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 119. 4   Ibid., p. 121. 5   См. подробнее: Ibid., p. 122–123. 509 В мемуарах Уийона содержатся страшные сцены воздушных на- летов на колонны беженцев, описание голода, беспомощности убе- гавших от линии фронта, но также показана самоотверженность французских солдат, спасавших от пуль и голодной смерти беженцев. Ф. Гренье вспоминает, как командир их подразделения поручил сол- датам организовать охрану людей на дороге, по которой они убегали от опасностей войны. По его словам, «приходилось работать 18 часов в сутки, чтобы упорядочить этот человеческий поток, что-то посове- товать людям, направить их на равнинную местность. Вне службы мы помогали поварам безостановочно раздавать кофе или горячий суп тем людям, которые ненадолго останавливались. Измученные, без ка- кой-либо мысли в голове, с лицом пепельного цвета, мы действовали как автоматы»1. По воспоминаниям А. Н. Рубакина, со второй половины мая на- чался новый наплыв беженцев. «Они приезжали на поездах, на маши- нах, растекались по департаменту [Луара – авт.], предлагали крестья- нам любую цену за квартиру. Ясно было, что они не верили в то, что вторгнувшиеся армии дойдут до Луары. Все местные гостиницы были переполнены, не хватало мяса, хлеба, жиров»2. Французский писатель Андре Моруа, воевавший против немцев в звании капитана француз- ской армии, вскоре после поражения опубликовал в Нью-Йорке на английском языке небольшую книгу «Трагедия Франции». Вместе со статьями ряда других писателей и журналистов из Франции и Велико- британии ее текст вошел в уже упоминавшийся сборник «О тех, кто предал Францию». Описывая «исход» бельгийского населения в мае 1940 г., Моруа утверждает, что везде (и во Франции тоже) он начинался по одной и той же схеме: сначала представителями «пятой колонны» (нацистской агентуры в различных странах, помогавшей их захвату немецкими во- йсками) пускался слух о жестокостях приближавшихся немецких во- йск, и звучал призыв «немедленно уезжать». Население слушало этих людей, чьи слова совпадали с тревожными слухами: «Целые поселе- ния, охваченные паникой, обращались в бегство вместе со своими пас- торами, бургомистрами и местными чиновниками в полном составе. Дороги были забиты беженцами. Впереди двигались автомобили со-   Grenier F. C’était ainsi…, p. 13–14. 1   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 37. 2 510 стоятельных людей, управляемые шоферами в элегантной ливрейной форме, за ними следовали машины попроще, владельцы которых сами сидели за рулем, – обычно сверху к машине привязывали матрац,  – дальше тянулись крестьянские повозки, нагруженные целыми семья- ми, а позади катили отряды, батальоны, полчища велосипедистов»1. «Исход» усилился после известия о скорой сдаче Парижа. Уже в начале июня паника охватила парижан после первой и, как оказалось, единственной бомбежки города 3-го числа2. Именно она привела к на- чалу эвакуации правительственных учреждений, а за ней последовал ожидаемый «исход богатых», направлявшихся или в свои замки на юге страны, или на границу с Испанией, чтобы оттуда эмигрировать в США. К. К. Парчевский пишет, что вслед за обеспеченными горожана- ми Париж покинули средние слои и семьи рабочих. Вскоре «исход» из Парижа принял стихийный характер, а затем превратился «в паниче- ское бегство куда попало»: 10 июня «поток беженцев принял характер сплошной лавины. Казалось, уходит весь многомиллионный город с окрестностями. Автомобилей было меньше, и они были похуже, ино- гда старые рыдваны двадцатилетней давности. За ними мелькали под- воды, старинные кабриолеты, экипажи, давно вышедшие из употребле- ния извозчичьи пролетки, наконец тысячи и тысячи велосипедистов парных и одиночных с привязанными сзади тележками с багажом, и на них мужчины, женщины, мальчики, девочки. Шли и пешком, таща за собой детские коляски с вещами или нагруженные всяким добром тачки и ручные тележки…»3. По свидетельству В. А. Костицына, 12 июня в городе царила «атмосфера паники, уже виденная в предыду- щие дни, но достигшая максимума. Все улицы, идущие к югу, напол- нены бегущими…»4. Грустное описание Парижа середины июня 1940 г. дает в своей книге «Берлинский дневник» (опубликован в США в 1941 г.) У. Ши- рер, американский журналист газеты «Нью-Йорк Херальд Трибьюн», работавший в Германии и посетивший столицу Франции в момент 1   Моруа А. Трагедия Франции // О тех, кто предал Францию. М., 1941, с. 299. 2   Состояние людей ночью после бомбежки Парижа ярко описали в своих лите- ратурных произведениях русские писатели-эмигранты А. Ремизов (роман «В ро- зовом блеске». М., 1990) и Н. Рощин (Федоров) в своем знаменитом «Парижском дневнике». М., 2015. 3   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 102. 4   Костицын В. А. Мое утраченное счастье…, с. 250. 511 смены ее правительства, новый состав которого возглавил маршал Петэн, и подписания перемирия с Германией 22 июня. «Первый шок», пережитый Ширером после его возвращения в Париж, был связан с непривычным для него видом города: «Улицы абсолютно пустынны, магазины закрыты, жалюзи на всех витринах опущены… И все ис- чезли – хозяева [многочисленных кафе – авт.], гарсоны, посетители». Американский журналист признается: «Впервые в моей жизни там [на площади Оперы – авт.] не было автомобильной пробки, не было и французских полицейских, без толку орущих на водителей застряв- ших в пробке машин. Фасад здания Оперы закрыт мешками с песком»1. В дневнике он приводит свидетельство своей коллеги из газеты «Ив- нинг Пост» Б. Демари, приехавшей в город раньше него. «Демари го- ворит,  – записал Ширер 17 июня 1940 г., – что паника в Париже была невообразимая. Все голову потеряли. Правительство не давало ника- ких распоряжений. Людям велели бежать, и по меньшей мере три из пяти миллионов человек бежали, бежали без вещей, бежали в букваль- ном смысле этого слова, на своих ногах, на юг. Кажется, парижане дей- ствительно поверили, что немцы будут насиловать женщин и еще хуже обойдутся с мужчинами. Они слышали фантастические истории о том, что происходило, когда немцы оккупировали какой-то город. Те, кто остался, весьма удивлены корректным поведением [немецкой – авт.] армии – пока»2. В Париже и его окрестностях быстро исчезли хлеб и мясо, так как их подвоз прекратился. У булочных и мясных лавок, рассказывает А.  Н. Рубакин, выстраивались огромные очереди беженцев, многие из которых не ели 2–3 дня; «по дороге уже ничего нельзя было достать, а из Парижа, [убегая – авт.] в панике, они не захватили провизии». Парижский «исход» он сравнивает с «гигантской живой змеей», чей «хвост еще тащится неподалеку от Парижа, а голова уже достигла цен- тра Франции»3. Французский историк Р. Ремон, семья которого пережила это мас- совое бегство из Парижа, объясняет его причины: «Как можно было оставаться, когда не было ни власти, ни врачей, ни торговцев, ни бу- лочников… Отъезды влекли за собой новые отъезды; движение стало 1   Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глаза- ми американского корреспондента. М., 2002, с. 345–346. 2   Там же, с. 346–347. 3   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 42, 58. 512 Уильям Ширер (работает на печатной машинке, слева) в Компьене в день заключения перемирия, 22 июня 1940 г. На заднем плане – здание павильона, в котором хранился штабной вагон Фоша. Источник: Wikimedia Commons неудержимо заразительным»1. К. К. Парчевский пишет, что уходили все – соседи, близкие, и человек говорил себе: «Значит и я не должен оставаться». Люди уже ни о чем не рассуждали, среди них находились сильные и молодые, которые могли бы защищать Париж, где по-преж- нему сохранялось немало оружия. Но «о самозащите никто не думал, лишь бы уйти, скрыться, а там будь что будет»2. По свидетельству Ре- мона, «в одном Парижском районе насчитывали 2 миллиона тех, кто уехал до прихода немцев»3. Французский историк-коммунист Ж. Вил- 1   Rémond R. Le siècle dernier, p. 282. 2   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 102, 103. 3   Rémond R. Le siècle dernier, p. 282. Ж.-П. Азема утверждает, что по крайней мере четверть населения Парижа осталась в городе, особенно в народных кварталах. См.: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 119. 513 лар также указывает на «великое множество людей и машин», сквозь которые пробивался «правительственный кортеж»: президент респу- блики, председатели обеих палат, глава правительства и министры, главнокомандующий и его ставка – все мчались на юг1. «По самым осторожным подсчетам, – отмечает В. П. Смирнов,  – не менее 10 млн. человек, четвертая часть всего французского населе- ния, бродили по дорогам»2. В другой своей книге «Две войны – одна победа» он также описывает ужас, который двигал людьми: «С деть- ми и пожитками …[они – авт.] хлынули на дороги, смешались с вой- сками, мешая их продвижению. Немецкие самолеты забрасывали эти беспорядочно бегущие толпы бомбами, расстреливали из пулеметов»3. Английский историк Эндрю Напп в своем исследовании приводит данные о количестве бомбардировок и жертв среди местного граждан- ского населения: более 3200 французов погибло в ходе панического массового бегства на дорогах Франции от налетов немецкой авиации4. Современные ученые также дают впечатляющие цифры участников «исхода»: «ошеломляющая по численности миграция – 8 млн. чело- век»5 (Ж.-П. Азема); «5–6, может быть, 8 млн. людей, бросивших свое жилье и не знавших, куда идти»6 (Р. Ремон). Все участники и исследователи «исхода» подчеркивают одну из главных его составляющих – страх: перед бомбардировками, неу- строенностью и неуверенностью в завтрашнем дне, перед возможны- ми варварствами немецких солдат на оккупированных территориях, страх за родных, отступавших с полей сражения и «забытых» своими командирами. Страх лег в основу специфического психологического состояния, в которое погрузилась французская нация, и наложил неиз- гладимый отпечаток на нравственное и даже физическое самоощуще- ние тех, кто оказался участником массового бегства на юг. По словам Ж.-П. Азема, это был «атавистический страх бесчинств немецкой солдатни», сохранившийся еще со времени оккупации северо-вос- точной части Франции в 1914–1918 гг. и «обновленный официальной 1   См.: Willard G. La drôle de guerre et la trahison de Vichy. Paris, 1960. 2   Смирнов В. П. «Странная война», с. 340. 3   Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 233. 4   Knapp A. Les Français sous les bombes alliées 1940–1945. Paris, 2014, p. 19. 5   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 118. 6   Rémond R. Le siècle dernier, p. 282. 514 Французские военнопленные, май 1940 г. Источник: Eric Borchert / Wikimedia Commons пропагандой, которая изображала немецких солдат как варварские орды»1. К. К. Парчевский в своих воспоминаниях пишет, что по мере на- растания «исхода» (а значит, и безрадостных новостей с фронта) «слу- хи о жестокости врага, объявившего войну тотальной, то есть незнаю- щей пощады и жалости, распространены были широко»2. Спасавшиеся люди много говорили о насилиях, творимых немцами в оккупирован- ных областях в Первую мировую войну. «Старики рассказывали, что тогда же, заняв деревню, будто бы отрубали всем мальчикам, начиная с грудного возраста, правые руки, чтобы из них не вышли стрелки. Те- перь будет еще хуже: победитель будет насиловать женщин, убивать мужчин, посылать на принудительные работы здоровых и отравлять больных и слабых». На тех, кто надеялся на то, что «особого варвар- ства, ввиду сдачи без боя, без условий, на милость победителя, при 1   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 118. 2   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с.103. 515 полной покорности населения, ждать не следует»1, действовало дру- гое  – психологическое – оружие. Все кругом покидали дома и уходи- ли  – как можно было остаться в ситуации, когда соседи, родственники, солдаты бегут, бросая дома, утварь, оставляя даже деньги? На приме- ре «парижского исхода» в 10-х числах июня 1940 г. К. К. Парчевский показывает читателям «редчайший пример массового психоза, какой можно наблюдать в таких размерах, может быть раз в тысячу лет. О нем будут писать и писать, и все же всего не напишут и не объяснят… ибо событие охватило и привело в движение миллионы людей, создало бесчисленное количество человеческих драм и непредвиденных по- ложений. Почему люди уходили? Что именно и какие общественные группы столь неудержимо толкало, чтобы им, бросив все, двинутся в неизвестность, а потом так же быстро вернуться обратно?»2. По убеждению А. Моруа, «ничто не действует так заразительно, как бегство». Едва людской поток достигал какого-либо населенного пункта, как он «наводнял его и целиком увлекал за собой». Француз- ские моторизованные колонны, продвигавшиеся по дорогам страны в первые дни в образцовом порядке, «теперь безвольно носились в этом море человеческих тел». Никогда во время войны 1914–1918 гг., отме- чает писатель, не было подобного беспорядка, даже во время проры- ва фронта в районе Амьена. Почему? Потому, объясняет Моруа, «что страх теперь был неизмеримо больше, потому, что все находились под впечатлением страшных россказней о Германии, которые упорно рас- пространялись в народе – и, конечно же, не без умысла, – оказывая свое действие и на таких людей, которые были безусловно преданы своей стране, так что всех гнал этот страх перед чем-то неизъяснимо ужасным, и потому, что радио всполошило и крестьянство, которое в 1914 году пребывало в спокойствии неведения, и, наконец, потому, что германская авиация имела такое численное превосходство, что у этих несчастных создавалось впечатление, будто они брошены на произвол судьбы»3. Вспышки неконтролируемого страха и необъяснимой паники прекрасно описаны в романе Ильи Эренбурга «Падение Парижа»: «На узкой дороге появились беженцы, кричали: “Убивают!”. Жите- ли деревни [недалеко от города Шарлевиль-Мезьер – авт.] не испуга- 1   Там же. 2   Там же, с. 102–103. 3   Моруа А. Трагедия Франции, с. 299–300. 516 лись бомбежки; но, увидев беженцев, обезумели; женщины плакали; стали грузить пожитки на скрипучие возы; кололи свиней; выгоняли коров.»1. Полковник А. Уийон также описывает страх своих близких, особенно матери (которая явилась свидетельницей насилия немецких солдат в годы Первой мировой войны), связанный со скорым приходом немцев2. Этот страх гнал людей подальше от больших дорог, где все чаще появлялись немецкие мотоциклисты, а затем и тяжелая техника. «Терпя всяческие лишения и нередко отрываясь по дороге от своих,  – вспоминает английский корреспондент Г. Уотерфилд, – люди утра- тили всякую выдержку и стали легко поддаваться панике»3. «Ужас, тревога этих бегущих на юг людей передавалась всем членам нашей семьи…»  – отмечает в своих мемуарах А. Н. Рубакин. По его словам, французы испытывали «настоящий шок» от поражения и того плачев- ного состояния, в которое они попали летом 1940 г.: «Внезапное кру- шение, внезапное поражение страны, которая за последние четверть века жила в упоении своей победой над Германией, было столь нео- жиданно, что французский народ еще не мог его осмыслить, понять, ощутить»4. К тому же становились известными подлинные случаи индиви- дуального и массового насилия нацистов над местным населением, описанные в статье Ж.-П. Азема «Армия в июне и беспорядочное бег- ство»: убийство всей прислуги поэта Сен-Поля Ру и изнасилование его дочери; истязания и казнь 45 гражданских лиц в Куррьере, более 70 че- ловек  – в Уани; 48 пленников немцы «скосили» из пулемета около го- рода Бург-ан-Бресс; 120 сенегальских стрелков расстреляли в окрест- ностях Шартра, около тысячи из них погибли в пригороде Лиона5. В результате, чтобы спровоцировать новую волну миграции, хватало только слухов о зверствах нацистов, помноженных на воспоминания об оскорблениях, нанесенных населению в Первую мировую войну, о незаконных поборах, бесчинствах врага, принудительном вывозе тру- доспособных молодых людей в Германию, нехватке продовольствия. Страх вызывал и сам Третий Рейх, чья политическая система и кара- 1   Эренбург И. Г. Падение Парижа // http://militera.lib.ru/prose/russian/erenburg_ig5/ index.html 2   Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 123. 3   Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 222. 4   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 62. 5   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 118. 517 тельный аппарат пока что непосредственно не затронули французов, но вызывали у них по доходившим известиям естественное отторже- ние. Страх и растерянность мирного населения питались и другими причинами. Во французской армии начались хаос, дезорганизация, массовое дезертирство, свидетелями которых становились беженцы. «Миллионы французов всех званий и состояний поднялись с мест и бросились на юг, спасаясь от немцев, – вспоминал И. М. Майский. – Все дороги были запружены бесконечными толпами беженцев, де- лавших какое-либо движение войск по ним совершенно невозмож- ным. Все привычные формы жизни сразу распались. Общественная дисциплина и порядок исчезли».1 В. А. Костицын рассказывает, что когда они с женой 13 июня сошли с поезда в городке Сен-Реми, то увидели вдалеке дорогу «с проходящими по ней силуэтами повозок, пешеходов. Приближаемся; перед нами хаос, где все перемешано: от- ступающие воинские части, артиллерия, танки, фургоны со станками и товарами, частные автомобили, лошади, велосипедисты, пешеходы и даже дорожный трамбовочный цилиндр, который тяжело тащится, нагруженный до отказа людьми и узлами. Кто создал эту мешанину? Кто мог допустить такой хаос? Достаточно увидеть эту картину, чтобы понять, что армия, отступащая по такой дороге, сойдет с неё уже не- способной к бою»2. Дезорганизацию, вызванную беженцами, Г. Уотерфилд назвал «одной из главных причин, приведших к капитуляции Франции». Он упрекал французское правительство в запоздалом решении («только 16 июня, за несколько дней до того, как запросить немцев об усло- виях перемирия, через месяц после германского прорыва на Маасе») издать приказ о запрете населению загромождать дороги, что мешало мобильному продвижению армий. «Но уже было слишком поздно, – пишет британский журналист. – Пройдя через всю Францию и истре- бив все запасы продовольствия и горючего, беженцы остановились на побережье Атлантического океана; они превратились в измученную, обнищавшую толпу, наседавшую со всех сторон на правительство в Бордо»3. В итоге, великая страна впала в состояние неуправляемого ха- оса, в котором каждый отвечал сам за себя, спасая собственную жизнь. 1   Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 136. 2   Костицын В. А. Мое утраченное счастье… , с. 252. 3   Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 224. 518 Этот переход из статуса великой державы в положение побежденной, порабощенной германским нацизмом страны оказался слишком тяже- лым, сложным и даже непосильным для психики большинства францу- зов. Франция, по словам А. Н. Рубакина, «разучилась смеяться, утрати- ла прежнее чувство юмора»1. К. К. Парчевский утверждает, что «общее несчастье, отсутствие власти, наступивший хаос не сплотили людей, не создали солидарно- сти и забот друг о друге»2. Постоянно бегущие от врага французы про- никались полным безразличием к происходившему, смиряясь и при- выкая к ежеминутной опасности. Те же самые люди, которые прежде «устремлялись к убежищам, когда в первый раз увидели в небе над собой пикирующие бомбардировщики, теперь продолжали спокойно сидеть на берегу Луары и с чувством, похожим на любопытство, смо- трели, как рассеиваются бомбы вокруг цели», – вспоминал Р. Арон3. К.  К. Парчевский очень ярко и точно описал возвращение парижан по- сле подписания перемирия в свой город: «Назад люди шли медленнее, чем шли вперед. Силы иссякли. Нервный подъем окончился, сменив- шись тяжелой реакцией. В душе пустота… Чем ближе к Парижу, тем чаще [встречаются – авт.] разграбленные дома, из которых оставшие- ся [жители – авт.], в отсутствие хозяев, успели вывезти даже мебель. Ограбление оставленных жилищ происходило повсюду… Этот широ- кой волной разлившийся по стране грабеж, “пийяж”… представлял, пожалуй, самое страшное, что обнаружили здесь трагические июнь- ские дни»4. Мародерство действительно стало распространенным явлением в рамках «исхода», но отнюдь не главной характерной чертой массового бегства французов. Довольно много, но порой предвзято рассказывает о случаях мародерства в своих воспоминаниях К. К. Парчевский, вер- нувшийся в СССР из эмиграции летом 1941 г. По его свидетельству, грабежи пустых домов и квартир превратились в обыденное дело: «… начиналось обычно с запасов продовольствия, а потом переходило на остальное. Пример одного заражал другого. В общем несчастье людям хотелось хоть чем-то вознаграждать себя за потери и беды, и сами бе- 1   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 64. 2   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 108. 3   Арон Р. Мемуары, с. 180. 4   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 108. 519 женцы растаскивали имущество беженцев»1. Полковник Уийон вспо- минает, что, отправляясь утром 16 мая с детьми в путь, его родители «все тщательно закрыли – двери и ставни на окнах», но когда семья вер- нулась, дом был полностью разграблен2. А. Н. Рубакин описывает один случай, увиденный им на дорогах «исхода» в первой половине июня 1940 г., когда бегство парижан из столицы резко увеличило количество и спасавшихся, и проблем, связанных с их передвижением: «Слетел в канаву и перевернулся вверх колесами грузовик, наполненный людь- ми… На наших глазах [его – авт.]… в одну минуту ободрали беженцы. Они унесли все: колеса, фары, бензин и даже доски обшивки»3. Схожие картины наблюдали В. А. Костицын и его жена, уехавшие из Парижа на юг, спасаясь от немцев: «Пить! Воду можно достать на фермах [рас- положенных по пути их следования – авт.]. По-видимому, владельцы их эвакуировались, и проходящие, как саранча, распространяются по их садам и огородам, рвут клубнику, роют картошку, и никто, ни один человек не протестует. Нормы социальной жизни прекратили свое су- ществование»4. С самого начала «исхода» он сопровождался транспортным кол- лапсом. Хотя основная масса убегавших от надвигавшихся армий Третьего Рейха людей передвигалась пешком, многие ехали на вело- сипедах, на «мототранспорте» или на телегах. Не было бензина, что- бы облегчить свой путь, используя автомобиль; поезда ходили не по расписанию, часто расстреливались немецкой авиацией и оказывались переполненными настолько, что сами становились источником опас- ности для жизни пассажиров5. В. А. Костицын, будучи непосредствен- ным участником «исхода», так описывает трудности передвижения людей: «Скорость движения прямо пропорциональна тем средствам, какими располагаешь. Быстрее всего движутся ненагруженные пеше- ходы. Дорога зажата между поднятыми краями, но местами можно пройти несколько десятков метров по траве. Велосипедистам хуже, но все-таки они могут воспользоваться “пробками” и славировать между остановившимися авомобилями. Хуже всего автомобилистам: их сред- 1   Там же. 2   Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 119. 3   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 48. 4   Костицын В. А. Мое утраченное счастье… , с. 253. 5   См. подробнее: Huyon A. Journal d’un réfugié; Knapp A. Les Français sous les bombes alliées. 520 няя скорость не превышает одного километра в час при громадном рас- ходе бензина. Пробки образуются на каждом шагу. Иногда их создает усердный жандарм, желающий вдруг проверить документы какого-ни- будь автомобиля, при общих протестах … Этим усердием моменталь- но создается затор на два километра. Чаще виновником является panne [поломка – авт.] какого-нибудь автомобиля»6. По словам А.  Н.  Руба- кина, «никто не направлял поток беженцев, никакая человеческая воля не стремилась хоть в какой-то мере организовать его»7. Вопрос, ко- торый задавали себе участники «исхода», оказавшиеся в этой траги- ческой ситуации, сводился к следующему: почему правительство не позаботилось об организации эвакуации? Ответ на него есть в воспо- минаниях того же А. Н. Рубакина: «Правительство уже тогда как будто бы перестало существовать». О плохой организации эвакуации мирного населения писали мно- гие французские историки и очевидцы событий лета 1940 г. Полковник А. Уийон, специально изучивший этот вопрос, утверждает, что планы эвакуации существовали еще до проведения частичной мобилизации в 1938 г., и в них по мере необходимости вносились исправления8. Од- нако разработчики инструкций по эвакуации отталкивались от опыта ситуации 1914–1918 гг. Первоначальные тексты предусматривали воз- можное перемещение населения исключительно пограничных районов в департаментах Эн, Арденны и Нор на юг в течение трех-четырех не- дель. Предписания, сделанные весной 1940 г., «стали немного более реалистичными» и теперь рассматривали вероятность отступления в центр, на запад и юго-запад. Некоторые территории вообще не упо- минались в новых инструкциях. Неправильно было подсчитано коли- чество потенциальных беженцев, хотя железнодорожные и дорожные маршруты их перевозки фиксировались. Организация эвакуации гражданского населения находилась в ве- дении военных властей, точнее – командующих армиями, каждый из которых имел свою зону ответственности. Они обязывались контро- лировать движение и перевозки людей, осуществлять – в случае не- обходимости – «планомерный отход или распределение»: тщательную прокладку дорожных маршрутов; установку железнодорожного сооб- щения; управление людскими и транспортными потоками; содействие 6   Костицын В. А. Мое утраченное счастье… , с. 252–253. 7   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 47. 8   См. подробнее: Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 119–120. 521 Беженцы, май-июнь 1940 г. Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 101I-494-3383-06A / Siedel / CC-BY-SA 3.0 гражданским властям. При этом региональные префекты отвечали за «материальную сторону» эвакуации: «За подготовку жилья на всех этапах [передвижения – авт.], организацию снабжения и санитарного обеспечения эвакуированных; за их распределение и размещение во внутренних департаментах». Однако, свидетельствует А. Уийон, «учи- тывая скорость наступления немцев и дезорганизацию в нашем коман- довании, никакого решения по эвакуации в департаменте Эн [где жила его семья – авт.] принято так и не было»1. Об отсутствии какой-либо четкой организации эвакуации бежен- цев упоминает английский корреспондент Гордон Уотерфилд. По его свидетельству, «никто не знал, как быть с беженцами; никакого плана не существовало. На местах многие чиновники, привыкшие выжидать указаний из центра, только разводили руками, а население склонно было само чинить суд и расправу, что только усиливало общий беспо-   Ibid., p. 120. 1 522 рядок. Каждая деревня и каждый город хотели знать: должны ли они задерживать беженцев или же направлять их дальше; если направлять, то в каком порядке; если задерживать, то как их кормить; должно ли городское и сельское население оставаться на своих местах или же вливаться в поток беженцев и увеличивать затруднения для местных властей других городов и деревень?» Все эти вопросы, подчеркивает английский журналист, составляли вместе «проблему государственной важности, которую должно было, конечно, решать правительство или главное командование»1. Э. Напп в одной из своих последних монографий «Французы под бомбами союзников 1940–1945», написанной на материалах министер- ства внутренних дел и местных архивов, также доказывает, что воз- можная эвакуация людей, сценарии которой разрабатывались осенью 1939 г. – в начале 1940 г., была плохо подготовлена, не продумана. Не хватало транспорта, существовали огромные трудности с разме- щением людей во «внутренних департаментах» Франции. Дирекция «пассивной (гражданской) обороны» при МВД Третьей республики в январе 1940 г. предлагала сократить количество населенных пунктов, предназначенных для расселения эвакуированных, потенциальное ко- личество которых резко уменьшилось в правительственных докумен- тах. «Четыре месяца спустя, – отмечает английский ученый, – эти со- кращенные цифры будут полностью сметены реальностью “исхода”»2. По свидетельству представителя региональных властных структур префекта Марселя П. Барро, у него был «печальный опыт» проведе- ния эвакуации эльзасцев в сентябре 1939 г. в центральные департа- менты Франции: «размещение людей стало настоящей катастрофой. Понадобилось много месяцев, чтобы исправить эту ситуацию». Дру- гой префект – департамента Сены – Р. Биффе в преддверии освобожде- ния Франции в 1944 г. утверждал, что при массовой эвакуации «надо любой ценой избегать анархии мая – июня 1940 г.»3. На основе изу- ченных свидетельств и официальных распоряжений правительствен- ных структур Э. Напп делает справедливый вывод о том, что попыт- ки осуществления плана генеральной эвакуации, подготовленного в 1939 г., привели с наступлением драматических событий лета 1940 г. к «фатальным последствиям», а главными его недостатками являлись 1   Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 221. 2   Knapp A. Les Français sous les bombes alliées, p. 275–276. 3   Цит. по: Ibid., р. 276–277. 523 «нехватка транспортных средств», неразработанность «возможностей снабжения продовольствием и расселения людей»1. О голоде среди участников «исхода» пишет в книге «В водоворо- те событий» А. Н. Рубакин, показывая ужас и отчаяние французов, не сумевших быстро «войти» в эту новую жизнь, в которой просто фи- зически отсутствовали продовольствие, свободное жилье, транспорт для передвижения. К.К. Парчевский указывает на начало (с 4 июня 1940  г.) «скрываемой еще от населения эвакуации правительственных учреждений, банков и оборонных предприятий»2. Бегство из Парижа он охарактеризовал как абсолютно неподготовленное, хаотичное действо: «все самотеком, без руководства, без плана»3. О «новом виде паники» у парижан – отсылке вещей в провинцию, чтобы сберечь хотя бы какую- то часть имущества, пишет в своих воспоминаниях В. А. Костицын, описывая события 5 июня: следовало собрать сундуки; договориться со знакомыми, которые согласились бы в своих «семейных домах» в провинции их хранить; найти в Париже такси – «трудная операция»; отправить вещи на товарный вокзал и добиться там приема груза. На вокзалах «хвосты – длины и ширины невероятной. Никто не знает, в котором часу будут выдавать билеты и на какие направления, но все по- корно сидят и ждут, а мимо проезжают к югу шикарные автомо­били»4. На пути бесконечных колонн беженцев, по словам А. Н. Рубакина, «не было организовано медицинской помощи, не было ни врачей, ни [медицинских – авт.] сестер», люди болели и умирали сотнями5. Оче- видец событий обвиняет французское правительство в непродуманно- сти действий в вопросе эвакуации парижского населения, полагая, что именно ошибки власти толкнули людей на бессмысленный «исход»: «Если бы П. Рейно раньше (а не за 3–4 дня до вступления германских войск в Париж) объявил, что Париж будет “открытым городом” и не будет защищаться, население осталось бы в Париже, и четыре миллио- на парижан не побежали бы очертя голову из города. Не было бы и бес- полезных жертв – многих тысяч людей, умерших на дорогах Франции от голода, истощения, от немецких бомб и пулеметов»6. 1   Ibid., p. 276. 2   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 99. 3   Там же, с. 102. 4   Костицын В. А. Мое утраченное счастье… , с. 246. 5   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 47. 6   Там же, с. 40. 524 Американский журналист У. Ширер в «Берлинском дневнике» вы- сказывает приблизительно те же мысли, удивляясь «нерасторопности» и бездействию государственной власти. 