(PDF) [2023] Мызников С.А. (отв. ред.), Власова Т.С., Гайдамашко Р.В., Донина Л.Н., Королькова М.Д., Крылова О.Н., Соколов Е.Г.

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК И н с тИтут лИ н гвИ ст Ич е ск Их Исс ле до ван Ий ЛЕКСИЧЕСКИЙ АТЛАС РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ мат е р Иа лы И Ис с ле до ван И я 2023 Санкт-Петербург ИЛИ РАН 2023 УДК 81.28 ББК 81.2Рус67 Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023 / отв. ред. С. А. Мызников. — СПб.: ИЛИ РАН, 2023. — 484 с. Lexical atlas of Russian folk dialects (Materials and research) 2023 / Edited by Sergey A. Myznikov. – St.Petersburg: ILS RAS, 2023. — 484 p. ISSN 2658-6150 В выпуске опубликованы статьи и материалы участников проекта «Лексический атлас русских народных говоров». В работах освещен широкий круг исследований диалектной лексики, семантики, структуры отдельных тематических групп и словообразования. Значительную часть книги составляют статьи по диалектной фразеологии, синонимии, истории слов и ономастике. Освещаются практические вопросы картографирования и некоторые теоретические проблемы лингвогеографии. Выпуск вносит вклад в теорию и практику лингвогеографических исследований и представляет интерес для широкого круга исследователей русского языка. Печатается по решению Ученого совета ИЛИ РАН Ответственный редактор: С. А. Мызников Редколлегия: Т. С. Власова, Р. В. Гайдамашко, Л. Н. Донина, М. Д. Королькова, О. Н. Крылова, Е. Г. Соколов Редакционный совет: Т. Е. Баженова, Т. И. Вендина, В. Н. Гришанова, О. И. Жмурко, Л. А. Климкова, Л. Я. Костючук, Н. А. Красовская, Е. А. Нефедова, Т. К. Ховрина Рецензенты: канд. филол.наук. М. М. Кондратенко и канд. филол. наук М. В. Флягина DOI: 10.30842/265861502023 ©Коллектив авторов, 2023 ©ИЛИ РАН, 2023 ©Редакционно-издательское оформление. ИЛИ РАН, 2023 Содержание МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ Женские демонологические персонажи в архангельских говорах: мифологическая хозяйка леса Дарья Александровна Анненкова (Добкина) 7 Лингвистическая интерпретация ландшафта средствами диалектной тельмографической лексики Татьяна Евгеньевна Баженова 19 Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной устаревшей лексикой Мария Владимировна Боброва 32 Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения Игорь Вадимович Бродский 47 Межзональные говоры северного наречия: история и современность Ирина Анатольевна Букринская Ольга Евгеньевна Кармакова Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт)(итоги и перспективы) Татьяна Ивановна Вендина Региональная лексикография и задачи отражения лексики различных тематических групп в ЛАРНГ Нина Семёновна Ганцовская Галина Дмитриевна Неганова 64 92 118 Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база для лексических и фразеологических единиц, обозначающих человека в русских говорах Пермского края (по данным диалектных словарей Пермского края) Мария Андреевна Гранова 132 Амбивалентность оценки характера и поведения человека в лексике тверских говоров Наталья Юрьевна Грибовская 152 Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ «Метеорология. Астрономия. Календарь» и «Ландшафт», в русских говорах Удмуртии Екатерина Анатольевна Жданова 164 Системные отношения в лексике русских народных говоров (на картографируемом материале) Людмила Алексеевна Климкова 181 Семантика прилагательного «серый» в русских говорах Елена Валентиновна Колесникова 207 Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР (ШАРЫ) в диалектной лексике Елена Валентиновна Колосько 227 К выходу второго тома ЛАРНГ «Животный мир» (содружество свершенного и познание нового в народной речи) Лариса Яковлевна Костючук 245 Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) Валерий Михайлович Мокиенко 254 Названия мелкой рыбы в русских говорах Часть 1 Сергей Алексеевич Мызников Мария Денисовна Королькова Речевой портрет жительницы села Четвериково Воронежской области Любовь Виниаминовна Недоступова Микротопонимия исторического поселения Крапивна Щёкинского района Тульской области Ольга Сергеевна Венёвцева Игорь Валентинович Пантелеев 270 300 312 Наименования родника, ключа в русских народных говорах (по данным ЛАРНГ) Андрей Владимирович Приображенский 324 Наименование начала и конца реки в русских народных говорах Владимир Алексеевич Пыхов 343 О языке лингвистической карты и современном состоянии лингвогеографических исследований Николай Леонидович Сухачев Мария Денисовна Королькова 353 Наименования угодий сельского хозяйства в вятских диалектах русского языка Ольга Анатольевна Теуш 378 Лексическая наполненность третьего типа склонения в диалектах (по материалам говоров Воронежской области) Светлана Сергеевна Токарева 394 Костромские ландшафтные микротопонимы (названия омутов) Елена Вячеславовна Цветкова 409 Слово верши́ на в русских говорах: значения ‘овраг’ и ‘низменное место’ Надежда Викторовна Шевченко 429 Список сокращений Указатель лексики Contents 438 449 480 Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 7–18 Женские демонологические персонажи в архангельских говорах: мифологическая хозяйка леса*1 Дарья Александровна Анненкова (Добкина) Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

Статья представляет собой часть исследования, посвящённого изучению мифологических персонажей Русского Севера в гендерном аспекте. Мифологические персонажи в народном сознании мыслятся как реально существующие духи-хозяева определённого пространства. Они могут восприниматься как помощники и как опасная сила, готовая причинить человеку вред. Данное исследование посвящено женскому мифологическому персонажу леса: приводится мотивация лексем, анализируются функции, внешность и поведенческие модели персонажа, приведена диаграмма, иллюстрирующая частотность лексем в зависимости от мотивации. Традиционно мифологические персонажи леса называются с помощью дериватов от лексем лес, бор, терминов родства, лексем, указывающих на социальный статус, а также номинаций, характеризующих персонажа по его внешнему облику. Устоявшегося описания внешности духи-хозяева леса не имеют, однако их внешний облик и поведенческие модели характеризуются как противоположные установленной в обществе норме. Ключевые слова: русская диалектология, архангельские говоры, мифологические персонажи, леший, лешачиха. В народной картине мира пространство, окружающее человека, делится на «своё» и «чужое», то есть на пространство «защищённое» (дом) и «незащищённое» (баня, вода, лес, поле). Выходя из дома, человек попадает в пространство, принадлежащее фантастическим, мифологическим существам, воспринимающимся как реально существующие. Они уста* Исследование выполнено благодаря поддержке гранта Российского научного фонда № 23–18–00027, https://rscf.ru/project/23–18–00027 . 8 Д. А. Анненкова (Добкина) навливают в своих локусах особые правила поведения, запреты, нарушение которых ведёт к наказанию. Мифологические хозяева в народном сознании существуют параллельно миру людей и могут взаимодействовать с человеком, не всегда причиняя ему вред. В первую очередь, персонажи «чужих» локусов воспринимаются как опасные духи-хозяева, которых нужно задабривать, чтобы не навлечь на себя их гнев. Они могут представать как в мужской, так и в женской ипостаси, составлять пару, даже семью. Мир духов понимается жителями северных деревень как зеркальное отражение мира человеческого, поэтому мифологические персонажи часто предстают в антропоморфном облике, им часто приписывают действия, свойственные людям. В данной статье будет рассмотрен женский мифологический персонаж леса. Леса на Русском Севере занимают бо́ льшую часть территории. Как и в других локусах, в лесу есть мифологические хозяева — леший и лешачиха. Е. Е. Левкиевская отмечала, что лес — «одно из воплощений “иного мира” и место постоянного скопления нечистой силы» [Левкиевская 2009: 24]. Леший — один из самых популярных мифологических персонажей славянской демонологии. Он многолик, описания его внешности разнятся, он воспринимается как «главный» хозяин «чужого» пространства, может отождествляться с чёртом и представлять собой собирательный образ нечистой силы. То же самое можно сказать и про женскую ипостась образа. М. Н. Власова отмечала, что «в облике лешачихи проглядывают и черты русалки, лесного и водяного духа, и черты проклятой, сгинувшей в лесу девушки, покойницы, которые в ряде районов России могут именоваться лешачихами» [Власова 2008. URL: https://www.litmir.me/ br/?b=231641&p=8]. 1. Инвентарь терминов. Для обозначения женских мифологических персонажей, связанных с лесом, в «Архангельском областном словаре» (АОС) и его картотеке (КАОС) зафиксировано около 10 лексем и 8 словосочетаний. Это Женские демонологические персонажи в архангельских говорах... 9 специальные термины (лешачи́ха, лешу́ха, лесови́ца, борову́ха, борову́шка) и словосочетания (леса́ вая ба́ бушка, же́нщина-ле́ший, ма́ тушка-хозя́юшка, ле́шего жёнка). Для номинации используются также лексемы бу́ка, борова́ я бу́ка, которые обычно употребляются для запугивания детей. Также для обозначения женского демонологического персонажа леса употребляются лексемы тётенька и волоса́ тка, указывающие на внешний облик персонажа и его антропоморфность. Самой распространенной номинацией мифологической хозяйки леса является лексема лешачи́ха: Побла́знилось, што каг бу́тто лешачи́ха. УСТЬ. Говоря́т, в этой я́ме лешаци́ха была́. Во́т как лешачи́ха-то йево́ наду́ла. КРАСН. 2. Гендерные параллели. Мифологические персонажи леса могут составлять пару, семью, в этом противопоставляясь другим мифологическим хозяевам «чужого» пространства. Д. К. Зеленин отмечал: «По сравнению со всеми другими представителями нечистой силы, леший — самый чистый из них и по своей природе ближе всех к человеку» [Зеленин 1991: 415]. Мифологические персонажи воды, например, существуют отдельно друг от друга, хотя встречаются и в женской, и в мужской ипостаси. Мифологический персонаж поля представлен только в женской ипостаси. В материалах, собранных в Архангельской области, лесная хозяйка встречается иногда вместе с мужской ипостасью образа, иногда самостоятельно. В парном употреблении встретились лексемы ле́ший и лешу́ха, лешачи́ха: В лесу́ жывёт ле́шый с лешу́хой. ШЕНК. Ле́шый йесть да лешачи́ха йесть, жена́-то. ПИН. Лексема лешачи́ха соотносится с маскулинитивами ле́ший, леша́ к и шиша́ к: Йесь леша́к и йесь лешаци́ха. ПИН. Про лешаци́х да шышако́ф-от говори́ли. ЛЕШ. Шиша́ к — «дух, обитающий в лесу, в воде, в бане, на гумне (в овине, в риге)» [Власова 1995. URL: https://rumagic.ucoz.ru/files/ abevega.pdf]. Однако в наших материалах, несмотря на то что лексема шиша́ к встречается в паре с лешачи́хой, в осталь- 10 Д. А. Анненкова (Добкина) ных примерах шиша́ к — демонологический персонаж, связанный с домом: Домово́й-то йе́сьть ф ка́ждом до́ме, шыша́к, шышако́м ещё обзыва́ли. ВИН. Исходя из этих примеров, можно провести некую параллель между лешачи́хой как главной хозяйкой чужого пространство и шишако́м как домовым духом. Лесная хозяйка может представать отдельно от мужской ипостаси образа: А в лесу́ лешу́ха жывёт. ВИН. В лесу́ лешачи́ха ходи́ла. ПРИМ. В таком случае она сближается с «одинокими» мифологическими персонажами поля, воды и бани. 3. Мотивация терминов. Традиционно мифологические персонажи леса называются с помощью дериватов от лексемы лес (лешачи́ха, лешу́ха, лесови́ца): Лешачи́ха — хозя́йка в лесу́, вы́ пуга лешачи́ха. ПИН. В лесу́ лешу́ха, говоря́т. ВИН. Ле́шэва жо́нка гуля́т — ве́тёр шуми́т, не оступа́ёт. МЕЗ. Идёт по́ лесу жэ́нщина з дуби́ной на плече́, во́лосы растрёпаны — лесови́ца. ПРИМ. Одним из синонимов слова лес будет лексема бор, также являющаяся производящим для однословных номинаций — борову́ха, борову́шка: Борову́ха в лесу́, ска́жут, в лесу́ жывёт. Борову́ха — э́та са́ма лешачи́ха и йесь. ПИН. Для номинации мифологического персонажа леса могут быть использованы лексемы, характеризующие персонажа по его внешнему облику — волоса́ тка: Волоса́тка, сево́дьня Васи́лья-то води́ло в ли́се. ХОЛМ. Очень часто для задабривания нечистой силы используются термины родства (называющие старших родственников), а также термины хозя́ин, хозя́йка, обычно указывающие на социальное положение. Всё это подчёркивает главенство персонажей в данном локусе. Термины родства употребляются в вокативной конструкции (чаще по отношению к мужской ипостаси образа) и выполняют комплиментарную функцию [Качинская 2018: 49] или указывают на антропоморфный облик персонажа: Ле́ший-ба́ тюшко, скажы́ , кому́ што збу́децца. ПЛЕС. Хозя́ин-ба́тюшко и хозя́йка-ма́тушка, разреши́те походи́ть по ва́шему осеку́, Женские демонологические персонажи в архангельских говорах... 11 насобира́ть грибо́в. Хозя́ин-ба́тюшко и хозя́йка-ма́тушка, не пуга́йте меня́ ПЛЕС. До того́ доплута́ла, одни́ лепески́ оста́лись на пла́тьйе. Спроси́ли: с ке́м ходи́ла? С тётеньками да дя́деньками ходи́ла, ша́ньги йе́ла. КРАСН. Для номинации демонологический персонажа леса регулярно используются лексемы, которые в основном своём значении указывают на персонажей других локусов: воды и поля. Так, для обозначения мифологической хозяйки леса употребляется слово полу́дница, хотя обычно эта лексема называет персонажа поля. В наших материалах встретился пример, в котором женский демонологический персонаж леса может защекотать человека до смерти. Именно в этом примере лесная хозяйка названа полу́дницей: Каки́-то были полу́дници, с полу́дня ходи́ли, вроде бéглых. Я слыхáла от мáтери, жы́ ли в лесáх, от людéй пря́тались, как поймáют человéка, таг защекотя́т. ПИН. По материалам «Словаря славянских древностей», полу́дница «может смешиваться с другими сезонными и атмосферными персонажами, в первую очередь с русалками» (СД 4: 154). Существует два расхожих представления о русалке. Она может быть демонологическим персонажем воды, но может быть и не связана с водой. В материалах Словаря славянских древностей речь идёт как раз о т. н. «сухопутной» русалке, которая появляется, «когда цветёт рожь. В это время их можно было встретить в ржаном поле, у воды, на деревьях, в лесу, на перекрёстках дорог» (СМ: 416). М. Н. Власова отмечала, что «с середины весны и летом русалки могут обитать в полях, появляться в огородах» [Власова 1995. URL: https://rumagic.ucoz.ru/files/ abevega.pdf]. В картотеке АОС также встретились примеры, в которых лешачи́ха и полу́дница перекликаются с русалкой, в том числе с русалкой, живущей в воде: Ра́ньше дете́й пуга́ли полу́дницами — наподо́бийе руса́лок. ВИН. Не ходи́те купа́ца — полу́дница ута́щит. ВИН. Каки́е-то ра́ньшэ бы́ ли полу́дницы — как руса́лки жо́нки выходи́ли, с дли́нными волоса́ми, ба́пки говори́ли. В-Т. 12 Д. А. Анненкова (Добкина) В Архангельской области леса занимают бо́ льшую часть территории, под поля специально вырубали часть леса, следовательно, поле оказывалось в лесу. Таким образом смешиваются и локусы (лес, поле, водные источники), и представления о мифологических персонажах. Происходит семантический сдвиг. Номинация бу́ка может использоваться для обозначения демонологического персонажа любого пространства. По словарю Даля, бу́ка — «мнимое пугало, коим разумные воспитатели стращают детей» (Даль 1: 122). Это подтверждается и зафиксированными в Архангельской области примерами, в которых лексема бу́ка употребляется как собирательный образ нечистой силы: Бу́ка везьде́ нахо́дица. ПИН. Чем пуга́ли дете́й? А бу́кой. Бу́ка э́то фсё вмещя́ет. ВИН. Лексема употребляется и в женской, и в мужской ипостаси: Обменён ребёнок — бу́ка обмени́л. В-Т. Э́та-та бу́ка водяна́ да гла́денька. КРАСН. Там и ба́ба-яга́, и там како́й-то бу́ка. ВИН. На диаграмме представлена частотность фиксации терминов в зависимости от мотивации лексем: 4. Внешний облик мифологического персонажа леса. Персонажи могут представать как в антропоморфном, так и в зооморфном облике, принимать вид растения или животного. Так, если леший принимал человеческий облик, то был наделён необычным ростом, который легко менял: «леший… может быть “выше леса”, выше домов или, наоборот, иметь небольшой рост» [Мифологические рассказы и легенды Русского Севера 1996. URL: https://www.booksite. ru/fulltext/mip/hol/ogi/che/skye/6.htm]. По-разному представлен и облик лешачи́хи. Иногда это девушка в красном сарафане или знакомая информанту женщина, иногда — существо выше леса. По материалам работ Н. В. Дранниковой и И. А. Разумовой, исследовавших такого мифологического персонажа, как борову́ха, женский дух леса появляется перед мужчинами в охотничьих избушках и на дальних покосах в образе знакомой женщины: «Для того, чтобы она [боровуха] появилась, достаточно вспомнить или подумать о жене или возлюблен- Женские демонологические персонажи в архангельских говорах... 13 ной. Боровухи пугают и хохочут, когда их узнают» [Мифологические рассказы Архангельской области 2009. URL: http://www.litsnab.ru/literature/6586]. По материалам, собранным на территории Архангельской области, лешачи́ха чаще всего предстаёт в антропоморфном облике. В этом случае показательны номинации ба́ бушка, же́нщина, жёнка, тётенька, де́вка: Ле́шэва жо́нка гуля́т — ве́тёр шуми́т, не оступа́ёт. МЕЗ. Ба́бушки таки́е леса́вые. ВИН. Лешачи́ха мы называ́ли, жэ́ньщина-ле́шый. ПРИМ. До того́ (в лесу) доплута́ла, одни́ лепески́ оста́лись на пла́тье. Спроси́ли: с ке́м ходи́ла? С тётеньками да дя́деньками, ходи́ла, ша́ньги йе́ла. КРАСН. Фсё говоря́т, лешаци́хи — де́фки ф кра́сных сарафа́нах, пе́сни пою́ т. МЕЗ. В большинстве примеров персонаж имеет длинные волосы, иногда у него нет бровей: Там, говоря́т, лешачи́ха дли́нные во́лосы чёшет. КРАСН. Брове́й нет у лешачи́хи. В-Т. Персонаж может обладать специфическими внешними чертами, например косолапостью, очень высоким или очень низким ростом: Лешачи́хи косола́пые. ПИН. От о́н идёт через ле́с, дак йему́ показа́лось лешачи́ха вы́ шэ ле́су. В-Т. Мала́, как лешачи́ха. ПИН. В антропоморфном облике лешачи́ ха предстаёт как женщина, ярко, вызывающе одетая: Лешачи́хи фсегда́ ф кра́сных сарафа́нах. МЕЗ. Пришли́ де́фки — лешачи́хи, сарафа́ны кра́сныйе, шыро́кийе, и пляса́ли. МЕЗ. Примеров, в которых мифологическая хозяйка леса представала бы в зооморфном облике, существенно меньше: Лешачи́ха вро́де, наве́рно, зве́ря. ПИН. Борова́я бу́ка — коря́вая, ря́сковая, мохна́тая. КРАСН. Исходя из контекстов, кажется более вероятным, что речь идёт о некоем существе, которое похоже на зверя. Иногда лесные хозяева не видны человеку, а лишь слышны. Фиксируются рассказы, в которых человек, идя по лесу, слышит голоса или музыку, однако вокруг никого нет: А ф какóй-то рáс идём пó лесу, послы́ шалось дак: па́ра идё — жэ́ншшына поёт, а мушшы́ на игра́т на гармо́ни. 14 Д. А. Анненкова (Добкина) Поверну́лись — а нигде́ никого́, отвирну́ца — опя́ть на запя́тках игра́ют. ПЛЕС. Иногда термины, обозначающие мифологическую хозяйку леса, используются при сравнении для указания на внешний вид или поведение человека. Сравнение может производиться на основе представления о внешнем облике демонологического персонажа: Косу́ раздéргала и сиди́т, как лешу́ха. ВИН. Ну на лешачи́ху нахо́дит, и фсё. УСТЬ. Как лешачи́ха, говорит, нареди́лась. МЕЗ. Также на основе сходства поведенческих стратегий: Как лешачи́ха наду́лась и сижу́. ПИН. По-видимому, дух леса очень быстро передвигается, поэтому женщина, которая много и быстро ходит, сравнивается с лешачи́хой: Я фся бою́ сь, как лешачи́ха бегу́. МЕЗ. Как лешачи́ха лета́ш, ли́хо. МЕЗ. 5. Функции мифологического персонажа леса. Духи-хозяева леса наделяются особыми характеристиками, им свойственны определённые модели поведения. Ле́ший и лешачи́ха воспринимаются как мифологические хозяева «чужого» пространства, они могут навредить человеку, когда он заходит в лес. Хозяйка леса может реветь, шуметь, пугая людей, запутывать дорогу, не давая выйти из леса, бить, выгонять из леса и лесных избушек, уводить скот, который пасут в лесу. Она шумит: Лешаци́хи пуга́ют, пе́сни пою́ т. ПИН. Запутывает дорогу: В лесу́ жывёт ле́шый с лешу́хой, говоря́т, ле́шый вы́ шэ ёлки води́л их. ШЕНК. Бьет: Лешачи́ха йего́ и уда́рила. В-Т. Лесова́я мо́жэт захлиста́ть ве́тками на́смерть. ПЛЕС. Выгоняет из леса: Оне́ лешака́ бойе́лись, лешаци́ха, говоря́т, го́нит. ЛЕШ. Уводит скот: Лешачи́ха мо́жет свести́ ско́т. ПИН. Часто лесные хозяева причиняют человеку вред, если он нарушает запреты, установленные нечистой силой, или ведёт себя в лесу неподобающим образом. По материалам Е. Е. Левкиевской, цель мужского представителя нечистой силы — «не загубить человека, а наказать (в том числе и смертью) только тогда, когда человек нарушает правила поведения в лесу» [Левкиевская 2009: 320]. Женские демонологические персонажи в архангельских говорах... 15 Так, в одном из примеров зафиксировано, что из-за того, что люди, шедшие по лесной дороге, шумели и кричали, резко поднялся сильный ветер: У на́с па́па тогда́, говори́т, шли́ то́жэ по́ лесу от како́во-то пра́зьника, идём, говори́т, да чё попа́ло, говори́т, ме́лим, ну, чё-то ни по добру́, наве́рно, сказа́ли — как ле́с расходи́лся, говори́т, э́ки дире́вья, ну ни то́, што дире́вья, кусты́ -то три́ ме́тра как ста́ли, говори́т, ложы́ ца на́м на доро́гу дак. ПЛЕС. Лесные хозяева могут «забрать» ребенка или животное, если его послать к лешему. Фиксируется множество примеров, в которых информанты говорят, что ни в коем случае нельзя лешака́ться: Ле́ший мо́г взя́ть ф то́м слу́чайе у меня́ коро́ву, йе́сли бы я́ сказа́ла «Да понеси́ тебя́ ле́ший!» ПЛЕС. Причинение человеку вреда — не единственная функция хозяев леса. Лешачи́ха может помогать людям. Своим криком, рёвом она предупреждает об опасности, беде, которая уже случилась или ещё случится: А ра́ньше Кулико́во горе́ло дере́вня, так то́жэ, говоря́т, лешачи́ха-то реве́ла. ВЕЛЬ. Лешачи́ха реве́ла перед войно́й. КРАСН. Мифологическим персонажам леса могли приписываться и вполне нейтральные функции и действия, характерные и для человека. Они поют, спорят друг и другом: Лешачи́хи иду́т, пе́сни пою́ т. МЕЗ. Ле́шый с лешачи́хой спо́рят. КОТЛ. 6. Многозначность терминов. Лексемы, называющие мифологического персонажа, связанного с лесом, многозначны. Они используются для называния не только хозяев леса, но и других локусов — воды, поля, бани. Так, лешачи́хой может быть названа любая представительница нечистой силы (русалка, банница): Вы́ шlа лешачи́ха из воды́ , воlоса́ роспусти́ла, лешачи́ха и сиди́т. ЛЕН. Ба́ня — э́то са́мо грязно́ ме́сто, а та́м лешачи́ха. ПИН. Они могут обозначать хозяйку дома, поля (хозяйка-матушка), хозяйку поля (полудница). Лексема лешачи́ха может употребляться и в инвективных конструкциях по отношению к человеку и животному: Лени́ва, лешачи́ха, растёш! ЛЕШ. Лешачи́ха — непослу́ш- 16 Д. А. Анненкова (Добкина) ница така́я! ПИН. А я́ йе́тово жэребёнка лешачи́хой бы вы́ ругаlа, кобы́ lу-то. ВИН. Из этих примеров можно сделать вывод о том, какие модели поведения свойственны мифологической хозяйке леса и о том, какой у неё внешний облик. Как и другие мифологические персонажи, единого и устоявшегося описания внешности лешачи́ха не имеет. Однако и внешний облик, и поведенческие модели характеризуются как неправильные, противоположные той норме, которая установлена в обществе. Сокращения названий районов Архангельской области В-Т. — Верхнетоемский ВИЛ. — Вилегодский ВИН. — Виноградовский КАРГ. — Каргопольский КОН. — Коношский КОТЛ. — Котласский КРАСН. — Красноборский ЛЕН. — Ленский ЛЕШ. — Лешуконский МЕЗ. — Мезенский ОНЕЖ. — Онежский ПИН. — Пинежский ПЛЕС. — Плесецкий ПРИМ. — Приморский УСТЬ. — Устьянский ХОЛМ. — Холмогорский ШЕНК. — Шенкурский Литература Власова М. Н. Новая АБЕВЕГА русских суеверий [Электронный ресурс]. СПб.: Северо-Запад, 1995. 383 с.: ил. Режим доступа: https://rumagic.ucoz.ru/files/abevega.pdf (дата обращения: 15.06.2023). Власова М. Н. Энциклопедия русских суеверий [Электронный ресурс]. СПб.: Азбука-классика, 2008. 622 с.: ил. Режим доступа: https://www.litmir.me/br/?b=231641&p=8 (дата обращения: 14.06.2023). Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография / пер. с нем. К. Д. Цивиной; примеч. Т. А. Бернштам, Т. В. Станюкович и К. В. Чистова; послесл. К. В. Чистова. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991. 511 с.: ил. (Этнографическая библиотека). Женские демонологические персонажи в архангельских говорах... 17 Качинская И. Б. Термины родства и языковая картина мира (по материалам архангельских говоров). М.: Индрик, 2018. 288 с. Левкиевская Е. Е. Русская народная мифология. М.: Фонд поддержки экономического развития стран СНГ, 2009. 379 с.: цв. ил. (Ломоносовская библиотека). Мифологические рассказы Архангельской области [Электронный ресурс] / сост. Н. В. Дранникова, И. А.Разумова. М.: ОГИ, 2009. 303 с. (Нация и культура / Фольклор. Новые исследования). Режим доступа: http://www.litsnab.ru/literature/6586 (дата обращения 15.06.2023). Мифологические рассказы и легенды Русского Севера [Электронный ресурс] / сост. и авт. коммент. О. А. Черепанова; [ред. Л. А. Карпова]. СПб.: Изд-во С.- Петербург. ун-та, 1996. 209, [2] с. Режим доступа: https://www.booksite.ru/fulltext/mip/hol/ogi/che/ skye/6.htm (дата обращения: 15.06.2023). Female Demonological Characters in the Arkhangelsk Dialects: the Mythological Mistress of the Forest Darya A. Dobkina Moscow State University

The article is part of an issue devoted to the study of the Russian North mythological characters in the gender aspect. Mythological characters in popular mind are thought of as real-life spirits being the masters of certain spaces. They can be perceived as helpers and as a dangerous force ready to harm a person. This issue is devoted to the female mythological character of the forest including the study of lexical motivation, the analysis of functions, appearance and behavioral models of the character, the diagram that illustrates the lexemes depending on motivation frequency. Traditionally, the mythological characters of the forest are named with the help of derivatives from the lexemes forest, boron, besides, kinship terms and lexemes indicating social status are also used, as well as nominations that characterize the entity by the appearance. The spirit masters of the forest do not have a well-established description of the appearance, however, their appearance and behavioral models are characterized as opposite to the norm established in society. 18 Д. А. Анненкова (Добкина) Key words: Russian dialectology, Arkhangelsk dialects, mythological characters, lešij, lešačixa. References Kachinskaya I. B. Terminy rodstva i yazykovaya kartina mira (po materialam arhangel’skih govorov) [Kinship terms and language picture of the world (as represented in the Arkhangelsk dialects)]. M.: Indrik, 2018. 288 p. Levkievskaya E. E. Russkaya narodnaya mifologiya [Russian folk mythology]. M.: Fond podderzhki ekonomicheskogo razvitiya stran SNG, 2009. 379 p.: cv. il. (Lomonosovskaya biblioteka). Mifologicheskie rasskazy Arhangel’skoj oblasti [Mythological stories of the Arkhangelsk region] [Elektronnyj resurs] / sost. N. V. Drannikova, I. A. Razumova. M.: OGI, 2009. 303 p. (Naciya i kul’tura / Fol’klor. Novye issledovaniya). Rezhim dostupa: http://www.litsnab. ru/literature/6586 (data obrashcheniya 15.06.2023). Mifologicheskie rasskazy i legendy Russkogo Severa [Mythological stories and legends of the Russian North] [Elektronnyj resurs] / sost. i avt. komment. O. A. CHerepanova; [red. L. A. Karpova]. SPb.: Izd-vo S.-Peterburg. un-ta, 1996. 209, [2] p. Rezhim dostupa: https://www. booksite.ru/fulltext/mip/hol/ogi/che/skye/6.htm (data obrashcheniya: 15.06.2023). Vlasova M.N. Enciklopediya russkih sueverij [Encyclopedia of Russian superstitions] [Elektronnyj resurs]. SPb.: Azbuka-klassika, 2008. 622 p.: il. Rezhim dostupa: https://www.litmir.me/br/?b=231641&p=8 (data obrashcheniya: 14.06.2023). Vlasova M. N. Novaya ABEVEGA russkih sueverij [New ABC of Russian superstitions] [Elektronnyj resurs]. SPb.: Severo-Zapad, 1995. 383 p.: il. Rezhim dostupa: https://rumagic.ucoz.ru/files/abevega.pdf (data obrashcheniya: 15.06.2023). Zelenin D. K. Vostochnoslavyanskaya etnografiya [East Slavic ethnography] / per. s nem. K. D. Civinoj; primech. T. A. Bernshtam, T. V. Stanyukovich i K. V. CHistova; poslesl. K. V. CHistova. M.: Nauka. Glavnaya redakciya vostochnoj literatury, 1991. 511 p.: il. (Etnograficheskaya biblioteka). Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 19–31 Лингвистическая интерпретация ландшафта средствами диалектной тельмографической лексики Татьяна Евгеньевна Баженова Самарский государственный социально-педагогический университет

В статье рассматриваются названия природных объектов, связанных с болотом, болотистой местностью. Лингвистическая интерпретация ландшафта производится средствами лексики, извлеченной из материалов ЛАРНГ и диалектных словарей. Основной задачей исследования является сравнение представления о болоте в наивной и научной тельмографии. Сопоставление различных дискурсов дает основание говорить о существовании пересекающихся участков лексико-семантического поля ‘болото’ и о преобладании диалектных лексем, образованных по особым моделям. На территориях, где болота занимают важное место в ландшафте, зафиксировано большое количество слов, характеризующих болото с точки зрения наличия опасных и проходимых мест. Это подтверждается высокой степенью семантической плотности соответствующих лексических групп, наличием большого количества лексических и семантических дериватов. Кодирование характеристик болота в диалектном языковом пространстве осуществляется с использованием целого спектра культурных кодов, среди которых на первом месте оказывается антропоморфный код. Ключевые слова: русские народные говоры, дискурс, тельмографическая лексика, болото, ландшафт, семантическая поле. Понятие лингвистической интерпретации связывается с процессом понимания отношения человека к миру природы. В качестве результата интерпретационной деятельности человека мы рассматриваем тельмографические наименования, функционирующие в русских народных говорах. 20 Т. Е. Баженова Диалектная тельмографическая терминология включает довольно обширный и детально дифференцированный набор лексем, используемых в языковом пространстве для обозначения болот и болотистых мест. Под языковым пространством мы подразумеваем семантическое пространство языка, которое создается лексемами, фиксирующими классификацию объектов действительности, а также значимым отсутствием номинативных единиц, что в современной лингвистике оказывается синонимичным понятию языковая картина мира. Описание языкового пространства на материале диалектной лексики имеет особую значимость в определении языковой картины мира, так как на основании этих данных можно сделать вывод, что у носителей одного языка возможны различные представления об окружающей действительности. Одна из древнейших по происхождению, народная географическая терминология отчасти оставляет след и в топонимике [Мокиенко 1970: 71; Варникова 2010: 106–110]. Кроме того, народные географические термины — это источник пополнения научной терминологии [Подольская 1970: 54–59]. Существует два подхода к описанию семантического пространства тельмографической лексики. Для первого характерно описание структуры семантического поля «болото», в котором отражается вся совокупность знаний о данном объекте ландшафта, запечатленная в диалектном языке. Рассматривается семантика лексических единиц, именующих болото, те базовые характеристики, которые избирательно маркируются в процессе номинации и позволяют определить способ познания данного ландшафтного объекта [Николаева 2008: 23; Данилюк, Громко 2020: 73]. Чаще всего описываются единицы, в которых находят отражение характеристики болота по степени заболоченности, размеру, глубине, наличию/отсутствию растительности, особенностям почвы, цвету. Второй подход к описанию тельмографической терминологии предполагает реконструкцию присущего данному народу взгляда на природу, отраженного в языке опреде- Лингвистическая интерпретация ландшафта... 21 ленного отношения к данной реалии. Так, Т. А. Демешкина рассматривает концепт ‘болото’ как сложную ментальную единицу, которая занимает важное место в языковой картине мира жителей Сибири [Демешкина 2019]. Применяя метод когнитивного анализа метафоры, Т. А. Демешкина приходит к выводу о том, что носителями сибирских говоров болото рассматривается не только с точки зрения практического значения в жизни и хозяйственной деятельности человека, но и как сложный природный комплекс. Обыденное сознание человека отражает сложные ландшафтные объекты так же подробно и в связи с другими объектами, как это представлено в научных классификациях. Описание языкового пространства при таком подходе производится с учетом отбора наиболее частотных лексических единиц на фоне всего корпуса тельмографической терминологии русского языка, что обеспечивает наиболее полный охват языкового пространства. В составе тельмографической лексики в материалах ЛАРНГ представлены как общеупотребительные, так и диалектные слова. В литературном языке в качестве общего наименования реалии используются в первую очередь лексемы болото, болотце. В качестве обозначения болотистого, заболоченного пространства в дискурсе литературного языка функционируют лексемы боло́тина ‘болотистое место’ (МАС 1: 105), мочажи́на ‘заболоченное топкое место; болотце без кочек’ (МАС 2: 305), топь ‘топкое, болотистое место’ (МАС 4: 384), марь ‘болотное пространство в тайге, поросшее кустарником или отдельными деревьями’ (МАС 2: 231), кочка́ рник ‘низменное или болотистое место, покрытое кочками’ (МАС 2: 117), которые употребляются наряду с общим наименованием болота и имеют стилистические пометы обл. и прост. Общеупотребительным словом болото в дискурсе литературного языка называется всё, что характеризуется косностью, застоем, отсутствием живой деятельности и инициативы, например, бюрократическое болото; обывательское болото (МАС 1: 105). 22 Т. Е. Баженова При обращении к диалектным словарям можно увидеть, что в диалектах у слова болото также могут развиваться производные лексико-семантические варианты. Например, в тамбовских, костромских, рязанских, вологодских говорах боло́то — ‘лужа’, ‘небольшой участок воды’. Ср.: Смотри-ка, после дождя-то какие по дороге болоты стоят. Морш. Тамб., 1849. Болото — лужа, хотя бы и небольшая. Касим. Ряз. (СРНГ 3: 80); Ой, што болот-то по деревне, немало (К-Г, Сергеево). Опять по дороге болота после дожжа (К-Г, Рябиновщина) (СГРС 1: 112). Диалектные производные варианты значения также зафиксированы у общеупотребительного слова боло́тина, например, в архангельских и вологодских говорах — ‘трава, растущая на болоте; сено из этой травы’. Ср.: На болоте болотину косим (Сямж, Макаровская). Накосил болотины, ни лешего коровы не жрут (Шенк, Якуневская). Болотина да багульник растёт всё на сырых местах (Хар, Лукино). Скотина болотину не так шибко ест (В-Важ, Фоминская) (СГРС 1: 111). Как показывает имеющийся материал, большое количество наименований болота, болотистого пространства представлено в русском языке диалектными словами. К ним относятся, например, наименования болота и его разновидностей, выбранные нами из «Словаря говоров русского Севера»: бака́ лда, бакча́ га, барача́ га, бела́ ха, бель, биль, би́ля, боло́тичко, боло́тчико, боло́тыш, бороча́ га, бороча́ жник, бу́ковина/букови́ на, бу́ковинка/букови́нка, ве́льга, дерни́к, де́рьби, жари́ны, жёлтик, ка́ леньга, ка́ лтуз/ка́ лтус, калтузи́на, керёндус, ко́рба. кочу́льник, красноянжи́на, круглы́ шечка, ку́гра, ку́гренник (29 лексем). Со значением ‘болотистое место’ в «Словаре говоров русского Севера» зафиксированы слова ба́ лмас, барла́ к, белеви́на, биль, боло́тиха, боло́тица, боло́тник, болото́вик, бородня́, бречи́на, буклё, букло́, бу́кля/букля́, ва́ гмаз, вагмази́на, ва́ гмас, ва́ гмус, ва́ да, ва́ хканец, ва́ хканик, ва́ чега, ве́льга, водопо́й, вычура́, де́рьба, Лингвистическая интерпретация ландшафта... 23 жом, ка́ лега, ка́ лтуз/ка́ лтус, керёндус, кислу́ха, ки́чара, клюгови́на, ко́йдома, ко́йдомина/койдоми́на, ку́рпага (37 лексем). На основании приведенных в словарных статьях примеров следует отметить активное употребление в диалектном дискурсе как диалектных слов, так и общерусских эквивалентов. Об активном функционировании во всем семантическом пространстве русского языка лексемы марь говорит тот факт, что она зафиксирована не только в нормативных, но и в диалектных словарях, например, в «Словаре говоров русского Севера» (СГРС) и «Словаре русских говоров Приамурья» (СРГП) и имеет сходную семантическую структуру. Ср.: МАРЬ1. Болотистое место. Арх: Вин, В-Т; Влг: Вож. А по марям-то и не ходит никто, что там делать (Вин, Артюшинская). Марь — это тоже что-то вроде болота, чахлые деревья на нём (В-Т, Акуловская) (СГРС 7: 242). МАРЬ, и, ж. 1. Болотистое кочковатое пространство в тайге, поросшее мелким кустарником. Марь — то топкое место, поросло кустарником (Нев. Лазо). Марь — ягодное место, там кочки, мокрота, голубица растет (Кврж. Кнст.). Пойдешь на охоту, забредёшь в марь, шагаешь по ей и думаешь, кода она кончится (Кузн. Магд.). Амур. (Кнст. Магд. Мих. Своб. Скв. Шим.). Хаб. (Лазо). Нов.-Даур. 2. Высохшее болото, которое может использоваться под пашню. Марь — это поле, оно больше болотисто было, а потом пшеницу стали сеять, словно золото, стоит марь, пшеница там хорошо растет (Алб. Скв.). На этой мари хлеб начали сеять, ерник там рос (Джл. Скв.). Амур. (Скв.) (СРГП: 151). Значение ‘болотистое место’ у лексемы марь не зафиксировано в других словарях говоров северных территорий, например, в «Словаре русских говоров Сибири» (СРГСиб) и в «Словаре русских говоров Карелии и сопредельных областей» (СРГК). Основой для образования тельмографических наименований в русских говорах служат особенности ландшафта, 24 Т. Е. Баженова его качественные и структурные элементы. Народная речь регистрирует преимущественно прямое значение слова болото, но при дифференцированном наименовании основное внимание обращается на конкретные характеристики болотного ландшафта Характерными признаками болота в бытовом сознании русского человека являются топкость, сырость, застойность воды, наличие и отсутствие растительности. Наибольшей номинативной плотностью в диалектном языковом пространстве обладают фрагменты структуры концепта «болото», указывающие на опасный для человека признак неустойчивости, топкости, вязкости (гряза́ ло, жиде́ля, жиделя́га, за́ грязь, мя́кость, мя́коть, дря́га, дрягва́ , дрягу́н, дрябу́чина, плыву́н, плавь, слабу́н, то́пость, то́песть и др.) и признак наличия сухих мест, торфяных кочек и возвышенных мест на болоте, по которым можно передвигаться по болоту, где можно передохнуть (кочу́ха, кóчня, кóчник, кочýрник, кочугýрник, клочь, клóчья, клóчня, кочкара, кочковúна, кóчки, кочкáрник и др.). Многочисленна и разнообразна по структурным признакам группа наименований непроходимых болот и опасных топких мест на болоте (бездо́нница, ва́ дега, ва́ динка, затя́га, запади́на, керёндус, ку́гра, куме́рник, круга́ н, курга́ н, лягови́на, ня́ша, па́ дьма, про́дух/проду́х, про́дых, проду́ха, проду́шина, пропа́ рина, проры́ вина и др.), окон воды на болоте (блёстки, жёрло, ко́ндрюх, кону́ра, кону́рина, ля́га, озери́на, окни́на, окни́ще, плёс и др.). В данной группе слов можно выделить слова, образованные от общеупотребительных основ вязкий, зыбкий (вя́зель, вязучо́к, зы́ бель, зыбу́н, зыбуни́ще, зыбу́ха, зы́ бник, провя́зина), качаться, дыбиться (кач, качу́ля, качу́лина, дыбу́н, дыбути́на, дыбучина, дыбу́чка, дыбь); а также лексемы с семантическим компонентом ‘кислый (затхлый)’ (бурда́ ‘топкое место’, бурдома́ га ‘топкое, вязкое место на болоте’, кисля́к ‘болотный мох’, квашня́ ‘заросший родник на болоте’). Лингвистическая интерпретация ландшафта... 25 Общность тельмографической лексики (части) и лексики природы (целого) проявляется в том, что кодирование характеристик болота в диалектном языковом пространстве осуществляется с использованием целого спектра культурных кодов, среди которых на первом месте оказывается антропоморфный код, ср.: глаз, глази́на, гла́ зик, глазови́на ‘окно чистой воды на болоте’; гла́ зница ‘топкое место на болоте’; глазо́вник ‘болото с озерками воды’; горлови́на ‘топкое место между островами в болоте’; голова́ , вертоголо́вик ‘болотная кочка’, голова́ ‘край, начало болота’; голова́ , голова́ нчик, голова́стик, голови́к ‘возвышенное место на болоте’; горба́ льчик, горбы́ ш ‘кочка на болоте’; ко́рточки ‘кочки на болоте’; булды́ рь ‘кочка на болоте’, ср.: булды́ рь ‘волдырь, нарыв, опухоль’ (СРГСиб 1: 100). Предметный код в семантике тельмографических наименований, отмечается, по-видимому, не менее часто, ср.: карава́ шек ‘небольшое болото’ (СГРС 5: 67), квашня́ ‘заросший родник на болоте’ (СГРС 5: 115), корча́га ‘яма с водой на болоте’ (СГРС 5: 267), клобу́к/клобы́ к ‘сухое лесистое место на болоте’ (СГРС 5: 176), коло́дец ‘окно чистой воды на болоте’ (СГРС 5: 252), лото́к ‘впадина между болотными кочками’ (СРГК 3: 151); бубешо́чек ‘сухое возвышенное место на болоте’ (СГРС 1: 197), ср. бубешо́к ‘бубенец’, ‘островок’ (СРНГ 3: 233); в материалах ЛАРНГ отмечены наименования болотных кочек маку́шка (п. 614); стака́ ны (п. 347); поро́жки (п. 908); ша́ пка (п. 891); хохолки́ (п. 879); табаре́тки (п. 437). Зооморфный код просматривается в лексеме медве́жник ‘большая болотная кочка’ (СРГК 3: 210). Во внутренней форме тельмографического термина заключено прямое указание на полезность болота с точки зрения жизненно важных ресурсов, в частности на наличие деревьев, ягод и птиц. Например, среди наименований кочковатого болота в материалах ЛАРНГ отмечены лексемы чищани́на (> чистое, безлесное место), пихтове́ц (> пихта), клю́ квенник (> клюква), жари́ны (> жарина, то есть высохший на корню лес), утя́тник (> утки). В тельмографической 26 Т. Е. Баженова лексике закреплено представление о болоте как об освоенном человеком природном пространстве, которое служит местом косьбы, ср. кочкова́ ть ‘косить траву на болоте’ (СРГСиб 2: 139), сбора трав, ср. ива́ н боло́тный, ива́ н ко́чкин ‘травянистое растение лабазник вязолистный, таволга’ (СРГСиб 1: 257). Многие названия болотных растений имеют корень баг- (багу́н, багу́л, багу́ла, баго́нник, багу́нник, баго́рник, багу́льник ‘куст, стебли ягод семейства брусничных и вересковых’ и др.), связанного, вероятно, с багно́ ‘болото, топкое низкое место, трясина, топь’ (Фасмер 1: 103). Для ЛСГ «болото», «болотистое место» в диалектном дискурсе в целом не характерно использование описательных конструкций. Если они и встречаются, то отличаются экспрессивностью, имеют признаки окказионального использования, например: АДОВО ДНО. Топкое, вязкое, труднопроходимое место. Влг: М-Реч, У-Куб. Щё там стало, на берегу? Как адово дно, еле прошла (М-Реч, Уваровица) (СГРС 1: 13). ВОЛЧЬЯ ЯМА. Топкое место на болоте. Арх: Холм. Волчьи ямы вязучие, там засасывает (Холм, Устрека) (СГРС 2: 166). ВЫСОКИЙ МОХ. Топкое место с окнами воды на болоте. Арх: Прим. Топкие места с окнами воды высокий мох называем (Прим, Наволок) (СГРС 2: 260). ЧЁРНОЕ МЕСТО. Топкий, без растительности, опасный участок на болоте, топь. На болоте есть чёрные места, ни одной травинки, кустика там нет, засасывает там. Онеж. (СРГК 3: 231). В диалектном дискурсе наименования болота являются обычно однословными, в отличие от научных многословных терминов, поэтому диалектная тельмографическая лексика нередко используется в научном дискурсе наряду с общеупотребительной лексикой и научной терминологией. Ср. пример включения диалектных слов за́ ймище и рям в текст учебника по болотоведению: В лесостепной зоне сохраняется тенденция трансформации эвтрофных травяных болот Лингвистическая интерпретация ландшафта... 