17 июня он сделал следующую запись: «Жители [Парижа – авт.] в обиде на свое правительство, которое в последние дни, насколько я понимаю, совершенно пало духом. Оно даже забыло сообщить людям, пока не поздно, что Париж не будет обо- роняться. Остались французская полиция и пожарные команды. Страш- но видеть ажанов [полицейских – авт.] без их пистолетов. Они регулиру- ют дорожное движение, причем на дорогах – исключительно немецкие армейские машины, или патрулируют улицы. У меня такое ощущение, будто то, что мы наблюдаем сейчас в Париже, – это полное крушение французского общества: коллапс армии, правительства, морального со- стояния народа. Это слишком страшно, чтобы в это поверить».1 С известной долей критики описывает действия кабинетов Тре- тьей республики в вопросе об эвакуации гражданского населения и А. Сови, известный французский экономист, демограф, социолог, лич- но знакомый с многими действующими лицами событий Франции во- енной эпохи. В своих воспоминаниях он указывает на то, что в ходе стремительного наступления германских войск правительство «не сумело понять достаточно ясно ситуацию … предписало эвакуацию государственных служащих, в частности, преподавателей, что в значи- тельной мере ускорило “исход”. Где оно надеялось поселить всех этих людей? В каких условиях? Никто об этом не подумал. Складывалось впечатление, что Франция обладает десятками тысяч дополнительных километров территории»2. А. Сови подчеркивает, что в сложившейся социально-экономической обстановке, когда гражданское население бежало на юг, оставляя за собой промышленно и сельскохозяйствен- но развитые департаменты, оккупированные Вермахтом, в стране мог возникнуть настоящий голод. Но, несмотря на серьезный ущерб, нане- сенный экономике, «голодной катастрофы» не произошло: немецкие власти разрешили и даже облегчили возвращение беженцев в оккупа- ционную северную зону, «более богатую продовольствием», и посте- пенно «один за другим французы стали возвращаться в свои жилища, после всех пережитых ими тяжелых и бесполезных страданий и жесто- ких потерь»3. 1   Ширер У. Берлинский дневник, с. 347. 2   Sauvy A. De Paul Reynaud à Chаrles de Gaulle, p. 116. 3   Ibidem. 525 В. А. Костицын и А. Симон в своих воспоминаниях подчеркивают также деструктивную роль французских СМИ, не сумевших подгото- вить нацию к надвигающейся катастрофе. Сначала газеты искажали ситуацию на фронтах, вселяя надежду на скорую победу союзников, и дезориентировали французское население. По словам В.А. Костицына, «9 июня радио и газеты продолжали твердить о стойкости француз- ской армии на линии Weygand, каковая уже давно и географически, и морально, и физически перестала существовать. Продолжался этот колоссальный обман общественного мнения, который никого не об- манывал»1. А. Симон утверждает, что «французский народ держали в неведении либо пичкали его лживыми измышлениями», «держали в ослеплении его правители, имевшие все основания боятся света»2. Но тем труднее оказалось французам принять нелицеприятную действи- тельность: Франция проиграла войну, победы не будет, надо смирить- ся с унизительным поражением. В трагические дни мая-июня 1940 г. государственная власть оказалась полностью дискредитированной в глазах французов сво- ей беспомощностью, растерянностью и эгоизмом ее представителей, фактически отказавшихся нести ответственность за судьбу страны. К.  К.  Парчевский отмечает несколько фактов, поразивших его в ходе военного разгрома Франции и «исхода» населения. Это то, каким об- разом эвакуировались правительственные учреждения перед сдачей Парижа: сначала уезжал «начальствующий персонал», затем «чинов- ники помельче», вслед за ними город покидали «приюты, больницы, родовспомогательные заведения»; и то, что «никаких распоряжений об эвакуации населения, бросившее Париж и его обитателей на про- извол судьбы и победителя правительство не давало»3. На глазах у французов рушилась политическая система Третьей республики, весь строй страны, создававшийся десятилетиями. По убеждению генерала де Голля, «с того дня, как правительство покинуло столицу, государ- ственная власть находилась в состоянии агонии, что выражалось в бес- порядочном бегстве по дорогам, в расстройстве всех тыловых служб, в нарушении дисциплины во всех областях жизни и во всеобщей рас- терянности»4. 1   Костицын В. А. Мое утраченное счастье… , с. 247. 2   Симон А. «Я обвиняю!», с. 191, 18. 3   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 103. 4   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 98. 526 Управление на местах также пришло в расстройство. А. Н. Ру- бакин вспоминает, что «власти на местах либо потеряли всякий ав- торитет, либо сами бежали первыми и, пожалуй, не столько от при- ближающегося врага, сколько от своих же французов, словно боясь ответственности перед ними…»1. Г. Уотерфилд вспоминает случаи, когда «местные власти, выяснив, что в результате бомбардировки и ди- версионных актов нормальная связь с Парижем прервана, садились в машины и ехали в Париж, чтобы узнать, что им делать. Многим из них не удалось вернуться обратно, так как дороги были загружены, и на- селение оказалось брошенным на произвол судьбы. Некоторые, впро- чем, с самого начала не собирались возвращаться, так как знали. что немцы приближаются»2. Там, где муниципалитеты функционировали, их руководство размещало в городках и деревнях разрозненные бата- льоны французской армии, кое-где контролировало постройку неболь- ших заградительных сооружений, пыталось обеспечить население во- дой и продовольствием, о чем свидетельствует Ф. Гренье. Полковник А. Уийон в своих мемуарах рассказывает о том, что 20 или 21 мая во- енные грузовики отвезли беженцев, среди которых находилась и его семья, в маленький населенный пункт Мелей-дю-Ман, и после долгих часов ожидания «под жарким солнцем во дворе школы» мэр распре- делил уставших людей по семьям местных фермеров. А. Уийон и его близкие нашли там прибежище на долгие три года3. Местные власти организовали волонтерскую службу, раздачу хлеба; монахи из семина- рии в городе Лаваль кормили голодных беженцев. Но в целом, утвер- ждают очевидцы, в стране в конце мая-июне царила полная дезоргани- зация деятельности даже тех государственных структур, которые пока еще не распались. Измученные люди ждали конца разворачивавшейся на их глазах национальной катастрофы. Р. Ремон утверждает, что смятение «этих толп, этих разъединенных семей», смерти, мародерство, голод оста- вили неизгладимый след в коллективной памяти, такой же глубокий, как военное поражение армий. Эти две, параллельно разыгравшиеся драмы, по своей сути – настоящие трагедии, «устранили традиционное различие между передовым краем и тылом, гражданскими и военны- ми, оказались определяющими [для жизни Франции – авт.] фактора- 1   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 47. 2   Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 221–222. 3   Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 122. 527 ми»1. Неспособность государственной власти справиться с военными неудачами и социальным кризисом, тяжелейшие страдания безвинных людей, всеобщее ощущение подавленности и быстрого развала стра- ны, «разрыв текстуры социальной ткани французского общества»2 требовали от политического класса ответа на непростой вопрос: не пора ли на любых условиях остановить сражение? Положительно от- ветил на него последний глава правительства Третьей республики мар- шал Петэн, после своего избрания председателем Совета министров 16 июня 1940 г. призвавший немедленно – «во имя нации» – прекра- тить войну. В качестве главного морального оправдания подобного решения он использовал «исход», мучения французов в возникшем всеобщем хаосе. Именно поэтому и приход к власти Петэна, и его переговоры о перемирии с нацистским руководством, и его первые правительствен- ные шаги, очевидно, недемократического характера, прежде всего «несовместимая с законами 1875 г. конституционная реформа, уста- навливающая в пользу Маршала абсолютную диктатуру»3, нашли под- держку у значительной части как французской политической элиты, так и простых обывателей, которые, по выражению военного историка Ж.-Л. Кремьё-Брийяка, переживали «почти биологическую необходи- мость в восстановлении и выходе из создавшейся ситуации»4. Схожую мысль высказывает известный французский политолог и правовед Ф. Бюрдо: «Это правда, что французы ничего не попытались сделать для защиты демократии и согласились на приход к власти петэновско- го режима. Но это произошло не столько из-за того, что Республика долгие годы была изолирована от граждан, сколько из-за внезапности шока от предыдущих событий: разгрома, испытаний исходом. Они за- ставили их [французов – авт.] укрыться за авторитетом старого мар- шала, по-отечески обнадеживавшего и успокаивавшего»5. «Кажется,  – отмечает Ж.-П. Азема, – что внушительное большинство французов почувствовало облегчение, увидев в Филиппе Петэне вершителя судеб Франции, побежденной и оккупированной». Он представлялся им од- новременно защитником от жестокого победителя и человеком, спо- 1   Rémond R. Le siècle dernier, p. 283. 2   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 117. 3   Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 215. 4   Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 714. 5   Burdeau F. La troisième République. Paris, 1996, р. 112. 528 собным разрешить «очень серьезный кризис национальной идентично- сти, в который погрузились глубоко униженные французы»1. Свидетельства участников «исхода» подтверждают выводы исто- риков. Когда стало известно об отставке Рейно, многие беженцы восприняли эту новость с радостью, зная намерения Петэна, возгла- вившего правительство, как можно быстрее заключить с немцами со- глашение об окончании войны. По словам А. Н. Рубакина, один из бе- женцев, крупный фабрикант, «с удовольствием сказал, что “ну, теперь будет, наконец, мир”»2. А. Н. Рубакин описывает любопытную психо- логическую сцену, которую он наблюдал 18 июня 1940 г. Речь шла о беженцах, пытавшихся в одном из перевалочных пунктов добыть бен- зин на складе горючего: все ругались, мужчины отталкивали женщин, сквернословили. Вдруг прошел слух – ошибочный – о подписании пе- ремирия Франции с Третьим Рейхом: «лица вспыхнули животной ра- достью, послышался громкий, глупый и блаженный смех спасшихся от смертельной опасности людей. Атмосфера резко изменилась», все стали вежливыми и обходительными. Некоторые принялись громко восхвалять маршала Петэна. «Условия перемирия никого не интересо- вали. Главное одно – этот кошмар прекратился»3. Р. Арон рассказывает, что речь Петэна 17 июня была встречена в его окружении «с облегчением, как решение, естественно происходив- шее из сложившихся обстоятельств». Арон, двигаясь с беженцами на юг, много раз обсуждал со своими попутчиками альтернативу: капиту- ляция армии и переезд французского правительства в Северную Афри- ку или перемирие с Третьим Рейхом. Он честно признается, что второй выход из трагической ситуации «отвечал чувствам тех, кто меня окру- жал»4, хотя сам Р. Арон вскоре переедет в Великобританию и примк- нет к движению «Свободная Франция», организованному генералом де Голлем при непосредственном содействии У. Черчилля. В воспоминаниях очевидцев драматических событий лета 1940 г. есть и другие свидетельства. У. Ширер пишет о растерянности и даже негодовании парижан, узнавших новость о перемирии: «Уже потрясен- ные всем случившимся, [они – авт.] с трудом могут в это поверить. Так же, как все мы. Что французская армия должна капитулировать, это ясно. 1   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 132. 2   Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 64. 3   Там же, с. 66–67. 4   Арон Р. Мемуары, с. 180. 529 Маршал Петэн выступает с радиообращением к нации. Источник: Keystone-France Но большинство из нас ожидали, что она сделает, как датская и бельгий- ская армии, а правительство, как хвастался Рейно, уедет в Африку, где Франция с ее флотом и африканскими армиями сможет продержаться длительное время… Для них [парижан, стоявших вместе с Ширером на площади Согласия, где был установлен немцами громкоговоритель  – авт.] это был почти смертельный удар… Они уставились в землю, потом друг на друга. Они говорили: “Петэн капитулирует! Что это значит? Кто нам объяснит?”. И не было никого, у кого хватило сил ответить»1. Дру- гое интересное свидетельство приводит в своем дневнике И. А. Бунин, русский писатель, эмигрировавший во Францию в 1920  г. Участник па- рижского «исхода», он временно проживал в сельской местности и был хорошо осведомлен о военных поражениях французской армии. По его словам, бесславное завершение войны воспринималось населением как трагедия. «[Ко мне – авт.] подошел крестьянин,  – записал он после за- ключения перемирия с Германией,  – и со слезами сказал: “Вы можете ехать назад – армистис! [перемирие  – авт.]”»2.   Ширер У. Берлинский дневник, с. 347–348. 1   Бунин И. А. Дневники (1881–1953) // Полное собрание сочинений. В 13 т. Т.  9. 2 М., 2006, с. 336. 530 Коммунист Ф. Гренье описывает неоднозначное отношение к пе- ремирию жителей деревушки Колонж (департамент Верхняя Савойя на востоке Франции). Через восемь дней после его подписания сапер- ное подразделение, в котором воевал Гренье, было разоружено: «отня- ли винтовки и патроны. Кафе начали заполняться людьми. Все пили, чтобы все забыть: войну, поражение. Атмосфера тяжелая, беспокой- ная, как перед грозой». Кто-то пытался шутить, но солдаты были рас- теряны и возмущались: «Нас предали, так предали, как и представить себе невозможно!». Это огромное горе людей, у которых все вызывает отвращение, людей разгромленных, опустошенных1. По утверждению крупного французского историка-международ- ника Пьера Ренувена, особенности «коллективной психологии» фран- цузов – демографическое, экономическое и моральное истощение Франции – обусловили «распространение эмоционального отказа от войны», который нашел свое выражение в пацифизме, желании во что бы то ни стало покончить с войной2. Об «истощении национального духа» рассуждает американская исследовательница Ю. С. Кислинг, по- лагавшая, что военно-политическое поражение мая-июня 1940 г. «име- ла естественные и неистребимые корни во французской политической культуре»3. О морально-психологической нестабильности французско- го общества пишет и М. Александер, характеризуя Францию военной эпохи как «тусклую и утомленную страну»4. Исследователь режима Виши Ж.-П. Азема полагает, что «исход» французов, беспорядочное бегство, психологический травматизм и глубокий кризис национальной идентичности «тем легче возвели на престол Петэна, что он отстаивал стратегию планомерного прикры- тия территории континентальной Франции. Огромное большинство французов доверяло победителю Вердена: они надеялись, что он су- меет защитить их от оккупанта, действуя самым осмотрительным об- разом; они надеялись также, что “Маршал”, который, как они думали, лишен всяких партийных пристрастий, сумеет сплотить нацию»5. О 1   Grenier F. C’était ainsi…, p. 15. 2   См.: Rénouvin P. Les crises du XX-e siécle du 1929 à 1945 // Le Monde diplomatique, fèvrier 1959. 3   Kiesling E. C. Arming against Hitler: France and the Limits of Military Planning. Lawrence, 1996, р. 12. 4   Alexander M. S. The Republic in Danger, р. 118. 5   Azéma J.-P. Vichу: l’heritage maudit // M. Winock (dir.). La droite depuis 1789. Les hommes, les idées, les réseaux. Paris, 1995, p. 247. 531 доверительном отношении «очень внушительного большинства фран- цузов» к Петэну – «человеку-защитнику»1, сумевшему объяснить на- ции причины столь неожиданного и постыдного поражения так, как он их понимал, делая акцент на слабости парламентского режима и вос- торжествовавшем в обществе «духе праздности» (esprit de jouissance)2, пишут историки Ж.-П. Азема, С. Берстайн и П. Мильза, Р. Ремон. Они же подчеркивают «крепкую прямую связь между “вождем” и большин- ством национального сообщества», которая выразилась в «настоящем культе» Петэна, установившемся во Франции летом 1940 г.3. К. К. Парчевский в своих воспоминаниях указывает, что «Париж был ошеломлен тяжкими условиями перемирия … Но это все же мир, могло быть и хуже… прекратятся налеты, военные тревоги и бедствия… будут целы дома и имущество. Перестанет литься кровь. Прекратятся страдания…»4. Радиоречь Петэна 17 июня о его намерении обратиться к Гитлеру с просьбой подписания мира встретила понимание и одобре- ние населения, изнемогавшего от бедствий, лишений и неопределен- ности: ведь стране, как утверждал маршал, грозили общая оккупация и полный разгром армии, а теперь «легкомысленная война закончена»5. Еще 13 июня, выступая на заседании Совета министров, который тогда возглавлял Рейно, маршал заверил своих коллег, что он «никог- да не покинет территорию метрополии» и «останется среди француз- ского народа, чтобы разделить с ним его страдания и невзгоды». По убеждению Петэна и его соратников, продолжение войны против Гер- мании и Италии в колониях неминуемо привело бы Францию к полно- му военному разгрому, капитуляции и прямому управлению страной из Берлина. Уверенные в скорой победе Третьего Рейха в войне, «они надеялись таким образом сохранить за Францией достойное место в будущей “коричневой Европе”»6. Перемирие Петэн представлял как «необходимое условие долго- вечности Франции»7. В эти дни он много рассуждал о «спасении чести», 1   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 136. 2   Иногда в отечественной литературе это переводится как «состояние вседозво- ленности». См.: Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 364. 3   Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 601–602. 4   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 111. 5   Там же. 6   Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 363. 7   Le Temps. 1940. 14 juin. 532 «национальном единстве», «возрождении Родины». Но для французов примирение с врагом означало прежде всего конец войне и их мучени- ям. Известный французский историк Ж.-М. Мейер в свой работе «По- литическая жизнь в годы Третьей Республики 1870–1940» призывает читателей «не обманываться» по поводу степени популярности Петэна у населения летом 1940 г.: она была практически всеобщей и сулила французам скорое окончание бесславной войны. Тон задавали «поли- тические и административние элиты как бы сильно они не были связа- ны с рушащимся режимом»1. Осуждая малодушие большинства населения Третьей республики, согласившегося на признание полного поражения Франции, К.  К. Пар- чевский так описывал морально-психологическое состояние француз- ского общества: «Крайний эгоизм и забота о себе, овладевшая всеми, о своем благе, материальном состоянии, комфорте, эгоизм во всем – в общественной жизни, в политике, культурной деятельности, во вну- тренних и международных отношениях заглушили сознание общно- сти, подлинный патриотизм и былую готовность к самопожертвовани- ю…»2. Автор пишет об антиобщественных настроениях, разложении нации и государства. Однако подобная оценка не разделяется совре- менными исследователями военно-политического поражения Фран- ции летом 1940 г., хотя практически никто из них не отрицает тяжелого психологического воздействия на нацию факта быстрого и страшного поражения, мучений беженцев, растерянности власти. В. А. Дубищев утверждает, что «этнопсихологические особен- ности французского народа», его менталитет с идеями мессианства еще накануне войны привели «к росту национального самосознания и уверенности в необходимости сопротивления врагу»3. По его убежде- нию, об этом свидетельствовали успешное проведение мобилизации; «исход» из Парижа миллионов беженцев, «не пожелавших оставаться под властью врага»; серьезное сопротивление французской армии в локальных боевых действиях. Участник военных событий лета 1940 г. Ф. Гренье, некоторое время после объявления перемирия проживавший в небольшой деревушке, где работал сезонным рабочим на виноград- нике, вспоминает разговор двух фермеров, отца и сына, о положении 1   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République 1870–1940. Paris, 1990, p. 393. 2   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 114–115. 3   Дубищев В. А. Военно-политическое поражение Франции, с. 178, 180. 533 Германский агитационный плакат, распространявшийся во Франции в 1940 г. Надпись по-немецки: «Брошенные жители, доверяйте немецкому солдату!». Источник: Theo Matejko / Wikimedia Commons дел во Франции. Старый фермер ворчал, что «Франция разгромлена», а молодой возражал: «Но это еще не повод пустить все на самотек!». По словам Гренье, в этом и заключалась суть «той драмы, в которой предстояло существовать Франции. Были те, подавленные духом, кто принял поражение; но находились и другие, которые, уже прислуши- ваясь к страстному призыву жизни и обращаясь к своему патриотиз- 534 му, воспряли духом и понемногу становились творцами возрождения Франции»1. Интересны рассуждения о реакции – «в определенной смысле де- ревенской» – значительной части французов на военное поражение Франции летом 1940 г., высказанные историком А. Бельтраном: оно являлось в их глазах не событием «мирового масштаба», а «обычным проигрышем в войне, коих было немало в истории франко-немецких отношений. Убеждены они были в том, что раз уж война закончилась поражением для родной страны, надо продолжить жить и работать, сотрудничая с победителями ради сохранения Франции и француз- ской нации. Первоначально эта часть французских граждан поверила в то, что национальное возрождение, обещанное Петэном, позволит им преодолеть врага, и таким образом превратилась в вишистов. К тому же особые надежды на национальное возрождение они свя- зывали с тем, что в руках вишистской администрации сохранилось управление частью страны и главное – французской колониальной империей»2. Однако поддержанный большинством французов в обстановке национальной катастрофы и унижения режим Виши изначально был обречен на провал. По справедливому утверждению П. П. Черкасова «по мере того, как рассеивались первоначальные иллюзии, связанные с личностью и политикой маршала Ф. Петэна, как становилась очевид- ной та унизительная и постыдная роль, которую Гитлер отвел вишист- скому государству в “новой Европе”, превратив поверженную Фран- цию в своего рода огромный интендантский склад “Третьего рейха”, по мере того как ужесточался оккупационный режим, общественные настроения все более определенно склонялись в пользу Сопротивле- ния, вовлекая в него новых и новых бойцов, принадлежавших к самым различным слоям общества»3. Исход войны и разгром Германии в 1945 г. заставили французов переосмыслить свое отношение к вишизму и коллаборационизму, по- могли им сплотится в едином порыве, направленном на восстановле- ние государственно-политических структур Франции, но «беспреце- дентный травматизм, испытанный французской нацией, оставил, по мнению известного американского историка С. Хоффмана, раны и глу- 1   Grenier F. C’était ainsi…, p. 16. 2   Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 370. 3   Черкасов П. П. Движение Сопротивления во Франции, с. 226. 535 бокие шрамы в коллективной памяти и в последующей истории [Фран- ции – авт.]»1. Указанный феномен ставит перед исследователями несколько вопросов. Первый заключается в том, можно ли считать травматизм от военного поражения и «исхода», так называемый «травматизм раз- грома», только эпизодом, пусть и самым глубоким и тяжело воспри- нимаемым в «целой серии травматизмов», переживаемых Францией в 1930–1940-е гг., например, от экономического кризиса, политиче- ской поляризации, вызванной приходом к власти Народного фронта в 1936  г., «мюнхенского сговора» 1938 г., «размежевания общества на вишистов-коллаборационистов и аттантистов-сопротивленцев», об- стоятельств Освобождения страны в 1944 г., которые Хоффман назы- вает «практически гражданской войной»? Ученый полагает, что в исто- рии Франции с этой точки зрения выделяется компактный «временной блок со всеми его конвульсиями» – 1934–1946 гг., а в нем особое, очень важное место занимают события эпохи военного поражения, повлияв- шие на коллективную память своим драматическим исходом2. Другой вопрос касается причин довольно скромного интереса французских историков к сюжету «разгрома 1940 г.». Действитель- но, первые 50 лет после поражения Франции его история изучалась главным образом по воспоминаниям и свидетельствам очевидцев – Ш. де Голля3, М. Блока4 и Л. Блюма5. Только в 1990 г. появился пер- вый обобщающий двухтомный труд известного историка, участника движения Сопротивления Ж.-Л. Кремьё-Брийяка «Французы 1940-го года», в котором на основе многочисленных документов излагались интересные факты и выводы по истории Франции, связанные с ее во- енным крахом и последовавшей за ним сменой политического курса. К этому моменту уже существовала обширная историография полити- ческой истории «поздней» Третьей республики, правительства Виши и движения Сопротивления, но не военного поражения 1940 г. Объяснение этому несоответствию дает анализ восприятия фран- цузами событий тех лет. Изучение их коллективной памяти позволи- ло С. Хоффману выделить две ее главные характеристики: чувство 1   Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 140. 2   Ibid., p. 141. 3   Gaulle Ch. de. Mémoires de guerre. T. 1. L’Appel. Paris, 1954. 4   Bloch M. L’Étrange Défaite. Témoignage écrit en 1940. Paris, 1946. 5   Blum L. A l’échelle humaine. Paris, 1945. 536 сопричастности к очень серьезной катастрофе, вторжения в обыденную жизнь людей «чего-то почти мистического по скорости и необычности происходящего»; а также чувство унижения и стыда за пережитое1. Об этом же рассуждает ведущий французский историк Р. Ремон. Иссле- дователи Ж.-П. Азема, С. Берстайн, П. Мильза, М. Ферро и другие в своих работах также рассматривают особенности коллективной памя- ти французов, переживших поражение, «исход» и оккупацию страны. Вслед за западными коллегами российский франковед Ю. И. Рубин- ский подчеркивает, что начало Второй мировой войны стало для фран- цузов «тяжелейшей психологической травмой». То, что произошло во Франции в июне 1940 г., «создало в коллективной памяти… даже в психологии национальной… некое вечно больное место, которое тро- гать очень не хочется никому»2. В этом ряду «трагических ситуаций» особое место занимает массовое, неконтролируемое, беспрецедентное по накалу страстей и количеству психологических травм бегство лю- дей от всевозможных «ужасов» оккупации: «исход» для французов стал «синонимом хаоса, всевозможных опасностей, разделенных се- мей и разграбленных домов»3. С. Хоффман сравнивает в своей работе коллективную память населения Третьей республики о Первой и Второй мировых войнах и делает интересный вывод: в коллективной памяти о войне 1914– 1918 гг. доминировало «чувство долгого и острого страдания». Для лю- дей 1940 г. события лета были связаны с «ощущением неожиданного и грубого удара по голове и в сердце». Этот удар, ассоциировавшийся у них с военной катастрофой и неуправляемым хаосом, имел следствием «двойное передвижение» людей – физическое и географическое (мас- совое бегство, концлагеря, для некоторых – вынужденная эмиграция, как например, для де Голля и его соратников, оказавшихся в Лондоне), а также ментальное, психологическое (переход от привычного инди- видуализма к коллективизму военного времени). Люди, вырванные из привычной среды, ощущали тягу к принадлежности к какой-то группе, будь то трагическое единение узников концлагеря или партизанское сообщество участников движения Сопротивления4. О том, что в ходе 1   Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 140–144. 2   Рубинский Ю. И. Почему Франция была разгромлена летом 1940 года? // Эхо Москвы. 12 мая 2018 г. https://echo.msk.ru/programs/victory/2200568-echo/ 3   Knapp A. Les Français sous les bombes alliées, p. 277. 4   Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 144. 537 «исхода» беженцы стремились объединиться в группы и действовать, то есть бороться с трудностями, сообща, пишет в своих мемуарах пол- ковник А. Уийон1. Второй характеристикой коллективной памяти 1940 г. обычно на- зывают унижение или даже стыд. Эта часто встречающаяся психоло- гическая ситуация – довольно распространенная в истории различных народов – требует от них поиска утешения и оправдания. Часто и на бытовом, и на официальном уровне, когда речь заходит о малоприят- ных или унизительных моментах военного поражения или политиче- ского фиаско лета 1940 г., французы вспоминают и приводят примеры героического поведения или политической смелости представителей своей нации, чтобы показать последующему поколению, что не все было плохо и катастрофично, и при других обстоятельствах, как в 1914  г., нация сохранила бы достоинство. В качестве подобных примеров упоминаются героизм курсантов Сомюра, несколько дней сдерживавших попытки немецких дивизий форсировать Луару в июне 1940 г.; контратаки бронетанковой диви- зии полковника де Голля; нежелание сдаваться уже после подписания с нацистской Германией перемирия 22 июня последних защитников «линии Мажино»; решение генерала де Голля продолжать борьбу про- тив нацистской Германии на территории Великобритании и создание им военно-патриотического движения «Свободная Франция»; муже- ство 26 депутатов и 1 сенатора Третьей республики, попытавшихся на корабле «Массилия» доплыть до Северной Африки и тем самым продемонстрировать, что Французская империя как часть Франции не должна прекращать сопротивление противнику, и др. П. П. Черкасов справедливо отмечает, что истоки французского движения Сопротив- ления «следует искать в том неприятии общественным сознанием уни- жения, в котором оказалась Франция в результате поражения 1940 г.»2. Унижение и стыд французы испытывали не только по отношению к результатам деятельности политиков и военных периода националь- ного разгрома, которые «словно впали в летаргию». По свидетельству К.  К. Парчевского, его товарищи по «исходу» были ошеломлены мас- штабами катастрофы и поведением людей, переживших ее: «Разгром превзошел всё, что знала история. Неприятелю почти без боев сда-   Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 120. 1   Черкасов П. П. Движение Сопротивления во Франции, с. 226. 2 538 Здание французского парламента в Париже, затянутое транспарантом с надписью по-немецки: «Германия побеждает на всех фронтах», июль 1941 г. Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 183-2004-0216-500 / Unknown author / CC-BY-SA. С. 593. лось два миллиона вооруженных солдат и офицеров… Всё бежало»1. В.  А.  Костицын пишет о «грубости и издевательстве» работников од- ного из парижских комиссариатов, куда он обратился за разрешением уехать с женой в провинцию: приходилось терпеть это унижение из опасения получить отказ. На дорогах «исхода» он слышал разговоры солдат, с горечью рассуждавших о полной неразберихе, творившейся в армии: «Вот так мы идем от бельгийской границы, неизвестно почему останавливаясь; организуем оборонительные укрепления и, неизвест- но почему, бросаем их. Где наши танки, авиация, где наши походные кухни? Хорошо еще, что можно накопать картошки… Gradés [унтер- офицеры – авт.] молчат»2. Практически все участники «исхода» отме- чали чувства стыда, негодования и унижения, испытываемые отсту- павшими на юг солдатами, которые оказались в центре драматических событий бегства гражданского населения. 1   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 114. 2   Костицын В. А. Мое утраченное счастье… , с. 252, 253. 539 Страх потерять жизнь обнажил худшие черты натуры и поведения обезумевших людей: «небывалое проявление шкурничества и заботы, лишь бы самому унести ноги… оставление врачами больных и роди- телями собственных детей, отравление спешившими эвакуироваться сестрами милосердия беспомощных стариков, наконец, волна грабе- жей на дорогах в оставленных беженцами районах»1. Такие моменты и поступки из «личного» опыта, а не применительно к официальным лицам и учреждениям, хотелось побыстрее забыть многим французам. А между тем участники «исхода» в своих мемуарах упоминают подоб- ные случаи «моральной нечистоплотности». Тот же К. К. Парчевский, видевший происходившее в Париже в 10-х числах июня 1940 г. соб- ственными глазами, рассказывает о том, что по возвращении бежен- цев в столицу было раскрыто «кошмарное дело убежища для стариков в окрестностях города»: начальство и медперсонал уехали, оставив лишь санитарок и надзирательниц, должных «озаботиться эвакуацией больных. Заведующая хозяйством решила вывозить способных пере- двигаться. Остальных решено было отравить» – так погибли девять стариков. В других больницах также удалось вывезти лишь небольшое коли- чество больных: «Остальных, самых беспомощных, оставили без пищи и ухода. В родовспомогательном заведении на бульваре Пор-Руаяль медицинский персонал оставил рожениц на попечение сиделок, боль- шинство которых вскоре разбежалось и попало в общий поток бежен- цев, а роженицы остались одни». Когда после возвращения в Париж беженцев по этому и другим подобным случаям (уход из казармы всей пожарной команды пятого округа, бегство чиновников сберегательных касс, «захвативших вклады», кассиров банков, служащих скорой по- мощи, персонала похоронного бюро и др.) подняли шум, раздавались упреки «в заботе о своей шкуре, отсутствии сознания профессиональ- ного долга и элементарной человечности, но в эти дни исхода все это представлялось естественным»2. Человеческой психике свойственно находить оправдание постыд- ным поступкам и как бы «забывать» о них. Среди факторов, которые могут рассматриваться как попытки оправдания военного разгрома французской армии со всеми вытекавшими из него обстоятельства-   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 114. 