27 (займищ) в олиготрофные сосново-кустарничково-сфагновые (рямы) [Инишева 2009: 63–64]. В южной тайге, которая относится к зоне избыточного увлажнения, интенсивное торфонакопление обусловлено более благоприятными климатическими показателями и относительно высокой биологической продуктивностью болотных биогеоценозов сосновокустарничково-сфагнового типа (рямов) [Там же: 66]. Подобные факты свидетельствуют о том, что, исчезая из активного употребления в диалекте, собственно диалектные лексемы успешно функционируют в научном дискурсе, пополняя и развивая его терминосистему. Таким образом, диалекты продолжают служить ресурсом лексики литературного языка. С точки зрения семантики и структуры концепт ‘болото’ в общих чертах совпадает в литературном и диалектном дискурсе, но имеет ряд существенных отличий. Тельмографические наименования в говорах по структурно-семантическим признакам отличаются значительной детализацией в описании болот, в чем обнаруживается сходство лингвистической интерпретации болотного ландшафта во всем русском языковом пространстве. Однако в наивной тельмографии нет того единства представления о болотном ландшафте, на котором обычно строятся научные классификации. В научных описаниях биогеоценозов на болоте используется в основном общеупотребительная лексика: мох, торф, кочка, мочажина, озерко; научная терминология: разнотравье, древостой, сфагнум, растения-торфообразователи, из которых и составляются характеристики болотного ландшафта. Виды растений, особенности микрорельефа по их отличительным признакам не описываются, поэтому для научного дискурса очень характерно употребление форм мн. числа с обобщеннособирательным значением: мхи, осоки, торфы, болота и т. п. Важным фрагментом структуры концепта «болото» во всем семантическом пространстве русского языка является наличие растительности. Так, например, лексемы мохови́на, мошни́к, мошо́к, моша́ринка, моша́рник, мшари́на, 28 Т. Е. Баженова мшари́нка, мша́ рник, омша́ ра и др. в русских говорах характеризуют болото по наличию мха. В говорах Карелии, Архангельской, Ленинградской, Новгородской областей словом мох называют болото. Ср.: МОХ, м. 1. Болото. У нас говорят, пошли на мох, на болото. Чуд. На каком мху бывали? Лычинский мох называли, таки клички были; много топких мест. Везуйский мох был, ручей Вёзуй был, и мох Везуйский называли. Я-то не различаю, что мох, что болото. Тихв. В Обуйке вода холодная, моховая, с моху идет под кустам, так и не степлет. Чуд. Мох болото называли, а там и моху нет. Пуд., Бат., Белом., Волос, Канд., Кем., Медв., Новг., Онеж., Плес, Сол., Тер. (СРГК 3: 265). Данный признак имеет первостепенную важность как в научном, так и в диалектном дискурсе. В представлении носителя говора болото является важной и неотъемлемой частью того места, где живет человек, отсюда множественность оснований для его характеристики. Болото — это источник топлива и кормовой травы для домашних животных, это место охоты и сбора ягод, грибов, полезных растений. Высокая номинативная плотность наименований болота, его частей и разновидностей означает сформировавшийся в диалектном языке практический взгляд на болото и его большое значение в языковой картине мира. Наименования экосистемы болота, относимые к литературному и диалектному дискурсу, находятся в синергии, в результате которой выстраивается целостное представление о болоте в языковом пространстве русского языка. Высокая степень номинативной плотности тельмографической лексики в говорах обусловлена тем, что в ней находят отражение важнейшие сферы жизни сельских людей северных территорий, следовательно, это означает большое значение концепта «болото» в региональной языковой картине мира. Литература Варникова Е. Н. Тельмографическая терминология в микротопонимии Среднего Посухонья: [на примере терминов, обозначаю- Лингвистическая интерпретация ландшафта... 29 щих болото] // Слово и текст в культурном сознании эпохи: сб. науч. тр. Ч. 4 / отв. ред. Г. В. Судаков. Вологда: ВГПУ, 2010. С. 106–110. Данилюк О. К., Громко Т. В. Народная тельмографическая терминология в украинском языкознании // Научен вектор на Балканите. 2020. Т. 4. № 1 (7). С. 71–76. Демешкина Т. А. Мир природы в зеркале диалекта (на материале концепта «болото») // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2019. № 62. С. 85–103. Инишева Л. И. Болотоведение: учебник для вузов. Томск: Издво Томского гос. пед. ун-та, 2009. 210 с.: табл. 16, ил. 111. Мокиенко В. М. Семантические модели славянской тельмографической терминологии // Вопросы географии. Сб. 81: Местные географические термины / отв. ред. Е. М. Поспелов, Н. И. Толстой. М.: Мысль, 1970. С. 71–77. Николаева М. В. К вопросу о семантической структуре тельмографической лексики тверских говоров // Тверские говоры в прошлом и настоящем / отв. ред. Т. В. Кириллова. Тверь: Изд-во ТвГУ, 2008. 114 с. Подольская Н. В. Народные географические термины в роли терминов научных // Вопросы географии. Сб. 81. Местные географические термины / отв. ред. Е. М. Поспелов, Н. И. Толстой. М.: Мысль, 1970. С. 54–59. Linguistic Interpretation of the Landscape by Means of Dialectal Telmographic Vocabulary Tatyana E. Bazhenova Samara State University of Social Sciences and Education

The article deals with the names of natural objects associated with swamp or swampy area. The linguistic interpretation of the landscape is carried out by means of the vocabulary extracted from the materials of the Lexical Atlas of Russian Folk Dialects and dialect dictionaries. The main objective of the study is to compare the idea of a swamp in naïve and scientific telmography. The comparison of various discourses allows us to assert the existence of intersecting subsets of the lexical- Т. Е. Баженова 30 semantic field ‘swamp’ and the predominance of dialectal lexemes formed according to special models. In areas where swamps occupy an important place in the landscape, a large number of words have been recorded that characterize the swamp in terms of the presence of dangerous and passable places. This is confirmed by the high degree of semantic density of the corresponding lexical groups, the presence of a large number of lexical and semantic derivatives. The coding of the characteristics of the swamp in the dialectal language space is carried out using a whole range of cultural codes, among which the anthropomorphic code retains the first place. Key words: Russian folk dialects, discourse, telmographic vocabulary, swamp; landscape, Semantic field. References Danilyuk O. K., Gromko T. V. Narodnaya tel’mograficheskaya terminologiya v ukrainskom yazykoznanii [Folk telmographic terminology in Ukrainian linguistics] // Nauchen vektor na Balkanite [Scientific Vector of the Balkans]. 2020. T. 4. № 1 (7). Pp. 71–76. Demeshkina T. A. Mir prirody v zerkale dialekta (na materiale koncepta «boloto») [The World of Nature in the Mirror of the Dialect (a case study of the Concept “Swamp”)] // Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta. Filologiya [Tomsk State University Journal of Philology]. 2019. № 62. Pp. 85–103. Inisheva L. I. Bolotovedenie: uchebnik dlya vuzov [Swamp Studies: A Textbook for Universities]. Tomsk: Izd-vo Tomskogo gos. ped. un-ta, 2009. 210 p.: tabl. 16, il. 111. Mokienko V. M. Semanticheskie modeli slavyanskoj tel’mograficheskoj terminologii [Semantic models of Slavic telmographic terminology] // Voprosy geografii. Sb. 81: Mestnye geograficheskie terminy [Issues in geography. 1970. Iss. 81. Local Geographical Terms] / otv. red. E. M. Pospelov, N. I. Tolstoj. M.: Mysl’, 1970. Pp. 71–77. Nikolaeva M. V. K voprosu o semanticheskoj strukture tel’mograficheskoj leksiki tverskih govorov [On the semantic structure of the telmographic vocabulary of the Tver’ Dialects] // Tverskie govory Лингвистическая интерпретация ландшафта... 31 v proshlom i nastoyashchem [Tver’ Dialects in the past and present] / otv. red. T. V. Kirillova. Tver’: Izd-vo TvGU, 2008. 114 p. Podol’skaya N. V. Narodnye geograficheskie terminy v roliterminov nauchnyh [Folk geographical terms functioning as scientific terms] // Voprosy geografii. Sb. 81. Mestnye geogra-ficheskie terminy [Issues in geography. 1970. Iss. 81. Local Geographical Terms] / otv. red. E. M. Pospelov, N. I. Tolstoj. M.: Mysl’, 1970. Pp. 54–59. Varnikova E. N. Tel’mograficheskaya terminologiya v mikrotoponimii Srednego Posuhon’ya: [na primere terminov, oboznachayushchih boloto] [Telmographic terminology in the microtoponymy of the Middle Reaches of the Sukhona River (as exemplified by terms denoting swamps)] // Slovo i tekst v kul’turnom soznanii epohi [Word and Text in the Cultural Consciousness of the Epoch]: sb. nauch. tr. CH. 4 / otv. red. G. V. Sudakov. Vologda: VGPU, 2010. Pp. 106–110. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 32–46 Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной устаревшей лексикой Мария Владимировна Боброва Институт лингвистических исследований РАН

Настоящая публикация связана с совершенствованием принципов лексикографического описания диалектной лексики. На примере отдельных слов в говорах Пермского края автор показал, что сопоставление с академическими словарями XVIII–XXI в. позволяет выявить в территориальных диалектах лексемы активного запаса, соотносительные с литературной лексикой, имеющей статус устаревшей. В отдельных случаях можно предположить ошибочность пометы «устарелое» либо ошибочность ее отсутствия в словарях литературного языка. Сделан вывод о необходимости отражения в региональных словарях лексики указанной группы, а также о том, что наличие пометы «устарелое» не может служить основанием для автоматического отклонения слова от лексикографирования в диалектном словаре без проведения дополнительного анализа. Ключевые слова: диалектная лексикография, академические толковые словари литературного языка, источниковая база, устаревшая лексика, русские говоры Пермского края. Мы обратились к вопросам, которые в конечном итоге нацелены на совершенствование принципов лексикографического описания региональной лексики. В настоящей статье сосредоточимся на особенностях функционирования в говорах слов, которые в литературном языке являются устаревшими. Иллюстрациями послужат материалы картотеки «Словаря русских говоров севера Пермского края» (далее — СРГСПК), изученные нами при подготовке второго выпуска словаря (отрезок Г–Д). Источником для сопоставления выступает, в первую очередь, наиболее авторитетный «Большой академический Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной... 33 словарь русского языка» (далее в тексте — БАС-3), а также иные словари русского языка («Словарь русского языка» под ред. А. П. Евгеньевой (далее в тексте — МАС)), «Большой толковый словарь русского языка» под ред. С. А. Кузнецова (далее в тексте — БТСРЯ), словарь под ред. С. И. Ожегова — Н. Ю. Шведовой, др. В начале работы над СРГСПК коллективом авторов были разработаны принципы отбора лексики для словаря, среди них — решение о включении в словник не только собственно диалектных элементов, но также, в частности, тех, которые представлены в современных словарях литературного языка как устарелые (СРГСПК 1: 5). Считаем это решение достаточно обоснованным с учетом того, что СРГСПК является словарем синхронным. Включение же лексики, не востребованной в речи носителей литературного языка, но сохраняющей коммуникативную ценность для диалектоносителей, позволяет отражать актуальные процессы и тенденции в русском национальном языке в целом. Как известно, начиная со словаря Д. Н. Ушакова, отечественными лексикографами используются специальные пометы для отражения устаревшей лексики. Обычно предпочитают пометы «стар.» при указании на давность архаизации слов и ЛСВ, «устар.» при относительно недавно вышедших из употребления лексемах и отдельных значениях. Помимо них в зоне толкования могут использоваться описательные конкретизаторы типа «в Древней Руси», «во времена татаромонгольского ига на Руси в 13–15 вв.», «в старину», «в дореволюционной России», «в советское время» и под. Чаще всего система помет не соотносится с принятым в современной лингвистической теории делением устаревших слов на историзмы и архаизмы либо не выдерживается во всем объеме словаря. Ср., например, в «Большом толковом словаре русского языка»: «Устар. (устарелое) — для слов, вышедших из употребления и используемых как выразительное средство имитации речи прошедших эпох; Ист. (историческое) — для слов, обозначающих реалии и понятия старины» (БТСРЯ: 15). 34 М. В. Боброва В каких-то случаях пометы устанавливают лишь историческую перспективу в употреблении отдельных слова. Однако еще Ф. П. Филин в статье «О новом толковом словаре русского языка» поставил вопрос о полифункциональности академического словаря и помет в нем: «Нормативный словарь русского языка должен быть “лексикографическим зеркалом” русской литературной лексики в ее современном состоянии, т. е. словарем, в котором должна найти свое отражение лексическая система литературного языка с ее закономерностями. <…> Конечно, не следует ставить знаки равенства между отмершими словами и архаизмами, функционирующими в современном литературном языке в качестве определенного стилистического средства (принятая в словарях помета “устарелое” не дифференцирует эти принципиально различные явления). Архаизмы как неотъемлемая часть современной языковой системы должны помещаться в словаре. Особо стоит вопрос об отмерших языковых явлениях, восстанавливаемых писателями в исторических произведениях в качестве языкового колорита описываемой эпохи. При решении вопроса о привлечении этих произведений в списки источников словаря следует проявлять осторожность и сдержанность» [Филин 1963: 186–187]. Возможно, в силу этого в наиболее поздних словарях нередко сочетается указание на архаизацию и стилистические особенности функционирования слов. Так, например, в МАС можно встретить сочетание помет «разг. уст., теперь ирон.», «уст., теперь шутл.» и под. «Большой академический словарь русского языка», который в определенном смысле подводит итог всей истории развития литературного языка, «представляет собой уникальную сокровищницу русской лексики XIX–XXI вв. БАС — словарь не только собственно литературного языка, он содержит и широкие пласты сугубо современной обиходно-разговорной и специальной лексики» [Горбачевич, Герд 2004: 5]. По этой причине в нем «в необходимых случаях применяется соединение помет: а) устар. поэт, устар. прост., устар. разг. — соединение помет означает, что устарелое слово или значение уже в XIX в. имело поэти- Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной... 35 ческий, просторечный или разговорный характер; б) устар. и прост., устар. и разг., устар. и обл. — соединение помет означает, что устарелое слово в прошлом было нейтральным, а в современном языке употребляется с дополнительной стилистической окраской» (БАС-3 1: 26)1. Предметом изучения в настоящей статье стали диалектизмы, зафиксированные в говорах Пермского края и сопровождающиеся в словарях литературного языка какими-либо указаниями на архаизацию. Например, запись в Соликамском районе Пермского края: Богаты мужики жили хорошо, тепло и на войну не ходили. Вот Егор-от: изба была матерушша, сем да шесь коров доили, копили богатство. На ихном-то капитале я бы до смерти прожила. Как они нас донимали! Демишиха всё говорила: «А худо робите, потому голо живитé» (Пеняхина Солик.) — позволяет выделить диалектизм голо́, наречие со значением ‘не имея достаточных средств к существованию, бедно, убого’. Ср.: БАС отмечает слово голо́, которое выступает в близком, теперь устаревшем значении ‘об отсутствии у кого-л. средств к существованию, имущества и т. п.’ и только в роли предикатива (является словом категории состояния): Уж это первое дело — долг отдать.. Бедно, голо, да зато совесть спокойна. А. Островский. Правда, хорошо.. (БАС-3 4: 266). МАС не фиксирует наречия или слова категории состояния в близком значении совсем. Впрочем, наречие голо́ ‘бедно, убого’ зафиксировано в XIX в. (Слов. Акад. 1789–1794 1: 194; Слов. Акад. 1847 1: 272; Слов. Акад. 1891–1930 1.2: 852), в аналогичном значении в ярославских говорах отмечен фразеологизм голо́ на́ голо (жить) ‘очень бедно (жить)’ (СРНГ 6: 297). Полагаем, перед нами пример типичного расхождения литературного языка и местных говоров с уходом слов в пассивный запас в первом и с сохранением активности употребления во вторых, что требует обязательного отражения таких слов в диалектных словарях. 1 Подробнее об отражении устарелой лексики в современных словарях см. [Грудева 1996; Емельянова 2015], др. 36 М. В. Боброва Аналогичный пример транспозиции общеупотребительного слова в сферу обиходной коммуникации являют собой лексемы до́лгий ‘протяженный в длину, длинный’, долгова́тый ‘довольно длинный’. Отмеченные в нейтральной стилистической позиции в словарях XVIII–XIX вв. (Слов. Акад. 1789–1794 2: 707, 708; Слов. Акад. 1847: 345, 346; Слов. Акад. 1891–1930 1.3: 1092, 1093), уже с 1930-х гг. они квалифицируется как слова, ограниченные в употреблении: устарелое и областное (Ушаков 1: 753), устарелое и просторечное (БАС 3: 932; МАС 1: 422; БАС-3 5: 228), устарелое (БТСРЯ: 271). Но в Пермском крае они сохраняют свою активность (количество примеров велико и поэтому ограничено нами): Боронили боронами, срубят ёлку, оставят сучья долги, свяжут чурбаки долговатые и боронят (Бигичи Черд.); Носил кафтан долгой (Камгорт Черд.); Ну раньше чё там одевались? Не как нонче одеваются. Юбка долгая, кофта (Вильгорт Черд.); Литовкой траву косили. Железная. Широтой такая — мужику долгая, тебе короткая (Редикор Черд.); Молотило — ето екая палка, пришита к кожицьке, тожно опеть долгая палка (Марушева Черд.); [Телега называется] долгуша, потому что долгая (Касиб Солик.); У тебя волосы долгие, так и космыння. Причёсан, так какая уж космыння (Камгогрт Черд.); Узенько, а шибко долгое озеро-то (Митрофаново Черд.); Летит муха белая, долгая (Дий Черд.); др. Более того, в пермских говорах семантика слова до́лгий получает развитие в оттенках ‘высокий’: Ле, какой долгой, то головой-то и стукатся (Мартино Краснов.); У одного-то долгая шапка была, у другого-то недолгая (Тагъящер Черд.); Крапива шибко долгая. На руки бросатся (Редикор Черд.); Иду, иду, иду. Чё тако? Куда же я иду? Лес долгой, большушшой (Вильгорт Черд.); ‘имеющий высокое голенище (об обуви)’: Осенью да весной здесь грязина бывает — долгие сапоги нужны (Бондюг Черд.); Мужички на охоту ходят. У их сапоги есть долгие (Вильгор Черд.). Фиксируются новые словообразовательные звенья с таким значением (до́лгущий): У меня стрижовка внучка, бойкая да долгушша, долгая да тонкая (Вильгорт Черд.). Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной... 37 Основанием для включения слова в диалектный словарь могут послужить стилистические особенности его употребления в говорах. Например, в «Словаре Академии Российской» без каких-либо помет помещены слова грамоте́й и грамоте́йка ‘искусный, знающий читать, писать’ (Слов. Акад. 1789–1794 1: 318), нейтральными они являются и в словаре В. И. Даля (‘кто знает грамоте, умеет читать, или читать и писать’ (Даль, 3-е изд. 1: 963)), ироничными — по мнению Я. К. Грота и А. А. Шахматова (Слов. Акад. 1891–1930 1.2: 893). По данным БАС, эти устаревшие слова выступали в значениях ‘грамотный человек’ и ‘женск. к грамотей’, соответственно, и в литературном языке XIX в. были нейтральными, позднее приобрели разговорный характер («устар. и разг.»), на современном этапе обычно употребляются в целях иронии (БАС-3 4: 376); эта же точка зрения прослеживается в словарях под ред. Д. Н. Ушакова («разг. и устар.» (Ушаков 1: 615)), под ред. С. А. Кузнецова («устар. и ирон.» (БТСРЯ: 225)). Сниженность окраски лексем подтверждается и другими словарями, но если составители БАС с опорой на цитаты из произведений А. С. Пушкина и Ф. М. Достоевского сделали вывод о том, что слова были разговорными (ср. также «разг.» в (МАС 1: 342)), то то составители словаря 1847 г. относили их к «простонародным» (просторечным) (Слов. Акад. 1847 1: 188). Просторечными они представлены и составителями «Словаря современного русского литературного языка» (БАС 3: 364). Записи диалектной речи в Пермском крае свидетельствуют о том, что для носителей говоров это нейтральные или одобрительные слова активного запаса, и можно говорить об их принадлежности к стилистическим диалектизмам, ср.: Грамотей, который знает много (Редикор Черд.); Грамотейка, дак про женщину (Пянтег Черд.); Какой-де он грамотей, она грамотейка (Камгорт Черд.). В говорах значение данных лексем ближе к значению ‘сведущий в книжном деле; книжник’, нейтральному в к. XIX в. (Слов. Акад. 1891–1930 1.2: 893), устаревшему к сер. XX в. (с пометой «устар.» в (БАС 3: 364)). Не случайно они нашли 38 М. В. Боброва отражение в некоторых диалектных словарях (АОС 10: 24; СРГК 1: 388; др.). Лексема допроси́ться ‘настойчиво расспрашивая, узнать что-л.; выспросить’ — редкий пример параллелизма лексико-семантических процессов в литературном языке и в местных говорах. Вплоть до МАС слово подавалось как нейтральный общеупотребительный элемент, но с 2000 г. оно квалифицируется как разговорное (БТСРЯ: 276; БАС-3 5: 286). В пермских говорах лексема была зафиксирована единожды в 1971 г.: Мне ить допроситься надо что к чему, а они гуляют; а ведь какая гульба, робить надо (Аниковская Черд.). Соответственно, данное слово следует отклонить от лексикографирования, поскольку оно никогда не обладало территориальными ограничениями в употреблении, стилистически тождественно лексеме в литературном языке. Необычна ситуация с лексемой де́лать, которая в значении ‘устраивать, организовывать, обеспечивать’ не представлена ни в одном академическом словаре литературного языка, кроме БАС, в котором она сопровождена пометой «устаревающее». И ср. в пермских говорах, демонстрирующих ее активность, что необходимо отразить в диалектном словаре: Вечёрки все делали (Мартино Краснов.); Да раньше игришша этакие делали (Вильгорт Черд.); Ну, всё какая-то перестройка, это уж этот Горбачёв делат, чё он перестраивает, каку-то перестройку делат (Вильгорт Черд.); Вецер делают, своих собирают (Лекмартово Черд.); Надо поиграть, игру делали (Камгорт Черд.); Раз она уж просваталася, начинают там вечер делать будут. Да свадьба будё да всё (Покча Черд.); Ну как сказать, какая уж она [свадьба] роскошная была, не роскошная никакая. А, ето у меня свекровка, значит, сделала там пиво, заняла деньги. Вот. Ак сё ровно как-то делали вечерок (Коэпты Черд.); Старуха умерла, год [т. е. поминки через год после смерти] делают (Мартино Краснов.). В отдельных случаях к словам с пометой «устарелое» следует подходить с осторожностью. Рассмотрим широко Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной... 39 употребительное в пермских говорах слово го́лбе́ц. Слово регулярно фиксировалось в академических словарях русского языка, начиная с 1780 г. Так, в трехъязычном словаре И. Нордстета имеется статья го́лбец с толкованием на немецком и французском языках: ‘дощаной шкаф рядом с печью в крестьянских домах’ (Нордстет 1: 137). Специфичность данного элемента именно для крестьянского жилища подчеркивалась и позднее, в большинстве словарей лексема подана с ограничительными пометами: малороссийское — голбе́ц ‘1) отгородка, чулан в покое, 2) сход подле печи в кладовую под полом находящуюся, иначе называется подполье’ (Слов. Акад. 1789–1794 2: 176); северное, восточное и сибирское — го́лбец, го́лбчик, го́бец ‘род примоста, загородки, чулана или казенки в крестьянской избе, между печью и полатями; припечье, со ступеньками для всхода на печь и на полати, с дверцами, полочками внутри и с лазом в подполье; чулан называется верхним, а подполье нижним голбцем. Иногда голбец бывает не у входа и полатей, а за перегородкой, в стряпной, за печью (яросл[авское])’ (Даль, 3-е изд. 1: 903); областное — голбе́ц ‘отгородка в избах при печах, в которой находится сход в подполье’ (Слов. Акад. 1847 1: 272), го́лбе́ц ‘отгородка в виде клети, чулана, устраиваемая в жилой избе за русской печью‘ (Ушаков 1: 585), го́лбец и (реже) голбе́ц ‘отгородка или чулан в крестьянской избе возле русской печи со спуском в подполье, а также само подполье’, ‘деревянная лежанка подле русской печи’ (БАС 1: 209), го́лбец ‘отгородка или чулан в крестьянской избе (возле русской печи) со спуском в подполье, а также самое подполье’ (МАС 1: 324); народноразговорное («для слов, указывающих на принадлежность к ненормированной народной речи и используемых в текстах как средство сниженной экспрессии» (БТСРЯ: 15)) — го́лбе́ц ‘1) приступок у русской печи, 2) в крестьянской избе: отгороженное место возле русской печи, чулан со спуском в подполье, 3) в крестьянской избе: подполье, чулан’ (там же: 214). Развернутая статья представлена в «Словаре русских народных говоров» (10 лексико-семантических вариантов (ЛСВ) 40 М. В. Боброва (СРНГ 6: 284–287)), в «Архангельском областном словаре» (4 ЛСВ (АОС 9: 219–220)), «Новгородском областном словаре» (4 ЛСВ (НОС 2010: 171)), «Словаре русских говоров Карелии и сопредельных областей» (4 ЛСВ (СРГК 1: 352)), других. Территориальное ограничение в употреблении не оговорено лишь в словаре Я. К. Грота — А. А. Шахматова (‘1) отгородка или чулан в крестьянской избе, при печке, со сходом в подполье, 2) лежанка у печки’ (Слов. Акад. 1891–1930 1.2: 838)). Вопреки сложившейся традиции, в БАС помета, указывающая на территориальные ограничения, была снята. Первый ЛСВ ‘приступок у русской печи в крестьянской избе’ (с опорой на цитаты из произведений А. Ф. Писемского и В. Г. Распутина и, вероятно, из-за поддержки вариантом го́лбчик в этом же значении в произведениях Е. Н. Пермитина и А. С. Иванова) представлен как активное значение слова в литературном языке. Второй ЛСВ ‘подполье, подвал в крестьянской избе’ (с опорой на цитаты из произведений Д. Н. Мамина-Сибиряка и А. Я. Яшина) сопровождается пометой «устар.». В картотеке СРГСПК указанная лексема в варианте го́лбец представлена значительным количеством ЛСВ, реализуемых в десятках контекстов: ‘подполье под жилой частью дома’, ‘подвальное помещение, приспособленное для жилья; подклет’, ‘ход в подвал’, ‘служащая хозяйственным помещением деревянная пристройка к русской печи, в которой обычно находится вход в подполье’, ‘пристройка к печи в виде широкой лавки-ящика с люком, ведущим в подвал’, ‘лежанка из досок для спанья, расположенная ниже верхнего края печи над входом в подполье’, ‘лавка, пристроенная к русской печи’, ‘возвышающаяся над крышей часть дымохода’. Это вершина словообразовательного гнезда: голбечо́к, го́лбик, го́лбица, го́лбичек, го́лбчик, го́лбечный, го́лбешный. С нашей точки зрения, данные словарей и материалы картотеки СРГСПК позволяют рассматривать лексему го́лбе́ц не в качестве устарелого элемента в литературном языке, но в качестве диалектного слова, употребляемого в художественных текстах о жизни крестьянства для создания опре- Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной... 41 деленного колорита. Это диктует необходимость последовать примеру большинства наших предшественников и включить гнездо с вершиной го́лбец в разрабатываемый нами словарь пермских говоров. Некоторые сложности вызывают лексемы, для которых статус устарелых академическими словарями не определяется, вопреки их реальному положению в современной языковой системе. В частности, это относится к лексеме горже́т ‘то же, что горжетка — деталь женского костюма — полоса меха или шкурка пушного зверя, которую в виде украшения носят вместо воротника’ (БАС-3 4: 306)), представленной в качестве основного варианта в МАС: горже́т ‘принадлежность женского туалета — полоса меха или шкурка зверя, носимая в качестве воротника’ при горже́тка ‘то же, что горжет’, без иллюстраций (МАС 1: 334). Ср. в пермских говорах: Горжет — воротник из меха длинный, с кистями носили раньше (Покча Черд.); Горжет из куницы был (Покча Черд.); Горжет — воротник до пояса разных размеров, отдельно покупали, застёгивалась на цепочку, из всякого меха (Бондюг Черд.). Языковой (коммуникативный и читательский) опыт подсказывает, что едва ли данное слово до сих пор входит в активный запас литературного языка. Наши сомнения поддерживаются иллюстративным материалом в словарной статье БАС. Обнаруживается, что первая из двух цитат взята из описания одеяния царя в авторской сказке XIX в., во втором случае это описание деталей одежды знати в предыдущие эпохи из книги М. Н. Мерцаловой «История костюма». Другими словарями такое противоречие преодолевается, ср.: соответствующей пометой «устар.» словарная статья сопровождается в «Большом толковом словаре русского языка» под ред. С. А. Кузнецова (БТСРЯ: 220), в «Толковом словаре иноязычных слов» Л. П. Крысина (ТСИС: 216). Косвенным свидетельством такого положения является то, что в словаре Я. К. Грота — А. А. Шахматова соответствующие словарные статьи отсутствуют; в словаре Д. Н. Ушакова имеется статья горже́тка «разговорное»; в 17-томном словаре представлен 42 М. В. Боброва только вариант горже́тка, вариант горже́т не рассматривается и не представлен даже в справочной зоне. Становится очевидным, что вариант горже́т, достаточно поздно вошедший в русский язык (ни один из двух вариантов не представлен, например, в «Словаре Академии Российской», в «Словаре церковно-славянского и русского языка»), очень быстро вышел из употребления в литературном языке, будучи вытесненным русифицированным суффиксальным вариантом. Местные говоры демонстрируют его сохранность. Аналогичны сомнения в способности лексемы гребо́к выступать в качестве слова активного запаса. Основной ЛСВ лексемы ‘кормовое или рулевое весло на плоту, барже и т. п.’ поддержан иллюстрацией из повести И. М. Зыкова «Три аксиомы» — в описании жизни на р. Мезени: Плывут на пароме обычно два человека и вносят поправки в курс энергичными взмахами гребков — гигантских весел, приделанных спереди и сзади. Цитата коррелирует с записями в Пермском крае: Гребок — руль на плоту [жердь]. На плоту делали два гребка — на один и на другой конец. На плотах возвращались домой с рыбалки (Велгур Краснов.). Вместе с тем оттенок ‘короткое с широкой лопастью весло без уключины’ находит значительно более широкое употребление в литературе о путешествиях по миру (БАС-3 4: 394). Сравним с данными иных словарей: слово отсутствует в «Словаре Академии Российской» (там, как и в словаре И. Нордстета, присутствует только вариант гребло́ ‘весло’ (Нордстет 1: 144; Слов. Акад. 1789–1794 2: 326)); с иными значениями представлено в «Словаре церковно-славянского и русского языка» (Слов. Акад. 1847 1: 290), в словаре Д. Н. Ушакова (Ушаков 1: 619); в МАС с опорой на цитату из произведения Н. Н. Миклухо-Маклая о путешествиях представлен специфичный ЛСВ ‘короткое (кормовое или рулевое) весло’ (МАС 1: 345), частично соответствующее толкованию в «Словаре современного русского литературного языка» ‘короткое (кормовое или рулевое) весло; лопата для размешивания глины, извести и т. п.’, которое сопровождается пометой Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной... 43 «областное» (БАС 3: 386), и в «Большом толковом словаре русского языка» (‘короткое (кормовое или рулевое) весло на плоту, барже и т. п.’), которое соотносится с дефинициями в БАС и в МАС и пометами не сопровождается (БТСРЯ: 227). Наиболее развернутое семантическое описание находим в словаре тезаурусного типа Я. К. Грота — А. А. Шахматова: ‘4) кормовое весло вм. руля, потесь; также: весло ручное, короткое (в виде лопаты), которым гребут прямо из рук, не упирая его в кочеток (уключину); 5) вообще: весло’ (Слов. Акад. 1891–1930 1.2: 901). Делается вывод, что в литературной речи данное слово употребляется в специфичных текстах путешественников, в специфичном значении. Ожидаемо с мнением составителей БАС и МАС не согласились авторы многих диалектных словарей, включившие данную единицу, например: гребо́к ‘весло’ (ОСВГ 3: 64; СГРС 3: 126; СРГК 1: 391; СРГНП 1: 154), ‘большое весло, которым пользуются на плотах для ускорения хода’ (СВГ 1: 128), ‘весло / большое весло, которым пользуются на барках, плотах для ускорения их хода / барочное огромное весло / короткое весло в виде лопаты, которым гребут, не закрепляя его в уключине / кормовое рулевое весло / короткое (кормовое или рулевое) весло // весла из жердей для лодок’ (СРНГ 7: 126), др. Можно предположить, что если в литературной речи употреблялась лексема гребо́к ‘весло’, то оно устарело. Еще более вероятно, что мы наблюдаем проникновение в литературную речь отдельных диалектных элементов, а затем закрепление одних и устаревание других. В конечном итоге на современном этапе слово гребо́к является диалектным. Мы приходим к следующим выводам. 1) В русских говорах Пермского края фиксируется активная лексика, которая, по данным академических словарей, является устаревшей или устаревающей в литературном языке. В принадлежности к активному запасу слов проявляется региональная специфика таких слов, и они должны отражаться в диалектных словарях. Отклоняться от лексикографирования должны слова, устаревшие одновременно и в литературном 44 М. В. Боброва языке, и в диалектах, никогда не обладавшие какими-либо территориальными ограничениями в употреблении. 2) Отдельные единицы демонстрируют развитие семантики и способность образовывать новые слова, специфику стилистической окраски. 3) Отмечен случай, в котором мы предполагаем ошибочность пометы «устарелое» в БАС в отношении диалектного слова (го́лбе́ц). 4) Есть примеры отсутствия пометы «устарелое» при словах, которые являются такими по факту. 5) Помета «устар.» в академическом словаре литературного языка не может служить основанием для автоматического отклонения лексики от лексикографирования в словаре диалектном. Необходимо учитывать показания других словарей, специфику используемого составителями академических словарей иллюстративного материала (например, текстов с привлечением диалектных слов для создания определенного колорита в художественной литературе или текстов, значительно отстоящих по времени создания от момента составления словаря), данные картотеки разрабатываемого диалектного словаря. Сокращения названий районов Пермского края Краснов. — Красновишерский район Солик. — Соликамский район Черд. — Чердынский район Литература Горбачевич К. С., Герд А. С. Предисловие // Большой академический словарь русского языка. Т. 1. А — Бишь / гл. ред. К. С. Горбачевич. М., СПб.: Наука, 2004. С. 3–6. Грудева Е. В. Хронологически отмеченная лексика в современном русском языке и ее лексикографическая интерпретация: дис. … канд. филол. наук. СПб., 1996. 216 с. Пермские диалектизмы, соотносительные с литературной... 45 Емельянова О. Н. Устаревшая лексика в системе языка (по материалам толковых словарей современного русского языка) // Экология языка и коммуникативная практика. 2015. № 2. С. 48–69. Филин Ф. П. О новом толковом словаре русского языка // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. Т. XXII. Вып. 3. М., 1963. С. 177–189. Perm Dialectisms Related to the Archaic Vocabulary of Standard Russian Maria V. Bobrova Institute for Linguistic Studies, RAS

This publication is related to the improvement of the principles of lexicographic description of dialect vocabulary. Using the example of individual words in the dialects of the Perm Region, we demonstrate that comparison with academic dictionaries published from the 18th to the 21st century makes it possible to identify active vocabulary items in territorial dialects that correlate with Standard Russian set of archaic and obsolete words. In some cases, it is possible to assume the incorrectness of the mark “obsolete” or its absence in Standard Russian dictionaries. We come to the conclusion that it is necessary to record the lexemes of this group in regional dictionaries, as well as that the presence of the “obsolete” mark cannot serve as a basis for automatic rejection of a word and excluding it from a dialect dictionary without additional analysis. Key words: dialect lexicography, academic explanatory dictionaries of the standard language, source base, archaic vocabulary, Perm Krai. References Emel’yanova O. N. Ustarevshaya leksika v sisteme yazyka (po materialam tolkovyh slovarej sovremennogo russkogo yazyka) [Archaic vocabulary in the language system (based on the materials of explanatory dictionaries of the modern Russian language) // Ekologiya yazyka i kommunikativnaya praktika [Ecology of language and communicative practice]. 2015. № 2. Pp. 48–69. 46 М. В. Боброва Filin F. P. O novom tolkovom slovare russkogo yazyka [On the new explanatory dictionary of the Russian language] // Izvestiya AN SSSR. Otdelenie literatury i yazyka [Bulletin of the USSR Academy of Sciences. Department of Literature and Language]. T. XXII. Vyp. 3. M., 1963. Pp. 177–189. Gorbachevich K. S., Gerd A. S. Predislovie [Introduction] // Bol’shoj akademicheskij slovar’ russkogo yazyka [Great academic dictionary of the Russian language]. T. 1. A — Bish’ / gl. red. K. S. Gorbachevich. M., SPb.: Nauka, 2004. Pp. 3–6. Grudeva E. V. Hronologicheski otmechennaya leksika v sovremennom russkom yazyke i ee leksikograficheskaya interpretaciya: dis. … kand. filol. nauk [Chronologically marked vocabulary in modern Russian and its lexicographic interpretation: PhD thesis]. SPb., 1996. 216 p. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 47–63 Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения Игорь Вадимович Бродский Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена

В предлагаемой статье автор делает попытку сравнить письменную форму вепсского языка, принятую в Республике Карелия, с диалектами с целью уточнения ее диалектной базы и выявления наиболее близких к ней говоров. Для этого проводится сравнение именной и глагольной словоизменительной системы, а также уточняется представленность в письменном языке ряда языковых явлений, характерных для различных вепсских диалектов и говоров. В отношении лексики дается краткая характеристика отбора диалектных слов для письменного языка. В целом на основе анализа проведенного сравнения можно сделать вывод о том, что грамматические явления диалектов внедрены в письменный язык по признакам частотности, а также их наличия в восточных говорах среднего диалекта. Лексика южного диалекта допущена в письменный вепсский язык в ограниченном объеме. Ключевые слова: финно-угорские языки, прибалтийско-финские языки, письменный вепсский язык, именное словоизменение, глагольное словоизменение, вепсские диалекты. В данной статье мы сравниваем письменный вепсский язык, используемый в Петрозаводске, с диалектами и важнейшими говорами вепсского языка. Цели работы: 1) установить, в какой степени различаются письменный язык и тот, на котором говорят носители; 2) уточнить диалектную базу письменного языка. Мы рассматриваем только различия в словоизменении и лексике, так как полагаем, что именно они являются наибольшими. Различия, относящиеся к фонетике и словообра- 48 И. В. Бродский зованию, также существенны, но в меньшей степени. К первым можно отнести, например, соответствие звука [j] в южном и большинстве говоров среднего диалекта звукам [d’] (в северном диалекте) или [g’] (шимозерский говор); ко вторым — наличие специфических словообразовательных суффиксов (особенно в южном диалекте). Явлениям синтаксиса автор намерен посвятить отдельную статью. Северный и южный диалекты вепсского языка показывают большую цельность языковых явлений, различия между отдельными говорами в них небольшие. Что же касается среднего диалекта, то он состоит из множества говоров и групп говоров, заметно различающихся между собой. В нашей работе мы представляем только ладвинский говор (западные говоры среднего диалекта) и группу т. наз. белозерских говоров. При этом следует учесть, что ладвинский говор по своим явлениям несколько отличается от соседних оятских говоров. Намерение показать грамматические особенности всех говоров среднего диалекта привело бы к неоправданному увеличению объема информации и неудобствам в ее восприятии, поэтому мы представляем в данной работе один из наиболее документированных говоров среднего диалекта — ладвинский. Информация для данной работы почерпнута нами из ряда источников (основные: [Хямяляйнен 1966; Зайцева, Муллонен 1969; Зайцева 1981а; Grünthal 2015], (ЛАВЯ)); именное словоизменение дается в основном по монографии Н. Г. Зайцевой «Именное словоизменение в вепсском языке» [Зайцева 1981б], глагольное словоизменение — по работе того же автора «Вепсский глагол» [Зайцева 2002]. Транскрипция диалектных форм максимально упрощена нами для облегчения сравнения. Вначале рассмотрим именное и глагольное словоизменение, сравнивая формы письменного вепсского языка и трех диалектов. Для сравнения мы берем те фрагменты парадигм склонения и спряжения, а также такие формы падежных и лично-числовых показателей, в которых обнаруживаются наиболее существенные различия. Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения 49 Именное словоизменение 1. показатель «нового» пролатива письменный язык: -dme северный диалект: пролатив неизвестен, вместо него употребляется конструкция с послелогом möto — ted möto ‘по дороге’ средний диалект: -(d)me, -(d)mö, -(d)med южный диалект -dmu, -mu, -(d)med 2. показатель комитатива письменный язык: -nke северный диалект: -nke, а также конструкция с послелогом möto: tütart möto ‘с дочкой’ средний диалект (западные говоры): -(n)ke средний диалект (белозерские, капшинские говоры): -(d) me, -(d)mö, -(d)med южный диалект: -dmu, -mu, -(d)med 3. показатель I аппроксиматива письменный язык: -nno северный диалект: -nno средний диалект (западные говоры): -nno средний диалект (белозерские говоры): -nlou, -nlo, -nlu, -nnu южный диалект: -nlon, -lon, -noo 4. показатель II аппроксиматива письменный язык: -nnoks северный диалект: II аппроксиматив неизвестен, вместо него употребляется I аппроксиматив средний диалект (западные говоры): -nnost средний диалект (белозерские говоры): -nnoks, -nloks южный диалект: -lost(e), -lest, -nost, -nlost, -nnoste 5. показатель эгрессива письменный язык: -nnopäi северный диалект: -nnopäi (редкое употребление) средний диалект: -nnopäi, -nnopei южный диалект: -lonpää, -lompää 50 И. В. Бродский 6. показатель I терминатива письменный язык: -hVsai (–zesai), где качество гласного V зависит от качества последнего гласного словоизменительной основы северный диалект: -hVs(s)ei (–zes(s)ei), где качество гласного V зависит от качества последнего гласного словоизменительной основы средний диалект: -hVsei (–zesei), где качество гласного V зависит от качества последнего гласного словоизменительной основы южный диалект: -hVsaa (–zesaa), где качество гласного V зависит от качества последнего гласного словоизменительной основы 7. показатель II терминатива письменный язык: -lesai северный диалект: -les(s)ei, -les(s)ai средний диалект: -lesei, -lesai южный диалект: -lesaa 8. показатель I адитива письменный язык: -hVpäi (–zepäi), где качество гласного V зависит от качества последнего гласного словоизменительной основы северный диалект: -hVpäi (–zepäi), где качество гласного V зависит от качества последнего гласного словоизменительной основы средний диалект: -hVpei (–zepei), где качество гласного V зависит от качества последнего гласного словоизменительной основы южный диалект: -hVpää (–zepää), где качество гласного V зависит от качества последнего гласного словоизменительной основы 9. показатель II адитива письменный язык: -lepäi северный диалект: -lepäi, -lopäi средний диалект: -lepei, -lopäi южный диалект: -lepää Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения 51 Основные диалектные различия в облике падежных показателей, как видно из представленного описания, относятся к падежам позднего агглютинативного происхождения. Выбор формы падежного показателя в письменном языке не отличается последовательностью: в разных случаях он пал на формы различных диалектов и говоров. В этом плане особенно обращает на себя внимание показатель II аппроксиматива, характерный лишь для белозерских говоров среднего диалекта, имеющих незначительное число носителей. Кроме того, в письменном языке в последнее время игнорируется так называемое неполное согласование в падеже определения-прилагательного и