1   Там же, с. 104. 2 540 ми  – массовым «исходом», нравственным истощением людей, ги­ белью государственно-политических структур Третьей республики,  – раньше самими участниками «драмы 1940 г.» часто приводился так называемый «удар ножом в спину». Речь идет о знаменитой «пятой колонне»1, миф о которой уже давно даже не поднимается в исследо- ваниях серьезных ученых. Второе оправдание – заявление некоторых военных и политиков о численном превосходстве германских армий и вооружения в 1940 г., что подтверждается не всеми историками и лишь частично2. Третье «оправдание» сводится к осуждению бездействия (США) и недостаточной помощи (Великобритания) союзников, что не является полностью неправдой, но вызывает споры в научной среде3. Именно унижение, стыд за свое прошлое, а также явная недоста- точность или несостоятельность «утешительных мифов» и создали в конечном счете феномен, который объясняет относительный пробел в коллективной памяти многих событий эпохи военного поражения Франции летом 1940 г. Даже такая серьезная обобщающая публика- ция, как «Исторический словарь французской политической жизни в ХХ  веке», подготовленная и выпущенная в 1995 г. (переиздана в 2004  г.) группой ведущих специалистов по истории Франции под ру- ководством известного ученого Ж.-Ф. Сиринелли, не содержит мно- гих событий, понятий и имен военной эпохи 1939–1940 гг. В ней нет отдельных научных статей о «странной войне», поражении Франции летом 1940 г., об «исходе», даже о Третьей республике, бесславно скончавшейся в июле, и «национальной революции», осуществляемой Петэном4. Социологические исследования, проведенные в конце ХХ в., пока- зали, что первое, о чем думает француз, когда его спрашивают о собы- тиях лета 1940 г., – это знаменитая речь де Голля 18 июня 1940 г., при- звавшего по английскому радио своих соотечественников продолжить сопротивление врагу и бороться за освобождение Родины5. О «наме- 1   Под «пятой колонной» в данном случае подразумевается сеть тайных немецких агентов и людей, сочувствовавших режиму Третьего Рейха. 2   См., например: Сетов Р. А. Тектоника войны; Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol 1. 3   Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 144–145. 4   J.- F. Sirinelli (dir.). Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. 5   См. речь де Голля 18 июня 1940 г. по: Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 1. Paris, 1970, p. 3–4. 541 ренном умолчании» событий трагических недель мая-июня 1940 г., в том числе связанных с «исходом», со страданиями, перенесенными людьми в эвакуации, пишет в своей монографии Э. Напп1, а известный французский историк Ж.-Р. Риу справедливо утверждает, что «отказ или намеренное умолчание [коллективной памяти о военном пораже- нии 1940 г. – авт.] появились в связи с отсутствием [у населения – авт.] знаменательных памятных дат»2. Другой французский современный ученый Р. Франк еще четче сформулировал эту мысль: «То, что вспо- минается с грустью, с трудом становится знаменательной датой»3. События лета 1940 г. в полной мере можно назвать печальными еще и потому, что военное поражение страны в «самой разрушитель- ной и ужасной из всех войн»4 и социальная драма, пережитая францу- зами в связи с «исходом», дополнились неизбежным в таких условиях политическим кризисом, который показал непрочность основ парла- ментского режима Третьей республики; отсутствие в политической среде смелого и решительного лидера; сложные, порой болезненные отношения между политической властью и армией, не сумевшими сплотиться и стать бастионом национальной независимости француз- ской республики. 1   Knapp A. Les Français sous les bombes alliées, p. 277. 2   Rioux J.- R. La France de la IV République. T. 1. Paris, 1980, p. 264. 3   Frank R. Le Front populaire a-t-il perdu la guerre? // L’Histoire, juillet – août 1983, p. 377. 4   Monnеt F. Refaire la République. Аndré Таrdieu, une dérive réасtiоnnаirе (1876– 1945) Paris, 1993, р. 503. 542 Г л а в а XI ОБОСТРЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА И ПАДЕНИЕ ТРЕТЬЕЙ РЕСПУБЛИКИ (июнь-июль 1940 г.) Политический кризис во Франции нарастал по мере отступления французских армий. Р. Ремон и Ж.-М. Мейер назвали его разрешение в июле 1940 г. «концом Республики», Ж.-П. Азема – «победой клана неопацифистов», С. Берстайн и П. Мильза – «смертью Республики», Ж.-Б. Дюрозель – утверждением «абсолютной диктатуры» Петэна. Следует отметить, что ситуация внутри правительства Рейно, сформированного еще в марте 1940 г., оставалась довольно неопреде- ленной. Кроме социалистов, которые в своем подавляющем большин- стве поддержали инвеституру Рейно 21 марта, остальные политические группировки, например, ведущие правоцентристские объединения Демократический альянс и Республиканская федерация, голосова- ли против назначения Рейно на пост главы правительства (кроме не- значительного меньшинства их участников). Из 116 депутатов ради- кал-социалистической партии только 33 одобрили кандидатуру Рейно. В итоге, набрав всего 268 голосов из 535 парламентариев, присутство- вавших на заседании Палаты депутатов, в возрасте 62 лет П. Рейно возглавил правительство, в котором с самого начала существовали серьезные разногласия. Достаточно вспомнить соперничество и даже противостояние Даладье – Рейно, «конфликт между которыми достиг кульминации после неудачной кампании в Норвегии»1; стремление главы правительства отправить в отставку генерала Гамелена и того же Даладье, которому Рейно был вынужден оставить в своем кабинете пост военного министра (по свидетельству генерала де Голля, «такое странное положение нельзя было изменить, поскольку радикальная партия, без поддержки которой кабинет не мог бы существовать, на- стаивала на том, чтобы ее лидер оставался в правительстве, надеясь при первой возможности вновь возглавить кабинет».2).   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 388. 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 55. 2 543 Внутриполитическая обстановка последних месяцев «странной войны» характеризовалась большой неустойчивостью, ибо «на прави- тельственном уровне, среди политиков, в общественном мнении ре- шимость, четко проявившаяся в момент вступления [Франции – авт.] в войну, впоследствии ослабла, а результатами “странной войны” стали сомнение, замешательство, разъединение»1. К тому же Рейно никогда не забывал, что его инвеститура не была поддержана многими видными политиками и депутатами ведущих партийных формирований Третьей республики, поэтому, желая «расширить ничтожное правительственное большинство, [он – авт.] пытался рассеять то предубеждение, с каким относились к нему умеренные [правоцентристские группировки – авт.]. Сделать это было очень трудно, так как значительная часть правых стремилась к миру с Гитлером и соглашению с Муссолини»2. Именно поэтому, утверждает де Голль, глава правительства оказался вынуж- денным «поручить пост статс-секретаря П. Бодуэну, влиятельному в этих кругах человеку, и назначить его секретарем вновь учрежденного Военного комитета»3. Однако добиться сплочения и единомыслия чле- нов правительства и солидной поддержки депутатов Рейно не удалось. А. Симон охарактризовал его как человека, обладавшего огромным че- столюбием, большим опытом участия в парламентских дисскусиях и различных политических комбинациях, но «при всех своих талантах… деятеля узко ведомственного масштаба. Никто не умел лучше его проа- нализировать проблему, выделить её основные стороны. Но дальше его способности не шли»4. Стать лидером объединения патриотических сил Рейно не удалось. Другой современник описываемых событий, американский жур- налист Г. Армстронг в своей книге «Падение Франции», написанной на основе личных наблюдений и свидетельств своих коллег, приводит интересную и справедливую оценку внутриполитической ситуации во Франции весны-лета 1940 г.: «Пока французы боролись с немцами, они также боролись между собой». Вследствие глубоких противоречий, разделявших французский политический класс, руководители страны совершили серьёзные ошибки, «образовались клики во французской армии и национальная воля к сопротивлению была подорвана»5. 1   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 388–389. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 55. 3   Там же. 4   Симон А. «Я обвиняю!», с. 183. 5   Армстронг Г. Падение Франции. М., 1941, с. 177. 544 Ощущая неустойчивость своего положения и слабость парламент- ской поддержки, 8 мая 1940 г. Рейно решил уйти в отставку, но нео- жиданное наступление немецких армий в ночь с 9 на 10 мая, открыв- шее «битву за Францию», заставило его отказаться от задуманного: теперь уже не было возможности «рассуждать о политике», следова- ло «собраться и начать воевать». Обстановка в правительстве Рейно резко обострилась вследствие шока от новостей с фронтов уже в 10-х числах мая. Если сам глава кабинета и его пока еще многочисленные сторонники высказывались за активное ведение военных действий до окончательной победы над врагом, то их оппоненты из «партии мира» все громче требовали «трезво взглянуть на ситуацию» и прекратить «неудачно начатую войну» на немецких условиях. «Партия мира» се- рьезно укрепила свои позиции после правительственной перестановки, осуществленной Рейно 18 мая: Даладье лишился прежних постов, воз- главив внешнеполитическое ведомство, и оставался в правительстве Рейно до 6 июня 1940 г.; в кабинет вошел маршал Петэн, занявший пост заместителя председателя Совета министров. 22 мая Рейно заме- нил Гамелена генералом Вейганом, вместе с маршалом склонявшимся к поискам перемирия с врагом. По убеждению французского политолога Ф. Бюрдо, «оплошности руководства» имели серьезные, даже решающие для судьбы Франции последствия: «Поль Рейно, бывший при этом сторонником продолже- ния войны всеми средствами, совершил огромную и грубую ошибку, открыв двери в свое правительство Петэну и назначив Вейгана главно- командующим, поскольку эти двое военных были полны решимости любой ценой защищать родину [даже путем соглашения с врагом – авт.]. Как только сторонники пораженчества получили ответственные посты, они занялись судьбой Республики»1. Для Рейно оба этих чело- века «символизировали победу 1918 г.», а значит, могли воодушевить армию и успокоить обеспокоенный военными поражениями народ. Однако, пишет французский историк Ж.-Ж. Беккер, «Вейган и Петэн быстро убедились, что они ничего не смогут сделать, чтобы изменить ситуацию [на фронтах – авт.], и следует просить перемирия»2. В итоге, несмотря на заявления главы правительства о его «на- мерении бороться до конца, слухи о перемирии стали циркулировать   Burdeau F. La troisième République. р. 112. 1   Becker J.-J. Pétain Philippe // Dictionnaire historique de la vie politique française au 2 XX siѐcle, p. 933. 545 даже внутри правительственного кабинета»1, а «партия мира» усили- лась двумя высокопоставленными и авторитетными военными. Трудно не согласиться со словами Р. Ремона о том, что хотя Рейно постоянно подчеркивал необходимость продолжать военные действия, обещая «и дальше нести ответственность, которую взял на себя», он оказался «плохим знатоком людей и не сумел окружить себя соратниками, твер- до разделявшими его точку зрения»2. Неслучайно среди пораженцев оказались даже политики «команды Рейно» – Ив Бутийе, Поль Бодуэн, полковник Поль де Виллелюм и любовница Рейно госпожа Элен де Порт, имевшая на главу кабинета огромное влияние. Споры в прави- тельстве о его дальнейшей стратегии вспыхивали с новой силой, и Рей- но терял своих союзников. Ситуация на фронтах усугублялась. В начале июня, пишет в своих «Военных мемуарах» де Голль, непосредственный свидетель и пора- жений французских армий на фронте, и политических пертурбаций в правительственных кругах, «события развивались настолько быстро, что трудно было поспеть за ними. Только что принятое решение тут же устаревало. Попытки использовать опыт войны 1914–1918 годов не давали никаких результатов. Считалось, что еще существует фронт, дееспособное командование, готовый на жертвы народ. Однако все это было лишь мечтой и воспоминанием. В действительности же потря- сенная нация находилась в оцепенении, армия ни во что не верила и ни на что не надеялась, а государственная машина крутилась в обстановке полнейшего хаоса»3. Генерал признается, что все это, в том числе не- избежность военной катастрофы и политического распада государства, он почувствовал во время кратких визитов, которые ему доводилось наносить первым лицам Третьей республики после очередной реогра- низации кабинета Рейно 5 июня 1940 г., когда де Голль вошёл в пра- вительство. «Внешне они [члены правительства и председатели палат пар- лемента – авт.] держались спокойно и с достоинством, – вспоминает генерал. – Но ясно было, что среди этого традиционного декорума они уже не более чем статисты. В вихре происходивших событий все эти заседания кабинета министров, направляемые вниз инструкции, 1   Tellier T. Reynaud Paul // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 925. 2   Rémond R. Le siècle dernier, p. 287. 3   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 79–80. 546 получаемые в верхах донесения, публичные заявления, поток офице- ров, чиновников, дипломатов, парламентариев, журналистов, которые о чем-то спрашивали или о чем-то сообщали, – все это производило впечатление какой-то бессмысленной, никому не нужной фантасмаго- рии. При данных условиях и в данных территориальных рамках един- ственным выходом явилась капитуляция. Либо надо было с этим при- мириться – к чему уже склонялись многие, – либо следовало изменить рамки и условия борьбы. “Новая Марна” была возможна, но только на Средиземном море»1. По мнению историка Ж.-П. Азема, в политическом кризисе, раз- вивавшемся параллельно и зависимо от военных неудач, четко выде- лялись три важных временных отрезка: события до 10 июня, вокруг даты 13 июня и 16 июня. На первом этапе кризиса Рейно дважды со- вершил перестановки в правительстве – 18 мая и 5 июня, чтобы со- здать «кабинет войны» (для этого он, собственно говоря, и включил в него маршала Петэна, ставшего вскоре вождем пораженцев). Рейно «сократил возможности своих противников (прежде всего Даладье), продвигая людей, воинственно настроенных (Ж. Мандель стал мини- стром внутренних дел), и окружил себя теми, кого сегодня назвали бы технократами: это были Бодуэн [в 1927–1940 гг. генеральный директор Индокитайского банка, затем помощник государственного секретаря – авт.], Бутийе [министр финансов – авт.], а также некий генерал де Гол- ль, которого он хорошо знал и который только что продемонстрировал успешное руководство 4-ой бронетанковой дивизией»2. К ним также можно отнести Жана Пруво, директора газеты «Пари-Суар», занявше- го пост министра информации, Жоржа Перно, получившего должность министра по делам французских семей (ранее – здравоохранения). Од- нако это обновление правительственного кабинета не сняло противо- речий, существовавших в окружении Рейно. Речь шла о столкновении интересов, мелочных интригах, наконец, о разделении министров на сторонников и противников заключения перемирия, и эта тема стано- вилась отныне главной в правительственных дебатах3. До 10 июня Рейно еще как-то удавалось поддерживать сплочен- ность своего кабинета, но после поражения на Сомме и Эне и переезда 1   Там же, с. 80. 2   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 121. 3   См. подробнее: Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 389- 390. 547 9 июня правительства из Париж в Бриар, а затем в Тур многие министры стали «дрейфовать» к лагерю пораженцев. В него помимо военных и части политиков входили и некоторые крупные французские банкиры и промышленники, имевшие тесные связи с германскими торгово-ин- дустриальными компаниями и желавшие как можно быстрее возоб- новить выгодное для них довоенное сотрудничество. Многие высшие военные чины, включая покрытого национальной славой Петэна, Вей- гана и адмирала Дарлана, стремившиеся к сохранению престижа армии внутри страны и с ее помощью – к соблюдению внутреннего порядка и недопущению «новой Коммуны», якобы большевистского заговора, яростно доказывали, что избежать этого можно, только прекратив во- йну. С каждой прошедшей неделей становилось ясно: именно «партия мира» отвечает смутным пожеланиям нации, уставшей от войны. 13 июня произошло сразу несколько важных событий, свидетель- ствовавших об углублении политического кризиса во Франции. Нака- нуне Вейган с одобрения Петэна открыто высказался за перемирие, а 13-го числа уже сам маршал ясно продемонстрировал свое намерение как можно быстрее начать переговоры с противником о мире. Мини- стры Бодуэн и Бутийе поддержали позицию Петэна, но большинство кабинета разделяло точку зрения Рейно о необходимости продолжить военные действия против Вермахта. Тогда же, 13 июня, состоялись пе- реговоры Рейно с Черчиллем, который для этого специально прилетел в Тур. Британский премьер-министр был поражен хаосом, неразбери- хой и паникой, царившими в городе; его никто не встретил на аэродро- ме, никто не знал, когда в Тур приедет Рейно и члены правительства; по городу бродили толпы беженцев. Во время встречи Рейно впервые прямо поставил перед Черчил- лем вопрос о заключении перемирия, неприятно удивив его «резкой переменой» своих взглядов. Как уже отмечалось, тогда Черчилль не согласился освободить Францию от условий франко-британского со- глашения 28 марта, запрещавшего подписание сепаратного мира с Германией, хотя было понятно, что лагерь пораженцев во Франции укреплялся, обстановка на фронтах была удручающей, а затягивание с перемирием могло привести к падению кабинета Рейно (он этим пугал Черчилля) и установлению власти сторонников мирных переговоров с руководством Третьего Рейха1. По словам Ф. Керсоди, «бесконечные   См. подр.: Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 181. 1 548 колебания [Рейно – авт.] между твердостью и нерешительностью» вы- глядели полным диссонансом на фоне громких заявлений британского премьер-министра1. Он призвал Рейно «продолжить борьбу с Гитле- ром и его режимом», заявив, что «война… может быть закончена или нашим исчезновением, или нашей победой»2. Одновременно Черчил- ль поинтересовался у Рейно, как будто вопрос был уже окончательно решен, «сколько времени пройдет до [официальной – авт.] просьбы о перемирии? Неделя или больше?»3. По свидетельству присутствовавшего на переговорах двух ру- ководителей государств-союзников генерала де Голля, «касаясь пер- спективы перемирия между французами и немцами, которая, как я полагал, приведет его в негодование, Черчилль, напротив, выразил по этому поводу сочувственное понимание. Но, перейдя к вопросу о во- енно-морском флоте, он неожиданно проявил исключительную требо- вательность и стремление к полной ясности. Нет никакого сомнения в том, что английское правительство до такой степени боялось передачи французского флота в руки немцев, что оно было склонно, пока еще не поздно, освободить нас от условий, вытекавших из соглашения 28 мар- та, лишь бы получить гарантии относительно судьбы наших кораблей. Фактически именно такой вывод напрашивался из этого ужасного со- вещания. Прежде чем покинуть зал, Черчилль, кроме того, настойчиво попросил, чтобы Франция в случае прекращения борьбы предвари- тельно передала Англии всех 400 военнопленных немецких летчиков. Это сразу же было ему обещано»4. Официальный отказ Черчилля дать согласие Великобритании на сепаратный мир Франции и Германии, а также решение Рейно про- должить борьбу (об этом пишет присутствовавший на заседаниях пра- вительства Эррио) вызвали негодование лидеров лагеря пораженцев, заявивших, что кабинет не одобрил подобной резолюции и его боль- шинство склоняется к переговорам о перемирии. На заседании вечером 13 июня они вновь настаивали на невозможности для правительства оставить Францию и переехать в Северную Африку, призывали к спа- сению французской армии от полного уничтожения и позора, то есть 1   Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 52. 2   Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 770. 3   Ibid, p. 772. 4   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 89. О переговорах Рейно с Черчиллем см. подр.: Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 63–67. 549 от военной капитуляции. Вейган, снова и снова требуя перемирия с Третьим Рейхом, угрожал присутствовавшим, что в случае эмиграции членов кабинета Рейно он инициирует формирование нового прави- тельства, способного начать немедленные переговоры с Германией. Тех, кто хотел продолжить войну в колониях, пораженцы именовали не иначе, как дезертирами, а Петэн торжественно провозгласил, что откажется выполнять решение об эмиграции, «даже если ему придется покинуть правительство»1. По мнению М. Вайса, Вейган высказывался за перемирие прежде всего потому, что он «отвергал любую идею о капитуляции армии», руководствуясь в этом отношении как своей военной честью, так и своим презрением к республиканскому режиму2. Пораженцы делали все, чтобы утвердить в общественном сознании мысль о том, что во- енный крах был обусловлен «преступлениями парламентской демо- кратии, достигшими своей высшей точки в годы Народного фронта». Именно «несостоятельность законодательной власти» объявлялась главной причиной поражения французских армий3. К 13 июня шансов на успешное сопротивление в метрополии уже не оставалось, а про- должение войны, уверяли сторонники Петэна, обрекало Францию на положение оккупированной территории по примеру северо-восточных департаментов страны в 1914–1918 гг. На заседании 13 июня генерал Вейган возложил на политиков «от- ветственность за поражение» и предложил им взять на себя инициати- ву поиска мира с противником, освободив от этого армию4. Де Голль в своих воспоминаниях нарисовал такой портрет М. Вейгана: «Внезапно на его плечи свалилось тяжелое бремя, нести которое было ему не по силам. Когда 20 мая он принял пост главнокомандующего, выиграть битву за Францию, несомненно, уже было невозможно. По-видимому, генерал Вейган убедился в этом неожиданно для самого себя. Так как он никогда не предвидел истинных возможностей механизированной армии, огромные успехи, которых так молниеносно добился против- ник при помощи этой силы, поразили его. Чтобы противостоять не- счастью, он должен был переродиться. Ему следовало порвать с от- 1   См.: Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 783. 2   Vaïsse M. Weygand Maxime // Dictonnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 1251–1252. 3   Burdeau F. La troisième République, р. 111. 4   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 390. 550 жившими представлениями, изменить самый темп действий. В своей стратегии он должен был выйти за узкие рамки метрополии, обратить против врага то самое смертоносное оружие, которое применил враг, и использовать в своих интересах такие козыри, как огромные простран- ства, огромные ресурсы и огромные скорости, отдаленные территории, силы союзников и морские просторы. Но Вейган не был тем челове- ком, который мог это сделать. Не таков был его возраст [73 года – авт.] и склад ума, а главное – ему не хватало соответствующего темпера- мента»1. Де Голль называет Вейгана «блестящим исполнителем», одна- ко «решительность в действиях, самостоятельность в решениях, бес- страшие перед лицом судьбы, та напряженная и особая страстность, что присуща истинному военачальнику, – всего этого Вейган был ли- шен…» 2. В итоге, Вейган стал своеобразным «орудием», «знаменем» в руках Петэна, настаивавшего, как и генерал, на капитуляции прави- тельства. «Ни во что не веривший и ни на что не способный режим [Третьей республики – авт.] пошел по наихудшему пути. Таким обра- зом, Франции предстояло расплачиваться не только за военное пора- жение, но также за порабощение государства»3, – напишет де Голль в своих «Военных мемуарах». Если вернуться к заседанию 13 июня 1940 г., то оно продемон- стрировало открытое и пока только словесное неповиновение части го- сударственных чиновников главе правительства и сокращение лагеря сторонников продолжения войны. 13 июня правительственный каби- нет не пришел ни к какому решению. Воспоминания его участников свидетельствуют о кознях и интригах, которые плелись вокруг Рейно. Понемногу ширились слухи о якобы данном британцами согласии на заключение перемирия. Петэна и Вейгана уже открыто поддерживали Бодуэн, Бутийе, Ибарнегарэ, Пруво. По словам В. П. Смирнова, «зна- чительная группа министров и главнокомандующий отказались под- чиняться премьер-министру. Правительство по существу распалось и уже не действовало как организованная сила»4. Позиции пораженцев, а значит и внутриправительственное про- тивостояние – ключевая предпосылка политического кризиса Третьей 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 70–71. 2   Там же, с. 71. 3   Там же, с. 72. 4   Смирнов В. П. «Странная война», с. 346. 551 республики – усилились 14–15 июня после получения Рейно ответа на его телеграмму, которую он по совету Черчилля послал американ- скому президенту Ф. Рузвельту, в очередной раз взывая к его помо- щи: «Франция сможет продолжить борьбу, только если вмешатель- ство Америки изменит ситуацию»1. По свидетельству де Голля, Рейно «умолял его [Рузвельта – авт.] оказать нам помощь, давая понять, что в противном случае для нас все будет кончено»2. Об этом письме пишет в своих мемуарах и председатель Палаты депутатов, лидер партии ра- дикалов Эррио: в нем «он [Рейно – авт.], заявил, что если Соединенные Штаты не вступят в войну, Франции придется вступить в переговоры с неприятелем»3. Некоторые историки, например, В. П. Смирнов, считают, что со стороны главы французского правительства это был своеобразный ма- невр: полагая дальнейшую вооруженную борьбу против нацистской Германии бесполезной, Рейно, обращаясь к президенту США, решил продемонстрировать, с одной стороны, свое намерение продолжить борьбу за сохранение западной демократии, а с другой, априори зная отрицательный ответ Рузвельта, больше не препятствовать капитуля- ции4. По словам Ф. Керсоди, «13, 14 и 15 июня Черчилль тоже направ- лял президенту Рузвельту нескончаемый поток телеграмм»5. В них британский премьер-министр напоминал ему, что «достаточно только обещания активной поддержки США для того, чтобы побудить фран- цузов к сопротивлению»6. Президент в официальном послании лишь пообещал Рейно в общих фразах «умножить усилия Америки» в виде материальной помощи, что позволило Петэну и его сторонникам с но- вым рвением доказывать целесообразность и неизбежность капитуля- ции, с которой не следовало тянуть, коль скоро помощи от заокеанско- го союзника ждать не приходилось. В обстановке растерянности, паники и тревожных слухов, дохо- дивших до Бордо, где с 14 июня, после вступления немцев в Париж, расположились представители различных государственных структур, 15 июня состоялось очередное заседание Совета министров. В ходе его 1   Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 789–790. 2   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 89. 3   Эррио Э. Эпизоды, с. 75. 4   См.: Смирнов В. П. «Странная война», с. 347. 5   Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 70. 6   Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 163. 552 работы Рейно согласился с предложением Шотана официально инфор- мировать британское руководство о намерении Франции запросить у Третьего Рейха условия перемирия. На самом деле, считает историк Ж.-М. Мейер, «этот компромисс, достойный считаться решением съез- да радикалов, имел в сложившихся обстоятельствах одно [важное – авт.] следствие: подтолкнуть колеблющихся к принятию возможности перемирия». Уже следующие заседания правительства, проведенные утром и днем 16 июня, «продемонстрировали продвижение вперёд идей сторонников мира»1. Вновь правительственный кабинет собрался в 10 часов вечера того же дня, и на нем – после двух дней противостояния защитников и про- тивников перемирия – Рейно «вынужден был признать себя побежден- ным». В некоторых появившихся в прессе сообщениях упоминалась, что план создания общего с Великобританией союза был отклонен 14 голосами против 10, другие утверждали, что «никакого формального голосования по этому вопросу не было»2. На этой версии настаивает и историк С. Берстайн. На этом заседании Шотан, Петэн и Вейган выска- зались за немедленное заключение перемирия, их поддержало боль- шинство министров. Ощутив себя непонятым в своем правительстве, в конце заседания Рейно представил отставку президенту А. Лебрену3. В мемуарах Рейно напишет позже, что он лишь «сделал вид, что уходит, в надежде быть вновь призванным» на пост главы правитель- ства, но историк Ж.-М. Мейер считает, что причины «ухода» Рейно оказались «следствием бессилия, пораженчества его окружения, оппо- зиции части министров, но также, а, может, в этом и заключался глав- ный мотив решения Рейно – желания уступить свое место другому в перспективе неизбежного перемирия»4. Де Голль объясняет отставку Рейно его неумением держать под контролем ситуацию, определенной нерешительностью политика, нежеланием взять на себя ответствен- ность за судьбу проигравшей войну Франции. По мнению де Голля, «чтобы вновь взять бразды правления в свои руки, ему [Рейно – авт.] нужно было вырваться из водоворота, пере- браться в Африку и начать там все сызнова. Поль Рейно понимал это. 1   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 390. 2   Армстронг Г. Падение Франции, с. 89. По подсчету автора в состав правитель- ство 5 июня входили 24 министра. 3   См. подр.: Tellier T. Reynaud Paul; Demey E. Paul Reynand, mon pѐre. Paris, 1980. 4   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 391. 553 Но для этого необходимо было принять ряд чрезвычайных мер: сме- нить главное командование, сместить маршала Петэна и добрую по- ловину министров, покончить с некоторыми влияниями, примириться с полной оккупацией Франции, короче говоря, в этой невиданно тяже- лой обстановке пойти на ряд чрезвычайных и выходящих за обычные рамки мер». Поль Рейно, отмечает генерал, не сумел принять чрез- вычайные решения и «попытался достигнуть цели путем маневров»1. Именно этим объясняет де Голль то, что Рейно «допускал возможность обсуждения условий противника, если Англия согласится на это». Он рассчитывал, что сторонники перемирия откажутся от него, узнав ус- ловия, выдвинутые Третьим Рейхом, что «тогда произойдет объедине- ние всех людей, выступающих за продолжение войны и за спасение от- ечества. Но драма была слишком сложной для того, чтобы здесь можно было заниматься комбинациями»2. Историк Ж.-П. Азема подчеркивает, что до 16 июня Рейно везло в политических сражениях, но «он потерял бдительность» и одновре- менно не смог опереться на «внешнюю поддержку», в которую наивно верил. Американцы на его тревожные призывы о помощи отвечали вежливыми словами сочувствия и понимания, а британцы «с 26 мая предпочли держать у себя авиационные эскадрильи, на перелете кото- рых [во Францию – авт.] настаивал Рейно»3. Председатель правитель- ства не сумел также организовать переезд государственных служб в Северную Африку для продолжения войны, опираясь на союз с Англи- ей, хотя у этого плана были сторонники в правительстве (Ж. Монне, Ж. Мандель, С. Кампинши, Ш. де Голль и др.) и его горячо поддержи- вал Черчилль4. Наконец, колебания и непостоянство окружения Рейно приводили к затягиванию важных решений, различного рода уверткам, даже фальсификациям содержания официальных депеш (известен слу- чай с директором кабинета Рейно де Виллелюмом, который изменил текст письма, адресованного американскому послу). Историки, напри- мер, Ч. Уильямс, также отмечают негативное влияние на Рейно его любовницы Элен де Порт, которая «придерживалась крайне антибри- танских настроений и дружила с Отто Абецом [с 1939 г. личный пред- ставитель главы внешнеполитического ведомства Рейха в Париже  –  1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 99. 