определяемого. Это явление состоит в том, что падежный показатель определенияприлагательного лишен агглютината, образующего вместе с ним комплексный падежный показатель определяемого. Например, в словосочетании sures pertišpei ‘из большого дома’ мы ожидаем полного согласования определения и определяемого в числе (единственном) и падеже (элатив); тем не менее, определение имеет форму инессива, а определяемое — элатива. Причина этого в том, что показатель элатива исторически сформировался с участием агглютината послеложного происхождения следующим образом: *sures pertiš päin’ > *sures pertišpäin’ > sures pertišpei Конечно, послелог, участвовавший в формировании показателя элатива, мог использоваться лишь один раз — после определяемого слова: двойное его употребление (и после определения, и после определяемого слова) было исключено. Тем не менее, в сегодняшнем письменном языке (петрозаводский вариант) указанное словосочетание записывается так: surespäi pertišpäi. Если подобные формы и могли в очень редких случаях встречаться в речи, то их происхождение — исключительно позднее. Подобное неполное согласование встречается и при склонении сложных числительных: номинатив: kaks’||tošt||kümne ‘двенадцать’ адессив: kahtel||tošt||kümnel 52 И. В. Бродский аблатив: kahtel||tošt||kümnelpei Примечательно, что в этом случае авторы письменного языка оставили те грамматические формы, которые наблюдаются в диалектах. Глагольное словоизменение Там, где это необходимо, в иллюстративных целях приводятся глаголы joda ‘пить’ и jodas (jodaze, jodakse) ‘напиться’ 10. лично-числовые показатели презенса изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: -m, -t, -ba северный диалект: -m, -t, -daze / -taze средний диалект: -mei, -mai; -tei, -tai; -das / -tas средний диалект (белозерские говоры): -m, -t, -das / -tas южный диалект: -maa, -taa, -ba(d) 11. лично-числовые показатели имперфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: -m, -t, -ba северный диалект: -m; -t; -dihe / -tihe — mei, -mai; -tei, -tai; -ba (juiba) средний диалект:(белозерские говоры): -m, -d, -ba южный диалект: -maa, -taa, -ba(d) 12. отрицательные формы имперфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: em jonugoi, et jonugoi, ei jonugoi северный диалект: em jodud, et jodud, ii jodud средний диалект: emei jonugoi, etei jonugoi, ii jonugoi средний диалект (белозерские говоры): em jonuhu, et jonuhu, ii jonuhu южный диалект: emaa jo, etaa jo, eba(d) jo 13. положительные формы перфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: olem jonuded, olet jonuded, oma jonuded северный диалект: olem jodud, olet jodud, oma jodud средний диалект: olemei jodud, oletei jodud, oma jodud Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения 53 средний диалект (белозерские говоры): olem jonuded, olet jonuded, oma jonuded южный диалект: olemaa jon(d), oletaa jon(d), oma jon(d) 14. отрицательные формы перфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: em olgoi jonuded, et olgoi jonuded, ii olgoi jonuded северный диалект: em olgoi jodud, et olgoi jodud, ii olgoi jodud средний диалект: emei uugoi jodud, etei uugoi jodud, ii uugoi jodud средний диалект (белозерские говоры): em uugoi jonuded, et uugoi jonuded, ii uugoi jonuded южный диалект: emaa ole jon(d), etaa ole jon(d), eba(d) ole jon(d) 15. положительные формы плюсквамперфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: olim jonuded, olit jonuded, oliba jonuded северный диалект: olim jodud, olit jodud, oldihe jodud средний диалект: olimei jonuded, olimei jonuded, oliba jonuded средний диалект (белозерские говоры): olim jonuded, olit jonuded, oliba jonuded южный диалект: oliimaa jon(d), oliitaa jon(d), oliiba jon(d) 16. отрицательные формы плюсквамперфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: em olnugoi jonuded, et olnugoi jonuded, ei olnugoi jonuded северный диалект: em oldud jodud, et oldud jodud, ii oldud jodud средний диалект: emei uunugoi jonuded, etei uunugoi jonuded, ii uunugoi jonuded средний диалект (белозерские говоры): em uunugoi jonuded, et uunugoi jonuded, ii uunugoi jonuded южный диалект: emaa olen(d) jon(d), etaa olen(d) jon(d), eba(d) olen(d) jon(d) 54 И. В. Бродский 17. положительная форма 3 лица единственного и множественного числа императива письменный язык: jogaha северный диалект: jogha средний диалект: (единственное число) laske job, okha jo(b); (множественное число) laske jodas, okha jo(das) средний диалект (белозерские говоры): jogha южный диалект: (единственное число) jogha или laske job; (множественное число) laske joba(d) 18. отрицательные (запретительные) формы множественного числа императива письменный язык: algam jogoi, algat jogoi, algha jogoi северный диалект: algam jogoi, algat jogoi, algoi jogoi средний диалект: augam jogoi, augat jogoi, laske ij jo или okha ij jo средний диалект (белозерские говоры): uugam jogoi, uugat jogoi, uugha jogoi южный диалект: aagam jo, aagat jo, laske ii jogoo 19. положительные формы презенса кондиционала, множественное число письменный язык: joižim, joižit, joižiba северный диалект: joižim, joižit, jodeiž средний диалект: juižimei, juižitei, juižiba средний диалект (белозерские говоры): joižim, joižid’, joižiba южный диалект: joižiimaa, joižiitaa, joižiiba 20. отрицательные формы презенса кондиционала, множественное число письменный язык: em joiži, et joiži, ei joiži северный диалект: em jodeiž, et jodeiž, ii jodeiž средний диалект: emei juižigoi, etei juižigoi, ii juižigoi средний диалект (белозерские говоры): em joiži, et joiži, ii joiži южный диалект: emaa joiž, etaa joiž, eba(d) joiž 21. положительная форма 3 лица множественного числа имперфекта кондиционала Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения 55 письменный язык: jonuižiba северный диалект: jodeniž средний диалект: jonuižiba средний диалект (белозерские говоры): jonuižiba южный диалект: jonuužiba 22. отрицательная форма 3 лица множественного числа имперфекта кондиционала письменный язык: ei jonuiži северный диалект: ii jodeniž средний диалект: ii jonuiži средний диалект (белозерские говоры): ii jonuiži южный диалект: ebad jonuuž 23. положительные формы перфекта кондиционала, множественное число письменный язык: oližim jonuded, oližit jonuded, oližiba jonuded северный диалект: oleižim jodud, oleižit jodud, oldeiž jodud средний диалект: oližimei jonuded, oližitei jonuded, oližiba jonuded средний диалект (белозерские говоры): oližim jonuded, oližid’ jonuded, oližiba jonuded южный диалект: oliižimaa jon(d), oliižitaa jon(d), oliižiba jon(d) 24. отрицательные формы перфекта кондиционала, множественное число письменный язык: em oliži jonuded, et oliži jonuded, ei oliži jonuded северный диалект: em oldeiž jodud, et oldeiž jodud, ii oldeiž jodud средний диалект: emei oleiži jonuded, etei oleiži jonuded, elež jonuded средний диалект (белозерские говоры): em oliži jonuded, ed oliži jonuded, ii oliži jonuded южный диалект: emaa oliž jon(d), etaa oliž jon(d), eba(d) oliž jon(d) 25. положительные формы плюсквамперфекта кондиционала, множественное число 56 И. В. Бродский письменный язык: olnuižim jonuded, olnuižit jonuded, olnuižiba jonuded северный диалект: olnižim jodud, olnižit jodud, oldeiž jodud средний диалект: uunuižimei jonuded, uunuižitei jonuded, uunuižiba jonuded средний диалект (белозерские говоры): uunuižim jonuded, uunuižid’ jonuded, uunuižiba jonuded южный диалект: oonižimaa jon(d), oonižitaa jon(d), oonižiba jon(d) 26. отрицательные формы плюсквамперфекта кондиционала, множественное число письменный язык: em olnuiži jonuded, et olnuiži jonuded, ei olnuiži jonuded северный диалект: em oldeiž jodud, et oldeiž jodud, ii oldeiž jodud средний диалект: emei uunuiži jonuded, etei uunuiži jonuded, ii uunuiži jonuded средний диалект (белозерские говоры): em uunuiži jonuded, et uunuiži jonuded, ii uinuiži jonuded южный диалект: emaa ooniž jon(d), etaa ooniž jon(d), eba(d) ooniž jon(d) возвратное спряжение 27. лично-числовые показатели презенса изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: -moiš, -toiš, -soiš северный диалект: -mei, -tei, -ze средний диалект: -moiš, -toiš, -soiš южный диалект: -moo, -too, -soo 28. лично-числовые показатели имперфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: -moiš, -toiš, -he северный диалект: -mei, -tei, -he средний диалект: -moiš, -toiš, -hezoiš южный диалект: -moo, -too, -hoo 29. отрицательные формы имперфекта изъявительного наклонения, множественное число Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения 57 письменный язык: em jonus, et jonus, ei jonus северный диалект: em jonuze или em jonuste, et jonuze или et jonuste, ii jonuze или ii jonuste средний диалект: emei jonusoiš, etei jonusoiš, ii jonusoiš средний диалект (белозерские говоры): em jonuksoi(š), ed jonuksoi(š), ii jonuksoi(š) южный диалект: emaa jonuzhoo, etaa jonuzhoo, ebad jonuzhoo 30. положительные формы перфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: olem jonus, olet jonus, oma jonus северный диалект: olem jonuze или olem jonuste, olet jonuze или olet jonuste, oma jonuze или oma jonuste средний диалект: olemei jonusoi, oletei jonusoi, oma jonusoi средний диалект (белозерские говоры): olem jonukse, oled jonukse, ii jonukse южный диалект: olemaa jonuzhoo, oletaa jonuzhoo, oma jonuzhoo 31. отрицательные формы перфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: em olgoi jonus, et olgoi jonus, ei olgoi jonus северный диалект: em olgii jonuze или em olgii jonuste, et olgii jonuze или et olgii jonuste, ii olgii jonuze или ii olgii jonuste средний диалект: emei uugoi jonusoi, etei uugoi jonusoi, ei uugoi jonusoi средний диалект (белозерские говоры): em uugoi jonukse, ed uugoi jonukse, ii uugoi jonukse южный диалект: emaa ole jonuzhoo, etaa ole jonuzhoo, ebad ole jonuzhoo 32. положительные формы плюсквамперфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: olim jonus, olit jonus, oliba jonus северный диалект: olim jonuze или olim jonuste, olit jonuze или olit jonuste, old’he jonuze или old’he jonuste 58 И. В. Бродский средний диалект: olimei jonusoi, olitei jonusoi, oliba jonusoi средний диалект (белозерские говоры): olim jonukse, olid’ jonukse, oliba jonukse южный диалект: oliimaa jonuzhoo, oliitaa jonuzhoo, oliiba jonuzhoo 33. отрицательные формы плюсквамперфекта изъявительного наклонения, множественное число письменный язык: em olnugoi jonus, et olnugoi jonus, ei olnugoi jonus северный диалект: em oldud jonuze или em oldud jonuste, et oldud jonuze или et oldud jonuste, ii oldud jonuze или ii oldud jonuste средний диалект: emei uunugoi jonus, etei uunugoi jonus, ei uunugoi jonus средний диалект (белозерские говоры): em uunugoi jonukse, ed uunugoi jonukse, ii uunugoi jonukse южный диалект: emaa olen(d) jonuzhoo, etaa olen(d) jonuzhoo, ebad olen(d) jonuzhoo 34. положительная форма 3 лица единственного и множественного числа императива письменный язык: jogahas северный диалект: jogahaze средний диалект: laske jose, okha jose; (редко) jogahas, jogasoiš средний диалект (белозерские говоры): jogahas южный диалект: jogahas, jogasoo 35. отрицательные (запретительные) формы множественного числа императива письменный язык: algam jogoiš, algat jogoiš, algha jogoiš северный диалект: algam jogiiže или algam jogiište, algat jogiiže или algat jogiište, algii jogiiže или algii jogiište средний диалект: uugam jogoiš; uugat jogoiš; laske ii jode, okha ii jode; (редко) uugha jogoiš средний диалект (белозерские говоры): uugam jogoiš, uugat jogoiš, uugha jogoiš южный диалект: aagam jode, aagat jode, laske ii jode Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения 59 36. положительные формы презенса кондиционала, множественное число письменный язык: joižimoiš, joižitoiš, joižihe северный диалект: joižimei, joižitei, joižihe средний диалект: joižimoiš, joižitoiš, joižihezoiš южный диалект: joižimoo, joižitoo, joižihoo 37. отрицательные формы презенса кондиционала, множественное число письменный язык: em joižihe, et joižihe, ei joižihe северный диалект: em joižihe, et joižihe, ii joižihe средний диалект: emei joižihezoiš, etei joižihezoiš, ii joižihezoiš средний диалект (белозерские говоры): em joižihe, et joižihe, ii joižihezoi(š) южный диалект: emaa joižihoo, etaa joižihoo, ebad joižihoo 38. положительная форма 3 лица множественного числа имперфекта кондиционала письменный язык: jonuižihe северный диалект: jonižihe средний диалект: jonuižihezoiš средний диалект (белозерские говоры) jonuižihezoi(š) южный диалект: jonižihoo 39. отрицательная форма 3 лица множественного числа имперфекта кондиционала письменный язык: ei jonuižihe северный диалект: ii jonižihe средний диалект: ei jonuižihezoiš средний диалект (белозерские говоры): ii jonuižihezoi(š) южный диалект: ebad jonižihoo 40. положительные формы перфекта кондиционала, множественное число письменный язык: oližim jonus, oližit jonus, oližiba jonus северный диалект: oleižim jonuze или oleižim jonuste, oleižit jonuze или oleižit jonuste, oldeiž jonuze или oldeiž jonuste средний диалект: oližimei jonusoi, oližitei jonusoi, oližiba jonusoi 60 И. В. Бродский средний диалект (белозерские говоры): oližim jonukse, oližid’ jonukse, oližiba jonukse южный диалект: oliižimaa jonuzhoo, oliižitaa jonuzhoo, oliižiba jonuzhoo 41. отрицательные формы перфекта кондиционала, множественное число письменный язык: em oliži jonus, ed oliži jonus, ei oliži jonus северный диалект: em oldeiž jonuze или em oldeiž jonuste, et oldeiž jonuze или et oldeiž jonuste, ii oldeiž jonuze или ii oldeiž jonuste средний диалект: emei oliži jonusoi, etei oliži jonusoi, elež jonusoi средний диалект (белозерские говоры): em oliži jonukse, ed oliži jonukse, ii oliži jonukse южный диалект: emaa oliiž jonuzhoo, etaa oliiž jonuzhoo, ebad oliiž jonuzhoo Кроме указанных форм, в письменный язык (петрозаводский вариант) не были приняты формы так называемого отрицательного претерита (особая отрицательная форма прошедшего времени), широко распространенного в южном диалекте и капшинских (юго-западных) говорах среднего диалекта, например, en mäniške ‘я не ходил’, ebad kuliške ‘[они] не слышали’. Что касается лексики, то петрозаводский письменный вепсский язык вобрал в себя множество слов из всех диалектов. Из-за присутствия таких слов образуется множество синонимов и целых синонимических рядов, например, ald, laineh, lainiž ‘волна’, d’ol, ahav, tullei ‘ветер’. Там не менее ряд слов из южного диалекта в письменный язык не допущен, например, mamš ‘баба, женщина’, samba ‘лягушка’, basiida ‘разговаривать’, čonkta ‘бодать; протыкать’, mit’ ‘как, каким образом’, rat’k ‘сквозь’. В других случаях слово в письменном языке может иметь значение, отличное от диалектного. Лексические различия между вепсскими диалектами невелики, но заметны. Если в письменном языке создается неологизм (чаще всего это сложное слово), включающий в качестве одного из компонентов слово, неизвестное носителям диалек- Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения 61 та (как, например, в läbi||bumag ‘копировальная бумага’, в котором компонент läbi неизвестен южному диалекту), то шансы прижиться в речи у него, по-видимому, небольшие. В большинстве случаев создатели письменного языка просто использовали наиболее распространенный вариант формы глагола, но иногда это не соблюдается: например, показателем 3 лица множественного числа презенса индикатива выбран -ba, который характерен только для южновепсского диалекта. Во многих других случаях бросается в глаза идентичность или выраженная близость форм письменного языка и восточных (белозерских) говоров среднего диалекта. Представленное небольшое исследование приводит к следующим выводам: 1) петрозаводский вариант письменного языка в отношении словоизменения значительно отличается от почти всех диалектов и говоров вепсского языка, то есть является синтетическим; 2) сравнение показывает, что ближайшими к вепсскому петрозаводскому письменному языку являются восточные, белозерские формы среднего диалекта, хотя и они во многих случаях имеют заметные отличия от письменной формы. 3) лексика южновепсского диалекта проникла в письменный язык в неполном объеме, по-видимому, в силу ее выраженного отличия от лексики других диалектов. Литература Зайцева М. И. Грамматика вепсского языка (Фонетика и морфология). Л.: Наука, 1981а. 360 с. Зайцева М. И., Муллонен М. И. Образцы вепсской речи. Л.: Наука, 1969. 296 с. Зайцева Н. Г. Вепсский глагол: Сравнительно-сопоставительное исследование. Петрозаводск: Периодика, 2002. 286 с. Зайцева Н. Г. Именное словоизменение в вепсском языке (история и функционирование форм слова). Петрозаводск: Карелия, 1981б. 217 с. 62 И. В. Бродский Хямяляйнен М. М. Вепсский язык // Языки народов СССР: в 5 т. Т. 3. Финно-угорские и самодийские языки / отв. ред.: В. И. Лыткин, К. Е. Майтинская. М.: Наука, 1966. С. 81–101. Grünthal R. Vepsän kielioppi. Helsinki: Suomalais-Ugrilainen Seura, 2015. 347 s. (Apuneuvoja suomalais-ugrilaisten kielten opintoja varten XVII = Hilfsmittel für das Studium der finnisch-ugrischen Sprachen XVII). Written Vepsian Language and Dialects: Problems of Correlation Igor V. Brodsky Herzen University

In the present article we make an attempt at comparing the written form of the Vepsian language, adopted in the Republic of Karelia, with its dialects in order to clarify its dialectal base and to identify the dialects which are closest to it. For this purpose we carry out a comparison of the nominal declension and verbal conjugational system and specify a number of linguistic phenomena, characteristic for different Vepsian dialects which are present in the written form of the language. As for the lexicon, we give a brief characteristic of the selection of dialect words for the written language. In general, based on the analysis of the comparison, it can be concluded that the grammatical phenomena of the dialects are introduced into the written language on the basis of their frequency, as well as their presence in the Eastern subdialects of the Middle dialect. The lexicon of the Southern dialect was introduced into the written Vepsian language to a limited extent. Key words: Finno-Ugric languages, Baltic-Finnic languages, written Vepsian language, nominal declension, verbal conjugation, Vepsian dialects. Reference Grünthal R. Vepsän kielioppi [Vepsian grammar]. Helsinki: Suomalais-Ugrilainen Seura, 2015. 347 p. (Apuneuvoja suomalais-ugrilaisten Письменный вепсский язык и диалекты: проблемы соотношения 63 kielten opintoja varten XVII = Hilfsmittel für das Studium der finnisch-ugrischen Sprachen XVII). Hyamyalyajnen M. M. Vepsskij yazyk [The Vepsian language] // YAzyki narodov SSSR [Languages of the peoples of the USSR]: v 5 t. T. 3. Finno-ugorskie i samodijskie yazyki [Vol. 3. Finno-Ugric and Samoyed languages] / otv. red.: V. I. Lytkin, K. E. Majtinskaya. M.: Nauka, 1966. Pp. 81–101. Zajceva M. I. Grammatika vepsskogo yazyka (Fonetika i morfologiya) [Vepsian language grammar (Phonetics and morphology)]. L.: Nauka, 1981a. 360 p. Zajceva M. I., Mullonen M. I. Obrazcy vepsskoj rechi [Vepsian speech samples]. L.: Nauka, 1969. 296 p. Zajceva N. G. Imennoe slovoizmenenie v vepsskom yazyke (istoriya i funkcionirovanie form slova) [Noun declension in the Vepsian language (history and functioning of word forms)]. Petrozavodsk: Kareliya, 1981b. 217 p. Zajceva N. G. Vepsskij glagol: Sravnitel’no-sopostavitel’noe issledovanie [The Vepsian verb: a comparative study]. Petrozavodsk: Periodika, 2002. 286 p. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 64–91 Межзональные говоры северного наречия: история и современность Ирина Анатольевна Букринская Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН

Ольга Евгеньевна Кармакова Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН

Авторы анализируют материал, собранный в экспедиции 2009 г. в деревнях Устюженского р-на Вологодской обл., а также карты и комментарии ДАРЯ. Разделяя точку зрения лингвиста С. Л. Николаева и археолога А. Н. Башенькина, исследователи полагают, что устюженские говоры (межзональные БелозерскоБежецкие северного наречия) имеют кривичские корни, и приводят две древние черты, связанные с диалектом кривичей. В описываемых идиомах фиксируется севернорусский языковой комплекс, помимо этого сочетание западных и восточных явлений, что связано с их локацией между восточноновгородскими и ростово-суздальскими говорами. Тем не менее в области лексики преобладают черты, характерные для Западной и Северо-Западной диалектных зон. При этом устюженские говоры имеют несомненное лексическое своеобразие. В статье описаны два эксклюзивных пучка изоглосс, демонстрирующих бытование лексем ка́рзинка, по́тяг / при́тяг, гру́да, пеле́вня, качига́, щукаши́, гло́бка, у́жниво, заку́тать, ни́ва, вязя́нки. Ключевые слова: лингвогеография, межзональные говоры северного наречия, лексическое своеобразие, тверские кривичи. Членение русского диалектного пространства имеет не только «горизонтальную» ориентацию: северное и южное наречия, среднерусские говоры, но и вертикальную: запад — восток [Захарова, Орлова 1970]. Нам представляется важным Межзональные говоры северного наречия... 65 выявить изоглоссы, наиболее ярко характеризующие названную оппозицию, и понять в этом противопоставлении место межзональных говоров северного наречия. Объектом исследования являются говоры Устюженского района Вологодской области, немаловажные с исторической точки зрения. Они расположены между северо-восточными — Вологодской и Костромской группами говоров и северо-западной — ЛадогоТихвинской группой. Материалом для статьи послужили сведения, собранные в 2009 г. И. А. Букринской, И. И. Исаевым и О. Е. Кармаковой во время экспедиции в деревни Вологодской области Устюженского района (Даниловская, Марфино, Никола, Обухово), а также карты и комментарии Диалектологического атласа русского языка (ДАРЯ)1. Нами была записана речь информанток 20–30-х годов рождения, носителей традиционного говора, и информантки 1940 года рождения, в речи которой утрачены отдельные архаические черты и шире представлена вариативность. Данная работа продолжает исследования говоров северо-западных территорий, исторически связанных с Новгородской феодальной республикой и ее соседями [Букринская, Кармакова 2021; 2022]. Начнем с того, что археолог А. H. Башенькин (Вологодский университет), исследовавший Молого-Шекснинское междуречье, отмечает, что с V по IX вв. н. э. первоначальное население, проживающее в бассейне Мологи, ассимилировали или же вытесняли на восток летописные кривичи — славянское или балто-славянское население, которое характеризуется культурой длинных курганов. Кривичи двигались из Новгородской земли по рекам: Мологе, Кобоже, Чагодоще. Позже, уже в IX–X вв., сюда же приходят словене (культура сопок) [Башенькин 1992]. По легенде, Устюжна была основана ильменскими словенами, а первое упоминание о ней содержится в Угличской летописи под 1252 г. Обратим внимание на то, что, хотя территориально город находился ближе к Новгороду, он входил 1 Карты Диалектологического атласа русского языка доступны на сайте ИРЯ им. В. В. Виноградова РАН по ссылке: https://da.ruslang.ru/ 66 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова Межзональные говоры северного наречия... 67 в состав Ростово-Суздальского княжества, потом в состав Московского, а новгородцы часто совершали набеги на него. Так, в 1340 г. летописец писал: «А из Новагорода ходивше молодцы, воеваша Устюжну и пожгоша». По устоявшемуся мнению, древнее поселение на месте современной Устюжны находилось рядом с устьем р. Ижины, на том месте, где она впадает в р. Мологу, откуда и пошло название Усть-Ижина, Устюжна. Город считался богатым, поскольку население занималось выплавкой металла и оружейным делом. В XVI–XVIII вв. его называли Устюжна Железопольская, так как он стоял на Железном поле, где в болотах добывалось много железной руды. С 1727 г. Устюжна входит в состав Новгородской губернии, становится в 1738 г. уездным городом и лишь с 1937 г. числится в составе Вологодской области. Напомним, что говоры Устюженского района и по течению р. Мологи относятся к межзональным БелозерскоБежецким говорам северного наречия. Как уже говорилось, на территории Молого-Шекснинского междуречья селились кривичи. По мнению С. Л. Николаева, изучающего следы племенных языков в современных диалектах, язык кривичей был неоднороден, описываемую территорию занимали верхневолжские кривичи, которые рано обособились от смоленско-полоцкого ареала: «Судя по данным диалектологии, говоры, которые можно считать потомками диалекта верхневолжских (тверских) кривичей на их первоначальной территории, располагаются в ареале, ограниченном линией Вышний Волочек — Бежецк — Калязин — Клин — Москва — Сычевка — Ржев — Торжок — Вышний Волочек. Современные русские говоры, восходящие к древнерусскому верхневолжскому (тверскому) диалекту, образуют ограниченную пучком изоглосс «тверскую зону» между восточноновгородским и ростово-суздальским ареалами на русском Севере» [Николаев 2011: 5]. Мы предполагаем, что устюженские говоры являются потомками верхневолжских (тверских) кривичей. Из черт, 68 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова указанных в качестве архаических [Там же: 12], в современных говорах представлена только форма ее́ в Р. и В. пп. личного местоимения 3 л. ж. р. да ее́ не́ту до́ма; я ее́ не зна́ю; ее́ взяла́; капу́сту ме́лку ее́ е́ли. Единично отмечена форма указательного местоимения туе́ в В. п. ж. р. ед. ч.: туе́-то зна́ешь де́вушку. Ареал распространения формы ее́ показан на картах (ДАРЯ 1989, карта 65; 67), а также в названной статье С. Л. Николаева. Изоглосса идет на север от Твери по течению Мологи и верхней Волги, охватывая пространство около Рыбинского вдхр. и вокруг Белого озера, и уходит на северо-восток вологодских говоров, как бы разделяя северо-западные и северовосточные территории. К старым инновациям, упоминаемым С. Л. Николаевым, относится «Нефонетическое х в род. п. мн. ч. (др.-тверск. содо́млѧнехъ, татарѣх, совр. отцо́х, трудо́х, зайцех). Частичный синкретизм род. и мест. п. мн. ч. в о-основах вызвал появление гиперкорректного -ф в род. п. и мест. п. мн. ч. существительных и прилагательных на значительной части тверского ареала (в домаф, в/из молодыф)» [Николаев 2011: 6]. Это явление отражено и в атласе (ДАРЯ 1989, карта 39): [х] в окончании -ов Р. п. мн. ч. (домо́[х], место́[х]) образует небольшие ареалы по течению рек Мологи и Суды, [ф] в окончаниях существительных в П. п. мн. ч. (в дома́[ф], на места́[ф]) распространено шире, образуя большой ареал в тверских и Белозерско-Бежецких говорах. Спустя 50 лет после сбора данных для ДАРЯ в наше время формы с [ф] сохранились лишь в архаическом слое говора, единично встретился пример загоня́ют за поля́х, возможно, что это форма М. п. с предлогом за, хотя других аналогичных примеров не отмечено. Таким образом, у нынешних информантов фиксируются две старые черты, связанные с диалектом тверских кривичей. Далее приведем краткое фонетическое и морфологическое описание говора, а затем более подробно остановимся на анализе его лексического своеобразия. Идиом, безусловно, обладает всеми чертами, свойственными северному наречию. Межзональные говоры северного наречия... 69 Фонетические особенности. 1. Пятифонемный вокализм, единично отмечено [и] на месте ѣ и на месте е перед последующим мягким согласным: ми́сяц, си́мя, си́ём (сеем), ди́сять. 2. Полное оканье: борона́, мотови́ло, позвони́ла, со двора́, хорошо́. 3. В 1-ом предударном слоге на месте о произносится более лабиализованный гласный: було́то, куше́ль (кошель), путо́м, плути́ли (плоти́ть ‘соединять брёвна в плот’). 4. У информантов наблюдаются разные варианты предударного вокализма после мягких согласных: частичное различение гласных — на месте а — [а]: гляжу́, кряжу́ют, пяти́, на месте ѣ — [е]: река́, пресну́шки, на месте о — [е], иногда [о]: тепло́, свекру́шка, дёржа́ли, лёжа́нье, в речи других диалектоносителей фиксируется совпадение гласных в [е] (еканье): петно́, сестра́, принесу́, реку́-ту, везя́нки, редни́на, леди́на, сестре́, реке́. 5. Различение гласных в заударных слогах после твердых согласных: де́душко, на́до, ско́лько, бере́ста, шко́ла. 6. Заударное ёканье: вре́мё, го́рё, дво́ё, де́нёк, не бу́дёт, посте≅лёшь, пра́здничок, свя́жошь. 7. Отсутствие редукции на месте [а] в заударных слогах после мягких согласных: коню́ ш[н’а], баска́[jа], ру́[б’а]т. 8. Ударный гласный е после шипящих в существительных на -ечек: горше́чек, круже́чек, меше́чек, суче́чек (ДАРЯ 1989, карта 39); а также в словах: бере́сто, верете́шко, ове́с. 9. Твердое [ч]: дев[ч]о́ нка, пе́[ч]ку, но[ч], кри́ [ч]ыт. У более молодых информантов наблюдается варьирование [ч] / [ч’]. 10. В предударном слоге в традиционном говоре после [ч], [ж]. [ш] различаются два звука [о] и [а]: ч[о]рда́к, Ч[а]па́й, ч[о] ты́ ре, ч[о]лове́к, ч[о]сно́к, ж[о]на́, ш[о]сто́й, ж[а]ра́. 11. В произношении местоимения что зафиксированы различия: в традиционном говоре [чо] и у более молодых носителей [што]. 12. На месте мягких с’, реже з’, перед гласными (чаще переднего ряда) в речи некоторых информантов произносятся 70 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова альвеоло-палатальные (шепелявые) с/з: ро́стишь, сюда́, се́ли, си́мя, в зи́му, на зе́млю, коси́шь, коса́т. 13. Отвердение губных в конце слова: во́сем, сем, це́ркоф. 14. Наличие долгих твердых шипящих: во́жжы, до́жжык, дро́жжы, про́шшэ, расташшы́ ли, шшо́лок, шшу́ка, я́шшык. 15. Выпадение т в конечных сочетаниях ст, сть: ес (ест), кр’ес, лис, мос, есь (есть), клась, мо́лодось, пусь, ра́дось, рось (из рость), шесь, жысь. Единично отмечено и не в конце слова: роски́ (ростки́), сена́ (стена́), пятисе́нок (пятисте́нок), ни ве́си, ни пове́си (ни вести, ни повести ‘ничего не известно’). См. аналогичные случаи в (ДАРЯ 1986, карта 80, комментарий). 16. Произношение нн (ннь) в соответствии с литературным дн: вре́нный, онна́, онни́м, холо́нный. 17. Сочетание шн в соответствии с чн: врушну́ю (вручную), моло́шная каша, пшени́шные пироги́, то́шно (точно), яи́шница. 18. У некоторых информантов отмечены долгие мягкие согласные в соответствии с сочетанием мягкий согласный + -j-: коре́ння, кочо́ння (кочаны), плу́ття (плоты). По данным ДАРЯ, явление было намного частотнее (ДАРЯ 1986, карта 74). 19. В наречиях тогда, когда произносится [в], единично [л]: товда́, ковда́, не́ковда, колда́. 20. В современных говорах не представлено цоканье, в материалах ДАРЯ фиксируется твердое цоканье (при сосуществовании с ч): вцора́сь, пе́цка, по́моц, ци́стый, цужо́й, а в некоторых населенных пунктах и тогда были отмечены лишь единичные примеры: гло́боцка, сца́стье. Грамматические особенности. 1. Сущ. м. р. ба́тюшко, де́душко, ба́тько, де́дко изменяются по типу 2 скл.: И. п. де́душко сбил печ; Р. п. де́душка нету, без ба́тька, сын обанкро́тил ба́тька; Д. п. прие́хафши к ба́тьку; принесла́ де́дку еду́, В. п. на де́душка похо́ж, ба́тька с ма́ткой не купишь; Т. п. с ба́тюшком целова́цца, с де́дком жили. Межзональные говоры северного наречия... 71 2. Отмечена форма Д. п. и П. п. к лошаде́, на лошаде́ наряду с литературными формами. 3. В говоре зафиксированы собирательные сущ.: корьё драли, сучьё жгли, дубьё было, воло́сьё до́лго, пе́ньё корчёва́ли и жгли (на ниве), зу́бьё наде́лано, коре́ньё, каме́ньё. 4. Производные сущ. с суф. -к в исходе основы имеют в И. п. мн. ч. окончание -а: робяти́шка, око́шка, веретёшка. 5. Совпадение Т. п. с Д. п. сущ. мн. ч.: гвоздя́м кры́ ли, рука́м жа́ли, колоту́шкам колоти́ли, трактора́м паха́ли, маши́на с дрова́м, с лошадя́м-то беру́т, с детя́м жила́, ходи́ли за я́годам. 6. Выпадение -j- с последующим стяжением в окончаниях прилагательных и глаголов: гли́няна квашо́нка, ме́лку капу́сту нару́бят, но́ва зы́ почка, све́жа ка́ша, кото́ра куда́, гря́дки сде́лашь, нама́тываш, карто́шку выра́шшиват зять, бе́гат, вы́ таскам лён, гоня́м (гоняем), скла́дывам в скирды́ . 7. Личное местоимение 3 л. мн. ч. оне́. Двусложные формы указательного местоимения ж. р. та в И. и В.пп.: та≅я, ту≅ю; ту́ю все́ зна́ли. 9. Отмечены двусложные формы личного местоимения 1 л. ед.ч. в Д. и П. пп. мене́ да́ли, при мене́. 10. Глагол реви́ть относится ко 2 спр. – реви́т. 11. Зафиксировано употребление многократных глаголов (итеративов), среди них примеры с частицей не, подобные случаи В. В. Виноградов считает выражением сильнейшего отрицания события в прошлом [Виноградов 1972: 431]: вено́чки возла́живают, ви́дывали вы это, ви́дывали дли́нный заро́д, я и не на́шивала таки́х пла́тьев; кле́вер не сева́ла раньше. 12. Причастия на -ши употребляются в функции сказуемого: он так растяну́вши, про́бки вы́ скочивши, никуда́ не пропа́вши, все почерне́вши, убежа́вши на работу не за́втракавши. 13. Постпозитивная частица -то при существительных, но возможно её употребление и с другими частями речи, она имеет тенденцию согласовываться по фонетическому прин- 72 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова ципу: в како́м году́-ту, зи́му-ту, кино́-то, Праско́вья-то, свет-то, до́ма-то; за что плачу́-ту; зимо́й-то, сра́зу-ту. Определенно к чертам Западной диалектной зоны из всего перечисленного относится распространение местоимения та́я причастия в роли сказуемого, также западную локализацию имеет твердое произношение ч и «шепелявое» с/з. А использование личного местоимения 3 л. мн. ч. оне и постпозитивной частицы – признаки восточных идиомов. Обращаем внимание на то, что в области лексики в устюженских говорах преобладают явления, характеризующие Западную и Северо-Западную диалектные зоны, некоторые из них являются диагностическими. Западные черты ба́бка ‘малая укладка снопов круглой формы’ (ДАРЯ 1997, карта 50) гверста́ ‘камень, который легко рассыпается и употребляется при мытье полов’ (СРНГ 6: 158) гора́зно ‘очень’ (ДАРЯ 2004, карта 99) жи́то ‘ячмень’ (ДАРЯ 1997, карта 53) ляди́на ‘молодой лес’ (ДАРЯ 2004, карта 83) ма́тка ‘мать’ (ДАРЯ 1989, карта 9) при́узь ‘орудие для ручного обмолота’ (м. и ж. р.: при́узем называ́ли; колоти́шь при́узью) (ДАРЯ 1997, карта 39) свекро́вушка ‘свекровь’ (ДАРЯ 1989, карта 10) Восточные черты по́мочь ‘коллективная помощь в работе’ (при заготовке дров, замене венцов дома) (ДАРЯ 1997, карта 55) завари́ха ‘каша из муки’ (номинации с корнем -вар-) (ДАРЯ 1997, карта 28) Межзональные говоры северного наречия... 73 таска́ть лён ‘убирать лён с поля руками’ (ДАРЯ 1997, карта 57) ти́на ‘ботва огурцов и картофеля’ (ДАРЯ 1997, карта 62) упря́жка ‘часть рабочего дня до перерыва, промежуток времени’ (ДАРЯ 1997, карта 56) Естественно, в описываемых говорах достаточно широко представлена лексика северного наречия, например: ба́ йна ‘баня’, баско́й ‘нарядный‘ (по мнению информантов, устаревшее), бесе́да, бесёда ‘вечерние собрания девушек с работой’, выть ‘аппетит’, голи́цы ‘кожаные или матерчатые рукавицы’, заро́д ‘большая укладка сена и/или соломы’, квашня́ ‘деревянная посуда для растворения теста’, паха́ ть ‘заметать под в печи’, шу́бницы ‘рукавицы из овчины’. В материалах ДАРЯ фиксируется еще одно диагностическое северное слово — ора́ть ‘пахать’, которое на момент нашего обследования было утрачено, то же самое можно сказать и про лексему позём ‘навоз’, имеющую северо-западную локализацию. Но надо подчеркнуть, что устюженские говоры обладают несомненным лексическим своеобразием: многие из зафиксированных в экспедиции слов образуют, как следует из карт ДАРЯ, эксклюзивные области бытования. Проведем их ареалогический анализ. Так, участок, на котором стоит дом и хозяйственные постройки, в устюженских говорах называется план (ДАРЯ 1997, карта 29). Безусловно, эта номинация не относится к архаической лексике, являясь инновацией, появившейся в XVIII в. По указу Петра I, к которому прилагался «чертеж с мерами» (план), предлагалось при устройстве деревень соблюдать определенное расстояние между жилыми постройками и овинами, а позже были составлены альбомы с планами 74 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова крестьянских усадеб [Мораховская 1996а]. Как пишет исследователь, «наличие значительных ареалов слова план к западу и к северо-западу от Москвы, возможно, свидетельствует о том, что в этих местах перепланировка и застройка велась более интенсивно, чем в других местах» [Там же: 178]. Это лексема образует довольно большой ареал в устюженских говорах по течению р. Мологи и еще один на территории верхневолжских кривичей в треугольнике Тверь — Ржев — Волоколамск. Первый ареал входит в пучок изоглосс, который определяет своеобразие исследуемых говоров. Конечно, все нижеперечисленные изоглоссы не полностью совпадают, существует некоторая зона вибрации на севере и западе. Некоторые из этих изоглосс показаны на карте «Устюженские лексические изоглоссы». Прокомментируем лексемы, входящие в устюженский пучок изоглосс. 1. Ка́ рзина, ка́ рзинка ‘ящик вдоль боковой стенки печи, имеющий ход в подполье в виде поднимающейся крышки’ (ДАРЯ 1997, карта 7) образует компактный ареал по линии Вышний Волочок — Торжок — Бежецк — Весьегонск — Устюжна. Об этимологии слова и отражении его в словарях см. (Мызников 2019); [Букринская, Кармакова 2021]. Карзину подобного устройства называли иногда нижней, так как в некоторых домах была и верхняя ка́рзина ‘уступ сбоку печи, на который клали доски, там спали, как правило, чужие’. Восточнее, в вологодских, ярославских, костромских говорах в этом же значении распространено слово го́лбец; западнее, в отдельных новгородских идиомах известна лексема ко́ник, но в большинстве говоров Северо-Запада такой реалии нет, т. е. отсутствует пристройка к печи, здесь используются названия подва́ л, поды́ збица, истёбка в значении ‘подполье и ход в него’. 2. В качестве наименования утепленной постройки для коров и мелкого скота, находящейся на дворе (холодной пристройке к дому), употребляется лексема коню́ шня, имеющая небольшой ареал западнее Рыбинского вдхр. (ДАРЯ 1997, Межзональные говоры северного наречия... 75 карта 12). Кроме того, незначительные ареалы встречаются в восточноновгородских, тверских говорах, вокруг Москвы, а также крупный ареал представлен на юго-востоке — на территориях более позднего заселения. 3. Компактный ареал образуют названия по́тяг и при́тяг ‘жердь, скрепляющая укладку снопов или сена на возу’ (в 51 нас. пп.; ДАРЯ 1997, карта 52). Изоглосса идёт по линии Весьегонск — Череповец — Устюжна– Кириллов и далее по течению р. Мологи. Восточнее в этом же значении употребляется номинация гнёт, а западнее и севернее, в ЛадогоТихвинских и Онежских говорах, — жердь. В отдельных нас. пп. северо-запада отмечается именование стяг. 4. Эксклюзивный («озёрный») ареал присущ номинации гру́да ‘малая укладка снопов зерновых культур’ (ДАРЯ 1997, карта 50): он располагается вокруг Рыбинского вдхр., расширяясь на востоке и западе, доходит на севере до оз. Сиверского, Белого и от Кубенского озера далее на восток до р. Вага. Некоторые информанты подчеркивают, что такой тип укладки был характерен как для снопов зерновых культур (укладка круглая), так и для льна (тогда она имела продолговатую форму), и и та и другая состоят из 10 снопов. 5. Пеле́вня ‘название сарая для хранения сена и отходов от молотьбы’ (ДАРЯ 1997, карта 18) не дает плотного ареала, распространено «россыпью» на северо-запад и запад от Рыбинского вдхр. по линии Рыбинск — Бежецк — Валдай — Новгород — Тихвин. В псковских и новгородских говорах известны наименования мякины с непроизводной основой пела́ / пелы́ (пёла́, пяла́), в северных говорах — вологодских, костромских — употребляются номинации пелёва / пелева́ ‘мякина’ (СРНГ 25: 322), более подробно см. [Мораховская 1981]. 6. Качыга́ ‘название орудия для выколачивания белья при стирке’ (ДАРЯ 1997, карта 29) имеет ареал вокруг Рыбинского вдхр., особо подчеркнем, что устюженским говорам свойственно ударение на окончании, а говорам вокруг Череповца — ударение на основе: качи́га, кичи́га (см. карту). 76 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова 7. Щукаши́ ‘наименование рыжих муравьёв’ (щукаше́вник ‘муравейник’) — небольшой ареал в устюженских говорах. Приведенная номинация, скорее всего, возникла из широко распространенных в северо-западных говорах названий сикаши́, сся́куши́, поскольку описанному диалекту свойственно альвеоло-палатальное произношение с’. В исследуемых говорах различаются именования рыжих и черных муравьев, последних называют мураши́. На карте 76 (ДАРЯ 2004) показано распространение еще одной лексемы с начальным щ: щуканцы́ (южнее Рыбинского вдхр. в сторону Бежецка и Кимр). 8. Гло́бка ‘название тропинки’ (ДАРЯ 2004, карта 79) бытует в говорах западнее Рыбинского вдхр., что находит подтверждение и в словарях (СРНГ 6: 199; НОС 2010: 164 и др.). 9. Изоглосса, очерчивающая ареал наименования у́жниво, у́жнив ‘сжатое поле’ (ДАРЯ 1997, карта 48), также идет на запад от Рыбинского вдхр. вплоть до Тихвина, чем и отличается от описанного выше пучка изоглосс, лишь частично с ним совпадая. Приведенные лексемы и другие их варианты со значением ‘сжатое поле’ и ‘стерня’ с разного рода уточнениями даются в (СРНГ 46: 345; НОС 2010: 1224). Три лексемы (заку́тать, ни́ва, бато́г) образуют другой пучок изоглосс, охватывающий более обширную территорию, включающую еще Ладого-Тихвинскую и Онежскую группы говоров. 1. Глагол заку́тать ‘закрыть дверь и/или окно, ворота’ (ДАРЯ 1997, карта 4) имеет нетривиальную территорию бытования: один его «узел» состоит из кружевных ареалов и включает межзональные говоры северного наречия — Лачские и Белозерско-Бежецкие, а также ЛадогоТихвинскую группу говоров северного наречия, спускаясь до Вышнего Волочка, т. е. в Селигеро-Торжковские говоры. Иными словами, «вписывается» в территорию продвижения тверских кривичей вплоть до Вытегры. Как пишет [Николаев 2011: 5], «западная граница тверских изоглосс к северу от Межзональные говоры северного наречия... 77 Вышнего Волочка идет на северо-северо-восток к Вытегре, а восточная и южная — по р. Сухоне. Тверские изоглоссы компактно расположены между Белоозером и Рыбинским водохранилищем». А второй «узел», тоже из кружевных ареалов, охватывает говоры Юго-Западной диалектной зоны южнее линии Ельня — Мещовск [Мораховская 1996б]. 2. У слова ни́ва наиболее распространенным в русских говорах и в литературном языке является значение ‘засеянное поле’, на семантической карте ДАРЯ приведены и другие лексико-семантические варианты: ‘несжатое / сжатое поле’ (ДАРЯ 2004, карта 82). В северо-западных говорах (Новгородских, Ладого-Тихвинских, Белозерско-Бежецких) лексема обычно употребляется в значении ‘росчисть, вырубленное и выжженное под пашню, огород или луг место в лесу’ (СРНГ 21: 215), то же и в устюженских говорах. 3. Бато́г, бадо́г ‘бьющая часть цепа’ (ДАРЯ 1997, карта 43) обладает ареалом «опоясывающего» характера: он идет неширокой полосой от Ярославля к Весьегонску и Боровичам, через Устюжну — Тихвин к Белому озеру, а далее вдоль восточного берега Онежского озера в северную часть вологодских говоров [см. Букринская, Кармакова 2006]. Название батог в качества бьющей части цепа не сохранилось даже в памяти старшего поколения, поскольку реалия давно ушла из хозяйственной жизни деревни. Сама же лексема употребляется как название любой палки: клюки, посоха. Своеобразный ареал образует номинация вязя́нки ‘вязаные рукавицы с одним или двумя пальцами’, который включает говоры по верхнему течению Волги, продолжается в сторону Рыбинского вдхр., огибая его с двух сторон, и заканчивается у Белого озера. К востоку, в костромских и ярославских говорах, в отличие от других частей ареала, эта лексема сосуществует с наименованием ва́ режки (ДАРЯ 1997, карта 35). В Северо-Западной зоне бытуют названия, образованные от корней -дея-/-деян-/-дель- (дя́нки, дея́нки, де́льницы и др.), по-видимому, связанные с праславянским корнем 78 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова *de(ja)ti ‘делать, совершать’, а в восточных, центральных и юго-восточных — ва́ режки. В юго-западных, смоленских, брянских, курских говорах известно наименование вязёнки. Наше внимание привлекла любопытная лексема, которая употребляется информантами старшего поколения, — пали́га ‘огонь, костер‘: пали́гу жгли (глагол пали́ть ‘жечь’ широко распространен в живой речи). Это существительное приводится в словарях с пометой Устюж.: Па́леги. Груда горящего хвороста. Устюж. Новг., 1851 (СРНГ 25: 165); Пали́га, и, ж. 1. Костер. Устюж. Новг., 1857 (СРНГ 25: 170). Пали́ га. 1. собир. Дрова. 