2   Там же. 3   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 124. 4   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 98. 554 авт.] … она обладала сильной, порой зловещей властью над Рейно, которой пользовалась безо всяких колебаний»1. По словам А. Симона, во время войны мадам де Порт «так крепко прибрала его [Рейно – авт.] к рукам, что это сказалось на политической судьбе Франции»2. В момент, когда Рейно особенно остро нуждался в сплочении свое- го лагеря, никто из известных политиков Третьей республики не оказал ему реальной помощи, даже Мандель, от которого многие ее ожидали. Конечно, нельзя не признать, что Рейно столкнулся с беспрецедент- ным, усугубленным войной политическим кризисом, но вместе с тем он не исчерпал все имевшиеся в его руках политико-государственные ресурсы и, по меткому выражению Ж.-П. Азема, продемонстрировал «поведение парламентария»: в трудную минуту он решил возложить ответственную задачу на Петэна, «уступая ему свое место, надеясь вернуться и получить полную свободу [действий – авт.], когда тот про- валится»3. Подобная позиция председателя Совета министров свиде- тельствовала о его недооценке действий и личности маршала Петэна, а также масштабов кризиса национальной идентичности, переживаемо- го французским обществом. Немаловажную роль в отставке Рейно сыграл и президент Лебрен, который не являлся харизматичной и сильной личностью; он всегда руководствовался установившимся в Третьей республике обычаем не голосовать в правительстве как президент, имевший право по Консти- туции председательствовать на заседаниях Совета министров, и пола- гался на мнение большинства. Парадокс ситуации заключался в том, что вечером 16 июня до начала голосования из 23 министров кабине- та Рейно, как это показывает тщательное исследование, проведенное известным политиком и историком Э. Боннефу, только девять твер- до выступали за начало переговоров о перемирии, остальные 14 ко- лебались или были против4. Однако президент Лебрен, находясь под сильнейшим давлением пораженцев, чья активность и решительность создавали ложное впечатление о степени популярности их идей среди политической элиты Третьей республики, счел правильным, исходя из 1   Уильямс Ч. Последний великий француз, с. 118. 2   Симон А. «Я обвиняю!», с. 184. 3   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 124–125. 4   См. подр.: Bonnefous E. Histoire politique de la Troisième République. T. VII. La course vers l’abîme: la fin de la ІIІ République (1938–1949). Рaris, 1967; Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, р. 393. 555 желания тех, кто казался ему большинством, принять без каких-либо обсуждений отставку Рейно и предложить маршалу Петэну сформиро- вать новый кабинет. Что касается болезненного вопроса о перемирии, которое должно было прекратить «бесполезную войну», то Петэн его тут же попытался разрешить, послав германскому руководству прось- бу о начале мирных переговоров. Лебрен, по словам историка Р. Сан- сона, «оглядевшись вокруг, примкнул к тем, кого он посчитал боль- шинством, расположенным к принятию этого решения»1. Собственно говоря, с назначением Петэна главой Совета мини- стров (он, как уже отмечалось, не получил традиционное и требуемое конституцией одобрение его инвеституры Палатой депутатов в связи со сложностями военного времени и невозможностью быстро собрать в одном месте весь депутатский корпус) правительственный кризис завершился, но политический продолжал обостряться, ибо вектор вну- тренней политики маршала Петэна становился все более отчетливым  – ликвидировать парламентскую республику. Ж.-Ж. Беккер, исследуя биографию Ф. Петэна, отмечает, что его взгляды в межвоенный период малоизвестны, но, будучи осторожным человеком, он «в отличие от не- которых других маршалов (Л. Франше д’Эспере, Ю. Лиотэ) избегал от- крыто демонстрировать, что Республика ему не по душе. В ближайшем окружении [Петэна – авт.] находилось много сторонников Морраса. До войны он часто читал [газету – авт.] “Аксьон Франсэз”»2. В 1930-е гг. Петэн сблизился с членами ультраправой национа- листической организации «Боевые кресты» полковника де Ля Рокка и таким образом «помог закрепить дружбу» между ними и военным командованием. Тогда же, по свидетельству А. Симона, Петэн сошел- ся с людьми, которым в 1940 г. предстояло играть руководящую роль в правительстве, сформированном маршалом после поражения Фран- ции, – с Пьером Лавалем, Адрианом Марке, Франсуа Пьетри и Анри Лемери3. Но в действительности, считает Ж.-Ж. Беккер, «Петэн не яв- лялся ни роялистом, ни “фашистом”, ни настоящим клерикалом... но он был глубоко “реакционным” человеком в этимологическом смысле этого термина: он понимал управление страной как руководство арми- 1   См.: Sanson R. Lebrun Albert // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 687. 2   Becker J.-J. Pétain Philippe, // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 933. 3   См. подробнее о Петэне: Симон А. «Я обвиняю!», с. 16. 556 ей, он был абсолютно враждебен демократическим принципам и пар- ламентскому режиму, он верил в добродетели иерархии и дисциплины и думал, что найти исцеление от несчастий сегодняшнего дня можно, лишь вернувшись к прошлому, к ремеслу, к сельской жизни»1. Именно такой человек возглавил последнее правительство Тре- тьей республики. По просьбе президента А. Лебрена в него не включи- ли генерального секретаря СФИО Поля Фора как «слишком убежден- ного пораженца». В этом составе правительства также отсутствовали П. Лаваль и А. Марке, мэр Бордо, которые сыграли «важную закулис- ную роль в подписании перемирия». Кабинет Петэна «внешне был от- крыт для представителей широкого спектра политических семей»2,  – отмечает Ж.-М. Мейер. В него вошли с одобрения лидера СФИО Л. Блюма, желавшего широкой поддержки правительству и сохра- нявшего доверие к Петэну, «самому знаменитому среди наших вое- начальников», два социалиста – Альбер Ривьер (министр колоний) и Андре Феврие (министр труда и здравоохранения, с 23 июня – министр связи). Правый радикал Шотан получил пост заместителя председате- ля Совета министров. Прежние его члены, склонявшиеся к продолже- нию войны с гитлеровской Германией, лишились своих должностей: например, «умеренные» Жорж Мандель, Жорж Перно или Луи Марэн, радикалы Анри Кэй или Ивон Дельбос. Историки Ж.-П. Азема и Ж.-М. Мейер указывают на преобладание в правительстве Петэна так называемых технократов, политиков, во- енных, которые, подчеркивает Азема, по своим взглядам были близки к авторитарной правой, даже крайне правой, как и сам Петэн3. Среди министров-технократов выделялись уже упоминавшиеся П. Бодуэн, возглавлявший внешнеполитическое ведомство, и И. Бутийе, министр финансов; Шарль Фремикур, первый председатель Кассационного суда, ставший министром юстиции; Альбер Риво, профессор Сорбон- ны, которому Петэн поручил заниматься проблемами национального образования. По убеждению Ж.-М. Мейера, «назначение заместите- лем государственного секретаря в Совете министров Рафаэля Алибе- ра, почетного распорядителя ходатайств в Государственном совете, который был связан с “Французским возрождением” [антипарламент- ское движение, созданное в конце 1925 г. крупным промышленником 1   Becker J.-J. Pétain Philippe, p. 933–934. 2   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 391. 3   См.: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 133. 557 Петэн и Лаваль, 1942 гг. Источник: Keystone-Franc Э. Мерсье – авт.] и близок к “Аксьон Франсэз”, стало показателем но- вого характера [власти – авт.]»1. Едва перемирие с Германией было подписано, Петэн совершил новую перестановку в правительстве. П. Лаваль занял пост замести- теля председателя Совета министров и государственного министра; А. Марке – государственного министра, а с 27 июня – министра вну- тренних дел, заменив на этой должности Ш. Помарэ. После реформи- рования кабинета в нем по-прежнему оставались представители раз-   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 392. 1 558 личных партий (социалисты Ривьер и Феврие продолжали исполнять свои министерские обязанности), но процент крайне правых увели- чился, а две главные одиозные личности, резко критиковавшие фран- цузский парламентаризм и требовавшие «покончить с коммунизмом, демократией и, конечно, с евреями»1, Лаваль и Марке стали играть в правительстве определяющую роль. Так рождался новый режим; по- степенно происходил полный разрыв политического дискурса со ста- рой республиканской парламентской традицией, все чаще раздавались призывы к «национальной революции». Еще до подписания переми- рия с Германией Петэн выступил 20 июня с радиообращением к фран- цузам, в котором обрисовал главные причины поражения: «Слишком мало детей, слишком мало вооружений, слишком мало союзников». Но этот неоспоримый итог он дополнил заключением морального харак- тера: «После победы [1918 г. – авт.] дух наслаждения взял верх над духом жертвенности. Люди больше требовали, чем служили [своей стране – авт.]. Они хотели сберечь усилия»2. 25 июня в новом радиообращении, в котором он объявил о подпи- сании перемирия, Петэн добавил: «началось время нового порядка». В нескольких выражениях глава правительства осудил прошлое и при- звал вернуться к ценностям сельской Франции: «Я ненавижу ложь, ко- торая всем принесла столько зла. Земля, она не обманывает. Она ждет вашего обращения к ней. Она является самой Родиной. Земля, которая не обрабатывается, это часть Франции, которая умирает». Он вновь за- клеймил «расслабление [нации – авт.]» и «дух наслаждения», требуя от французов «интеллектуального и морального возрожде­ния»3. За этой «патетикой Ф. Петэна, – справедливо замечает Г. Н.  Канинская,  – отчетливо вырисовывался образ виновников поражения Франции – правительства Народного фронта с его 40-часовой рабочей неделей и национализацией, саботажников-коммунистов, пацифистов, парламен- тариев, а в более широком измерении – Республики»4. Действительно, виной всех бед Франции Петэн, как уже говорилось, искренне считал слабость парламентского строя Третьей республики. Он не скрывал твердого намерения уничтожить то, что в его окружении все чаще ста- 1   Симон А. «Я обвиняю!», с. 12. 2   Le Temps. 1940. 21 juin. Cм. также: Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 392. 3   Le Temps. 1940. 26 juin. 4   Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 364. 559 Аллегорическое представление «Национальной революции» Ф. Петэна. Источник: Wikimedia Commons ли называть «старым режимом», подразумевая под ним режим партий, которому, по убеждению маршала, свойственны «парламентская гово- рильня», «пренебрежение к армии», неоправданно широкие политиче- ские и социальные права граждан. Идеалом Петэна была авторитарная система «сильной власти»1. Так легитимировалась необходимость за- мены «слабой» и «беспомощной» республики новым режимом.   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 137. 1 560 Сосредоточение всех властных прерогатив у исполнительных ор- ганов, а лучше – в руках «лидера нации», позволило бы, по убеждению Петэна, установить более тесные отношения с нацистским Рейхом. В одной из брошюр, изданных в Виши, говорилось: «Поражение мая- июня 1940 г. было крушением режима… Франция ждет нового режима, и, как это бывает после каждого большого поворота, мы, естественно, склоняемся к тому, чтобы создать режим… аналогичный существую- щему у наших победителей»1. Маршал Петэн изображался официаль- ной пропагандой как «спаситель» Франции от «красной чумы», как военный и политик, сумевший для защиты национальных интересов страны сохранить ее государственность, колониальную систему, мини- мизировать людские и военно-технические потери, начать возрожде- ние французской нации. Петэну вторил главнокомандующий генерал Вейган. В ноте от 28 июня, ставшей настоящей политической програм- мой капитулянтов, он потребовал морального очищения Франции. Он также возложил всю ответственность за ее поражение на «старый по- рядок вещей», т.е. «политический режим масонских, капиталистиче- ских и международных сделок», и призвал «вернуться к почитанию и осуществлению идеала, суть которого сводится к нескольким словам: Бог, Семья, Труд»2, что, собственно, предвосхитило «национальную революцию», проводимую Петэном. Таким образом, сгруппировавшиеся вокруг маршала военные и политики из правого и крайне правого лагеря «сочли [приход к вла- сти Петэна – авт.] удобным случаем свести счеты с Республикой и за- менить её сильном режимом»3. Операцию произвел экс-председатель Совета министров Лаваль, который не простил левой своего отстра- нения от дел в 1936 г. и продемонстрировал враждебность к любо- му конфликту с Германией. По утверждению историка Ж. Вавасера- Деперье, он «склонялся к авторитарному решению или, по меньшей мере, к антипарламентскому»4 и вел политику интриг и беспрецедент- ного давления на инакомыслящих. Главным условием удачной смены политического режима Лаваль считал срыв переезда французского правительства в Северную Африку. 1   Цит. по: Ратиани Г. М. Конец Третьей республики, с. 211. 2   Цит. по: Baudouin P. Neuf mois au gouvernement. Paris, 1948, p. 224–225. 3   Berstein S. La France des années 30, p. 170. 4   Vavasseur-Desperriers J. Laval Pierre // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 680. 561 В целом, политическая ситуация, сложившаяся в конце июня 1940  г., находилась в подвижном, неустойчивом состоянии. С одной стороны, парламентская система Третьей республики очевидно де- градировала. После начала наступления Вермахта обе палаты парла- мента не созывались, вопрос о перемирии даже не обсуждался депута- тами. Лаваль, яростно выступавший за изменение конституционного устройства и установление режима власти, подобного итальянскому или германскому, играл на страхе депутатов перед перспективой уста- новления военной диктатуры Вейгана. Одновременно он запугивал парламентариев угрозой революции. По его словам, «для того, чтобы избежать насильственной революции, следовало проявить инициативу и реформировать … учреждения законным порядком»1. Благодаря своему знанию парламентских кругов и умению ма- нипулировать людьми, «сочетая обольщение и давление, призывы к здравому смыслу и играя на чувствах [депутатов – авт.]», Лаваль су- мел «перетянуть» на свою сторону многих колеблющихся парламента­ риев2. Его поддерживали влиятельные политики: мэр Бордо А. Марке, «успевший за время своей политической карьеры превратиться из со- циалиста в фашиста»3, и группа депутатов-пацифистов – сторонников перемирия, иронически названная «Коммуной Бордо», среди которых выделялся Жорж Бонне, бывший министр иностранных дел, один из инициаторов Мюнхенского соглашения 1938 г.4 Несогласные с ними депутаты, особенно те, кто настаивал на продолжении сопротивления Гитлеру, например, Анри де Кериллис, Леон Блюм, знали, что им угро- жают банды Жака Дорио, лидера ультраправой Французской народной партии и известного коллаборациониста5. Эти вооруженные отряды преследовали парламентариев, которые безоговорочно поддержали Республику, а колеблющихся депутатов «запугивали также близостью немецких войск, которые будто бы гото- вы расправиться с непокорными республиканцами с немецкой быстро- той и основательностью»6. По словам Р. Ремона, депутаты как левых, 1   Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, 15 juin – 15 juillet 1940. Toute la vérité sur un mois dramatique de notre Histoire. Clermont-Ferrand, 1940, p. 54. 2   См.: Rémond R. Le siècle dernier, p. 301. 3   Симон А. «Я обвиняю!», с. 12. 4   См.: Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 599. 5   Ферро М. История Франции, с. 452-453. 6   Смирнов В. П. «Странная война», с. 370. 562 так и правых партий позже упрекали себя в том, что им не хватило смелости сплотиться перед нависшей над Республикой угрозой и «са- мим реформировать институты, пока еще оставалось время. Они были практически единодушны в осуждении частых [правительственных  – авт.] кризисов, всесилия Палат [парламента – авт.], существования ре- жима партий, но не оставались таковыми, когда речь заходила о демо- кратии и принципе выборности»1. Ж.-П. Азема, в свою очередь, отмечает, что французский полити- ческий класс «в итоге испытывал облегчение от [подписания – авт.] перемирия, будучи травмированным поражением», которое вызвало у него различного рода страхи: перед будущим, перед установлением власти военных, перед собственной беспомощностью. В своих поли- тических маневрах он позволял легко манипулировать собой «активно действующему меньшинству», которое группировалось вокруг пора- женцев из «Коммуны Бордо» во главе с А. Марке или вокруг П. Лаваля. Оно состояло также из перебежчиков из левого лагеря (Гастон Берже- ри, Жан Монтиньи) или представителей крайне правых объединений (Жан-Луи Тиксье-Виньянкур, Жан Ибарнегарэ, Жорж Скапини)2. Но, конечно, главной объединяющей фигурой для французов оставался маршал Петэн. По свидетельству Р. Ремона, «в последние дни июня 1940 г. едва ли нашлось бы много французов, кто не испытывал бы чувство призна- тельности к этому пожилому человеку [Петэну – авт.], который, вместо того, чтобы испытывать радость от заслуженного отдыха, согласился вернуться в строй в подобной катастрофической ситуации и отдать себя полностью стране… Почти все поздравляли себя с этой неслыханной удачей для Франции – найти в ее несчастье человека, наделенного та- ким авторитетом». Так постепенно складывался миф о Петэне, и даже «наиболее преданные республиканской законности люди не увидели, что можно возразить [его приходу к власти 16 июня – авт.]»3. Его про- стые и четкие объяснения ошибок политической системы, приведшей Францию к военному поражению, убежденность в скором крахе Ве- ликобритании, неизбежности и целесообразности перемирия, с кото- рым не следовало тянуть, казались общественному мнению разумным и правильным выходом из крушения и хаоса, потрясших Францию. К 1   Rémond R. Le siècle dernier, p. 299–300. 2   См. подробнее: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 133–134. 3   Rémond R. Le siècle dernier, p. 296. 563 Французская семья рассматривает портрет Петэна, 1940–1944 гг. Источник: Agence Trampus тому же, у многочисленных французских верующих-католиков высту- пление Петэна ассоциировалось с божественным предначертанием. Противодействовать его политике означало для них «взбунтоваться против божественной воли». Эта религиозная составляющая мифа о Петэне способствовала укреплению его легитимности1. Схожую точку зрения высказывает и другой французский иссле- дователь Ж.-М. Мейер. «Надо откровенно признать, – пишет он, – что подавляющее большинство страны, все перемешавшиеся между со- бой точки зрения были согласны с выступлением маршала [25 июня о целе­сообразности перемирия – авт.]… Радикалы и социалисты не были последними, кто присоединился к этой речи. Редко можно было встре-   Ibid., p. 297. 1 564 тить людей, думающих иначе, диссидентов, бунтовщиков». Политиче- ский класс выражал готовность «отдать себя в руки Петэна, спасителя и защитника»1. О «некотором переломе в среде крупной буржуазии» в сторону со- трудничества с противником пишет в своих воспоминаниях К.  К.  Пар- чевский. По его утверждению, «соблазны непосредственных выгод оказываются для буржуазии сильнее разговоров о патриотизме и не- померкшей неприязни к грубым завоевателям. Остается все это как-то оформить, связать концы с концами и определить хотя бы чисто сло- весной формулой “классэ и пресизэ” (квалифицировать и уточнить). В Виши уже давно встали на этот путь»2. С другой стороны, нельзя не отметить, что среди политиков и военных, а также далекого от го- сударственного управления гражданского населения нашлись люди, и их число росло, которые не приняли перемирие, хотели продолжать борьбу, объединиться с единомышленниками против коллаборацио- нистского режима Виши, создаваемого Петэном. И эта разобщенность общества являлась еще одним аспектом политического кризиса, в ко- тором оказалась Франция. П. Ори, описывая морально-психогическое состояние француз- ских интеллектуалов в первые годы войны, среди которых, «особенно левых, наблюдалось широкое распространение пацифистских идей», утверждает, что с началом мирового конфликта и особенно после воен- ного разгрома Франции «усилилась интеллектуальная растерянность», наблюдался «настоящий мировоззренческий шок». Первоначально «только небольшая группа фашистов считала, что в создавшейся си- туации [она – авт.] нашла подтверждение правильности своих тези- сов», но в целом «отречение от прошлых заявлений не стало правилом в среде французских интеллектуалов»3. Однако в трагические недели лета 1940 г. произошла «серьезная перестройка французского интел- лектуального пространства, бесповоротная для того поколения. Верно одно: находясь перед лицом двух великих выборов 1940 г., отвергнуть или принять, пусть даже временно, немецкие порядки», большинство интеллектуалов пошло по первому пути, и здесь «была заметна [их по- литическая – авт.] эволюция в виде радикализации первоначальной по- 1   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 393. 2   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 116. 3   Ory P., Sirinelli J.-F. Les intellectuels en France de l’affaire Dreyfus à nos jours, p. 117, 118, 122. 565 зиции»1. Андрэ Мальро, Раймон Арон, Рене Капитан и многие другие представители интеллектуальной элиты Третьей республики не разду- мывали о своем решении продолжить борьбу за освобождение Родины и примкнули к де Голлю. Следует также вспомнить утверждение известного французского ученого Ф. Бедарида о том, что, «несмотря на кризис национальной идентичности, дух решимости и способность к жертвенности [летом 1940 г. – авт.] проявились у трети населения Франции, у людей моти- вированных, убежденных и уверенных [в правоте своего дела – авт.]»2. Всем был известен пример героического и мужественного поведения бригадного генерала де Голля, продолжавшего на стороне Великобри- тании сопротивление нацистской Германии. Французские патриоты, бежавшие из вишистской Франции, получили возможность сражаться против врага в составе английских вооруженных сил, будучи членами сформированной в Лондоне де Голлем антифашистской военно-патри- отической организации «Свободная Франция» (с июня 1942 г. – «Сра- жающаяся Франция»), которую он рассматривал как «зародыш» буду- щей французской государственности, утерянной после установления коллаборационистского режима Виши. К концу 1940 г. к движению де Голля примкнуло несколько десят- ков тысяч французских патриотов различных политических взглядов, готовых под его руководством воевать против «держав Оси» за «дости- жение полной независимости и величия Франции». Они сформировали небольшие воинские части на службе у английского правительства, ко- торое обещало финансировать «Свободную Францию» и французские добровольческие силы, а также обеспечить после победы союзников государственный суверенитет Французской республики, хотя полного восстановления французских границ Черчилль не гарантировал3. На территории Франции уже осенью 1940 г. стали появляться первые от- ряды внутреннего движения Сопротивления, сначала разрозненные, а потом объединившиеся под руководством де Голля, которые внесли важный вклад в разгром нацизма и возрождение государственно-поли- тических структур страны4. 1   Ibid., p. 122. 2   Bédarida F. Huit mois d’attente et d’illusion: la «drôle de guerre» // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1, p. 61. 3   См. подробнее: Арзаканян М. Ц. Де Голль. 4   См. подробнее: Наумова Н. Н., Смирнов В. П. Европейское движение Сопротив- ления. 566 Политический класс Третьей республики, отвечавший за траги- ческие последствия военных поражений, страдания народа, расшаты- вание институциональных скреп, соединявших французское государ- ство, переживал не только моральное опустошение, но и желание как можно быстрее покончить с подобной ситуацией. Многие политики, как об этом уже говорилось, связывали выход Франции из охвативше- го ее военно-политического кризиса с примирением с противником, то есть нацистской Германией, и даже с отказом от традиционных парла- ментских основ режима власти. Однако нашлись и те, кто, оставаясь во Франции и сохраняя свой депутатский мандат или министерский пост, осудили «сползание» республики к авторитаризму и настаивали на продолжении участия Франции в войне. Первые проявления откры- того «неповиновения» политическому курсу правительства маршала Петэна возникли практически сразу после его прихода к власти и сде- ланного им предложения о перемирии руководству нацистской Герма- нии. Речь идет о целой группе более или менее известных французских политиков, среди которых выделялись Жорж Мандель, Жан Зей, Вен- сан Бади, Пьер Мендес Франс, Эдуард Даладье. 18 июня в Бордо состоялось организованное ими собрание сто- ронников эмиграции правительственных структур, выступавших за немедленный переезд ведущих политических деятелей Третьей респу- блики в Алжир. Около 70 парламентариев выразили готовность уже на следующий день отправиться в путь. Пытаясь подорвать позиции пораженцев и авторитет Петэна, начавшего переговоры о перемирии, они потребовали переправить в Северную Африку президента респу- блики, часть министров и председателей обеих палат парламента – Э. Эррио и Ж. Жанненэ, которые смогли бы продолжить в Алжире свою государственную деятельность1. Как свидетельствует Эррио, по совету президента Лебрена2 он и Жанненэ встретились с Петэном, который подтвердил им, что «хочет остаться среди своих соотечественников и использовать в их интере- сах влияние, которое он умел оказывать на немцев. Я сказал на это, что обо всем можно договориться, и предложил, чтобы он остался, а свои полномочия передал Шотану, заместителю премьер-министра, 1   Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, p. 17–18. 2   С Лебреном оба политика увиделись 18 июня в 17.00 и «решительно заявили ему, что он не должен допустить, чтобы в его лице государство попало в плен» (Эррио Э. Эпизоды, с. 93). 567 который уедет и возьмет с собой министров, каких он сочтет нужным взять. Петэн согласился. Он даже внезапно заявил, что для того, что- бы отъезжающих министров не считали беглецами, он сам прикажет им уехать. Правительство обоснуется в Северной Африке. Таким об- разом, мы с Жанненэ считали, что этим соглашением вопрос решен и национальный суверенитет удалось отстоять»1. Однако позднее стало ясно, что отъезд политиков в Северную Африку откладывался. Эррио подчеркивает, что «выступления против отъезда нарастали еще и из-за деятельности “Бордоской коммуны”, развернувшей протестную кам- панию под руководством мэра города и группы единомышленников, которые настаивали на скорейшем прекращении военных действий и мирных переговорах с Германией. В конце концов Петэн распорядился задержать отъезд Лебрена под предлогом назначенного на следующий день заседания Совета министров, где он собирался «сделать сообще- ние, после которого надобность в отъезде отпадет»2. А 20 июня вышел один из первых актов нового главы французского правительства – за- прет членам кабинета и парламента покидать страну и переезжать в Северную Африку3. Интересные свидетельства об этих событиях оставил радикал Жан Монтиньи, юрист, депутат парламента в 1924–1942 гг., выпол- нявший функции генерального секретаря влиятельной группы ра- дикал-социалистов в Палате депутатов. Вместе с П.-Э. Фланденом и Ж. Бонне он составил оппозицию депутатам, приветствовавшим осе- нью 1939 г. вступление Франции в войну – таким, как Мандель и Рей- но. 10 июля он окажется среди тех парламентариев, которые поддержат призыв Лаваля построить новый порядок и сотрудничать с Германией. Ж. Монтиньи рассказывает, что Лаваль был крайне обеспокоен актив- ностью «лагеря войны» и попытался помешать уехать из Франции пер- вым лицам пока еще существующей Третьей республики. В беседе с президентом Лаваль требовал у него не покидать Бордо: «Если глава государства, министры и председатели обеих палат покинут Францию, оставшимся министрам не хватит авторитета, чтобы говорить от имени нашей страны»4. Лебрен, в своих воспоминаниях изобразивший себя «арбитром», но которого во французской историографии называют «серостью» 1   Эррио Э. Эпизоды, с. 93-94. 2   Там же, с. 107, 108. 3   Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 363. 4   Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, p. 26–27. 568 (М. Лонэ), «президентом, не сумевшим противостоять трагическим обстоятельствам» (А. Дансет), «просто старательным человеком» (Р. Сансон)1, колебался. Тогда Лаваль пригрозил Лебрену, «очень вос- приимчивой личности»2, формированием нового правительства и осу- ждением всех эмигрантов: «Если вы покинете Францию, ноги вашей не будет больше никогда на ее земле… На всех устах будет слово дезер- тир и, может быть, даже еще более страшное слово – измена»3. А Петэн прямо сказал Лавалю, что прикажет арестовать главу государства, если он откажется остаться во Франции4. В итоге Лавалю удалось Лебре- на задержать, а потом и отменить планируемый отъезд большинства представителей политической элиты в Северную Африку под пред- логом того, что президент республики и председатели палат не долж- ны покидать Францию и необходимо добиться прекращения военных действий. Таким образом, высшее политическое руководство Третьей республики в полном составе осталось во Франции. Однако часть де- путатов (26 человек) и один сенатор смогли получить разрешение от- плыть 21 июня из Вердона в Марокко на гражданском пассажирском теплоходе «Массилия»5. Среди них находились депутаты, в том числе семь бывших министров Третьей республики: П. Бастид, Э. Даладье, И. Дельбос, Ж. Зей, С. Кампинши, Ж. Мандель, П. Мендес Франс, и сенатор М. Тони-Ревийон, принадлежавший к парламентской группе Демократическая левая. Депутаты Э. Эррио, Л. Марэн и Г. Кандас про- пустили время отплытия. На следующий день состоялось подписание Второго Компьен- ского перемирия, и это событие, означавшее конец войны, укрепило позиции правительства Петэна, позволило ему более агрессивно дей- 1   Sanson R. Lebrun Albert, p. 687. 2   Berstein S. La France des années 30, p. 170. 3   Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, p. 28-29. См. также: Эррио Э. Эпизоды, с. 117. 4   Ферро М. История Франции, с. 452. 5   Г. Н. Канинская пишет об их нарушении запрета, содержащегося в законе от 20 июня. В воспоминаниях Э. Эррио говорится о получении парламентариями раз- решения на отъезд из Бордо. На заседании Национального собрания 10 июля он го- рячо поддержал правомочность их действий: «Они были снабжены официальными посадочными талонами. Впрочем, достаточно обладать здравым смыслом, чтобы доказать, что если они отправились в путь на таком крупном судне, как «Масси- лия», то это значит, что оно было снаряжено и предоставлено в их распоряжение правительтвом. (Эррио Э. Эпизоды, с. 57–62). 569 ствовать в отношении политических оппонентов. Неудивительно, что попытка 27 парламентариев и их сторонников продолжить войну в Алжире провалилась. После прибытия в Касабланку верные Петэну местные власти задержали пассажиров «корабля парламентариев-бе- женцев», или «плывущих парламентариев», как их пренебрежительно назвала в ноябре 1940 г. провишистская газета «Матэн»1. Акция «мятежных парламентариев» была представлена сторонни- ками Виши «как их личное дело, и, кроме того, имена “беглецов” стали удачно эксплуатироваться Петэном для нападок на Народный фронт, многие лидеры которого были арестованы»2. В глазах общественного мнения они предстали как беглецы, предатели; некоторые из них были задержаны и обвинены в попытке заговора (Мандель), другие – в де- зертирстве (Зей, Мендес Франс, Вьено)3. Судьба многих «парламента- риев-беженцев» сложилась трагически. Например, Ж. Мандель, решительный противник перемирия и один из последовательных борцов за продолжение сопротивления Третьему Рейху, пытавшийся – безуспешно – встретиться с генерал-губернато- ром Марокко Ш. Ногесом, был арестован по приказу Лаваля. Несмотря на официальное прекращение судебного дела (Мандель подозревался в организации заговора, который он якобы замышлял в Северной Афри- ке при поддержке англичан), его переправили в метрополию и заклю- чили в тюрьму без суда и следствия, где Мандель находился в крайне тяжелых условиях. После оккупации немцами южной зоны в ноябре 1942 г. он попал в руки нацистских служб (гестапо) и был помещен вместе с Рейно в крепость Ораниенбург, а затем – в концлагерь Бухен- вальд, где встретился с Блюмом. В июле 1944 г. он был возвращен в Париж и вскоре расстрелян немцами в лесу Фонтенбло. Официально нацисты представили эту казнь как ответ на убийство французскими партизанами-коммунистами известного коллаборациониста Ф. Арно. Еще находясь во французской тюрьме, в августе 1942 г. Мандель сумел отправить в Лондон де Голлю письмо, в котором он признал генерала «главой Свободной Франции»4. Де Голль в своих «Воен- ных мемуарах» очень тепло писал о Манделе, считая его настоящим 1   Le Matin. 