2. Костер. Уст. (СРГК 4: 378). Номинация палига фигурирует в описаниях обряда сжигания Масленицы: «В Устюженском районе костер называли по-разному: «пали́ га» («пали́ на», «пали́ гина»), «опали́ ха», «тёплина» [Календарные обряды и фольклор Устюженского района 2004: 65]. В качестве наименования обрядового костра на Масленицу и на Иванов день в Устюженском районе это слово приводится и в исследовании этнолога И. К. Слепцовой [Слепцова 2015]. Все упоминания лексемы имеют только устюженскую локацию. Интересно было бы выяснить, бытует ли это слово на других территориях, вне данного ареала. В исследуемых говорах известно и другое именование костра те́плина, те́плинка, эта номинация, как видно по словарям, имеет достаточно широкое распространение (НОС 2010; СРНГ). Подводя итог, можно сказать, что устюженские говоры восходят к языку тверских кривичей, двигавшихся на север и расселявшихся вплоть до Вытегры, правда, из древних черт сохранилось, судя по материалам экспедиции и ДАРЯ, только две. На всех языковых ярусах в описанном идиоме представлен комплекс северных признаков, а историческое расположение между восточноновгородскими и ростово-суздальскими говорами способствовало, помимо прочего, сочетанию в нем западных и восточных явлений. Но, на наш взгляд, западные явления преобладают, это особенно видно по данным лексики. Вместе с тем говоры сохраняют яркое своеобразие на лексическом уровне, что показал анализ пучка изоглосс, приве- Межзональные говоры северного наречия... 79 денный выше. Устюженские говоры находятся в достаточно хорошей сохранности, как и элементы местной традиционной культуры, о чем свидетельствуют полевые материалы, собранные нами и экспедициями музыковедов, фольклористов и этнографов [Календарные обряды и фольклор Устюженского района 2004]. Приложение Акцентуация В устюженских говорах представлена своеобразная (практически не совпадающая с литературной) акцентуация i- глаголов. Приведем весь собранный материал. Глаголы с ударением на окончании являются архаизмами: вали́ть — вали́шь, завали́шь, свали́шь, навали́м, наваля́т, отваля́т, разваля́т, вари́ть — вари́шь, варя́т, наваря́т, свари́шь, свари́т, сваря́т, сваря́тся, отвари́м; дои́ть — дои́шь, дои́т, подои́шь, подои́т, подои́м, подоя́т; жаря́т; коп́ить — копя́т, накопи́шь; коси́ть — коси́шь, коси́т, кося́т, накоси́шь; колоти́ть — колоти́шь, колотя́т, (коло́тят — отмечена вариативность); крести́ть — крести́шь, крести́т; пили́ть — пили́шь, пили́т, пили́м, пиля́т, напили́шь, напиля́т, распили́шь; пои́ть — пои́шь, пои́т; ряди́ть, ряди́ться (спорить) — ряди́тся; соли́ть — соли́шь, соли́м, засоли́т, насоли́м, посоли́шь, посоли́т, посоля́т; смолоди́тся (свернётся — о молоке). Глаголы с ударением на основе (старым или перенесенным): бу́чить — бу́чат; боро́нишь, боро́нят, заборо́нят; воро́шишь, поворо́шишь; гру́зишь, гру́зят, нагру́зят; дро́бишь, дро́бят; кро́шатся; ло́жишь, ло́жит, ло́жим, ло́жили, поло̶́жить — поло̶́жишь, поло̶́жат, поло́жила, сло́жишь; м́ утим, му́тимся; ро́дишь, ро́дит; ро́стишь, ро́стят; ру́бишь, нару́бят; са́дишь, са́дят, наса́дишь, наса́дят; со́рит, со́рят, насо́рят; (не) слу́чится; тво́рят, раство́ришь, раство́рит; тере́бят; ци́дишь, наци́дишь. Ударение на основе в ятевых глаголах: ве́ртишь, све́ртится, кри́чыт, шу́мят. 80 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова Отмечено диалектное ударение на основе в глаголах: пове́рнёшь, пове́рнет, заве́рнёшь. Лексика, собранная в основном по Программе ДАРЯ в деревнях Устюженского р-на Вологодской обл. Жилище и приусадебное пространство План (планы́ , с плано́в, по плана́м, на планы́ ) ‘участок, на котором стоит дом и хозяйственные постройки’, изба́, дом, ‘крестьянская жилая постройка’, крестови́к ‘дом с крестообразной капитальной перегородкой внутри’; пятисте́нка ‘дом с внутренней бревенчатой перегородкой’, фате́ра ‘комната в доме, избе’, ма́тица ‘потолочная балка в избе, являющаяся основой для крыши’, вороне́ц ‘балка, поддерживающая полати, брус от печи до стены’, ка́рзина, ка́рзинка ‘ящик вдоль боковой стенки печи, имеющий ход в подполье в виде поднимающийся крышки’: с ка́рзином пе́чки стари́нные, с пе́чки слеза́ёшь, ка́рзина — она открывается, туды́ картошку сы́ плют, хо́дят по нему́; в некоторых домах была и верхняя ка́рзина ‘уступ сбоку печки, на который клали доски, там спали, как правило, чужие’, лёжа́нье ‘лежанка на печи’, опе́чёк ‘место перед топкой в русской печи, шесток’, потоло́к и черда́к — одно и то же ‘чердак’; зы́ бка ‘детская колыбель, которая подвешивается к потолку’, вешали её на о́цеп ‘деревянный шест, который вдевается одним концом в кольцо, прикрепленное к потолку’, ба́йна ‘баня’: в пе́чке мы́ лись, потом ба́йны ста́ли; огоро́д 1. ‘забор, изгородь’, 2. ‘место для посадки картофеля’: в угоро́де большо́м — карто́шку са́дим, паха́ть, запа́хивать ‘подметать под в печи’, заку́та ‘закрытая пристройка’, заку́тать ‘закрыть дверь, окно, ворота’, зау́лок ‘переулок, проход между домами’, прого́н ‘расстояние между домами’. Помещения для содержания скота и др. хозяйственные постройки Двор ‘холодная пристройка к дому, где содержится скот, хранится хозинвентарь’: двор холо́нный, несколько лошаде́й, дёржа́ли ове́ц, коро́в, порося́т; клев, хлев ‘сруб внутри двора для коров и др. скотины’, коню́ шня — то же, что хлев; ри́га, Межзональные говоры северного наречия... 81 овин ‘крытый сарай с печкой для сушки снопов перед молотьбой’, ладо́нь ‘площадка для молотьбы’, приде́лок ‘хозяйственное помещение из досок, пристроенное к двору’, пеле́вня (над хлево́м) ‘сарай для сена и соломы на дворе’, сара́й ‘пристройка на дворе для инвентаря, сена, кормов’. Домашняя утварь Горла́ч ‘ёмкость для пива с носиком, как у чайника’, горшо́к ‘глиняный сосуд разного объема’, ка́шник ‘маленький горшок для приготовления каши ребенку’, ма́слёночка ‘горшок для масла’ кри́нка ‘сосуд для молока с узким горлом’, сто́пка ‘глиняный горшок для приготовления пищи в печи’, квашня́, квашо́нка ‘посуда, в которой растворяли тесто’: квашня́ — твори́ли хле́бы, могла́ быть деревя́нна и гли́няна; накваше́нник ‘салфетка из то́ чи, чтобы тесто в квашне не задохлось’, ковш, ко́вшик ‘деревянная емкость для воды с ручкой’, квасни́к ‘деревянная кадка с отверстием внизу для приготовления пива’, куши́н, кушины́ ‘сосуд типа кринки с носиком’, руче́нька ‘глиняный горшок с ручкой, в котором носили еду на поле’, ла́тка ‘глиняная миска’; ходови́к ‘деревянная кадка, в которой ходит пиво’, чигу́н, чигуны́ ; сковоро́дник ‘ручка сковороды’; веретёшка ‘веретено’, коко́вка (куковка) ‘веретено с пряжей или круглая оконечность его’, мотови́ло ‘приспособление (катушка на оси) для ручной намотки пряжи при домашнем ткачестве’, качыга́, качы́ га, кочерга́ ‘палка для выколачивания белья при стирке’, клю́ шка ‘палка с сучком для полоскания белья’: полоска́ют клю́ шкой, суче́чек оставля́ют, чтобы не уплыла́; корену́шка ‘корзинка из дранки’; бу́чить ‘кипятить бельё в щёлоке’, шшо́лок ‘раствор золы, в котором стирали бельё’, гнётень ‘груз (камень, банка), который кладут на капусту’; като́к, катки́ ‘деревянная доска для разглаживания белья’: бельё ката́ли, катки́ ката́ёшь. Сельскохозяйственная лексика Ба́бка ‘малая укладка снопов круглой формы’, гру́да, гру́дки ‘малая укладка снопов зерновых (круглая) и льна (продолговатая), состоящая из 10 снопов: 9 стоят, десятым 82 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова покрывают’, заро́д (зород) ‘большая укладка снопов или сена /соломы, часто продолговатой формы’, копёшка ‘укладка сена’: копёшки — се́но кладёшь; ку́ча ‘большая укладка снопов’, ко́мель ‘нижняя часть снопа’, стог ‘большая круглая куча плотно уложенного сена’, остро́вина ‘кол в середине стога, на который навивают сено’ жи́то ‘ячмень’, при́узь м. и ж. р.‘орудие для ручной молотьбы’: приузя́м молоти́ли рожь, пшени́цу, при́узем называ́ли, колоти́шь при́узью; cе́тево ‘ёмкость с зерном для ручного сева’: с”е́тево несу́ — кузово́к или ведро́, си́мя ‘конопляное семя’, у́жниво, у́жнив ‘сжатое, скошенное поле’: у́жнив под яровы́ м и под озимы́ м; клевери́ще ‘поле, где растет клевер’, ухо́жа ‘огороженное место в лесу, где пасётся скот’: подёшь за ло́шадью в ухо́жу босико́м у́тром, ухо́жи де́лали — там пасу́т скот и уха́живают за ним; плуг ‘орудие для вспашки почвы’: плуга́ бы́ ли; борона́ ‘орудие для рыхления почвы’: боро́нни зу́бья; борони́ть ‘разрыхлять почву’: мы, маленькие, борони́ли уж; по́жня ‘покос, место, где кося́ т сено’, одёр ‘телега с высокими бортами для сена’, таска́ть лён ‘убирать лен’: вы́ таскам лён; ти́на ‘ботва картофеля и огурцов’, ни́ва ‘росчисть’, годови́к ‘жеребенок по первому году’, двухле́тка ‘жеребёнок 2-х лет’: двухле́тка — запряга́ть можно; суя́гна(я) ‘беременная овца’, сте́льна(я) ‘беременная корова’, жерёбая ‘беременная кобыла’, клу́ха ‘курица на яйцах’, ка́ркать ‘кудахтать’: ку́рица ка́ркает; ро́стится ‘курица кудахчет, собираясь снести яйцо’, коро́ва мычы́ т, овца блеёт, мо́лодь, мо́лоди ‘молодняк скота’, то́рба ‘мешок с овсом для лошади’, кожури́на ‘кожа ягнёнка’. Лексика природы Белый груздь; волну́хи ‘волнушки’, жолту́хи ‘желтый груздь’, коню́ х, конюха́ ‘грибы с серовато-синей пляпкой, пригодные для соления’, серя́к, серяки́ ‘подберезовик’, кра́сик, красика́ ‘подосиновик’, попла́вки, поплаву́хи ‘сыроежки’, беля́нки ‘болотный подберезовик?’, жесто́кие грибы́ ‘грубые грибы’: жесто́кие грибы́ — гру́зди и лиси́чки; солони́на ‘грибы, пригодные для соленья’, подоле́шник ‘гриб, какой?’. Межзональные говоры северного наречия... 83 Ве́рес, вереси́на ‘можжевельник’, бреди́на ‘ива’, о́льха ‘ольха’, оле́шник ‘ольховый лес, заросли ольхи’, оси́нник ‘осиновый лес’, ляди́на ‘молодой чистый лес’, залесе́ло ‘заросло лесом’, Де́чына пу́стошь — топоним, место в лесу, сосу́льки ‘цветы клевера’, гонобо́ль ‘голубика’, брусни́ка, черни́ка; гри́ва ‘лесистый остров на болоте’, гверста́ ‘песок, который употребляется при мытье полов’: пол бросну́ли гверсто́й; курга́н ‘холм’, ни́ва ‘росчисть, вырубка’, щукаши́ ‘маленькие рыжие муравьи’, щукаше́вник ‘муравейник’, муравши́ ‘большие лесные муравьи’, пали́га, те́плина, те́плинка ‘костёр’; вёдро ‘хорошая погода’. Пища Завари́ха ‘каша из крупномолотого зерна’, жиделя́га ‘жидкий остаток от пива’, пресну́шки ‘пироги с картошкой’: пресну́шки затво́ривают без дрожжэ́й; рогу́шка ‘открытый пирог с яблоком или творогом’, смолоди́тся ‘свернется’ (о молоке), кро́шево ‘квашеные зеленовато-серые грубые верхние капустные листья’, опе́кеши, опе́кешки ‘поминальное блюдо в виде лепешек, булочек из квасного (дрожжевого) теста’, пшени́шные пироги ‘белые пироги’ (пекли только на праздники), барда́ ‘отстой, отходы пивоварения в виде гущи’. Названия одежды и обуви Баско́й ‘нарядный’, ва́ленцы ‘валенки’, вязя́нки ‘вязаные рукавицы с одним или двумя пальцами’, голи́цы ‘рукавицы из материи’, шу́бинки, шу́бники ‘рукавицы из овчины’, ла́пти ‘крестьянская обувь, которую плели из бересты’, чу́ни 1. ‘обувь, сплетенная из верёвок’: тя́тя плёл чу́ни, чу́ни зимо́й носи́ли, 2. ‘растоптанная обувь’; лепестки́ ‘лоскуты материи’, казама́йка ‘рубашка, кофта’, запла́тка; заплата́ть ‘зачинить, постаить заплату’, рядни́на ‘грубая холстина’, ска́нки ‘нитки, верёвки’: тя́тя всё быва́ло ска́нки плёл; то́ченая (материя) ‘домотканая материя’, одёжина, одёжа ‘одежда’. Человек Прозвища: Ва́ниха, Же́жиха, То́лиха, Олёшиха, Се́ниха — называют жену по имени мужа; (Анна) Ла́пка — хро- 84 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова мая женщина; Чапаёнок — называют сына по отцу, который кричал «Я Чапай!» ба́тька, тя́тя ‘отец’, ма́тка ‘мать’: ба́тька с ма́ткой не купи́ть, ма́тушка — обращение к взрослой женщине, до́ча ‘дочка’, де́вушка ‘девочка’, молоду́ха ‘молодая жена сына’, свекро́вушка ‘cвекровь’, своя́к ‘муж старшей сестры жены’, сноха́, сно́хи ‘жена сына по отношению к его отцу’, роди́ха ‘роженица’, чере́шница де́чинская ‘бойкая девица’, дро́ля ‘милый (ая), ухажёр’, залётка ‘милый(ая), любимый(ая)’, каёкуша ‘человек, который всё делает кое-как’, завари́ха пер. ‘недотёпа’ (о женщине), баля́сничать ‘разговаривать’: балясы разводят; борони́ть пер. ‘наговорить, наболтать’: наборони́ла вам вся́кой ерунды́ ; рёвом реву́ ‘очень сильно’, выть ‘аппетит’: жрёт и вы́ ти не знает (не знает меры), сбили выть, у него выть хорошая; дро́бишь ‘танцевать с дробью’, заклёма́ть ‘о возникновении препятствия, невозможности что-либо сделать’: заклёма́ло в голове́, не могу вспо́мнить; ла́яться ‘ругаться’, ма́яться ‘болеть’, ряди́ться ‘спорить’, приви́ться ‘приспособиться, пристроиться, прижиться’, сплётки ‘сплетни’, кила́ ‘любая опухоль, в том числе вызванная порчей’, мамо́н ‘живот’, упря́жка ‘половина рабочего дня; промежуток времени’, шуме́ть пер.‘пить, гулять’, трать, тра́ли ‘тереть, вытирать’. Сплав леса Плоти́ть ‘сцеплять бревна в плоты и сплавлять их по реке’: лес плути́ли, лес пло́тим и го́нку гна́ли; плу́ття ‘плоты’; го́нка ‘сплав леса, во время которого несколько плотов (кошелей) сцепляют в одно целое’: го́нка — там, может, 10 кушеле́й; коше́ль, куше́ль ‘ограждение и брёвна внутри бревенчатого ограждения при сплаве леса или плот’: куше́ль — это называ́цца, ну хоть с эту ко́мнату, такой плот, такие плу́ття, надо сде́лать, связа́ть, потом их друг с дру́жком сцепи́ть — получается го́нка. На заду́ стоит челове́к и напереде́ стои́т челове́к, правит; гоня́ть му́лём ‘сплав леса не в плотах, а россыпью’, долго́й лес ‘длинные брёвна’, толсто́й лес ‘крупные брёвна’, дерёва́ ‘брёвна’. Межзональные говоры северного наречия... 85 Наречия Гора́зно ‘очень’, далёко ‘далеко’, до ду́ри ‘очень много’: ́ грибо́в бы́ ло до дури; досу́жно ‘без дела’, ла́дно (ла́нно) ‘хорошо’, ле́тось ‘прошлым летом’, но́нче ‘теперь, в настоящее время’, пе́шом ‘пешком’, сило́м (дёржит) ‘насильно’, то́шно ‘точно’: я гляж́у, да, то́шно Тума́нова сфотографи́рована; ху́до ‘плохо’, (худо́й ‘плохой’: худо́й арти́ст). Обычаи, ритуалы, пляски По́мочь, по́мощь ‘коллективная помощь в работе’, дольше сохранялась при строительстве дома, поднятии сруба, заготовке дров. Бесе́да, бесёда ‘вечерние собрания с работой’, на беседы ходили по очереди в те избы, где были девушки, или же платили деньги (по 2 рубля с человека) хозяевам, предоставлявшим свою избу, на беседы приходили парни с гармошкой, начинались игры, пляски. Но девушкам надо было выполнить урок: напрясть по две куко́вки. Умира́льный день ‘день смерти’. В день смерти родственникам надо разнести поминание по деревне, на 2 день покойнику несут завтрак. В 9 день ездят на кладбище, а если оно далеко, вновь разносят поминание (конфеты, печенье) по деревне. Накануне 40 дня вечером накрывают стол: Как спать ложи́ться, выходим с таре́лочкой, таре́лочка накла́дена, выхо́дим к пере́днему углу́ на у́лицу и зовём, что приходи́ завтра, тебе сде́лам пра́здничок — 40 дней, после́нний твой пра́здничок в этом году. И ты зови там, кто тебе уго́ден, а мы здесь позовём всех родны́ х, кто уго́ден для тебя и нас, мы здесь позовём. И приходим, эту тарелочку ставим на стол. Спать ложи́ться, дак эта тарелочка на столе будет. На 40 дней ходят на кладбище, ничего съестного с собой не несут, а зовут усопшего: приходи, для тебя пра́зничок делаем. Если покойник начинает приходить к живым, чу́дится, то следуе его отругать, обматерив. Обряд оплакивания усопшего не сохранился, но информанты старшего поколения его помнят, рассказывая о нем, называют глаголы голоси́ть, пла́кать го́лосом. Эти же слова 86 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова отмечены в материалах ДАРЯ (ДАРЯ 2004, карта 96). Устюженский обряд с приведением плачей подробно описан А. Малиновским в журнале «Живая старина» в 1909 г. [Малиновский 1909], где автор пишет о его разрушении, отмечая, что женщин, умеющих исполнять обрядовый плач, трудно найти. Однако, как показывают материалы ДАРЯ, обряд сохранялся еще некоторое время. В деревнях были люди, которые умели наводить порчу и те, кто умел снимать порчу. Порчу, зло могли посылать по ветру, человек случайно мог ее поймать и заболеть. Врачи не могли исцелить больного и посылали обычно к знахаркам, которые наговаривали на какие-то продукты (соль, масло и др.), их нужно было приложить к телу или съесть. Вечера́, ве́чер, све́тлы вечера́ ‘собрания молодежи’: на вечера́х пляса́ли, кадре́ль была́, че́тьверо игра́ли; потом ползунка́ лени́вого — это дво́ё пля́шут; па́рень-то с де́вкой пля́шут звёздочку… Соло́ма ‘пляска, во время которой исполнялись частушки’: соло́мушку пляса́ли, соло́ма-то соло́ма, немоло́ченый овёс, моего́ залётку я́стреб вме́сто ку́рицы унёс. Рожество́ ‘Рождество Иисуса Христа’, Медо́сий ‘праздник 31 декабря, день памяти св. Модеста’, некоторые информанты вспоминают святки ‘время от Рождества до Крещения’, в это время молодые наряжались, ходили колядовать: насобира́ю хле́ба, наколяду́ю, корзи́ночку принесу́, Тро́ица ‘церковный праздник, день сошествия св. Духа’: ве́точки берёзы у око́шка ста́вили; я́рманка ‘ярмарка’. Фразеологизмы Жа́ба тебе́ сядь — замолчи. Зо́лотом у́ши заве́шены — девушки не должна слышать плохое. Только я́ти нет — сил нет. Неять — немощь. Не осилить, не мочь (что-либо сделать). Устюж. Волог.,1899. (СРНГ 21: 212). Ять: > Не ять. 2. Не по силам, невмоготу. Уст. (СРГК 6: 969). Ни ве́си, ни по́веси — ничего не известно, нет вестей (в говоре отмечено выпадение т в сочетании ст). Ни вести, ни павести. Ничего не известно. Пудож. Олон., 1915. (СРНГ 4: 190). По́ весть > Ни ве́сти, ни по́ вести. Никаких известий. Тер. (СРГК 6: 587). Межзональные говоры северного наречия... 87 Местные слова, предания, былички и анекдоты содержатся в книге устюженского самодеятельного поэта Владимира Жабрева [Жабрев 2006]. Литература Башенькин А. Н. Новые аспекты славянского освоения Европейского Севера по археологическим источникам V–XIII вв. // Проблемы историографии и источниковедения истории Европейского Севера: Межвузовский сборник научных трудов / ред. кол.: А. В. Камкин (отв. ред.), А. И. Комиссаренко, Ф. Я. Коновалов, В. В. Судаков. Вологда: ВГПИ, 1992. С. 12–21. Букринская И. А., Кармакова О. Е. Говоры на восток от Новгорода (ареальный подход) // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2022 / отв. ред. С. А. Мызников. СПб.: ИЛИ РАН, 2022. C. 47–65. Букринская И. А., Кармакова О. Е. Диалектная лексика в современных западных среднерусских говорах (ареальный аспект) // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН. 2021. № 2. С. 191–205. Букринская И. А., Кармакова О. Е. Названия орудия для ручной молотьбы и его деревянных частей // Восточнославянские изоглоссы. Вып. 4 / под ред. Т. В. Поповой. М.: ИРЯ им. В. В. Виноградова РАН, 2006. С. 146–160. Виноградов В. В. Русский язык (Грамматическое учение о слове). 2-е изд., испр. М.: Высшая школа, 1972. 642 с. Жабрев В. Бывальщины и небывальщины. Устюжна, 2006, 112 с. Захарова К. Ф., Орлова В. Г. Диалектное членение русского языка. М.: Просвещение, 1970, 166 с. Календарные обряды и фольклор Устюженского района / сост. А. В. Кулев, С. Р. Кулева. Вологда: [б.и.], 2004. 263 с. Малиновский А. Похоронные причеты в Перской волости Устюженского уезда Новгородской губернии // Живая старина. 1909. Вып. 1. С. 70–79. Мораховская О. Н. Крестьянский двор. История названий усадебных участков. М.: Наука, 1996а. 200 с. 88 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова Мораховская О. Н. Общеславянское *-k-О- и некоторые рефлексы и.-е. *-keu-/*-kou- в славянских языках // Общеславянский лингвистический атлас. Материалы и исследования. 1991–1993: Сб. статей / отв. ред. В. В. Иванов. М.: ИРЯ РАН, 1996б. С. 116–130. Мораховская О. Н. Существительные с корнем -пел-//-пол- и со значениями, связанными с понятиями мякины, соломы и некоторых видов их использования. // Общеславянский лингвистический атлас. Материалы и исследования. 1979 / отв. ред. Р. И. Аванесов. М.: Наука, 1981. С. 106–121. Николаев С. Л. Следы особенностей восточнославянских племенных диалектов в современных великорусских говорах. Верхневолжские (тверские) кривичи // Славяноведение. 2011. № 6. С. 3–19. Слепцова И. С. Отличительные признаки локальных традиций: обрядовые костры // Региональные исследования в фольклористике и этнолингвистике — проблемы и перспективы: Сб. статей / ред. кол.: М. В. Ахметова (отв. ред.), О. В. Белова, А. Б. Мороз, Н. С. Петрова. М.: Государственный республиканский центр русского фольклора. 2015. С. 53–69. Interzonal Variants of the Northern Dialect: History and Modernity Irina A. Bukrinskaya Vinogradov Russian Language Institute, RAS

Olga E. Karmakova Vinogradov Russian Language Institute, RAS