1940. 30 nov. 2   Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 364. 3   См. подр.: Rimbaud Ch. L’affaire de Massilia. Paris, 1984. 4   Vavasseur-Desperriers J. Mandel Georges // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 735. 570 патриотом, который действовал, исходя из национальных интересов Франции1. Председатель Палаты депутатов Эррио, имевший «самые серьезные политические расхождения» с Манделем, подчеркивал его патриотизм, «искренний и решительный». По словам Эррио, «Мандель обладал завидным мужеством. При любых обстоятельствах он всегда оставался человеком, безгранично преданным своему долгу. Я видел его в Бордо, когда Петэн отдал дурацкий приказ о его аресте [17 июня по обвинению в организации заговора – авт.] и когда Мандель потре- бовал от маршала письмо с извинениями, которое мне довелось про- читать. Его смерть, о которой мне рассказал Лаваль… была подлым убийством»2. Не менее трагично сложилась судьба еще одного пассажира «ко- рабля парламентариев». Жан Зей, молодой политик, в годы Народного фронта и до сентября 1939 г. занимал пост министра народного об- разования, являясь юристом по образованию и левым радикалом по политическим взглядам. По его инициативе во Франции были открыты Музей человека и парижский Музей современного искусства. Именно он высказал идею проведения Каннского кинофестиваля и провел ре- форму, вводившую во Франции всеобщее среднее образование. Вскоре после начала Второй мировой войны, 10 сентября, Зей подал в отстав- ку, чтобы уйти на фронт. В июне, будучи депутатом от департамента Луара с 1932 г., он оказался в Бордо и примкнул к группе парламента- риев, отправлявшихся на корабле «Массилия» в Марокко, где Зей на- меревался продолжить борьбу с нацизмом. Но здесь 15 августа он был арестован новыми вишистскими властями, выслан обратно во Фран- цию и незаконно приговорен военным трибуналом к пожизненному заключению за дезертирство. В тюрьме города Риом Зей занимался литературной деятельно- стью и написал мемуары, опубликованные после войны под названи- ем «Воспоминание и одиночество» (1945 г.). По словам французского историка А. Про, «Жан Зей олицетворял собой все то, что ненавидел режим Виши: молодой и блестящий республиканец, уважаемый ми- нистр [в правительстве – авт.] Народного фронта, он помимо этого был сторонником сопротивления Гитлеру до конца. Пропаганда [Виши – авт.] неистовствовала против франкмасона [Зей с 1928 г. являлся ма- 1   Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 90. 2   Эррио Э. Эпизоды, с. 75. 571 соном и членом организации «Великий Восток Франции» – авт.] и еврея»1. 20 июля 1944 г. бойцы французской вишистской милиции вы- везли его под предлогом перевода в другую тюрьму и по дороге убили в лесу. Тело Зея было обнаружено охотниками только в 1946 г., он не дожил трех месяцев до своих сорока лет. Другой способный и уже известный политик, левый радикал Пьер Мендес Франс, депутат нижней палаты парламента, в 1938 г. работал в правительстве Блюма. В начале Второй мировой войны Мендес Франс в чине лейтенанта авиации вступил во французские ВВС и, «прояв- ляя нетерпение, уехал сражаться в Бейрут, а затем возвратился в свою мэрию [в город Лувье, где Мендес Франс занимал пост мэра с 1932 по 1938  гг. – авт.] в самый тяжелый момент крушения мая – июня 1940  г.»2. В Бордо он примкнул к тем, кто пожелал отплыть на корабле «Массилия» в Марокко, где был арестован 30 августа по обвинению в дезертирстве и отправлен в Клермон-Ферран для судебного расследо- вания. «Тут же лишенный всех своих мандатов, потому что был евре- ем, – отмечает историк Ж.-П. Риу, – Мендес Франс в мае 1941 г. был осужден на шесть лет тюремного заключения в ходе единственного судебного процесса»3. В 1942 г., после двух побегов – из немецкого плена, а затем из тюрьмы в Марроко, он перебрался в Лондон и при- соединился к де Голлю, до осени 1943 г. участвуя в военных операци- ях, проводимых «Сражающейся Францией». Вскоре генерал включил Мендес Франса в качестве комиссара финансов во Французский ко- митет национального освобождения для подготовки экономического и финансового восстановления страны после победы союзников над Германией4. Судьба практически всех уехавших в Марокко государственных и политических деятелей сложилась трагически, особенно учитывая ту разнузданную кампанию, которая развернулась против них в виши- стских СМИ и в речах сторонников Петэна. По словам Эррио, «она [кампания против парламентариев – авт.] являлась частью общего пла- на борьбы против республики. Чем больше я над этим задумывался, 1   Prost A. Zay Jean // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 1254. 2   Rioux J.-P. Mendes France Pierre // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 775. 3   Ibidem. 4   См. подробнее: Lacouture J. Pierre Mendes France. Paris, 1981. 572 Пьер Мендес Франс. Источник: Studio Harcourt тем больше был убежден, что подготовка и подписание пере- мирия соответствовали точно разработанной политической программе. Пусть гибнет Фран- ция, лишь бы республика была уничтожена!»1. Другой извест- ный политик, правый радикал К. Шотан не скрывал, что «Петэн, Вейган и Лаваль намерены унич- тожить действующую француз- скую конституцию и создать полудиктаторское государство, в котором парламент играл бы незначительную роль». С таким государством – привилегированным младшим партнером Третьего Рейха и «главной завоеванной провин- цией Германии» – немцы, по мысли Петэна, стали бы охотно сотруд- ничать2. Петэн, безусловно, собирался ликвидировать парламентскую ре- спублику. Существовало несколько возможностей изменить политиче- ский режим. Маршал склонялся к тому, чтобы сделать это легально, в виде обычного, предусмотренного основным законом государства пересмотра Конституции 1875 г., хотя некоторые его советники и еди- номышленники предлагали покончить с Третьей республикой, «про- сто-напросто разогнав собрание депутатов». Однако Лаваль выступил за более ловкий, но законный маневр – добиться самороспуска парла- мента, последним актом которого стало бы утверждение конституци- онных изменений, вручавших всю полноту власти Петэну. 2 июля мар- шал дал согласие на эту «операцию»: обсуждение и принятие нового конституционного закона Национальным собранием – как того и тре- бовала конституция Третьей республики, то есть общим голосованием 1   Эррио Э. Эпизоды, с. 73. 2   Цит. по: Смирнов В. П. «Странная война», с. 368. 573 обеих палат парламента: Палаты депутатов и Сената1. Прибыв в город Виши, руководство республики обратились по радио ко всем депута- там и сенаторам, приглашая их немедленно приехать в новую столицу государства «для участия в заседании Национального Собрания, чтобы принять закон, позволяющий правительству маршала [Петэна – авт.] дать Франции новую конституцию, требуемую обстоятельствами»2. К 4 июля парламентарии явились в Виши. Пропетэновские настроения, в том числе и поддержка идеи предо- ставления ему всей полноты власти, усилились, когда стало известно о нападении 3 июля британского флота на французскую эскадру, на- ходившуюся в алжирском порту Мерс-эль-Кебир. По словам историка Ж.-М. Мейера, это событие «сгустило англофобскую атмосферу, по- рожденную чувством неудовлетворенности от недостаточной англий- ской помощи во время сражений и распространяемой Лавалем и его друзьями идеи, что Франция вступила в войну из-за Великобритании»3. Ф. Бюрдо также отмечает, что «уничтожение британцами 3 июля части французского флота в Мерс-эль-Кебире для того, чтобы он не попал в руки немцев, усилило лагерь тех, кто не колебался в правильности раз- рыва отношений с Великобританией и выбрал перемирие»4. Историк Ж. Марсей подчеркивает, что «драма 3 июля 1940 г.» вызвала ярость не только морских офицеров и матросов, но и – в целом – большого числа французов; она укрепила позиции Виши и «надолго задержала присо- единение колеблющихся к генералу де Голлю»5. Уже на следующий день Лаваль на заседании правительства представил министрам проект конституционного закона, который следовало передать на одобрение членам Национального собрания 10 июля, и тут же пресек всякую воз- можную дискуссию. В проекте Лаваля содержалась единственная статья: «Националь- ное собрание дает все полномочия Правительству Республики под руководством и за подписью Маршала Петэна обнародовать новую конституцию Французского государства путем издания одного или не- скольких актов. Эта конституция должна гарантировать права Труда, 1   См. подр.: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 133; Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 393. 2   Aron R. Histoire de Vichy. 1940-1944. Paris, 1954, p. 98. 3   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 393. 4   Burdeau F. La troisième République, р. 112. 5   Marseille J. L’Empire, p. 288. 574 Семьи и Отечества. Она должна быть ратифицирована созданными ею Собраниями…»1. Подобная формулировка не могла не вызвать крити- ческие отклики на текст Лаваля, высказанные представителями раз- личных политических групп и движений. Интересно, что все они при этом демонстрировали полный консенсус по вопросу о предоставлении неограниченных полномочий маршалу Петэну как главе правитель- ства, действовавшего в экстремальных условиях военного поражения и раздела страны на две территории со своими законами и порядками. Критика, таким образом, касалась исключительно принципов и формы проведения конституционного пересмотра. 5 июля собранные Жаном Торином2 25 сенаторов-ветеранов Пер- вой мировой войны, к мнению которых маршал Петэн, как предпола- галось, не мог не прислушаться, предложили свой проект (резолюцию) конституционной поправки. Среди сенаторов было много «решитель- ных республиканцев», таких как Жозеф Поль-Бонкур и Пьер Шо- мье, политиков левого лагеря. В своей резолюции они «взвешенно и с гордостью» приветствовали передачу неограниченных полномочий Петэну, «высокопочитаемому руководителю… который в трагически мучительное время полностью посвятил себя стране»; они оказывали Петэну полное доверие, чтобы тот «в рамках республиканской закон- ности смог перегруппировать национальные силы, возродить жиз- ненные силы [нации – авт.] и подготовить моральную почву для вос- становления Франции, заслуживающей их [национальных сил – авт.] жертвы»3. Но сенаторы при этом выступили против немедленного кон- ституционного пересмотра, а также «обращали внимание на опасность ратификации конституции Собранием, созданным ею же». По словам Эррио, «эта резолюция была вручена маршалу специальной депутаци- ей, и маршал поблагодарил ветеранов за протянутую ему руку помо- щи»4, хотя и попросил доработать текст. Контрпроект был окончательно подготовлен 7 июля Поль-Бонку- ром, бывшим членом СФИО, а с 1935 г. – председателем левоцентри- 1   Эррио Э. Эпизоды, с. 145-146. 2   Речь идёт о сенаторе, бывшем лидере партии Демократический альянс, поки- нувшем её после того, как председатель депутатской группы правоцентристов П.-Э. Фланден отправил поздравительную телеграмму Гитлеру в связи с подписа- нием Мюнхенского соглашения 30 сентября 1938 г. 3   См. подробнее: Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres. Souvenirs de la IІІ République. Vol. 3. Paris, 1946, p. 264. 4   Эррио Э. Эпизоды, с. 146–147. 575 стской парламентской группы Социалистический и республиканский союз, экс-министром и председателем Совета министров в 1932– 1933  гг., членом Комиссии иностранных дел в Сенате, политическим оппонентом Лаваля1, который, как подчеркивает Ж.-М. Мейер, вся- чески препятствовал появлению нового проекта французских сенато- ров2. Документ, разработанный сенаторами3, предусматривал времен- ную приостановку действия конституционных законов до заключения мира; предоставлял все права маршалу Петэну, который мог управлять страной с помощью декретов; облекал главу государства полномочия- ми и миссией «подготовить, в сотрудничестве с компетентными комис- сиями, новые основные законы, которые будут переданы на одобрение нацией сразу же, как только обстоятельства позволят организовать свободное волеизъявление [народа – авт.]». Получалось, что проект Поль-Бонкура предлагал не немедленную ревизию конституции, а подготовку пересмотра с помощью парламент- ских комиссий и с «обязательной санкцией нации», представителями которой считали себя депутаты. Сенаторы-ветераны войны настаива- ли также на том, для того, чтобы «Франция сохранила свое республи- канское лицо, ратификация конституции должна быть произведена народом»4. Лаваль, к которому Петэн направил Ж. Торина для вручения ему текста проекта сенаторов («мне это подходит… Ох! но передайте это на рассмотрение г. Лаваля. Я ничего не понимаю в политике. Это он занимается всем этим делом, я не хочу действовать без него»5). Ла- валь встретил сенатора словами: «А-а-а! вот и заговорщики». «Нет,  – ответил ему Торин, – не заговорщики, но встревоженные Французы»6. Сенаторы-ветераны войны были крайне разочарованы отношением властей в лице Лаваля к их предложению. Существовал еще один проект конституционной реформы, суть которого сводилась к формуле: минимизировать изменения, которые надо было осуществить в ходе ее проведения. Главным разработчиком этого предложения являлся Пьер-Этьен Фланден, депутат с многолет- 1   Nadaud E. Paul-Boncour Joseph // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 913. 2   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 394. 3   См. подробнее: Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres, p. 263–264. 4   Ibid., p. 264; Эррио Э. Эпизоды, с. 147. 5   Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres, p. 267. 6   Ibidem. 576 ним стажем (с 1914 г.), бывший председатель Совета министров (1934– 1935 гг.), юрист по образованию, один из лидеров правоцентристской партии Демократический альянс, «безоговорочный пацифист» (по сло- вам Р. Сансона). Летом 1940 г. Фланден поддержал действия Петэна по выходу Франции из войны и заключению мира и союза с Третьим Рейхом. Идея Фландена была проста: президент республики Лебрен уйдет в отставку, и его заменит Петэн, что поможет «вписать полно- мочия Петэна в традиционную республиканскую преемственность»1. Таким образом, ревизия конституции произойдет, но в сокращенном объеме, к тому же сохранятся основы режима. Нетрудно догадаться о недовольстве и враждебности к планам Фландена со стороны Лебрена, который в корне пресек подобную инициативу. Последней демонстрацией несогласия оппозиции с конституцион- ным проектом Лаваля стала резолюция, разработанная депутатом-ра- дикалом от департамента Эро Венсаном Бади, хорошо известным своей резкой критикой пораженчества и защитой республиканских институтов2. Он, как и другие политики, не ставил под сомнение необ- ходимость передачи неограниченных прав Петэну, но осуждал «исчез- новение [слова – авт.] Республика в тексте, что ясно доказывало факт противостояния [ей – авт.]»3. Несколькими днями позже В. Бади пред- ложит «просто приостановить действие существующей конституции до заключения мира», но судьба Третьей республики к этому моменту будет уже предрешена. Таким образом, оппозиция конституционному проекту Лаваля су- ществовала, пусть и незначительная. В своих проектах и выступлениях «мятежные депутаты» противостояли авторитарному государствен- ному перевороту, который они предчувствовали и связывали с бес- прецедентной по напору деятельностью Лаваля. Однако заместитель председателя Совета министров с легкостью справился со всеми про- явлениями оппозиции. На заседании правительства он не дал возмож- ности начать дискуссию, когда министр-социалист А. Ривьер попытал- ся сформулировать свои возражения, ссылаясь на конституционные предложения Ж. Торина. В итоге, за проект Лаваля проголосовали все 1   Sanson R. Flandin Pierre-Etienne // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 478. 2   См. подр.: Miquel P. Les quatre-vingts. Paris, 1995; Malroux A. Ceux du 10 juillet 1940, le vote des quatre-vingts. Paris, 2006. 3   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 394. 577 члены Совета министров кроме министра юстиции Фремикура, кото- рый 10 июля 1940 г. уйдет в отставку. Лаваль опасался возможных новых поправок до обсуждения конституционного изменения, им инициированного. На «информа- ционном собрании» депутатов во второй половине дня 8 июля он об- рушился на парламентскую демократию, «втянутую в битву против нацизма и фашизма, которую она проиграла, а значит – обреченную на исчезновение». Лаваль призывал заменить ее «новым, отважным, авторитарным, социальным, национальным режимом». Фактически он признал, что французское государство порывает с представительной системой правления: все, что «было отмечено политикой, приравни- валось к коррупции, парламентским нравам, к “старому режиму”, т.е. к республике»1. Выступление Лаваля бурно приветствовали правые и крайне правые политики Марке, Деа, Спинас, Беджери, Бонне. Ловко используя нараставшее давление справа, Лаваль заставил левоцентри- стов опасаться военного переворота в случае, если конституционный пересмотр не произойдет. Одновременно, подчеркивает В. П. Смир- нов, заместитель председателя Совета министров запугивал депутатов угрозой революции. По заверениям Лаваля, «для того, чтобы избежать насильственной революции, нужно проявить инициативу и реформировать наши уч- реждения законным порядком»2. Лаваль применял и методы шантажа, замешанного на страхе депутатов и членов правительства. По словам французского историка Робера Арона, апологета правительства Виши, Лаваль требовал от них ликвидации прежних государственных струк- тур: «Парламент должен быть распущен. Конституция должна быть переделана. Она будет равняться на конституции тоталитарных госу- дарств. Если парламент не согласится, тогда Германия навяжет нам все эти меры, да к тому же немедленно оккупирует всю Францию»3. Лаваль успевал везде выступить и искусно руководил процедурой под- готовки государственного переворота. От Петэна он получил полномо- чия «представлять его на заседаниях Национального собрания»4, чем активно пользовался. 1   Ibid., p. 395; Calderon D. La droite française, p. 42, 43. 2   Цит. по: Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, p. 54; см. также: Paul- Boncour J. Entre-deux-guerres; Эррио Э. Эпизоды, с. 147. 3   Aron R. Histoire de Vichy, p. 112–113. 4   Эррио Э. Эпизоды, с. 138. 578 Заседание Национального собрания в здании казино Виши, июль 1940 г. Источник: Wikimedia Commons Настроения во французском обществе соответствовали атмосфе- ре, царившей в парламентских палатах: уныние, подавленность, нере- шительность. «“Война – это экзамен режиму”, – утверждали старые и новоиспеченные противники французского парламентаризма, собира- ющиеся свести с ним счеты, – Третья республика на экзамене провали- лась. Следовательно, необходимо, если нация хочет жить, перестраи- ваться на новых началах, подражая победителю… В Виши уже давно встали на этот путь. Там энергично повел дело Лаваль … этот фран- цузский “реформатор”. Спешно, в суматохе военного разгрома созвав в Виши находившихся там сенаторов и депутатов палаты, трепещущих и испуганных, он объявил это сборище конституционным собранием и при общем молчании провел новую “конституцию”, которой старый режим заменялся новым, построенным по фашистскому образцу»1. Правительство Петэна накануне рассмотрения и голосования На- циональным собранием конституционного проекта Лаваля столкну- лось (помимо критики текста проекта) и с другими трудностями, уже организационного характера. Во-первых, требовалось собрать парла- ментариев, разбросанных по всей стране. Кого-то вызывали письмами, к другим обращались по радио. В условиях «дезорганизации железно- 1   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 115, 116. 579 дорожного и автомобильного сообщения, вызванной массовыми пото- ками беженцев, – пишет П. П. Черкасов, – в заседании Национального собрания не смогли принять участие (или уклонились от этого) 176 де- путатов и сенаторов»1. В итоге в Виши прибыли 660 из 932 депутатов созыва 1936 г. Таким образом, вопрос о кворуме отпал, и голосование должно было пройти в рамках полного соответствия конституционным правилам Третьей республики2. Во-вторых, не был решен вопрос, какое число депутатов следу- ет рассматривать как большинство. 9 июля после полудня открылись так называемые «процедурные дебаты» по определению большинства: как его считать? Исходя из общего количества парламентариев (932, то есть 618 депутатов и 314 сенаторов), как это происходило во время предыдущих конституционных пересмотров в 1879, 1884 и 1926 гг.? Исходя из числа «действующих» парламентариев, что означало исклю- чение из общего количества утративших свои депутатские мандаты коммунистов, или исходя из числа голосов присутствовавших в Виши парламентариев? Последняя формулировка, выгодная Лавалю как ре- жиссеру готовившегося «спектакля» по ликвидации Третьей республи- ки, и была взята за основу3. Возникла и политико-юридическая проблема: было не совсем понятно, имело ли Национальное собрание право де-юре принимать решение об изменении политического строя. Согласно конституци- онной поправке 1884 г., закон не отказывал палатам в праве вносить изменения в конституционный текст. Но другая поправка того же года запрещала любой пересмотр республиканской формы правления. По мнению Ж.-Б. Дюрозеля, предлагаемая Лавалем поправка была несо- вместима с конституционными законами Третьей республики, так как «вела к установлению абсолютной диктатуры маршала»4. Схожее мне- ние высказывает и П. П. Черкасов: «Действие конституции нельзя было ни приостанавливать, ни тем более отменять в условиях иностранного военного вторжения»5. Менее категорично высказывается Р. Ремон: «Никто не отказывает Палатам в праве вносить изменения в конститу- ционные тексты, их [Петэна и Лаваля – авт.] предшественники делали это в 1884 г., и ни один республиканец не нашел, что этому возразить. 1   Черкасов П. П. Маршал Петен, с. 211. 2   Rémond R. Le siècle dernier, p. 302. 3   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 395. 4   Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 215. 5   Черкасов П. П. Маршал Петен, с. 211. 580 Но именно поправка 1884 г. запретила касаться республиканской фор- мы организации институтов… С точки зрения классического француз- ского парламентаризма, голосование 10 июля будет мало отличаться от трех других вотумов, приведших к падению правительственных кабинетов в 1926, 1934 и 1938 гг. Но подобное сравнение не дает воз- можности увидеть главное: голосование 10 июля 1940 г., в отличие от вышеуказанных примеров, не касается состава правительственного большинства, ни даже его политической ориентации. Речь идет об ин- ститутах [Третьей республики – авт.]»1. Таким образом, проблема легитимности власти маршала Петэна имела под собой серьезные основания, и ему предстояло справиться с ней. При этом, как подчеркивает Ж.-П. Азема, «он плохо переносил даже саму мысль о том, что он должен консультироваться с большим конформистом президентом Лебреном и защищаться от фронды обеих Палат»2. Поэтому организацию парламентских слушаний по вопросу конституционных изменений он, как уже упоминалось, поручил Лава- лю. 9 июля состоялись раздельные заседания Палаты депутатов и Се- ната: парламентариям следовало в ходе их работы ответить на вопрос, «имеется ли необходимость в пересмотре конституционных законов». Обстановка на заседаниях была зловещей. У дверей казино Виши, где решала судьбу Третьей республики французская политическая элита, собралась огромная толпа фашиствующих молодчиков, под антире- спубликанскими лозунгами требовавших безоговорочно проголосо- вать за проект Лаваля. В. П. Смирнов, изучив документы чрезвычай- ной сессии Палаты депутатов 9 июля, пишет, что «в начале заседания фашист и пораженец Тиксье-Виньянкур призвал немедленно наказать “тех, кто хотел продолжить бесполезную войну”. Другой депутат – Делонэ – также внес законопроект, предлагавший предать суду “пре- зидента республики и членов правительства, находившихся у власти 3 сентября 1939 г.” и объявивших войну Германии»3. Лаваль, не желавший допускать какой-либо дискуссии по проек- ту, быстро «свернул» начавшиеся выступления под предлогом того, что «завтра все смогут спокойно высказать свое мнение»4. Даже те парламентарии, которые намеревались поучаствовать в прениях, про- 1   Rémond R. Le siècle dernier, p. 304. 2   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 133. 3   Смирнов В. П. «Странная война», с. 372. 4   Annales de la Chambres des députés. Débats parlementaires. 1940. Paris, 1940, p. 814. 581 молчали. Только трое депутатов и один сенатор отказались одобрить конституционный пересмотр, предложенный Лавалем; абсолютное большинство проголосовало «за». По свидетельству Эррио, после за- седаний 9 июля он встретился с Лавалем и посоветовал ему включить в текст положение о «ратификации конституции самим французским народом», на чем настаивала группа сенаторов-ветеранов во главе с Торином и Поль-Бонкуром. Лаваль обещал подумать и 10 июля согла- сился изменить формулировку1. Расстановка политических сил в Национальном собрании благо- приятствовала «маневру» Лаваля: в нем отсутствовали депутаты-ком- мунисты; внушительное большинство радикалов склонялось к под- держке проекта Лаваля за исключением 13 парламентариев, «ведомых Венсаном Бади»2; растерянные социалисты, известные сторонники па- цифизма, но одновременно антифашисты и последовательные респу- бликанцы, в своем большинстве так же, как и радикалы, демонстри- ровали готовность проголосовать за контрпроект сенаторов-ветеранов, принципиально не отличавшийся от конституционной реформы Лава- ля в части наделения Петэна чрезвычайными полномочиями. Лидеры СФИО Венсан Ориоль и Леон Блюм в своих воспоминаниях признают- ся, что на собрании парламентской фракции социалистов было приня- то решение не противодействовать предложению Лаваля о пересмотре конституции3. По словам Ж.-М. Мейера, Блюм, «учитывая настроения парламентариев-социалистов [в этом вопросе – авт.], махнул [на все – авт.] рукой» 4. А историк А. Садун утверждает, что «10 июля 1940 г. его [Блюма – авт.] авторитет больше не производил прежнего эффекта, и он превратился всего лишь в одного из тридцати шести социалистиче- ских депутатов, выступавших против предоставления неограниченных полномочий маршалу Петэну»5. Настроения в правом лагере также не отличались единодушием: общего мнения в вопросе о том, по какому пути следует идти Франции после поражения, просто не существовало. По мнению исследователь- 1   Эррио Э. Эпизоды, с. 136–137. 2   См.: Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 396. 3   См. подр.: Blum L. L’Oeuvre. T. 2. Paris, 1955, p. 79–80; Auriol V. Hier … Demain. Paris, 1945, p. 115. 4   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 395. 5   Sadoun M. Blum Léon // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 148. 582 ницы М. Куэнте, только парламентские выборы, которые должны были состояться в 1940 г., показали бы, какая тенденция возобладала бы в среде правых – пацифистская (пораженческая) или «склонная к сопро- тивлению империалистическим действиям Гитлера»1. М. Куэнте вы- деляет три разновидности правых течений летом 1940 г.: «националь- ную правую», оппозиционно настроенную к политике Третьего Рейха и готовую продолжить борьбу (ее представители группировались во- круг П. Рейно или Л. Марэна; некоторые из них входили в «Аксьон Франсез» и Социальную партию полковника де Ля Рокка); «пацифи- стскую правую», объединявшуюся вокруг П.-Э. Фландена и Демокра- тического альянса и «близкую к радикальному крылу пацифистов» (Мистлер, Лямурье); и «меньшинство, соблазненное авторитарными, даже фашистскими решениями [проблем – авт.] (Жорж Клод, Барно, Жермен-Мартен)». В Бордо, а затем в Виши именно правая укрепилась под покровительством Петэна, которого многие из ее представителей считали республиканцем. Она «сочетала в себе идеи “Аксьон Фран- сез” и социального католицизма с налетом технократии и включала в себя большое количество административных кадров. Она почитала Государство, элиты и Родину, пусть даже национальное чувство было трудно выразить в условиях немецкой оккупации»2. Утром 10 июля 1940 г. Сенат и Палата депутатов, объединенные в Национальное собрание под председательством Ж. Жанненэ, «против- ника подписания перемирия и благожелательно настроенного к переез- ду публичных властей в Северную Африку»3, собрались в главном зале Большого казино Виши. На этом закрытом предварительном заседании предполагалось выслушать мнения парламентариев по конституцион- ному проекту Лаваля. Однако никакой конструктивной дискуссии не получилось: обстановка накалялась выкриками и оскорблениями со стороны депутатов-пораженцев, не дававших говорить противникам 1   Cointet M. Londres – Alger – Paris: les racines d’une haine (1940–1946) // Ch. Bidégaray, P. Isoart (dir.). Les droites et le Général de Gaulle. Paris, 1991, p. 5. 2   Ibid., p. 5–6. 3   Berstein G. Jeanneney Jules // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 531. Это не помешало председателю Сената 9 июля, на последнем заседении верхней палаты парламента, высказать дань уважения маршалу Петэну, с чьим именем он связал возрождение Франции, «появление у нашей страны новой души», «созидательной силы», «веры». Жанненэ призвал «восстановить наконец [во Франции – авт.] на основе моральных ценностей власть как таковую». (Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Sénat. 9 Juillet 1940). 583 Лаваля. С обоснованием своего контрпроекта на заседании выступили сенаторы Ж. Торин и М. Дорман. Будучи сторонниками передачи пар- ламентских полномочий Петэну, они поддержали конституционный проект, но вновь настаивали на «сохранении республиканского лица» Франции и ратификации конституции народом, с чем Лаваль, как уже упоминалось, согласился1. От других изменений текста документа он решительно отказался. Затем заместитель председателя Совета министров выступил пе- ред собравшимися с длинной речью, в которой обрушился с критикой на политику последних правительств Третьей республики и поведение английского руководства. Он вновь доказывал правильность решения Петэна пойти на перемирие с противником, заявив, что «объявление войны [без должной подготовки к ней – авт.] было преступлением, са- мым большим из всех совершенных в нашей стране в последние годы», и обвинил предшествующее правительство во втягивании Франции в войне «в угоду англичанам». По словам Лаваля, «его проект осуждает не парламентский строй, а все то, что является нежизнеспособным». Он пообещал, что «парламент продолжит существовать вплоть до соз- дания предусмотренных конституцией палат»2. По мере выступления Лаваля, пишет Эррио в своих воспоминаниях, в зале стали раздаваться упреки в том, что он хочет расколоть страну. Однако Лаваль пообещал, что «новая конституция будто бы не будет реакционной, что банкам, страховым компаниям, капиталу никогда так хорошо не жилось, как в период демократии, и что нужно возродить семью и мораль»3. Депутат Фланден, взявший слово после Лаваля, отказался начать дискуссию, которая ослабила бы позиции правительства, и присоединился к про- екту Лаваля. В 11.45 прения уже прекратились. Во второй половине дня, ближе к вечеру, состоялось голосование членов Национального собрания по правительственному законопроек- ту. Сторонники Петэна вновь мешали говорить критикам конституци- онного предложения Лаваля, стремясь как можно быстрее закончить любые возможные дебаты. Слово пожелавшим принять участие в пре- 1   См. подробнее: Jeannenеy J. Journal politique (septembre 1939 – juillet 1942). Paris, 1972; Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres; Эррио Э. Эпизоды. 2   Речь Лаваля см.: Compte-rendu sténographique de la séance privée des membres de la Chambre des Députés et du Sénat, tenue à Vichy le 10 juillet 1940. T. 2. Paris, 1940, p. 482–491. 3   Эррио Э. Эпизоды, с. 138–139. 584 ниях просто не давали. Председатель Национального собрания Жан- ненэ строго за этим следил. Единственный попытавшийся пробраться на трибуну депутат В. Бади был силой с нее изгнан и, не сумев сказать ни единого слова, успел только прокричать: «Вопреки всему да здрав- ствует Республика!». «У остальных депутатов, не одобрявших унич- тожение республики, не хватило храбрости и на это», – подчеркивает В.  П. Смирнов1. После окончания войны Ж. Жанненэ обвинят в том, что он не предоставил слово депутату В. Бади, несогласному с консти- туционным проектом Лаваля. В воспоминаниях сенатор объяснил свое решение тем, что Бади не внес заблаговременно заявку на контрпред- ложение в бюро Национального собрания: он записался, как и другие депутаты, для участия в общей дискуссии, но принятое парламентари- ями решение ее отменить помешало Бади произнести свою речь2. Как бы то ни было, настоящего парламентского обсуждения про- екта Лаваля не произошло. Складывалось впечатление, что партии исчезли, а крупных политических деятелей попросту нет. Например, Блюм, собравшийся голосовать против предложения Лаваля о пере- даче всей полноты власти Петэну, сидел, «словно пригвожденный к скамье», и хранил молчание во время попыток обсуждения законопро- екта. По словам М. Ферро, «вожди и ораторы Республики, парализо- ванные разгромом, ведут себя подобно тенорам, внезапно потерявшим голос»3. Нерешительность переходила от одного к другому. Если ве- рить словам председателя Сената Ж. Жанненэ, то он твердо намере- вался проголосовать против конституционной поправки Лаваля, но по настоянию Эррио, главы нижней палаты, и «следуя парламентской традиции, решил не принимать участия в голосовании» и добровольно воздер­жался4. Сам же Эррио, считает его биограф Ж.-Л. Пино, «по- нял истинный смысл текста 10 июля уже после голосования»5. В своих воспоминаниях политик написал: «11-го все стало ясно. Злоупотре- бление доверием – свершившийся факт. Состоялся грубый, циничный, ничем не прикрытый государственный переворот»6. Ф. Бюрдо назовет 1   Смирнов В. П. «Странная война», с. 375. 2   О «резолюции Бади» см.: Jeanneney J. Journal politique, p. 326–344. 3   Ферро М. История Франции, с. 450. 4   Jeanneney J. Journal politique, p. 96. 5   См.: Pinot J.-L. Herriot Edouard // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 597. 6   Эррио Э. Эпизоды, с. 145. 585 события 10 июля «самоубийственным голосованием» парламентариев, которое «похоронило Третью Республику. На следующий день двумя первыми конституционными актами Петэн заменит её чем-то вроде ре- жима безымянного регенства»1. А сенатор Ж. Поль-Бонкур охаракте- ризует голосование членов Национального собрания как «коллектив- ное харакири»2. Заслуживает внимания и поведение Рейно на заседании Нацио- нального собрания 10 июля. Историк Т. Телье отмечает, что в «обста- новке крайнего замешательства, которая царила в Бордо, Поль Рейно был убежден в [необходимости – авт.] продолжения борьбы в Северной Африке и решил отправиться на побережье в направлении Испании, чтобы оттуда отплыть в колонии». Однако серьезная автокатастрофа, в которой погибла его любовница Э. де Порт, подвела окончательную черту под его планами. «Глубоко потрясенный, он, тем не менее, от- правился на заседание 10 июля в Виши; слишком утомленный, он не дождался голосования, оставив инструкцию [своим единомышленни- кам – авт.] голосовать против проекта Лаваля»3. Остальные полити- ки – «деморализованные, напуганные парламентарии»4 – выслушали в полном молчании доклад конституционной комиссии и так же мол- ча проголосовали за предоставление неограниченных прав Петэну и за разработку им «новой конституции Французского государства», должной «гарантировать права Труда, Семьи и Отечества». Предпола- галось, что «она будет ратифицирована Нацией и выполняться Палата- ми, созданными ею»5. Проект конституционного закона получил одобрение 569 парла- ментариев против 80, отвергнувших его, и 20 воздержавшихся, среди которых были оба главы нижней и верхней палат французского пар- ламента6. Получается, что 85% голосовавших ободобрили новый кон- ституционный закон – «очень весомое большинство по сравнению с 1   Burdeau F. La troisième République, р. 104, 105. 2   Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres, р. 285. 3   Tellier T. Reynaud Paul, p. 1097. 4   Черкасов П. П. Маршал Петен, с. 117. 5   Текст документа см.: Journal officiеl de la République française. Lоis et dècrеts 11 juillet 1940, р. 352. 6   Канинская Г. Н. Радикалы и радикализм в послевоенной Франции: Республикан- ская партия радикалов и радикал-социалистов в годы IV и V Республик. М., 1999, с. 12–14. 586 обычным большинством при голосовании “за”»1. Почти все радика- лы и независимые социалисты, а также часть депутатов СФИО (88 из 149) высказались за неограниченные полномочия Петэна. Подобный расклад, полагает Р. Ремон, интересен тем, что распределение голосов «за» и «против» выходит за рамки традиционного деления правые – левые. Исключительный характер внутриполитической ситуации, серьез- ность ее последствий для страны и лично для каждого депутата «взор- вали привычную систему партийно-политической принадлежности»2. Некоторые депутаты из классических правых группировок проголосо- вали против предоставления чрезвычайных полномочий Петэну, а де- сятки народных избранников из левого лагеря, наоборот, поддержали новый конституционный закон. По словам М. Ферро, «из 560 голосов “за” большинство было подано социалистами, радикалами и особенно центром»3. О «массовом одобрении» левоцентристами и левыми зако- нопроекта о предоставлении чрезвычайных полномочий Петэну пишет и историк А. Руссо4. Таким образом, «в противоположность распро- страняемой легенде, за Виши не голосовали лишь правые, – подчер- кивает Р. Ремон, – так же как в Сопротивлении участвовали не только левые силы … абсолютно неверными являются и обобщения о патри- отизме исключительно народных масс и предательстве господствую- щих классов: каждый класс имел своих патриотов и своих предателей, своих героев и своих подлецов»5. А. Руссо, исследуя историю становления режима Виши, призыва- ет не забывать, что принявшие в голосовании 10 июля парламентарии составляли только 2/3 от их реального числа в 1939 г. – 907 человек. На заседаниях, проходивших в Большом казино города Виши, отсутство- вало 176 парламентариев: 17 умерли в период военных действий, 27 отплыли на корабле «Массилия» и не получили разрешения вернуть- ся на голосование от вишистских властей, – так называемые «отсут- свующие Маssiliа»; оставшиеся не захотели или не сумели приехать в Виши. Не смогли проголосовать 60 депутатов и один сенатор – члены 1   Rémond R. Le siècle dernier, p. 302–303. 2   Ibid., p. 303. 3   Ферро М. История Франции, с. 450. 4   Rousso H. Vichy // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle, p. 1238–1239. 5   Rémond R. Le siècle dernier, p. 302–303. 587 ФКП, лишенные своих депутатских мандатов в январе 1940 г., ког- да они отказались осудить советско-германский пакт о ненападении, подписанный 23 августа 1939 г. Поэтому, подчеркивает А. Руссо, не совсем верно утверждать, что это «избирательный корпус Народного фронта потопил свое судно и положил конец Республике. Не все депу- таты, избранные в 1936 г., присутствовали [на голосовании 10 июля  – авт.], а роль противника Народного фронта – Сената, состав которого в 1940 г. не являлся результатом парламентских выборов 1936 г., была определяющей в голосовании 10 июля»1. Большой интерес у современников происходивших событий вы- зывала судьба 80 «мятежных» парламентариев так называемой группы «Виши 80». «Оглушенные разгромом, хаосом отступления, кто были они, те французы, что не смирились с поражением?» – задается вопро- сом и М. Ферро, высоко оценивший их гражданский подвиг, «этот акт неповиновения республиканцев». По его убеждению, именно они, если не считать прозвучавшего из Лондона призыва де Голля продолжить борьбу, «заронили семена Сопротивления: 10 июля один из них, Жан Оден, сенатор-радикал от департамента Жиронда, выдвинул идею соз- дания подпольной группы»2. Интересные сведения о них содержатся в книге П. Микеля, издан- ной в 1995 г.3. Среди 80 политиков преобладали парламентарии левой и левого центра. Из 29 оппозиционных депутатов СФИО выделялись Л. Блюм, Ф. Гуэн, Ж. Мок, А. Филип – все они после окончания Второй мировой войны войдут во французскую политическую элиту и займут важнейшие государственные посты. Против проекта Лаваля проголо- совали 13 радикалов (В. Бади, Ж.-А. Жобер, Ж. Перро и др.); еще два «мятежных депутата» являлись членами правоцентристского Демокра- тического альянса и парламентской фракции Народная демократия – П. Симон и П. Тремэнтен. Только один парламентарий – член правой организации Республиканская федерация Л. де Мустье оказался среди осудивших конституционный пересмотр. Из 23 сенаторов, проголосовавших против, семеро были социали- стами, 14 принадлежали к группе Демократическая левая и двое яв- лялись независимыми сенаторами. Среди них наиболее известными 1   Rousso H. Vichy, p. 1238–1239. 2   Ферро М. История Франции, с. 453. 3   См. также: Odin J. Les Quatre-vingts. Paris, 1946; Badie V. Vive la France, entretiens avec Jean Sagnes. Toulouse, 1987. 588 Л. Блюм (крайний слева) с депутатами-социалистами в Виши, июль 1940 г. Источник: Wikimedia Commons политиками считались М. Шомье, Ж. Поль-Бонкур, П. де Шамбрен, Ф. Лябрусс, Ж. Оден, Ж. Годар и др. Исследователи истории послед- них дней существования Третьей республики не устают повторять, что почти все эти парламентарии были готовы предоставить Петэну чрез- вычайные полномочия, но никто из 80 политиков не одобрял консти- туционную реформу Лаваля, нацеленную на ликвидацию республики. По справедливому замечанию Ж.- М. Мейера, который в свою очередь ссылается на мнение известного французского историка и политика А. Зигфрида, «большинство парламентариев [речь идет о всех голосо- вавших 10 июля – авт.] …не собиралось ни свергать [парламентский строй – авт.], ни становиться сообщниками нацизма. Растерявшиеся, они положились на “спасителя Франции”. Окружение последнего, на- против, использовало поражение, чтобы учредить новый контррево- люционный режим. Лаваль имел в виду авторитарный, социальный, национальный режим, который нашел бы свое [достойное Франции – авт.] место в гитлеровской Европе»1. 1   Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République, p. 397. 589 В итоге, отношение к перемирию и появлению авторитарно- го режима Виши, вещи, не связанные напрямую друг с другом, раз- делили партии, классы, интеллектуальные течения и даже семьи. Не было слышно голосов крупных политических деятелей или призывов влиятельных партий как-то защитить и отстоять Республику, «спасти достоинство республиканского парламента»1. «Что касается защитни- ков Республики, – пишет Ж.-Р. Азема, – то они смиренно замолчали»2. К тому же, отмечает историк в своей другой работе «Виши: прокля- тое наследство», Петэну долгое время удавалось играть роль «респу- бликанского маршала», многими он воспринимался как «не-клерикал» и автор оборонительной доктрины, «которая априори пользовалась расположением левых»3. Глава Виши «сумел вынести смертельный приговор республиканскому режиму, который реформаторы тридца- тых годов намеревались изменить, но не радикально уничтожить»4. Прозрение произошло слишком поздно: по словам С. Берстайна и П. Мильза, на следующий день после 10 июля некоторые парламента- рии пожалели о своем голосовании, вдруг осознав, что «они открыли путь для антиреспубликанской диктатуры». И хотя заседания обеих палат были «просто» отложены на неопределенный срок (их упразднят только в июле 1942 г.), «монархический характер режима … ни у кого не вызывал сомнения»5. По словам Р. Ремона, во Франции установился режим «личной монархической власти»6. Кажутся интересными уже упоминавшиеся оценки и рассуждения о голосовании 10 июля французского политолога и правоведа Ф. Бюр- до7. Ученый отмечает, что «коллективная отставка» парламентариев, «спорная с конституционной точки зрения», значительно расширила «поле и свободу деятельности исполнительной власти». В подобном «сложении с себя законодательных полномочий … в немалой степени проявилось малодушие» французских парламентариев. Отставка из- бавила их от ответственности проводить непопулярные мероприятия. Она показала также, что осознание парламентариями собственного по- 1   См. подробнее: Berl E. La fin de la ІІІ République. Paris, 1968. 2   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 137. 3   Azéma J.-P. Vichy: l’héritage maudit, p. 246–247. 4   Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 601. 5   Ibid., p. 600, 601. 6   Rémond R. Le siècle dernier, p. 305. 7   Burdeau F. La troisième République, р. 111–113. 590 литического бессилия в осуществлении требуемых реформ «заставило их отказаться от одной из фундаментальных прерогатив» – законода- тельной инициативы – под предлогом возможной «пробуксовки» ре- жима и непредвиденных последствий. По убеждению Бюрдо, поведение французских парламентариев намного ярче высветило пороки Третьей республики, чем «пассивное согласие общественного мнения с ее ниспровержением». Оно проде- монстрировало серьезный травматизм от поражения и тот высокий кредит доверия, которым пользовался среди правых и левых депутатов «победитель Вердена». Отсутствие в этот «скорбный час» людей, от которых можно было бы ожидать «некоего порыва» (sursaut) – Дала- дье, Манделя, Зея, Мендес Франса, также негативно повлияло на ис- ход голосования. Поэтому недостаточно говорить исключительно об интригах и политической ловкости Лаваля или об особенностях вну- триполитической конъюнктуры, чтобы объяснить широкую поддерж- ку сенаторов и депутатов «конституционной поправки, приведшей к смерти демократиии». Их голосование – «собственное полное уничто- жение»  – явилось, считает Ф. Бюрдо, признанием своей вины – неспо- собности издавать законы, прибегая все чаще к использованию практи- ки декретов-законов, распространенной во второй половине 1930-х гг.1 Исчезновение Третьей республики, спровоцированное поражени- ем и одобренное подавляющим большинством французской политиче- ской элиты, та легкость, с которой Лаваль сумел создать необходимую для гибели Республики политическую мизансцену, вызвали негодова- ние тех, кого вскоре будут называть «сопротивленцами». О. Вьевьор- ка, изучавший историческую память участников движения Сопротив- ления, отмечал их возмущение поведением политиков в трагические недели лета 1940 г.: «Ни одно учреждение в силу представленных ему полномочий не призвало к сопротивлению в 1940 г. … поэтому неуди- вительно, что участники Сопротивления единодушно осуждали сдачу позиций политическими элитами, которые должны были, исходя из любой логики, просветить общественное мнение и сформировать ру- ководящий состав движения Сопротивления»2. 1   Бюрдо пишет: «С 1934 по 1940 гг. не проходило и года, когда правительство не было бы уполномочено издавать законы. Мы можем подсчитать, что в течение это- го периода Франция прожила более 31 месяца из 76 в режиме декретов-законов». (Ibid., р. 111.). 2   Wieviorka O. Du bon usage du passé, p. 70. 591 Резко отрицательную позицию по отношению к результатам го- лосования 10 июля заняла только одна политическая партия – комму- нистическая, запрещенная 26 сентября 1939 г. после того, как она одо- брила вступление советских войск в Польшу. В подпольно издаваемой газете «Юманите» ФКП опубликовала Манифест, в котором призвала создать «Фронт свободы, независимости и возрождения Франции» для борьбы с оккупантами и предателями – “вишистскими авантюриста- ми”», «кучкой лакеев, готовых на любое грязное дело», «правитель- ством изменников и лакеев»1. Однако летом 1940 г. голос ФКП не смог громко прозвучать. По словам известного критика сталинского режима и деятельности французских коммунистов, одного из ведущих истори- ков ХХ в. Ф. Фюре, «разворот советской политики в августе 1939 г., усугубленный [его – авт.] интерпретацией, навязанной [коммунистиче- ским – авт.] партиям Коминтерном в сентябре», явился «ударом грома среди ясного неба для демократического общественного мнения»2. Многие во Франции считали коммунистов предателями, и партия не пользовалась тем влиянием, которое она приобретет позже, став самой активной силой внутреннего движения Сопротивления гитле- ровской оккупации и коллаборационистскому правительству Виши. В вышедшей через 20 лет после военного поражения Третьей респу- блики и переведенной в СССР книге «Сын народа» М. Торез заклей- мил «клику, выдавшую Францию Гитлеру», и «раболепствующий парламент»3. Другой руководитель ФКП Ф. Гренье писал в своих ме- муарах, что французский народ, «народ фабрик и полей, который так много раз за ее долгую историю спасал Францию», пришел в Сопро- тивление, ощущая себя «выданным врагу собственными элитами», не пожелавшими спасать Родину4. Шок от военной катастрофы временно парализовал способность французских политиков к протестным действиям, принятию четких и выверенных решений. Традиционные буржуазно-парламентские прин- ципы оказались подорванными. Третья республика, оплот западной демократии, не смогла даже в союзе с другим флагманом буржуаз- но-демократических идей, Великобританией, противостоять «нацист- 1   L’Humanité. 1940. 10 juillet. 2   Furet F. Le passé d’une illusion. Essai sur l’idée communiste au XX siѐcle. Paris, 1995, p. 536. 3   Торез М. Сын народа. М., 1960, с. 162. 4   Grenier F. C’était ainsi…, p. 268. 592 скому варвару». Внутри страны в результате неожиданного, а потому еще более болезненного военного поражения «политическая система стала саморазрушаться, и ускорение этому процессу придала ранее [в годы Народного фронта – авт.] вынужденная молчать правая. Так бес- следно исчез режим, рожденный в условиях разгрома [Второй – авт.] Империи, и которому победа в 1918 г. позволила временно объединить робкую правую и идеологически многообразную левую»1. Население роптало в поисках политического лидера, сильной и ре- шительной личности, способной поднять Францию из «бездны нацио- нального унижения». Таким человеком летом 1940 г. многим представ- лялся маршал Петэн. По словам Ж. Жанненэ, именно его французы воспринимали «как спасательный круг», как представителя законной власти, восстановителя порядка и гаранта национальной идентично- сти. Но, справедливо указывает Ж.-П. Азема, это «почитание несло в себе двойное заблуждение». Люди, восторгавшиеся Петэном, «не были готовы видеть, как он поддерживает и осуществляет политику коллаборационизма Государства с Рейхом». Они ожидали от марша- ла, что он «положит конец кризису национальной идентичности и вос- становит социальную ткань общества», но «при этом не испытывали большого желания принимать [его – авт.] культурную революцию»2. Ту же мысль высказывает американский историк С. Хоффман. По его мнению, французы никак не могли согласиться с тем, что растиражи- рованная Петэном и его окружением политика «общенационального единения», направленная на «сплочение здоровой нации» и исправле- ние «тех ошибок и слабостей, которые привели к разгрому Франции»3, установит в стране авторитарный режим фашистского типа. Однако уже 11 июля маршал на основе новой конституционной поправки опубликовал первые три конституционных акта, предостав- лявшие ему всю полноту власти. Петэн становился главой правитель- ства, а Лаваль – заместителем председателя Совета министров; пар- ламент прекратил свои заседания; партии больше не существовали; демократические свободы ликвидировались; слово «Республика» во всех официальных документах заменялось термином «Французское государство», чья деятельность, по заявлению Петэна, была нацелена 1   Cointet M. Londres – Alger – Paris, p. 5. 2   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 137. 3   Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 151. 593 на сотрудничество с Германией1. Французские политики с удивитель- ной легкостью и быстротой отказались от, казалось бы, прочно утвер- дившихся в Третьей республике буржуазно-парламентских ценностей. Почти все видные политические деятели довоенной Франции из право- го и левоцентристского лагеря поддержали Петэна и осуществленный им государственный переворот. Часть из них успокаивала себя тем, что Петэн сумел сохранить «свою» Францию и обещал восстановить после окончания войны ее «величие», другие – тем, что бесчеловечная война закончилась и наступил мир. В поисках виновного в сокрушительном поражении Франции окружение Петэна, впрочем, как и многие другие представители пра- вобуржуазной мысли, обратились к правительственной практике вто- рой половины 1930-х гг., когда у власти находились левоцентристские кабинеты Народного фронта, поддерживаемые коммунистической депутатской фракцией в парламенте. Левых упрекали в том, что они размывали основы конституционно-политической системы, допускали массовые стачки 1936–1938 гг., подтачивавшие французскую экономи- ку, проводили «непродуманную политику» в области вооружений, ме- шали разработке современной военной доктрины и подготовке Фран- ции к грядущей войне. Петэновцы утверждали, что определяющую роль в поражении Третьей республики сыграли значительные сред- ства, выделенные на невиданные по масштабам социальные реформы, которые следовало потратить на укрепление национальной обороны и модернизацию армии. Как известно сегодня, социальная политика Народного фронта не истощала возможности военных укрепить обо- роноспособность страны, а «пауза» в реформах, объявленная главой правительства, социалистом Л. Блюмом летом 1937 г., объяснялась в значительной мере большими финансовыми тратами на оборону2. Петэн и его сподвижники из лагеря пораженцев упрекали деятелей Третьей республики и в том, что они установили в стране так называе- мый «дух наслаждения», который развратил общество, ослабил страну перед лицом коварного врага. Обвиняя парламентский режим в этой «пагубной политической философии существования», Петэн не только 1   См. подробнее: Rémond R. Le siècle dernier; Berstein S. et Milza P. Histoire de la France au XX siècle; Azéma J.-P. Le régime de Vichy // La France des années noires. Vol. 1, p. 159–190. 2   Вершинин А. А. Генерал Морис Гамелен и французское военное строительство накануне Второй мировой войны // Новая и новейшая история, 2020, № 1, с. 84–85. 594 оправдывал действия вишистов, направленные на уничтожение респу- бликанского строя, но и полностью перекладывал «с военных на по- литиков ответственность за катастрофу»1. Ж.-П. Азема приводит при- меры того, как петэновский режим пытался вытравить из французской нации этот «дух наслаждения»: в южной зоне были запрещены балы; адюльтер сурово карался; женщин, делавших незаконные аборты, даже гильотинировали; власти пытались «установить традиционное распре- деление ролей мужчины и женщины»2. В итоге, Третья республика без какой-либо борьбы за свое поли- тическое существование тихо «скончалась», уступив место коллабо- рационистскому режиму Петэна. По словам К. К. Парчевского, она «была похоронена с такой быстротой, что ее граждане даже не успели опомниться, что, собственно, произошло»3. Формально правительство Петэна сохраняло суверенитет над южной («свободной») зоной Фран- ции и ее колониальной империей. Но фактически вишистский режим с самого начала действовал под жестким контролем Третьего Рейха, с которым вишисты наладили тесное сотрудничество. Преодолеть кри- зис национальной идентичности Петэну не удалось: «его» Франция стала все чаще противопоставляться постепенно крепнувшему движе- нию антифашистов и антипетэнистов, сплачивавших ряды для освобо- ждения и возрождения «своей» Франции. 1   Rémond R. Le siècle dernier, p. 299. 2   Azéma J.-P. Le régime de Vichy, p. 176. 3   Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 116. 595 Заключение Военный разгром Франции, сопровождавшийся глубоким полити- ческим кризисом, наглядно продемонстрировал всю глубину ошибок французской довоенной дипломатии, основанной на принципах «уми- ротворения агрессора» и «невмешательства». Франция до последнего надеялась, что «война всерьез» ее не коснется, а во французском обще- ственном мнении укоренялась мысль, что военных действий вообще не будет. Французское внешнеполитическое ведомство и после начала Второй мировой войны следовало в фарватере английской политики, исходившей из тезиса премьер-министра Великобритании Н. Чембер- лена о том, что «время работает на союзническую коалицию», а значит не стоит активизировать военные действия с Германией1. Эта «страте- гия выжидания» в духе политики «умиротворения» только ослабляла наступательный настрой армии и деморализовала страну в целом. По словам С. Хоффмана, именно «дипломатия [имеются в виду ее ошиб- ки – авт.] привела к войне»2, и ее несостоятельность уже ни у кого не вызывала сомнения. Военное поражение Франции явилось одним из важных рубежей в истории международных отношений ХХ в. Оно ознаменовало собой окончательное крушение того хрупкого, но реального баланса сил, ко- торый сложился в 1930-е гг. между франко-британскими союзниками и «державами Оси». Руководители «ревизионистских» государств, в первую очередь Германии и Италии, не будучи уверенными в военной и экономической мощи своих стран, долгое время «были вынуждены умерять свои аппетиты, лавировать, имитировать готовность к ком- промиссам»3. Политика «умиротворения» западных либерально-бур- жуазных правительств позволила фашистскому блоку подготовиться к войне, склонить на свою сторону общественное мнение, попирая меж- дународное право и демократические свободы, утвердить свою власть. Поражение Франции окончательно развязало руки «державам Оси» для расширения агрессии как в Европе, так и в других частях мира. 1   Bédarida F. Huit mois d’attente et d’illusion, p. 49. 2   Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 140. 3   Ревякин А. В. СССР и поражение Франции // М. М. Наринский (ред.). СССР и Франция в годы Второй мировой войны. М., 2006, с. 44. 596 Трудно не согласиться с мнением Ф. Фюре: «Сокрушительное по- ражение Франции поменяло [сложившееся ранее – авт.] равновесие в Европе»1, и это изменение расстановки сил играло на руку «державам Оси». В результате французской капитуляции летом 1940 г. произо- шло «разрастание войны до глобальных масштабов»2, теперь ничто не мешало Третьему Рейху бросить всю свою военную мощь против Великобритании или повернуть вектор завоевательной политики на восток. Советское правительство придерживалось договоренностей с Германией, при этом на фоне разгрома Франции в течение июля-ав- густа 1940 г. Советский Союз, действуя в интересах собственной без- опасности, присоединил к себе Бессарабию и Северную Буковину, а также три прибалтийских государства в качестве союзных республик. По словам Р. А. Сетова, Германия также стремилась с выгодой для себя осуществить «перекройку европейских границ»; ее руководство рассчитывало на отторжение от СССР по итогам будущей войны с ним территорий в стратегически важных для Третьего Рейха и его союзни- ков регионах3. Летом 1940 г. единственным противником Германии в Европе осталась Великобритания со своими доминионами и колониями. Под- писание перемирия Франции с нацистским Рейхом привело к резкому охлаждению отношений между английским кабинетом и новым фран- цузским правительством. По мнению Ж.- П. Азема, произошел «на- стоящий разрыв альянса»4. Уже 22 июня Лондон отозвал своего по- сла Р. Кемпбелла и остальных британских представителей из Бордо, и это при том, что, как указывают историки С. Берстайн и П. Мильза, «32 страны, включая СССР, США и Ватикан, сохранят с новым режи- мом дипломатические отношения и отправлят ему послов»5. Великобритания столкнулась с угрожавшей ей действительно- стью: крупнейшая континентальная военная держава вышла из войны, и гегемония Германии в Европе становилась неоспоримой. Английско- му правительству пришлось сосредоточить все свои усилия на оборо- не собственной территории с учетом таких неблагоприятных для нее 1   Furet F. Le passé d’une illusion, p. 542. 2   Д. Г. Наджафов (ред.). ХХ век: Основные проблемы и тенденции международ- ных отношений. М., 1992, с. 74. 3   См. подробнее: Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 318–320. 4   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 130. 5   Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 602. 597 факторов, как нежелание американской администрации ввязываться в мировой конфликт, наличие советско-германского военно-политиче- ского сотрудничества, отсутствие любых, даже в лице малых стран, союзников в Европе. Военный кабинет Великобритании считал, что под давлением германских оккупационных властей петэновская Франция предоста- вит свои ресурсы Третьему Рейху для войны против Англии. Главной заботой и опасением британцев являлся французский флот, сосредо- точенный в Тулоне, Мерс-эль-Кебире и Дакаре. На 22 июня 1940 г. два французских линкора, 12 эсминцев и несколько подводных лодок находились в английских портах Портсмута и Плимута. Так как по ус- ловиям перемирия военные корабли обязывались вернуться в порты их приписки в мирное время, две трети флота должны были встать на якорь в оккупированной зоне. У Черчилля не было уверенности в том, что Германия не захочет их захватить. Лишившись своего основного союзника – Франции – и оставшись один на один в борьбе с «державами Оси», Англия оказалась в сверх- критическом положении: ее судьба во многом зависела от дальнейших действий Германии и, с другой стороны, от позиции двух ведущих дер- жав, еще находившихся «над схваткой» – США и СССР. Черчилль не мог допустить в подобной неблагоприятной ситуации потери англий- ского господства на море – главного условия сохранения безопасно- сти Великобритании. Премьер-министр не хотел рисковать: проведя свой флот через воды доброжелательно настроенной к Третьему Рейху Испании и завладев французскими военными кораблями, ставшими на якорь в алжирской гавани Мерс-эль-Кебир, «Гитлер стал бы хозя- ином Средиземного моря, особенно после того, как в войну вступила Италия»1. Чтобы предотвратить возможное изменение соотношения воен- но-морских сил в пользу Германии, английское правительство реши- лось на уничтожение французского флота. К тому же британский пре- мьер-министр хотел «показать нейтральным странам, особенно США, что Англия будет бороться до конца»2. В итоге 3 июля 1940 г. ВМФ Его Величества в ходе операции «Катапульта» атаковал средиземно- морский флот Франции в бухте Мерс-эль-Кебир, где стояли на якоре   Ферро М. История Франции, с. 458. 1   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 130. 2 598 ее лучшие корабли, и нанес ему большой урон1. Одновременно англи- чане захватили или блокировали французские военно-морские силы в портах Англии и Египта. Вместе с тем вне досягаемости осталась довольно значительная часть военных кораблей, базировавшихся в Ту- лоне. В результате операции «Катапульта» неподготовленные к сра- жению и частично уже разоруженные французские корабли получили серьезные повреждения или затонули; за двадцать минут боля погибли 1297  моряков, 977 оказались в плену2. По признанию Черчилля, этот шаг был необходим, но само реше- ние о нем он назвал «крайне тяжелым, самым мучительным и ужасным из всех, которые я когда-либо принимал»3. Правительство Виши тут же разорвало дипломатические отношения с Великобританией, а фран- цузские самолеты совершили демонстративный налет на Гибралтар. Маршал Петэн всячески охлаждал пыл адмирала Дарлана, намеревав- шегося немедленно начать франко-итальянскую военно-морскую опе- рацию против британцев. По утверждению Ж.-П. Азема, «если и было бы ошибкой говорить об “обрушении союзов” в целом, то уж страница франко-британского согласия точно была перевернута»4. Этим «была поставлена жирная точка в истории Версальского миропорядка. С опо- зданием созданный и не вполне готовый к войне союз Лондона и Па- рижа рухнул, – отмечает Р. А. Сетов. – Летом 1940 г. Великобритания и “новая” Франция во главе с Петэном стали врагами»5. Поведение английского руководства после подписания перемирия 22 июня еще более убедило Петэна в слабости позиции бывшего со- юзника, который «продержится несколько недель, в худшем случае – несколько месяцев», после чего Гитлер покончит с Великобританией, и начнутся переговоры о мире и возвращении пленных6. Во Франции развернулась подготовка к сражениям с британскими войсками в ко- лониях. Италия открыла боевые действия против англичан в Кении и Сомали. Мировая война охватывала все новые и новые регионы. Гит- лер намеревался провести наступательную операцию «Морской лев» 1   См. подробнее: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 237. 2   См.: Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 601; Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 131. 3   Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 206. 4   Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 131. 5   Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 316. 6   Rémond R. Le siècle dernier, p. 300. 599 (высадку немецкого десанта на британские острова) для нанесения своему последнему и главному противнику в Европе сокрушительного финального удара. Сложившаяся летом 1940 г. расстановка сил на европейском континенте заставила английское правительство изменить свои воен- но-политические приоритеты и «сосредоточиться на угрозах самой Ве- ликобритании».1 Оно по-прежнему отказывалось от любых немецких «мирных предложений», в основе которых лежало стремление Гитлера заключить выгодный для Третьего Рейха мир с Великобританией и вы- вести таким образом из войны ее морской флот и силы колониальной империи. В Берлине рассчитывали на поддержку со стороны англий- ских «умиротворителей» во главе с министром иностранных дел Э. Га- лифаксом. Но постепенно сторонники мира с Германией были устране- ны из правительства и общественной жизни. Великобритании пришлось спешно создавать собственную круп- ную сухопутную армию, резко увеличить производство вооружений, особенно танков, самолетов и кораблей. Летом и осенью 1940 г. немец- кая авиация жестоко бомбила Лондон и другие города, а в английских колониях успешные наступательные операции развернули герман- ские и итальянские вооруженные силы. Однако англичане сражались с необыкновенным упорством и уже в 1941 г. смогли добиться пер- вых побед. В итоге, разгромить английскую авиацию и парализовать действия британского флота немцам не удалось. Английские корабли и самолеты сопровождали английские торговые суда, следовавшие в Великобританию; усовершенствование системы радиолокационных устройств позволяло им успешно топить подводные лодки противника на большой глубине, ликвидируя тем самым тяжелые последствия не- ограниченной подводной войны, развязанной немцами2. Весной 1941 г. английские вооруженные силы освободили не только свои африканские колонии, но и оккупировали часть итальян- ских владений в Африке. Суэцкий канал по-прежнему оставался под английским контролем; захватив в нарушение всех международных правовых норм, принадлежавшую Дании территорию Исландии, Вели- кобритания создала там крупную военную базу, позволявшую англий- ской авиации и флоту контролировать морские пути через Атлантику. 1   Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 70. 2   О «битве за Англию» см. подробнее: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 240–243. 600 Одновременно укреплялось англо-американское военно-техни- ческое и политическое сотрудничество. После капитуляции Франции Рузвельт предпринял целый ряд мер, направленных на противодей- ствие дальнейшей агрессии Германии в Европе1. В сентябре 1940 г., когда Англия переживала самый тяжелый период военных действий и рисковала утратить свое господствующее положение на морях, аме- риканская администрация в обмен на военные базы на британских островах в Атлантике предоставила Лондону 50 устаревших эсмин- цев, которые использовались для конвоирования торговых судов2. В марте 1941  г. по предложению Рузвельта Конгресс США принял закон о ленд-лизе, позволивший Великобритании и другим противни- кам Германии получать американское оружие и военные материалы. Фактически США превратились в невоюющего союзника Англии, что не соответствовало классическому понятию нейтралитета. Известный американский историк Ч. Бирд не без основания назвал этот закон «биллем о ведении необъявленной войны»3. Процесс вовлечения США в войну набирал обороты. Разгром Франции, который обеспечил Германии преобладание в Западной Европе, вызвал негативную реакцию и другой нейтральной страны – СССР, хотя Сталин в беседе 1 июля 1940 г. с британским по- слом С. Криппсом не согласился с опасениями Черчилля по поводу го- сподства Третьего Рейха в Европе: «Разбить Францию – еще не значит господствовать в Европе. Для [этого – авт.] … надо иметь господство на морях, а такого господства у Германии нет, да и вряд ли будет»4. Известный критик сталинской политики Ф. Фюре так объясняет разо- чарование Сталина исходом битвы за Францию: «Чем дольше будет длиться война, тем более благоприятными будут позиции [СССР  – авт.], так как воюющие стороны будут друг друга взаимно истощать, в то время как СССР постарается все больше и больше укрепить свою мощь или для того, чтобы прямо вмешаться [в конфликт – авт.], или для того, чтобы путем устрашения разубедить европейскую буржуа- зию противодействовать коммунистической революции».5 1   См. подробнее: Уткин А. И. Дипломатия Франклина Рузвельта. М., 1990. 2   См.: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 245. 3   Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2012, с. 246. 4   Цит. по: Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 318. 5   Furet F. Le passé d’une illusion, p. 542. 601 Конечно, определенное равновесие сил противостоявших друг другу в Европе «империалистических группировок» было выгодно СССР. Их соперничество советское руководство рассматривало «как важное условие внешней безопасности СССР. Более того, Советский Союз неоднократно пытался играть на их противоречиях»1, – подчер- кивает российский историк А.В. Ревякин. К тому же, военные действия Германии в Европе в 1939–1940 гг. являлись «своеобразной гаранти- ей того, что война еще не скоро доберется до границ СССР, если до- берется вообще»2. Советское руководство беспокоил и тот факт, что Францию, великую державу с многочисленной сухопутной армией и флотом, немцам удалось победить за считанные недели. Отныне на- цистская Германия, по свидетельству маршала А. М. Василевского, приобрела доминирующее положение и «подчинила себе почти весь военно-промышленный комплекс Европы, ее военный потенциал зна- чительно усилился, а ее агрессивные аппетиты возросли»3. С выходом из войны Франции и эвакуацией британского экспе- диционного корпуса перспектива скорой войны между СССР и Гер- манией стала обретать все более реальные очертания: стремительное военное поражение летом 1940 г. Франции – «символа и столпа Вер- сальского мира не оставляло [у советского руководства – авт.] ника- ких иллюзий о дальнейшем векторе нацистской агрессии»4. Еще до завершения французской кампании Гитлер отдал приказ о подготовке плана нападения на СССР5. Поэтому вопрос о готовности советских вооруженных сил к возможному конфликту с Третьим Рейхом приоб- рел новое, крайне актуальное звучание, особенно в свете проведенных чисток советского высшего военного командования в 1937–1939 гг. Капитуляция Франции не только усилила позиции гитлеровской Германии и нацизма в целом, но и во многом способствовала созданию мифа о непобедимости Вермахта. Потери немецких войск в войне с Францией, как уже говорилось, были незначительными по сравнению с потерями самих французов. Экономика Франции так же, как эконо- 1   Ревякин А. В. СССР и поражение Франции, с. 44. 2   Васильева Н. Ю. Глядя из Москвы: западный фронт европейской войны (апрель– июль 1940 г.) // М. М. Наринский (ред.). СССР и Франция в годы Второй мировой войны, с. 21. 3   Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1989, с. 106. 4   Ревякин А. В. СССР и поражение Франции, с. 47. 5   В. П. Наумов (ред.). 1941 год: В 2 кн. Т. 1. М., 1998, с. 18–19. 602 мика всей Западной и Центральной Европы, теперь работала на Третий Рейх. Военный потенциал нацистской Германии увеличился благодаря не только использованию промышленности и сельского хозяйства ок- купированных стран, но и захвату в них, особенно во Франции, огром- ного количества военной техники всех видов, больших запасов горю- чего и других материальных ценностей. Что же произошло? Как Франция, великая держава, обладавшая крупнейшей армией на континенте, обширной колониальной импери- ей, развитой экономикой, гордившаяся своими военачальниками, ко- торые покрыли ее славой в войне 1914–1918 гг., потерпела в начав- шемся новом мировой конфликте такое быстрое и сокрушительное поражение? Первая и главная ошибка ее военно-политического руко- водства  – это канонизация оборонительной доктрины, порожденной уроками сражений 1914–1918 гг. Идея того, что Германию в случае не- обходимости можно будет снова изолировать, истощить, обескровить в позиционных боях, не учитывала ни технических, ни стратегических реалий межвоенной эпохи. Ход мыслей французских политиков и во- енных можно понять: трудно пойти на пересмотр того опыта, который привел страну к победе в ситуации, когда общество не хочет слышать о новой войне и все глубже проникается пацифистскими настроениями. Однако задача государственного деятеля заключается именно в том, чтобы ясно видеть магистральную цель и находить пути ее достижения в самых неблагоприятных условиях. Такого государственного деятеля во Франции 1930-х гг. не оказалось. Американский историк и философ Э. Люттвак справедливо от- мечает, что политикам, действующим в условиях представительного демократического строя, как правило, трудно овладеть навыками стра- тегического планирования: «они не могут действовать парадоксально, чтобы застать врасплох внешних врагов: им нужно осведомить граж- дан и подготовить общественное мнение, прежде чем приступить к действию. Не могут они и отступить от условностей данного места и времени, не утратив авторитета… [Их – авт.] талант заключается имен- но в том, чтобы понимать общественное мнение и руководить им, а оно само привязано к обычной логике здравого смысла, весьма отлич- ной от парадоксальной логики стратегии»1. Стратегический взгляд не- возможен без усвоения диалектики противоборства. Первое и второе 1   Люттвак Э. Стратегия: Логика войны и мира. М., 2012, с. 75. 603 поколения политических деятелей Третьей республики овладели ей, пройдя через череду острых политических конфликтов, сопровождав- ших формирование новой системы власти после краха Второй импе- рии в 1870 г. Фактически они являлись порождением еще XIX в.  – века революций, начавшегося с взятия Бастилии в 1789 г. Клемансо, воз- главив Францию в 1917 г., органично выглядел в роли современного Робеспьера – республиканского диктатора, мобилизующего страну для отпора внешнему врагу. Попытки части общественного мнения в конце 1930-х гг. облачить Даладье в якобинские одежды смотрелись малоубедительно. Он являлся типичным носителем «логики здраво- го смысла», понятной простому буржуа. В предвоенное десятилетие французский политический класс зачастую предпочитал «плыть по те- чению», чем обрек страну на пассивное ожидание, оказавшееся смер- тельно опасным. Вторая ошибка тесно связана с первой: с середины 1920-х гг. Па- риж отказался от активного сдерживания внешней угрозы. Полити- ка коллективной безопасности, главным архитектором которой стал Бриан, оказалась «оружием слабого». Представление о том, что гло- бального вооруженного конфликта можно избежать, создав развитую систему международных институтов, что ситуация жизни «в тени вой- ны»1 в принципе преодолима, также вытекало из тяжелого опыта 1914– 1918  гг. и имело определенные перспективы в реалиях второй полови- ны 1920-х гг. Однако кризис начала 1930-х гг. лишил его оснований, что показал уже провал переговоров на международной конференции по разоружению в Женеве. Изменившаяся в корне международная об- становка, главным фактором развития которой явился рост германско- го реваншизма, требовала возвращения к системе баланса сил, что в свою очередь предполагало создание эффективных военных союзов. Французская дипломатия провалила эту задачу. Сначала она рассчиты- вала на ренессанс коллективной безопасности, а затем поставила все на карту сотрудничества с Великобританией, сделав себя таким образом заложницей двусмысленной политики лондонского кабинета. Едва ли ни главной потерей для Франции стал провал проекта альянса с Совет- ским Союзом. Третий просчет французского руководства был связан с неудачной подготовкой экономики страны к войне. До середины 1930-х гг. вопрос   Aron R. Paix et guerre entre les nations. Paris, 1984, p. 17. 1 604 мобилизации промышленности на военные нужды практически не ста- вился, а лейтмотивами финансово-экономической политики государ- ства являлись накопление золотовалютных резервов и максимально возможное поддержание уровня жизни населения. В итоге в мировую гонку вооружений Франция вступила, имея плохие стартовые позиции. Большая программа перевооружения 1936 г. разворачивалась в усло- виях нехватки ресурсов и внутриполитической нестабильности, вслед- ствие чего ее первые ощутимые результаты появились лишь к концу 1938 г. При этом перспектива милитаризации экономики неизменно оставалась табу для всех французских правительств. Ценой огромных усилий Франции удалось в 1939 г. серьезно модернизировать воору- женные силы, однако ее мобилизационные возможности по-прежнему серьезно уступали германским. Четвертая группа причин катастрофы 1940 г. непосредственно вытекает из тех ошибок, которые допустило французское командова- ние накануне Второй мировой войны и в первые ее месяцы. «В 1914  г. Генеральный штаб был готов к войне 1870 г., а в 1940 г. – к войне 1914 г.»1, – эти слова Г. Ла Шамбра точнее всего характеризуют то искаженное видение современного вооруженного конфликта, которое усвоили французские генералы. К весне 1940 г. благодаря детальному анализу хода Польской кампании все оперативно-тактические приемы блицкрига были уже известны французам, начиная от рассекающих ударов самостоятельных танковых соединений и заканчивая активным применением штурмовой авиации. Однако уверенность французских генералов в том, что армию великой державы не может постичь судьба вооруженных сил восточноевропейского лимитрофа, сыграла с ними злую шутку. Французы катастрофически затянули решение вопроса об организации самостоятельных бронетанковых дивизий. Четвертая из их числа, переданная под командование полковника де Голля, форми- ровалась с 10 мая фактически на поле боя. Генерал Гамелен серьезно недооценил немцев, когда в конце 1939 – начале 1940 гг. разрабатывал основные параметры «плана Диль». Реализация его замысла привела к тому, что лучшие соединения французской армии сами зашли в ловуш- ку, которую за ними захлопнули танки Гудериана. Что лежало в основе всех этих заблуждений? Историки часто свя- зывают их с системным кризисом французской Третьей республики. 1   Цит. по: Shirer W. L. The collapse of the Third Republic: an inquiry into the fall of France in 1940. New York, 1971, p. XVII. 605 Во многом это отражает действительность: политическая организа- ция, которая была эффективна в начале XX в., плохо соответствова- ла реалиям индустриального общества и эпохи господства идеологий. Важнейшим фактором являлась и Первая мировая война, подорвав- шая жизненные силы французской нации1. В то же время необходимо понимать, что катастрофа 1940 г. произошла, прежде всего, на поле боя. Под командованием генерала Гамелена находилась военная сила, ни количественно, ни качественно не уступавшая той мощи, которой на Западном фронте обладала Германия. Тот факт, что она потерпе- ла сокрушительное поражение, объясняется конкретными ошибками людей, принимавших стратегические решения в 1939–1940 гг. За них несут полную меру ответственности как военные, так и политики Тре- тьей республики. Что стало с Францией после поражения 1940 г.? Оно лишило ее былого могущества, и, «хотя глава вишистского режима маршал Петэн гордился тем, что благодаря перемирию и политике коллабораци- онизма ему удалось сохранить французский флот и колонии, статус великой державы был безвозвратно утерян именно в 1940 г.»2. Пора- жение Франции и установление в стране авторитарного режима вла- сти, преследовавшего политическое инакомыслие и оказавшего по- собничество гитлеровской расовой политике, привели к фактическому размыванию «мессианской роли» Франции; к утрате французским об- ществом чувства морального превосходства и образа страны как но- сительницы универсальных прав и свобод человека;3 к дискредитации политической элиты, не сумевшей противостоять лагерю пораженцев, легко согласившейся и даже санкционировавшей гибель республикан- ского строя; к ликвидации традиционных политических организаций; к исчезновению чувства державности и, в конечном счете, к принятию большей части французского населения летом 1940 г. коллаборацио- нистской политики правительства Виши. Франция не смогла противостоять мощи Германии, потеряла своих союзников в войне и была вынуждена, по словам Ж.-А. Суту, 1   Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 179–181. 2   Обичкина Е. О. «Cвободная Франция», с. 433. 3   См. Wieviorka A. Allemagne – France. Paris, 1995, p. 199. Chevenement J.-P. France  – Allemagne: parlons franc. Paris, 1996, p. 94. 606 «расписаться в том, что она больше не является великой державой»1. Вековой процесс постепенной утраты ею своей военной и экономиче- ской мощи, ослабления позиций культурного гегемона и законодате- ля политических практик завершился. Старая Франция, определявшая судьбы мира, погибла в мае-июне 1940 г. на берегах Мааса и под Дюн- керком. Та страна, которая возникла по итогам Второй мировой войны, выбрала принципиально иной путь развития, однако бесславная исто- рия конца Третьей республики до сих пор является для нее важным ориентиром внутреннего и внешнего развития. 1   Allain C., Autrand F., Bély L., Contamine P., Guillen P., Lentz T., Soutou G.-H., Theis L., Vaïsse M. Histoire de la diplomatie française. Paris, 2005, p. 795. 607 Библиография ИСТОЧНИКИ: 1. Российские государственные архивы Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ) Фонд 05 (секретариат М.М. Литвинова) Оп. 15. П. 110. Д. 95. Оп. 18. П. 149. Д. 160. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ) Фонд 558 (личный фонд И.В. Сталина) Оп. 11. Д. 432. Российский государственный военный архив (РГВА) Фонд 198к (Министерство вооружения Франции, г. Париж) Оп. 2. Д. 292, 296. Оп. 9а. Д. 13089. Фонд 33987 (секретариат НКО) Оп. 3. Д. 710. Оп. 3а. Д. 740, 1027, 1146, 1242. 2. Французские государственные архивы Service historique de l’ Armée de terre (SHAT) Série 7N. Papiers de l’EMA – 2ème Bureau: 3006, 3185, 3186. 3. Опубликованные источники Сборники документов Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы: в 2 т. Т. 2. М., 1990. 608 Документы внешней политики СССР. Т.19. М., 1974. Документы внешней политики СССР. Т. 21. М., 1977. Документы внешней политики, 1939 год. Т. 22. Кн. 1. М., 1992. Документы по истории Мюнхенского сговора. 1937–1939. М., 1979. Локарнская конференция 1925 г. Документы. М., 1959. СССР и германский вопрос. 1941–1949 гг. Документы из Архива внеш- ней политики Российской Федерации в 4 тт. Т. 1: 22 июня 1941 – 8 мая 1945  г. М., 1996. Франция с 1789 года до наших дней. Сборник документов (состави- тель Паскаль Коши). La France contemporaine, de 1789 à nos jours. Recueil de documents (par Pascal Cauchy). СПб., 2020. Documents diplomatiques belges.  1920–1940: La politique de sécurité extérieure. T. 1: Période 1920-1924. Bruxelles, 1964. Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2e série (1936-1939). T. 1, 4, 6, 8, 12–13, 15, 18. Paris, 1963–1985. Documents on British Foreign Policy,  1919–1939. Third Series. Vol. 1. London, 1949. 1941 год: В 2 кн. Под ред. В. П. Наумова. Кн. 1. М., 1998. Официальные документы, речи и выступления Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М., 1997. Annales de la Chambres des députés. Débats parlementaires. 1940. Paris, 1940. Compte-rendu sténographique de la séance privée des membres de la Chambre des Députés et du Sénat, tenue à Vichy le 10 juillet 1940. T. 2. Paris, 1940. Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 1. Paris, 1970. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des deputes (1920–1940). Journal officiel de la République française. Lois et décrets. 1938. Rapport fait au nom de la Commission chargée d’enquêter sur les événements survenus en France de 1933 à 1945. Vol. 1-4, 6. Paris, 1951. Периодические издания Военный зарубежник Красная звезда L’Action française Le Figaro La France militaire L’Humanité International Affairs Le Matin 609 Le Populaire Revue des deux mondes Revue militaire française Le Temps Воспоминания, дневники, мемуары, издания тех лет Армстронг Г. Падение Франции. М., 1941. Арон Р. Мемуары. 50 лет размышлений о политике. М., 2002. Бамм П. Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941–1945. М., 2011. Блок М. Странное поражение. Свидетельство, записанное в 1940 году. М., 1999. Бунин И. А. Дневники (1881–1953) // Полное собрание сочинений. В 13 т. Т. 9. М., 2006. Голль Ш. де. Профессиональная армия. М., 1935. Голль Ш. де. Военные мемуары: Призыв 1940–1942. М., 2003. Голль Ш. де. На острие шпаги. М., 2006. Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1999. Гуль Р. Б. Я унёс Россию. Т. 3. М., 2001. Жеро А. (Пертинакс). Гамелен // О тех, кто предал Францию. Ред. Р. Галь- перина. М., 1941. Костицын В. А. Моё утраченное счастье… Воспоминания, дневники. Т. 1. М., 2017. Майский И. М. Воспоминания советского дипломата (1925–1945). Таш- кент, 1980. Майский И. М. Дневник дипломата. Лондон, 1934–1943. Кн. 1. М., 2006. Моруа А. Трагедия Франции // О тех, кто предал Францию. Ред. Р. Галь- перина. М., 1941. Парчевский К. К. Французская катастрофа: война и перемирие в Пари- же. 1939-1941 // Вопросы истории. 1999, № 6–7. Пуанкаре Р. На службе Франции 1914–1915. M., Минск, 2002. Ремизов А. В розовом блеске. М., 1990. Рощин Н. Парижский дневник. М., 2015. Рубакин А. Н. В водовороте событий. М., 1960. Сартр Ж.-П. Дневники странной войны, сентябрь 1939 – март 1940. СПб., 2002. Симон А. «Я обвиняю!» Правда о тех, кто предал Францию // О тех, кто предал Францию. Ред. Р. Гальперина. М., 1941. Типпельскирх К. фон. История Второй мировой войны, 1939–1945. СПб., 1999. Торез М. Сын народа. М., 1960. 610 Уотерфилд Г. Что произошло во Франции // О тех, кто предал Францию. М., 1941. Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. М., 2002. Эррио Э. Эпизоды 1940–1944. М., 1961. Armengaud P. Batailles politiques et militaires sur l’Europe, témoignages, 1932– 1940. Paris, 1948. Auriol V. Hier Demain. Paris, 1945. Badie V. Vive la France, entretiens avec Jean Sagnes. Toulouse, 1987. Bainville J. Les conséquences politiques de la paix. Paris, 1942. Barthou L. La Politique. Paris, 1923. Baudouin P. Neuf mois au gouvernement. Paris, 1948. Beauffre A. Le Drame de 1940. Paris, 1965. Blum L. A l’échelle humaine. Paris, 1945. Blum L. L’Oeuvre. T. 2. Paris, 1955. Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, 2. Boston, 1985. Clemenceau G. Correspondance (1858–1929). Paris, 2008. Colonel Rémy. Mémoire d’un agent secret de la France libre, juin 1940 – juin 1942. Paris, 1946. Cot P. Triumph of Treason. Chicago, New York, 1944. Culmann F. Tactique d’artillerie. Paris, 1937. Daladier E. Journal de captivité (1940–1945). Paris, 1991. Debeney M.-E. Sur la sécurité militaire de la France. Paris, 1930. Debeney M.-E. La Guerre et les hommes: réflexions d’après-guerre. Paris, 1937. Destrem M. L’été 39. Paris, 1969. Estienne J.-B. Préface // Murray Wilson G. Les chars d’assaut au combat, 1916– 1919. Paris, 1931. Fabry J. De la place de la Concorde au cours de l’Intendance (février 1934 – juin 1940). Paris, 1942. Flandin P.-E. Politique française. 1919–1940. Paris, 1947. For the President Personal & Secret: Correspondence Between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt. O. H. Bullitt (ed.). Boston, 1972. Gamelin M. Servir. Vol. 1-3. Paris, 1946. Gauché M. Le deuxième bureau au travail (1935–1940). Paris, 1953. Gaulle Сh. de. Vers l‘armée de métier. Paris: Berger-Levrault, 1934. Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 2. Paris, 1970. Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. Juin 1940 – juillet 1941. Compléments 1905 – juin 1940. Paris, 1981. Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets, 1919–1940. Paris, 1983. Grenier F. C‘était ainsi… Paris, 1978. Guy C. En écoutant de Gaulle. Paris, 1996. 611 Herriot E. Episodes. 1940–1945. Paris, 1950. Huyon A. Journal d’un réfugié sur l’exode de mai-juin 1940 // Revue historique des armées. L’annéе 1940, 2000, no. 2. Jacomet R. L’Armement de la France: 1936–1939. Paris, 1945. Jeanneney J. Journal politique: septembre 1939 – juillet 1942. Paris, 1972. Le «Journal» du Général Weygand 1929–1935: édition commentée. F. Guelton (dir.). Montpellier, 1998. Journal du Général Edmond Buat, 1914–1923. F. Guelton (dir.). Paris, 2015. Lansing R. The Big Four and Others of the Peace Conference. Boston – New York, 1921. Lebrun A. Tēmoignages. Paris, 1945. Martet J. M. Clemenceau peint par lui-même. Paris, 1929. Minart J. Vincennes. Secteur 4. Vol. 2. Paris, 1945. Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, 15 juin – 15 juillet 1940. Toute la vérité sur un mois dramatique de notre Histoire. Clermont-Ferrand, 1940. Mordacq H. Le ministère Clemenceau: journal d’un témoin. Vol. 3. Paris, 1931. Notice provisoire sur l’emploi des chars D en liaison avec l’infanterie du 3 août 1935. Paris, 1935. Odin J. Les Quatre-vingts. Paris, 1946. Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres. Souvenirs de la IІІ République. Vol. 3. Paris, 1946. Pétain H.-P. La bataille de Verdun. Paris, 1941. Pétain P. Actes et écrits. Paris, 1974. Recouly R. Le mémorial de Foch: mes entretiens avec le maréchal. Paris, 1929. Reynaud P. Au cœur de la mêlée. Paris, 1951. Reynaud P. Mémoires. Vol. 2. Envers et contre tous. Paris, 1963. Spears E. Assignment to catastrophe. London, 1954. Tardieu A. La Paix. Paris, 1921. Villelume P. de. Journal d’une défaite. Paris, 1976. Weygand M. Mémoires. Vol. 2, Mirages et réalité. Paris, 1957. Williams W. The Tiger of France: Conversations with Clemenceau. New York, 1949. ЛИТЕРАТУРА ХХ век: Основные проблемы и тенденции международных отношений. Под ред. Д. Г. Наджафова. М., 1992. Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне. 1915. М., 2015. Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920– 1939 годах и истоки Второй Мировой войны. М., 2020. 612 Арзаканян М. Ц. Де Голль. М., 2007. Арон Р. История ХХ века. Антология. М., 2007. Ачкинази Б. А. Проблема безопасности Франции после окончания Первой мировой войны // Новая и новейшая история, 2020, № 3. Белоусов Л. С. Муссолини: диктатура и демагогия. М., 1993. Белоусова З. С. Франция и европейская безопасность,  1929–1939. М., 1976. Борисенок Ю. А., Кузьмичева А. Е. Министр иностранных дел межвоен- ной Польши Юзеф Бек // Новая и новейшая история, 2018, № 2. Бурлаков А. Н. Франция в годы Второй мировой войны: перемирие 1940  года – капитуляция или спасение?  // Война и революция: социальные процессы и катастрофы: Материалы Всероссийской научной конференции; г. Москва, 19–20 мая 2016 г.  М., 2016 . Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1989. Васильева Н. Ю. Глядя из Москвы: западный фронт европейской войны (апрель–июль 1940 г.) // СССР и Франция в годы Второй мировой войны. Под ред. М. М. Наринского. М., 2006. Ватлин А. Ю. Германия в ХХ веке. М., 2005. Вершинин А. А. Леон Блюм: штрихи к политическому портрету // Новая и новейшая история, 2013, № 4. Вершинин А. А. Жорж Клемансо: штрихи к политическому портрету // Новая и новейшая история, 2015, № 1. Вершинин А. А. Аристид Бриан. Политический портрет государственного деятеля и дипломата Франции // Новая и новейшая история, 2017, № 1. Вершинин А. А. Дилемма Жореса: социалистический пацифизм во Фран- ции в 1905–1940 годах // Франция и Европа в XX–XXI вв. К юбилею Натальи Николаевны Наумовой. Под ред. А. С. Медякова. М., 2018. Вершинин А. А. Эдуард Даладье и политика «умиротворения агрессора» накануне Второй мировой войны // Новая и новейшая история, 2018, № 4. Вершинин А. А. Генерал Морис Гамелен и французское военное строитель- ство накануне Второй мировой войны // Новая и новейшая история, 2020, № 1. Вершинин А. А. У истоков советско-французского военного сотрудниче- ства: миссия Б. М. Симонова во Франции (1932–1933 гг.) // Российская исто- рия, 2020, № 3. Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Стали- на. Книга 2. Изд. 2-е, доп. М., 1990. Враг, противник, союзник? Россия во внешней политике Франции в 1917–1924 гг. Отв. ред. А. Ю. Павлов. СПб., 2021. Гадеев А. В. Франция во Второй мировой войне // Культура народов При- черноморья, 2014, № 274. Горохов В. Н. История международных отношений. 1918–1939: Курс лек- ций. М., 2004. 613 Горохов В. Н. «Странная война»: планы сторон, основные события, пере- группировка сил на международной арене (сентябрь 1939 – май 1940 года) // Вторая мировая война и трансформация международных отношений. Он мно- гополярности к биполярному миру. Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2020. Девлин М. А. Невилл Чемберлен. Джентльмен с зонтиком. М., 2019. Дубищев В. А. Военно-политическое поражение Франции в 1940 г. Дисс. на соис. уч. степ. к.и.н. Самара, 2002. Дюллен С. Сталин и его дипломаты: Советский Союз и Европа,  1930– 1939 гг. М., 2009. Дюллен С. Была ли нужна Сталину Франция? // Россия – Франция: 300 лет особых отношений. Под ред Ю. И. Рубинского, М. Ц. Арзаканян. М., 2010. Жиро Р. Франция. 1939 год // Новая и новейшая история, 1991, №2. Исаев А. В. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. М., 2004 [Элек- тронный ресурс] URL: http://militera.lib.ru/research/isaev_av2/02.html (дата об- ращения: (03.07.2021). История Второй мировой войны. 1939–1945. Под ред. А. А. Гречко, Г. А. Арбатова, В. А. Виноградова и др. М., 1974. История Франции. Под ред. А. З. Манфреда. Т. 3. М., 1973. Капитонова Н. К., Романова Е. В. История внешней политики Велико- британии. М., 2016. Канинская Г. Н. Радикалы и радикализм в послевоенной Франции: Респу- бликанская партия радикалов и радикал-социалистов в годы IV и V Республик. М., 1999. Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории // Люди и тек- сты. Исторический альманах, № 6. М., 2014. Карлей М. Д. 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны. М., 2005. Карлей М. Д. Только СССР имеет... чистые руки: Советский Союз, кол- лективная безопасность в Европе и судьба Чехословакии (1934–1938 годы) // Новая и новейшая история, 2012, № 1. Кауфман Дж. Фортификация Второй мировой войны, 1939-1945. Европа. Крепости, доты, бункеры, блиндажи, линии обороны. М., 2006. Клаузевиц К. О войне. М., 1934. Кривопалов А. А. Армия, общество и государство в поисках оптималь- ной формы взаимодействия // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право, 2017. Т. 10, № 3. Кузьмин Ю. В. Производство самолётов в  1931–1945  годах в странах – участниках Второй Мировой войны: кто к какой войне готовился? // Истори- ческая информатика, 2018, № 2. Кузьмичева А. Е. Варшава или Москва? Зондажный визит Луи Барту в Польшу в 1934 г. // Славянский альманах, 2016, № 1–2. 614 Лиддел Гарт Б. Г. Вторая мировая война. СПб., 1999. Лиддел Гарт Б. Стратегия непрямых действий. СПб., 2008.  Люттвак Э. Стратегия: Логика войны и мира. М., 2012. Магадеев И. Э. Оценка германской угрозы французскими военными в 1920-е годы // Военно-исторический журнал, 2011, № 8. Магадеев И. Э. Фердинанд Фош: портрет на фоне эпохи // Преподавание истории и обществознания в школе, 2014, № 7. Магадеев И. Э. В тени Первой мировой войны: Дилеммы европейской безопасности в 1920-е годы. М., 2021. Магадеев И. Э. Первая мировая война и тренды европейской истории ХХ века. М., 2021. Малафеев К. А. Луи Барту. Политик и дипломат. М., 1988. Матвеев Г. Ф. Пилсудский. М., 2008. Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации» // Польша в ХХ веке. Очерки политической истории. Под ред. А. Ф. Носковой. М., 2012. Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. М., 2000. Молодяков В. Э. Риббентроп. Упрямый советник фюрера. М., 2008. Молодяков В. Э. Против анархии и Гитлера: французский национализм и гражданская война в Испании // Контуры глобальных трансформаций: полити- ка, экономика, право, 2019. Т. 12, № 4. Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française» против Германии: от кайзера до Гитлера. М., 2019. Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française» против Третьего Рейха. М., 2021. Молчанов Н. Н. Неизвестный де Голль. Последний великий француз. М., 2011. Намазова А. С. Германские планы в отношении Бельгии и их осущест- вление накануне Первой и Второй мировых войн // Феномен мировых войн в истории ХХ века: материалы Всероссийской научно-теоретической конферен- ции (г. Воронеж, 11–12 мая 2017 г.). Отв. ред. А. А. Богдашкин. Воронеж, 2017. Наумова Н. Н. «Исход»: проблема массового бегства гражданского насе- ления Франции в мае-июне 1940 г. (в отражении современной историографии) // Очерки по истории стран европейского Средиземноморья. К юбилею заслу- женного профессора МГУ имени М. В. Ломоносова Владислава Павловича Смирнова. Под общ. ред. Л.С. Белоусова. СПб., 2020. Наумова Н. Н., Смирнов В. П. Европейское движение Сопротивления как фактор нарастания кризисных явлений в фашистском блоке // Вторая мировая война и трансформация международных отношений. От многополярности к биполярному миру. Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2020. Наумова Н. Н. Крах Франции: расплата за политику умиротворения // Вторая мировая война и трансформация международных отношений. От мно- 615 гополярности к биполярному миру. Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2020. Новоженова И. С. Национальная идентичность в эру глобализации // Франция в поисках новых путей. Под ред. Ю. И. Рубинского. М., 2007. Обичкина Е. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг.: от «умиротворе- ния» к «сдерживанию», или политика гарантий // Вестник МГИМО универ- ситета, 2009, специальный выпуск к 70-летию начала Второй мировой войны. Обичкина Е. О. «Cвободная Франция» в поисках легитимности (1940– 1945) // Великая Отечественная война: происхождение, основные события, исход: документальные очерки. Сост. А. А. Ахтамзян. М., 2010. Обичкина Е. О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М., 2012. Обичкина Е. О. Мюнхенская политика: Франция в поисках безопасности в период чехословацкого кризиса (сентябрь 1938 г. – март 1939 г.) // Электрон- ный научно-образовательный журнал «История», 2019, т. 10, № 6 (80). Паллю Ж.-П. План «Гельб». Блицкриг на Западе 1940. М., 2008. Пантелеев М. М. Марсель Деа и его «революционная эволюция» // Во- просы истории, 2012, № 9. Патрушев А. И. Германская история: через тернии двух тысячелетий. М., 2007. Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2012. Проэктор Д. М. Блицкриг в Европе: Война на Западе. M., СПб., 2004. Проэктор Д. М. Война в Европе // Блицкриг в Европе, 1939–1941: Поль- ша. M., СПб., 2004. Ратиани Г. М. Конец Третьей республики. М., 1964. Ревякин А. В. СССР и поражение Франции // СССР и Франция в годы Второй мировой войны. Под ред. М. М. Наринского. М., 2006. Ревякин А. В. Советско-французский договор о ненападении 1932 года // Россия–Франция: 300 лет особых отношений. Под ред. Ю. И. Рубинского, М. Ц. Арзаканян. М., 2010. Рео Э. дю. Внешняя политика Франции и франко-советские отношения в первые месяцы «Странной войны» (сентябрь 1939 – март 1940) // Вестник МГИМО университета, 2009, специальный выпуск к 70-летию начала Второй мировой войны. Рубинский Ю. И. Тревожные годы Франции. М., 1973. Свечин А. А. Стратегия. М., 1926. Сетов Р. А. Тектоника войны. 1939 год. М., 2019. Сидоров А. Ю., Клейменова Н. Е. История международных отноше- ний 1918–1939 гг. М., 2008. Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне второй мировой войны. М., 1979. 616 Системная история международных отношений в четырех томах. Собы- тия и документы. 1918–2000. Под ред. А. Д. Богатурова. Т. 1. События. 1918– 1945. М., 2000. Смирнов В. П. «Странная война» и поражение Франции. (Сентябрь 1939  г. – июнь 1940 г.). М., 1963. Смирнов В. П. Две войны – одна победа. М., 2015. Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового по- рядка, 1916–1931 годы. М., 2019. Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2019. Уильямс Ч. Последний великий француз. Жизнь генерала де Голля. М., 2003. Уткин А. И. Дипломатия Франклина Рузвельта. М., 1990. Ферро М. История Франции. М., 2015. Фест И. Гитлер. Биография. Путь наверх. М., 2009. Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну. М., 2009. Хорошева А. О. Бельгия и Версальский мир: от нейтралитета к политике независимости // Итоги и последствия Первой мировой войны: взгляд через столетие: сборник статей Всероссийской научно-теоретической конференции (г. Воронеж, 16–17 мая 2018 г.). Отв. ред. А. А. Богдашкин. Воронеж, 2018. Черкасов П. П. Распад колониальной империи Франции. М., 1985. Черкасов П. П. Маршал Петен // Новая и новейшая история, 2019, № 3. Черкасов П. П. Движение Сопротивления во Франции в период Второй мировой войны // Избранное. Статьи, очерки, заметки по истории Франции и России. М., 2021. Шадо Э. Луи Рено, 1877–1944: Биография. М., 2000. Аdamthwaite A. P. Le facteur militaire dans la décision franco-britannique avant Munich // Revue des etudes slaves, 1979, no. 52. Alexander M. S. The Fall of France, 1940 // Journal of Strategic Studies, 1990, vol. 13, issue 1. Alexander M. S. The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1935–1940. Cambridge, 1992. Alexander M. S. In defence of the Maginot line. Security policy, domestic politics and the economic depression in France // French Foreign and Defense Policy. 1918–1940. The decline and fall of a great power. R. Boyce (ed.). London, 1998. Alexander M. S. Le général Maurice Gamelin, chef d’état-major général de l’armée, et les gouvernements (1935-1940) // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999. Alexander M. S., Philpott W. J. Introduction: Choppy Channel Waters – the Crests and Troughs of Anglo-French Defence Relations between the Wars // Anglo- French Defence Relations between the Wars. M. S. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Basingstoke, 2002. 617 Allain C., Autrand F., Bély L., Contamine P., Guillen P., Lentz T., Soutou G.- H., Theis L., Vaïsse M. Histoire de la diplomatie française. Paris, 2005 Amouroux H. La grande histoire des français sous l’occupation. Quarante millions de pétainistes. Juin 1940 – juin 1941. Paris, 1977. André M. Dans l’ombre de Charles de Gaulle: pionniers des chars et autres «prêcheurs» militaires français oubliés de l’arme blindée dans l’entre-deux-guerres // Stratégique, 2015, vol. 2, no 109. Aron R. Histoire de Vichy. 1940-1944. Paris, 1954. Aron R. Paix et guerre entre les nations. Paris, 1984. Azéma J.-P. 1940, L’Année terrible. Paris, 1990. Azéma J.-P. Vichу: l’heritage maudit // La droite depuis 1789. Les hommes, les idées, les réseaux. M. Winock (dir.). Paris, 1995. Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000. Azéma J.-P. Le régime de Vichy // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000. Bachelier Ch. L’armeé française entre la victoire et la défaite // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000. Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations in modern France. Cambridge MA, 1967. Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and the Fall of France: A Study in Civil- Military Relations // The Journal of Modern History, 1959, vol. 31, no. 3. Bard C. Les Filles de Marianne: histoire des féminismes,  1914-1940. Paris, 1995. Bariéty J. France and the politics of steel, from the treaty of Versailles to the international steel entente, 1919–1926 // French Foreign and Defense Policy, 1918- 1940. The decline and fall of a great power. R. Boyce (ed.). London, 1998. Becker J.-J. Pétain Philippe // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Bédarida F. Gouvernante anglaise // Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 – septembre 1939. J. Bourdin, R. Rémond (dir.). Paris, 1977. Bédarida F. Huit mois d’attente et d’illusion: la «drôle de guerre» // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000. Berl E. La fin de la ІІІ République. Paris, 1968. Berstein G. Jeanneney Jules // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Berstein S. La France des années 30. Paris, 1988. Berstein S. Léon Blum. Paris, 2006. Berstein S. et Milza P. Histoire de la France au XXe siècle. Paris, 1995. Bingham J. Chars Hotchkiss, H 35, H 39 and Somua S 35. Windsor, 1971. 618 Bingham J. French Infantry Tanks. Part I (Chars 2C, D and B). Windsor, 1973. Blond G. Pétain. Paris, 1964. Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle: The Doctrines of Limited Liability and Mobile Defense // Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age. P. Paret (ed.). Princeton, 1986. Bonnefous E. La course vers l’abîme: la fin de la ІIІ République (1938–1949). Рaris, 1967. Bonnet G. De Munich à la guerre. Paris, 1967. Bourgeois-Pichat J. Evolution générale de la population française depuis le XVIIIe siècle // Population, 1951, no. 4. Boyce R. The Great Interwar Crisis and the Collapse of Globalization. Basingstoke, 2009. Buffotot P. The French high command and the Franco–Soviet alliance 1933– 1939 // Journal of Strategic Studies, 1982, vol. 5, issue 4. Burdeau F. La troisième République. Paris, 1996. Calderon L. La droite française. Formation et projet. Paris, 1985. Cameron Watt D. Francis Herbert King: A Soviet Source in the Foreign Office // Intelligence and National Security, 1988, vol. 3, no. 4. Carley M. J. A Soviet Eye on France from the rue de Grenelle in Paris, 1924– 1940 // Diplomacy & Statecraft, 2006, vol. 17, no. 2. Carrier R. Réflexions sur l’efficacité militaire de l’armée des Alpes, 10–25 juin 1940 // Revue historique des armées, 2008, no. 250. Catros S. Le général Gamelin et l’Etat-major de l’Armée dans le processus décisionnel en politique étrangère (1935–1938). Mémoire de master. Université de Paris-Sorbonne (Paris IV). UFR d’histoire. 2009. Catros S. Du Haut Comité Militaire au comité permanent de la défense nationale: les apories du dialogue politico-militaire en France (1935–1937) // Matériaux pour l’histoire de notre temps, 2013, no. 1–2. Catros S. La stratégie générale et opérationnelle du général Gamelin en 1938: nouvelles sources, nouvelle approche // Stratégique, vol. 3, no. 110. Chagnon L. 1916 ou l’année de rupture en matière d’utilisation de l’arme aérienne // Revue historique des armées, 2006, no. 242. Challener R. D. The Third Republic and the Generals: The Gravediggers Revisited // Total War and Cold War: Problems in Civilian Control of the Military. H. Coles (ed.). Columbus, 1962. Chevenement J.-P. France – Allemagne: parlons franc. Paris, 1996. Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937: A Case Study // The Journal of Modern History, 1977, vol. 49, no. 3. Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre. Septembre 1939 – mai 1940. Paris, 2014. Cochet F. Déconstruire/Reconstruire l’Armée française après la victoire. 1918– 1928  // Les conséquences de la Grande Guerre, 1919–1923. J.-P. Bled., J.-P. Deschodt (dir.). Paris, 2020. 619 Cochet F. La Grande Guerre. Paris, 2018. Cœuré S. La Grande lueur à l’Est. Les Français et l’Union soviétique, 1917- 1939. Paris, 2017. Cointet J.-P. Pierre Laval. Paris, 1993. Cointet M. Londres – Alger – Paris: les racines d’une haine (1940–1946) // Les droites et le Général de Gaulle. Ch. Bidégaray, P. Isoart (dir.). Paris, 1991. Connors J. D. Paul Reynaud and French National Defense,  1933–1939. A Dissertation Submitted to the Faculty of the Graduate School of Loyola University of Chicago in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy, 1977. Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg: Hans von Seeckt and German Military Reform. Lawrence, 1994. Corvisier A. Histoire militaire de la France: de 1871 à 1940. Paris, 1992. Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1–2. Paris, 1990. Davion I. Comment exister au centre de l’Europe? Les relations stratégiques franco-polonaises entre 1918 et 1939 // Revue historique des armées, 2010, no. 260. Delmas J. La campagne еn France // La seconde guerre mondiale: campagnes et batailles. Ph. Masson (dir.). Paris, 1992. Demey E. Paul Reynand, mon pѐre. Paris, 1980. Doise J. et Vaïsse M. Politique étrangère de la France: diplomatie et outil militaire. 1871–1991. Paris, 1992. Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire. 1871–2015. Paris, 2015. Doughty R. The Seeds of Disaster: The Development of French Army Doctrine, 1919–1939. Hamden, Conn., 1985. Doughty R. The Breaking Point: Sedan and the Fall of France, 1940. Hamden, Connecticut, 1990. Doughty R. French Operational Art: 1888–1940 // Historical Perspectives of the Operational Art. M.D. Krause, R.C. Phillips (ed.). Washington, 2005. Duroselle J.-B. Histoire diplomatique de 1919 à nos jours. Paris, 1978. Duroselle J.-B. La Décadence, 1932–1939. Paris, 1979. Duroselle J.-B. L’Abîme. La politique étrangѐre de la France.  1939–1944. Paris, 1982. Ferro M. De Gaulle expliqué aujourd’hui. Paris, 2010. Frank R. Le Front populaire a-t-il perdu la guerre? // L’Histoire, juillet – août 1983. Frankenstein R. A propos des aspects financiers du réarmement français (1935–1939) // Revue d’histoire de la Deuxième Guerre mondiale, 1976, no. 10. Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, 1935–1939 // Revue économique, 1980, vol. 31, no 4. Fridenson P. Histoire des usines Renault. T. 1. Paris, 1972. Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend: The 1940 Campaign in the West. Annapolis, 2005. 620 Furet F. Le passé d’une illusion. Essai sur l’idée communiste au XX siѐcle. Paris, 1995. Garraud P. La politique de fortification des frontières de 1925 à 1940: logiques, contraintes et usages de la «ligne Maginot» // Guerres mondiales et conflits contemporains, 2007, no. 226. Garraud P. La construction de la ligne Maginot alpine et son emploi en 1940: un système défensif novateur et efficace // Guerres mondiales et conflits contemporains, 2015, no. 259. Girault R. La décision gouvernementale en politique extérieure // Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 – septembre 1939. J. Bourdin, R. Rémond (dir.). Paris, 1977. Gomis C. Les troupes coloniales françaises et l’occupation de la Rhénanie (1918-1930) // Cahiers Sens public, 2009, no. 10. La Gorce P.-M. de. La République et son armée. Paris, 1963. Goya M. L’armée française et la révolution militaire de la Première guerre mondiale // Politique étrangère, 2014, no. 1. Le Goyet P. Le mystère Gamelin. Paris, 1975. Le Goyet P. La Défaite. 10 mai-25 juin 1940. Paris, 1990. Greenhalgh E. Foch in Command. The Forging of a First World War General. New York, 2011. Le Groignac J. Petain et de Gaulle. Paris, 1998. Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale sous la Troisième république // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999. Guelton F. La bataille des Alpes // La Campagne de 1940. C. Lévisse-Touzé (dir.). Paris, 2001. Guelton F. Penser la guerre après 1919 // Les conséquences de la Grande Guerre, 1919–1923. J.-P. Bled, J.-P. Deschodt (dir.). Paris, 2020. La guerre de 1940: se battre, subir, se souvenir. S. Martens, S. Prauser (dir.). Villeneuve d’Ascq, 2014. Histoire militaire de la France. T. III (de 1871 à 1940). G. Pedroncini (dir.). Paris, 1992. Histoire militaire de la France. H. Drévillon, O. Wieviorka (dir.). Vol. 2. Paris, 2018. Histoire du vingtiéme siècle. T. 1. La Guerre et la Réconstruction 1939–1953. S. Berstein et P. Milza (dir.). Paris, 1985. Hoffmann S. Le trauma de 1940 // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000. Hughes J. M. To the Maginot Line. The Politics of French Military Preparation in the 1920s. Cambridge MA, 1971. Imlay T. The Making of the Anglo-French Alliance, 1938–1939 // Anglo- French Defence Relations between the Wars. M. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Basingstoke, 2002. 621 Imlay T. France and the Phoney War, 1939–1940 // French Foreign and Defense Policy. 1918–1940. The decline and fall of a great power. R. Boyce (ed.). London, 1998. Imlay T. Facing the Second World War. Strategy, Politics, and Economics in Britain and France 1938–1940. Oxford, 2003. Jackson J. The Politics of Depression in France, 1932–1936. Cambridge, 2002. Jackson J. The Fall of France. The Nazi Invasion of 1940. New York, 2003. Jackson P. Beyond the Balance of Power. France and the Politics of National Security in the Era of the First World War. Cambridge, 2013. Jackson P. The failure of diplomacy,  1933–1940  // The Cambridge History of the Second World War: Volume 2, Politics and Ideology. R. J. B. Bosworth, J. Maiolo (ed.). Cambridge, 2015. Jackson P. Foch et la politique de sécurité française, 1919–1924 // Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser. F. Cochet, R. Porte (dir.). Paris, 2010. Jackson P. France and the Nazi Menace. Intelligence and Policy Making, 1933–1939. New York, 2000. Jackson P. Naval policy and national strategy in France, 1933–1937 // Journal of Strategic Studies, 2000, vol. 23, no 4. Jeannesson S. Pourquoi la France a-t-elle occupé la Ruhr? // Vingtième Siècle, revue d’histoire, 1996, no. 51. Jsorni J. Philippe Pétain. T. I–III.Paris, 1972–1973. Kaufmann J. E., Kaufmann H. W. Fortress France. The Maginot Line and French Defenses in World War II. Westport, Conn., 2006. Keiger J. F. V. Raymond Poincaré. Cambridge, 1997. Kersaudy F. De Gaulle et Churchill. La mésentente cordiale. Paris, 2010. Kiesling E. C. Arming against Hitler: France and the Limits of Military Planning. Lawrence, 1996. Kiesling E. C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’: French Military Doctrine Between the World Wars // War in History, April 1996, vol. 3, no. 2. King J. C. Foch versus Clemenceau: France and German Dismemberment, 1918–1919. Cambridge MA, 1960. Knapp A. Les Français sous les bombes alliées 1940–1945. Paris, 2014. Lacouture J. Charles de Gaulle: Le rebelle, 1890–1944. Paris, 1984. Lacaze Y. Daladier, Bonnet and the Decision-Making Process during the Munich Crisis, 1938 // French Foreign and Defense Policy. 1918–1940. The decline and fall of a great power. R. Boyce (ed.). London, 1998. Lacaze Y. L’Opinion publique française et la crise de Munich. Berne, 1991. Lacouture J. Pierre Mendes France. Paris, 1981. Laurent P. H. The Reversal of Belgian Foreign Policy,  1936–1937  // The Review of Politics, 1969, vol. 31, no. 3. Levisse-Touzé Ch. L’Afrique du Nord dans la guerre: 1939–1945. Paris, 1998. 622 Levisse-Touzé Ch. Les chefs militaires face à la défaite (16 juin 1940 – 10 juillet 1940) // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999. Loizeau L. Une mission militaire en URSS // Revue des deux mondes, 8, 15 sept. 1955. Maiolo J. Cry Havoc: How the Arms Race Drove the World to War,  1931- 1941. New York, 2012. Maliszewski L. Louis Faury (1874–1947): entre gloire et oubli // Revue historique des armées, 2010, no. 260. Malroux A. Ceux du 10 juillet 1940, le vote des quatre-vingts. Paris, 2006. Marin L. Contribution à l’étude des problѐmes de l’armistice // Révue d’histoire de la deuxiѐme guerre mondiale, juin 1951, no. 3. Marseille J. L’Empire // La France des années noires. T. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000. Masson P. La marine française et la crise de mars 1936 // La France et l’Allemagne (1932–1936). Communications présentées au Colloque franco- allemand tenu à Paris (Palais du Luxembourg, salle Médicis) du 10 au 12 mars 1977. Paris, 1980. Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisiѐme République 1870-1940. Paris, 1990. Merlio G. Le pacifisme en Allemagne et en France entre les deux guerres mondiales // Les cahiers Irice, 2011, no. 8. Miquel P. Les quatre-vingts. Paris, 1995. Mommsen H. The Rise and Fall of Weimar Democracy. Chapel Hill and London, 1996. Monaque R. Une histoire de la marine de guerre française. Paris, 2016. Monnеt F. Refaire la République. Аndré Таrdieu, une dérive réасtiоnnаirе (1876–1945) Paris, 1993. Mouré K. «Une Eventualité Absolument Exclue»: French Reluctance to Devalue, 1933–1936 // French Historical Studies, 1988, vol. 15, no. 3. Nadaud E. Paul-Boncour Joseph // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Nieuwazny A. Ferdinand Foch et la Pologne // Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser. F. Cochet, R. Porte (dir.). Paris, 2010. Nobécourt J. Une histoire politique de l’armée. Vol. 1: De Pétain à Pétain, 1919– 1942. Paris, 1967. Notin J.-C. Foch. Paris, 2008. Ory P., Sirinelli J.-F. Les intellectuels en France de l’affaire Dreyfus à nos jours. Paris, 1992. Paxton R. La France de Vichy. Paris, 1973. Paoli F.-A. L’Armée Française de 1919 à 1939. Vol. 4. Vincennes, 1977. 623 Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre (9 février – 8 novembre 1934) // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999. Peyrefitte C. Les premiers sondages d’opinion // Edouard Daladier, chef du governement. R. Rémond, J. Bourdin (dir.). Paris, 1977. Philpott W. J. The Benefit of Experience? The Supreme War Council and the Higher Management of Coalition War, 1939–1940 // Anglo-French Defence Relations between the Wars. M. S. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Basingstoke, 2002. Pigeaud M.-C. L’arme de la sûreté // Revue militaire française, mars 1923, vol. 7. Pinot J.-L. Herriot Edouard // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Porte R. Le général d’armée Doumenc, logisticien et précurseur de l’arme blindée // Cahiers du CESAT, mars 2010, no. 19. Prost A. Les Anciens Combattants, 1914–1940. Paris, 1977. Prost A. Zay Jean // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Puyaubert J. Georges Bonnet (1889-1973). Les combats d’un pacifiste. Rennes, 2007. Puyaubert J. « L’apaisement » selon Georges Bonnet (Quai d’Orsay  1938– 1939) // Synergies Royaume-Uni et Irlande, 2011, no. 4. Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the Coming of World War II. New York, 2004. Réau E. du. Ėdouard Daladier, 1884-1970. Paris, 1993. Réau E. du. Gouvernement, haut commandement et politique de défense: les choix français des années trente // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999. Réau E. du. Du plan Briand au traité de non-agression franco-soviétique. Les relations franco-soviétiques au début des années trente: vers un rapprochement des deux Etats (1930–1933) // L’URSS et l’Europe dans les années 20. M. Narinskiy, E. du Réau, G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.). Paris, 2000. Rémond R. Les Droites en France. Paris, 1982. Rémond R. Le siècle dernier, 1918–2002. Paris, 2003. Rénouvin P. Les crises du XXe siécle du 1929 à 1945 // Le Monde diplomatique, fèvrier 1959. Rimbaud Ch. L’affaire de Massilia. Paris, 1984. Rioux J.-P. Mendes France Pierre // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Rioux J.-R. La France de la IV République. T. 1. Paris, 1980. Ristuccia C. A., Tooze A. Machine tools and mass production in the armaments boom: Germany and the United States, 1929–1944 // Economic History Review, 2013, vol. 66, issue 4. 624 Rochat G. La campagne italienne de juin 1940 dans les Alpes occidentales // Revue historique des armées, 2008, no. 250. Roussel E. De Gaulle. Paris, 2002. Roussellier N. Le Parlement de l’éloquence. La souveraineté de la délibération au lendemain de la Grande Guerre. Paris, 1997. Rousso H. Vichy // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Sadoun M. Blum Léon // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Sanson R. Flandin Pierre-Etienne // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle Paris, 2004. Sanson R. Lebrun Albert // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Santamaria Y. Le pacifisme, une passion française. Paris, 2005. Sarmant T. Prélude à juin 1940. Le commandement français et les enseignements de la champagne de Pologne de septembre 1939 // Guerres mondiales et conflits contemporains, décembre 1998, no. 192. Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale (1938–1939) // Revue historique des armées, 1999, no. 4. Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement au déclin de la IIIe République. Edition critiquée des procès-verbaux du Comite de guerre, 1939– 1940. Paris, 2009. Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres. Vol. 2: de Pierre Laval à Paul Reynaud. Paris, 1967. Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle. Un économiste face aux hommes politiques, 1934-1967. Paris, 1972. Schiavon M. Gamelin. La tragédie de l’ambition. Paris, 2021. Schramm T., Bulhak H. La France et la Pologne  1920–1922: Relations bilatérales ou partie d’un système européen de sécurité? // Guerres mondiales et conflits contemporains, 1999, no. 193. Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936 // French Historical Studies, 1986, vol. 14, no. 3. Shirer W. L. The collapse of the Third Republic: an inquiry into the fall of France in 1940. New York, 1971. Siegel M. L. The Moral Disarmament of France: Education, Pacifism, and Patriotism, 1914–1940. New York, 2004. Siegfried A. De la IIIe à la IV e République. Paris, 1956. Sorlot M. Les entourages militaires d’André Maginot dans les années 1920 // Militaires en république, 1870-1962 : les officiers, le pouvoir et la vie politique en France. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999. Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno, 1924–1929 // L’URSS et l’Europe dans les années 20. M. Narinskiy, E. du Réau E., G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.) Paris, 2000. 625 Soutou G.-H. Les relations franco-soviétiques,  1932–1935  // La France et l’URSS dans l’Europe des années 30. M. Narinskiy, E. du Réau E., G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.). Paris, 2005. Soutou G.-H. Réflexions sur l’échec de la sécurité collective et ses raisons // Transversalités, 2011, vol. 3, no. 119. Soutou G.-H. La grande illusion. Quand la France perdait la paix, 1914–1920. Paris, 2015. Steiner Z. The Lights that Failed. European International History, 1919–1933. New York, 2005. Steiner Z. The Triumph of the Dark. European International History,  1933– 1939. New York, 2011. Tellier T. Paul Reynaud et la réforme de l’État en  1933–1934  // Vingtième Siècle. Revue d’histoire, 2003, vol. 2, no. 78. Tellier T. Paul Reynaud: Un indépendant en politique (1878–1966). Paris, 2005. Temperley H. A. History of the Peace Conference of Paris. Vol. 1. London, 1920. Tenzer N. La face cachée du gaullisme. Paris, 1998. Thomas M. At the Heart of Things? French Imperial Defense Planning in the Late 1930s // French Historical Studies, 1998, vol. 21, no. 2. Thomas M. L’Empire français en 1940: un atout vital? // Mai-juin 1940. Défaite française, victoire allemande, sous l’œil des historiens étrangers. M. Vaïsse (dir.). Paris, 2010. Tilly C. Shorter E. Les vagues de grèves en France,  1890–1968  // Annales. Economies, sociétés, civilisations, 1973, no. 4. Tournoux J.-R. Pétain et la France. Paris, 1981. Tournoux P.-E. Défense des Frontières. Haut Commandement-Gouvemement, 1919–1939. Paris, 1960. Truchet A. L’Armistice de 1940 et l’Afrique du Nord. Paris, 1955. Unger G. Aristide Briand. Le ferme conciliateur. Paris, 2005. Vaïsse M. Les militaires français et l’alliance franco-soviétique au cours des années 1930 // Forces armées et systèmes d’alliances: colloque international d’histoire militaire et d’études de défense nationale. Vol. 2. Montpellier, 1981. Vaïsse M. Sécurité d’abord. La politique française en matière de désarmement (9 décembre 1930 – 17 avril 1934). Paris, 1981. Vaïsse M. Weygand Maxime // Dictonnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Vaïsse M. Éditorial: de l’étrange défaite à l’étrange victoire // Mai-juin 1940. Défaite française, victoire allemande, sous l’œil des historiens étrangers. M. Vaïsse (dir.). Paris, 2010. Vaïsse M. La défaite de 1940 était inéluctable // Les mythes de la Seconde Guerre mondiale. K. Lopez, O. Wieviorka (dir.). T. 1. Paris, 2018. 626 Vavasseur-Desperriers J. Laval Pierre // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Vavasseur-Desperriers J. Mandel Georges // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siѐcle. Paris, 2004. Vergez-Chaignon B. Pétain. Paris, 2018. Vidalenc J. L‘Exode de mai-juin 1940. Paris, 1957. Wandycz P. S. France and her Eastern Allies, 1919–1925: French-Czechoslovak- Polish relations from the Paris Peace Conference to Locarno. Minneapolis, 1962. Wandycz P. The Twilight of French Eastern Alliances,  1926–1936: French- Czechoslovak-Polish Relations from Locarno to the Remilitarization of the Rhineland. Princeton, 1988. Weinberg G. L. A World at Arms. A global History of World War II. New York, 2005. Wieviorka A. Allemagne – France. Paris, 1995. Wieviorka O. Du bon usage du passé. Résistance, politique, mémoire // Mots. Les languages du politique, septembre 1992, no. 32. Willard G. La drôle de guerre et la trahison de Vichy. Paris, 1960. Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939 // La République recommencée. De 1914 à nos jours. S. Berstein, M. Winock (dir.). Paris, 2008. Winock M. La droite hier et aujourd’hui. Paris, 2013. Young R. J. The Strategic Dream: French Air Doctrine in the Inter-War Period, 1919–1939 // Journal of Contemporary History, 1974, vol. 9, no. 4. Young R. J. In Command of France. French Foreign Policy and Military Planning, 1933–1940. Cambridge MA, 1978. Young R. J. “L’Attaque Brusquée” and Its Use as Myth in Interwar France // Historical Reflections/Réflexions Historiques, 1981, vol. 8, no. 1. Young R. J. Power and Pleasure: Louis Barthou and the Third French Republic. Buffalo, New York, 1991. Young R. J. France and the Origins of the Second World War. New York, 1996. Zéraffa-Dray D. D’une République à l’autre, 1918–1958. Paris, 1992. 627 Приложения Карта 1. Французский проект территориального переустройства Германии (ноябрь 1916 г.). Источник: Soutou G.-H. La grande illusion. Quand la France perdait la paix 1914–1920. Paris, 2015. 628 Карта 2. Территориальное переустройство Западной Германии по условиям Версальского мирного договора 1919 г. Источник: Putzger F. W. Historischer Weltatlas, Jubiläumsausgabe 89. Auflage. Bielefeld, 1965 629 Карта 3. Линия Мажино. Источник: wikimaginot.eu 630 Карта 4. Реализация французского плана «Диль» и германского плана «Гельб» 10–31 мая 1940 г. Источник: Department of History, United States Military Academy 631 Карта 5. Продвижение германских танковых частей 4–24 июня 1940 г. Падение Франции. Источник: История Второй Мировой войны 1939–1945. В 12 т. Т. 3. М., 1974 632 Карта 6. Оккупация Франции (1940–1944 гг.). Источник: Britannica 633 СОДЕРЖАНИЕ Введение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6 Часть I. Истоки катастрофы Г л а в а I. «Неприкосновенность территории» во главе угла: у истоков французской стратегии межвоенного периода (1918–1930 гг.). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 15 Г л а в а II. Кризис французской стратегии в начале 1930-х гг. . 71 Г л а в а III. Тупики французского военного строительства (1935 г.). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 129 Г л а в а IV. Франция готовится к войне: большая программа перевооружения и ее результаты (1936–1939 гг.) . . . . . . . . . . 185 Г л а в а V. Франция теряет союзников: военное измерение поли- тики умиротворения (1936–1939 гг.). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 236 Г л а в а VI. Возрождение франко-британского союза (1939 г.) . 285 Часть II. «Странная война» и военно-политическое поражение 1940 г. Г л а в а VII. Вступление Франции в войну. . . . . . . . . . . . . . . . . . . 359 Г л а в а VIII. Ловушка «странной войны». . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 402 Г л а в а IX. Военные действия в мае-июне 1940 года и поражение Франции. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 450 Г л а в а X. «Исход»: проблема массового бегства гражданского населения в мае-июне 1940 г. и его последствия. . . . . . . . . . . 502 Г л а в а XI. Обострение политического кризиса и падение Третьей республики (июнь-июль 1940 г.). . . . . . . . . . . . . . . . . 543 Заключение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 596 Библиография . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 608 Приложения. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 628 634