The authors analyze the material collected during the 2009 expedition in the villages of the Ustyuzhensky District, Vologda region, as well as maps and commentaries from the Dialectal Atlas of Russian Language. Sharing the point of view of the linguist S. L. Nikolaev and archaeologist A. N. Bashenkin, the researchers believe that the Ustyuzhensky dialects (interzonal Belozersko-Bezhetsky northern dialects) have Krivichi Межзональные говоры северного наречия... 89 roots, and retain two ancient features related to the Krivichi dialect. The described idioms feature the Northern Russian linguistic complex, besides a combination of Western and Eastern phenomena, which is connected with their localization between the Eastern Novgorod and Rostov-Suzdal dialects. Nevertheless, in the field of lexicon the features characteristic of the Western and North-Western dialectal zones prevail. At the same time, the Ustyuzhenian dialects have undoubted lexical originality. The article describes two exclusive sets of isoglosses demonstrating the usage of lexemes kárzinka, pótyag / prítyag, grúda, pelévnya, kačigá, pčukaší, glóbka, úžnivo, zakútat’, níva, vyazyánki. Key words: linguogeography, interzonal northern dialects, lexical uniqueness, Tver Krivichi. References Bashen’kin A. N. Novye aspekty slavyanskogo osvoeniya Evropejskogo Severa po arheologicheskim istochnikam V–XIII vv. [New aspects of Slavic expansion in the European North according to the archaeological sources of 5th-13th centuries] // Problemy istoriografii i istochnikovedeniya istorii Evropejskogo Severa: Mezhvuzovskij sbornik nauchnyh trudov [Issues in historiography and source studies of the history of the European North: a collective scholarly almanac] / red. kol.: A. V. Kamkin (otv. red.), A. I. Komissarenko, F. YA. Konovalov, V. V. Sudakov. Vologda: VGPI, 1992. Pp. 12–21. Bukrinskaya I. A., Karmakova O. E. Dialektnaya leksika v sovremennyh zapadnyh srednerusskih govorah (areal’nyj aspekt) [Dialect vocabulary in modern Middle Russian dialects: an areal perspective] // Trudy Instituta russkogo yazyka im. V. V. Vinogradova RAN [Proceedings of the Russian Language Institute]. 2021. № 2. Pp. 191–205. Bukrinskaya I. A., Karmakova O. E. Govory na vostok ot Novgoroda (areal’nyj podhod) [Dialects to the east of Novgorod. An areal study] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian Folk Dialects. Materials and Research] 2022 / otv. red. S. A. Myznikov. SPb.: ILI RAN, 2022. Pp. 47–65. Bukrinskaya I. A., Karmakova O. E. Nazvaniya orudiya dlya ruchnoj molot’by i ego derevyannyh chastej [Words for hand thresh- 90 И. А. Букринская, О. Е. Кармакова ing devices and their parts] // Vostochnoslavyanskie izoglossy. Vyp. 4 [East Slavic isoglosses. Issue 4.] / pod red. T. V. Popovoj. M.: IRYA im. V. V. Vinogradova RAN, 2006. Pp. 146–160. Kalendarnye obryady i fol’klor Ustyuzhenskogo rajona [Calendar rites and folklore of the Ustyug district] / sost. A. V. Kulev, S. R. Kuleva. Vologda: [b.i.], 2004. 263 p. Malinovskij A. Pohoronnye prichety v Perskoj volosti Ustyuzhenskogo uezda Novgorodskoj gubernii [Burial laments in the Perskaya volost, Ustyug district] // ZHivaya starina. 1909. Vyp. 1. Pp. 70–79. Morahovskaya O. N. Krest’yanskij dvor. Istoriya nazvanij usadebnyh uchastkov [Peasant’s house. The history of the household parts names]. M.: Nauka, 1996a. 200 p. Morahovskaya O. N. Obshcheslavyanskoe *-k-O i nekotorye refleksy i.-e. *-keu-/*-kou- v slavyanskih yazykah [Common Slavic *-k-O and some reflexes of Indo-European *-keu-/-kou- in Slavic languages] // Obshcheslavyanskijlingvisticheskij atlas. Materialy i issledovaniya [Commons Slavic linguistic atlas. Materials and research]. 1991–1993: Sb. statej / otv. red. V. V. Ivanov. M.: IRYA RAN, 1996b. Pp. 116–130. Morahovskaya O. N. Sushchestvitel’nye s kornem -pel-//-pol- i soznacheniyami, svyazannymi s ponyatiyami myakiny, solomy i nekotoryh vidov ih ispol’zovaniya [Nouns with the root -pel-//-pol- denoting chaff, straw and some variants of their use] // Obshcheslavyanskij lingvisticheskij atlas. Materialy i issledovaniya. 1979 [Commons Slavic linguistic atlas. Materials and research] / otv. red. R. I. Avanesov. M.: Nauka, 1981. Pp. 106–121. Nikolaev S. L. Sledy osobennostej vostochnoslavyanskih plemennyh dialektov v sovremennyh velikorusskih govorah. Verhnevolzhskie (tverskie) krivichi [On the traces of some peculiar features of East Slavic tribal dialects in modern Russian dialects. Upper Volga (Tver) Krivichi] // Slavyanovedenie [Slavic Studies]. 2011. № 6. Pp. 3–19. Slepcova I. S. Otlichitel’nye priznaki lokal’nyh tradicij: obryadovye kostry [Distinctive features of local traditions: ritual bonfires] // Regional’nye issledovaniya v fol’kloristike i etnolingvistike – problemy i perspektivy [Regional issues and prospects in folklore and ethnolinguistic Межзональные говоры северного наречия... 91 studies]: Sb. statej / red. kol.: M. V. Ahmetova (otv. red.), O. V. Belova, A. B. Moroz, N. S. Petrova. M.: Gosudarstvennyj respublikanskij centr russkogo fol’klora. 2015. Pp. 53–69. Vinogradov V. V. Russkij yazyk (Grammaticheskoe uchenie o slove) [Russian language. A lexico-grammar doctrine]. 2-e izd., ispr. M.: Vysshaya shkola, 1972. 642 p. Zaharova K. F., Orlova V. G. Dialektnoe chlenenie russkogo yazyka [Dialect division of Russian language]. M.: Prosveshchenie, 1970. 166 p. ZHabrev V. Byval’shchiny i nebyval’shchiny [True stories and beyond]. Ustyuzhna: [b.i.], 2006. 112 p. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 92–117 Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) (итоги и перспективы) Татьяна Ивановна Вендина Институт славяноведения РАН

Статья посвящена проблемам интерпретации диалектного слова, представленного в третьем томе «Лексического атласа русских народных говоров», посвященном наименованиям ландшафта. Автор подробно отвечает на вопрос, о чем говорят карты Атласа и в чем их отличие от карт первого тома «Растительный мир» и второго тома «Животный мир». Ключевые слова: русская диалектология, диалектная дифференциация, когнитивная лингвистика. Системный подход, лежащий в основе «Программы» Атласа, дал возможность рассмотреть диалектную лексику в рамках отдельных микросистем, поэтому каждый том Атласа посвящен определенной семантической группе: первый том серии «Природа» был посвящен растительному миру, второй том — лексике животного мира, в третьем будет представлена ландшафтная лексика, в четвертом — метеорологическая лексика и т. д. Лексика «освоенной природы» (животноводство, полеводство, огородничество, садоводство и т. д.) ляжет в основу тематической серии «Трудовая деятельность человека». Такая организация материала позволит более чётко эксплицировать различия в принципах номинации семантических групп, принадлежащих одному семантическому полю. Очередной том «Лексического атласа русских народных говоров» (ЛАРНГ) тематической серии «Природа» посвящен ландшафтным наименованиям. Он содержит карты, ком- Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 93 ментарии и диалектные материалы, собранные в полевых условиях на территории России до Урала. В томе предполагается около 140 карт, представляющих лексику разных тематических групп, которые объединяются общей семой ‘место’: названия возвышенностей и низменностей (причем часто с детализацией, например, возвышенность, покрытая лесом); названия оврагов, ям, впадин; названия болот (причем опять же с детализацией: топкое болото, кочковатое болото, болото, поросшее лесом, моховое болото и т. д.); названия почв (глинистая почва и соответственно глина, песчаная почва, илистая почва, плодородная и неплодородная почва и т. д.); названия рек, ручьев, родников с многочисленными детализирующими признаками (ср. большая река, небольшая река, русло реки, старое русло реки, мелкое место, водоворот, омут, прорубь, весенний ручей, незамерзающий родник и т. д.); названия всевозможных явлений, отражающихся в названиях рек (например, замерзание рек, первый тонкий лед на реке, выходить из берегов, войти в берега и т. д.). Особенностью этого тома является и множество семантических карт (они составляют более половины карт тома, например: употребляются ли и в каких значениях слова бочаг, буй, грива, гора, леденец, материк, головище, залив, заводь, лука, наволок и т. д.). Эти карты Атласа являются чрезвычайно ценными, так как семантическая структура этих слов не была предметом специальных исследований, между тем они иллюстрирует многоплановые диалектные различия. Лингвогеографическое представление диалектной лексики позволило реально увидеть всю лексико-семантическую глубину русского диалектного лексикона и сложность его лингвистического ландшафта. В отличие от предшествующих томов Атласа, посвященных названиям растительного 94 Т. И. Вендина и животного мира, здесь нет карт, иллюстрирующих звуковую или цветовую изобразительность диалектного слова. В основном это карты, демонстрирующие абстрактные понятия, в которых отражается наблюдательность диалектоносителей в освоении ими пространственного мира. В то же время небезынтересно отметить, что в семантической сфере «Ландшафт» прослеживается та же типологическая закономерность, что и в семантической сфере «Растительный мир» и «Животный мир», а именно: «ословливание» окружающего мира происходит, с одной стороны, в соответствии с общим принципом категоризации мира, когда то, что является значимым для человека, оказывается глубоко осмысленным и детально проработанным в языке, тогда как менее значимые фрагменты получают более общие названия, нередко лишь в виде описательных конструкций; а с другой — в соответствии с аксиологическими законами, когда осуществляется движение по шкале знаний и человеческих ценностей, и любые отступления в сторону (будь то положительный или отрицательный вектор) получают свое отражение в языке. При этом в основе и первого, и второго номинативного принципа лежит когнитивно-прагматическое начало. Сам процесс «означивания» предметов и явлений внешнего мира представляет измерение их значимости для носителей языка. При этом обнаружилось, что на картах Атласа устойчиво повторяется один и тот же ареальный сценарий, связанный с лексической дробностью русского диалектного континуума. Этот факт говорит о высокой степени лексической вариативности единиц, находящихся в отношениях дополнительного распределения (см., например, ситуацию на картах брод, место с быстрым течением, место с замедленным течением, залив, излучина в течении реки, исток реки, кочки на болоте, окно на болоте, топкое место на болоте, омут, родник и т. д.). Не случайно многие карты этого тома потребовали создания карт-дублей, позволяющих более четко показать ареалы картографируемых лексем. Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 95 Задача Атласа, как известно, заключается в том, чтобы представить в пространственной проекции основные звенья словарного состава русских народных говоров — лексические и семантические различия в организации тематических групп слов, семантическую структуру слова, особенности диалектного словообразования. В соответствии с этой задачей для репрезентации диалектных различий русского языка были разработаны разные типы карт, каждый из которых имеет свои особенности в способах решения поставленной задачи: 1) лексические карты (Л), которые строятся на основе ономасиологического принципа («от значения к слову»), см., например, карты на вопросы Л 455 ‘русло реки’, Л 457 ‘старое русло реки’, Л 455 ‘плодородная земля’, Л 456 ‘неплодородная земля’, Л 458 ‘излучина в течении реки’, Л 462 ‘мелкое место’ Л 463 ‘брод’ и т. д.), предметом картографирования на них являются названия того или иного объекта номинации (предмета, признака). Большинство из этих карт репрезентирует многоплановые и многочленные диалектные различия, объединённые соотносительными признаками разных типов (например, признаками, по которым различаются разные слова и формальные варианты одного слова). Так, в частности, на лексической карте Л 455 ‘русло реки’ картографическими знаками разной конфигурации представлены корни борозд- (борозда́, боро́зда), русл- (ру́сло, русло́), ваг- (ва́га), вод-о-ток (водото́к, водото́кa), желоб- (жёлоб, же́лоб, жело́б, же́лобь, желоби́на, жело́бина), мат- (матёра, мате́ра, матери́к, ма́тка), прям- (пря́мица, прями́ца), труб(труба́). Если материал карты отличается высокой степенью словообразовательной вариативности (многообразием корней или аффиксальных средств, как, например, на карте ЛСЛ 459 ‘залив’), затрудняющей её прочтение, то он подается в обобщенном виде на карте-дубль, сопровождающей основную карту (см., например, карту-дубль ЛСЛ 459 ‘залив’, на которой показано распространение лексем лука́ (западная группа среднерусских говоров) и ку́рья, курья́ (северно- 96 Т. И. Вендина русские архангельские и вологодские говоры). Такой способ репрезентации материала позволил более четко представить картину дифференциации русских диалектов; 2) семантические карты (СМ), которые основаны на ином принципе по сравнению с традиционными лексическими картами, а именно — «от слова к значению», см., например, карты на вопросы СМ 392 буй, СМ 404 дол, СМ 405 материк, СМ 406 грива, СМ 408 вершина и др. Предметом картографирования на этих картах являются соотносительные семантические признаки, представленные в лексических единицах, объединенных тождеством звуковой формы. Так, в частности, на семантической карте СМ 416 дрегва картографическими знаками разной конфигурации и цветовой заливки представлены инвариантные значения ‘топь, трясина’, ‘вязкое болотистое место’, ‘студень’, ‘погодные явления’. На семантических картах так же, как и на лексических, эксплицированы многочленные и многоплановые различия, которые в структурном отношении можно уподобить полисемии. На картах этого типа нашла отражение много-признаковая классификация, поскольку семантическая структура диалектных различий характеризуется сложностью и многоплановостью; 3) лексико-словообразовательные карты (ЛСЛ), которые составляют бóльшую часть тома, поскольку практически любая карта, построенная по принципу «от значения к слову», эксплицирует лексико-словообразовательные различия (ср., например, карты ЛСЛ 388 ‘возвышенность’, ЛСЛ 401 ‘низина’, ЛСЛ 407 ‘овраг’, ЛСЛ 412 ‘болото’, ЛСЛ 422 ‘моховое болото’, ЛСЛ 437 ‘глина’ и др.). На этих картах нашли также отражение и номинативные различия, связанные со способом номинации: так, например, на карте ЛСЛ 465 ‘место с замедленным течением’ наряду с однословными номинациями (за́ водь, заво́дь, за́ водень, заводе́нь, заводи́на, заво́дина, за́ водина, заводня́, за́ водня, букля́, бу́кля, ва́ дега, ва́ дига, за́ косок, зако́сок, зало́й, зало́вина, затяжи́на, затя́жина, тихово́дье) представлены Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 97 описательные конструкции (стоя́чая вода, ти́хая вода́, ти́хое тече́ние и др.); 4) словообразовательные карты (СЛ), на которых эксплицируются различия в словообразовательных средствах при тождестве корневой морфемы и способах деривации (ср., например, карты СЛ 438 ‘глинистая почва’, СЛ 439 ‘глинистая’, СЛ 442 ‘илистая’ (о почве). Этих карт в томе представлено немного. Так, например, на карте СЛ 424 ‘топкий’ (о болоте, дороге) нашли отражение следующие словообразовательные различия русских диалектов: при тождестве корневой морфемы топ- в них представлены суффиксы -л- (то́плый), -н- (то́пный), -к- (то́пкий), -уч- (топу́чий), -ист- (то́пистый) и др., которые имеют разную территориальную дистрибуцию. Чаще всего словообразовательные различия эксплицируются на лексикословообразовательных картах (так, например, на ЛСЛ 464 ‘место с быстрым течением’ при тождесте корневой морфемы быстр- нашли отражение суффиксы ин-а (бы́ стрина, быстри́на, быстрина́), -иц-а (бы́ стрица, быстри́ца, бы́ стриница), -от-а (быстрота́), -як (быстря́к), янк-а (быстря́нка), -ятк-а (быстря́тка), -ен-ь (быстре́нь, бы́ стрень), -ед-ь (бы́ стредь, бы́ стреть) и др.; 5) мотивационные карты, которых в томе сравнительно немного, так как они не предполагались первоначально «Программой» Атласа и родились в процессе работы над картами (см., например, карты ЛСЛ 518 ‘полоса воды между берегом и краем льда’, Л 463 ‘брод’). Цель этих карт — выявить различия в мотивационных признаках картографируемых номинаций одного и того же референта. Так, например, на мотивационной карте ЛСЛ 518 ‘полоса воды между берегом и краем льда’ представлены различия русских диалектов в мотивации лексических дублетов: наряду с локативным признаком, репрезентирующим сему ‘место’ (ср. бережи́на, за́ берег, за́ брег, за́ берега, за́ бережь, забережи́на, за́ бережка, забере́жник, за́ бережник, забережни́ к, забе́режник, за́ бережня, забере́жье, за́ бережье, при- 98 Т. И. Вендина бре́жница, подкра́ек, окра́ инка, окра́ йник и др.), широко представлен акторный признак, актуализирующий сему ‘результат действия’ (ср. (промо́йна, вы́ моина, прота́ лина, прота́ линка, подта́лина, про́течь и др.), характерный в основном для южнорусских диалектов. Каждую карту сопровождает развёрнутый комментарий, выполненный в соответствии с единым алгоритмом, разработанным для всех карт Атласа, включающим такие необходимые элементы, как объяснение проблематики карты, характеристика картографируемого материала и тех диалектных различий, которые получают отражение на карте, принятая система картографических средств, указания на сомнительные названия, дисквалифицированные автором по разным причинам, замечания эксплораторов о тех или иных формах, и другую информацию. В заключение дается лингвогеографическая характеристика материала карты с указанием ареалов картографируемых лексем. Комментарий сопровождается иллюстративным материалом, который имеет своей целью не просто показать «жизнь слова» в реальном диалектном контексте, но и обосновать его появление на карте (так, например, на карте ЛСЛ 464 ‘место с быстрым течением’ встретились лексемы брод (пп. 8, 18, 51, 59, 157, 216, 273, 309, 337, 401, 443, 467, 472, 879, 910, 959, 964) и буй (пп. 10, 70, 121, 133, 137, 150, 167, 169, 206, 211, 217, 245, 262, 294, 310, 358, 438, 475, 478, 507, 510, 523, 551, 592, 594, 722, 845a, 864, 867, 964, 999), однако благодаря иллюстративному материалу и данным региональных словарей эти лексемы были сохранены. Так, тексты, записанные в полевых условиях, говорят о том, что место с быстрым течением действительно называется брод (ср. Можно реку вброд перейти, где перекаты, только на самой быстрине́, а то снести может (п. 118); или Турку вброд переходили по быстря́нке (п. 163). Об этом красноречиво свидетельствуют и материалы самой карты, в которых лексемы брод, бы́ стрень или брод, быстри́на (пп. 51, 157, 216, 337), брод, стремни́на (п. 309) часто выступают в одном синонимическом ряду. Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 99 К комментарию прилагается алфавитный список картографируемых слов, позволяющий реально увидеть представленность каждой лексемы на картографируемой территории и соотнести её с тем или иным населённым пунктом. Кроме того, приводится общий индекс всех материалов (в том числе и тех, которые не получили отражение на карте). Этот индекс имеет самостоятельную ценность, так как он «паспортизирует» диалектный материал, который впоследствии может стать основой новых исследований. В индексах к картам приводятся дополнительные сведения, связанные с семантическими или этнографическими особенностями картографируемого слова. Материалы к карте подаются в соответствии с традицией, принятой в большинстве областных словарей, т. е. в современной орфографии с сохранением лишь тех фонетических особенностей, которые лексикализовались и перестали быть элементами фонетических закономерностей (подробнее см. (ЛАРНГ. Проект 1994: 74). Знакомство с материалами тома раскрывает отношение русского народа к «вмещающей и кормящей» его природе, что выразилось прежде всего в чрезвычайно богатом и детализированном словаре, характеризующемся разнообразием в наименованиях одних и тех же реалий, которые различаются способами семантического и словообразовательного маркирования. Карты Атласа говорят также о том, что русские диалекты не утратили своего лексического своеобразия. Несмотря на интенсивный процесс влияния литературного языка, следствием которого является нивелирование диалектных различий, в русских говорах сохраняется огромное количество диалектизмов, успешно противостоящих тенденции к стандартизации. Это особенно ярко проявляется в наличии в диалектах слов, у которых в литературном языке нет однословного эквивалента, а имеются лишь описательные конструкции (см., например, карту Л 436 ‘неплодородная почва’: жёлти́к, жёлтя́к, подзо́л, подзо́лок, песча́ ник, борови́на, еду́н, захле́стье, белуни́ще, гли́на, 100 Т. И. Вендина пу́стошь, суходо́лина и др.; или карту Л 421 ‘лишенное кустарника болото’: безле́сица, безле́сый, безле́сье, бель, биль, ве́льга, ве́реть, галь, глади́на, гладю́ ха, гладь, голе́ник, голе́я, голея́, го́лина, голи́на, го́лое, голызина (удар.?), голы́ нь, голы́ ш, голь, го́льцы, голя́к, ела́ нь, зеленчук (удар.?), косовик (удар.?), кути́ла, лиша́ йник, лобоза (удар.?), луга́, лыси́на, лысу́ха, ляга (удар.?), ляжбина (удар.?), ма́ рь, нагови́ца, открытоё, паун (удар.?), проле́сина, пустоле́сье, пу́стошь, солонча́ ки, сте́жка, тропи́нка, тро́пка, у́йта, уйта́, у́йтина, уйти́на, ура́, ура (удар.?), уро́чище, чиста́ тка, чисти́на, чисти́нка, чи́стки, чистови́на, чи́стое, чистоё, чисть, ши́рь и др.). Следует отметить также обилие нового материала, обогащающего наши представления о русском лексическом диалектном фонде: практически каждая карта Атласа выявляет новые диалектные слова, которые отсутствуют не только в словаре В. И. Даля, но и в таком крупнейшем диалектном компендиуме, каким является «Словарь русских народных говоров», ср., например, такие лексемы, как за́ вертень или вьюн в значении ‘водоворот’, которые распространены не только в севернорусских архангельских говорах, как это указано в СРНГ, но и в среднерусских (владимирско-поволжских), и даже в южнорусских (курских и воронежских). Любая карта Атласа, в отличие от диалектного словаря, являет собой лингвогеографическую проекцию целой лексикосемантической группы, которая обычно представлена в разрозненном и далеко не полном виде в отдельных диалектных словарях, а наличие разных мотивационных признаков, чётко выявляемых в легенде к каждой карте, дает возможность реально увидеть своеобразие русского языкового сознания в сложном процессе познавательной и классифицирующей деятельности человека (см., например, карты Л 455 ‘русло реки’ или ЛСЛ 465 ‘место с замедленным течением’, которые отличает обилие лексем и мотивационных признаков). Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 101 На картах «Лексического атласа русских народных говоров» отчетливо просматривается типология диалектных различий на уровне лексики и словообразования. Это, прежде всего, лексические диалектные различия. Они представлены на каждой карте Атласа, причём даже на таких картах, где их ожидать как будто бы трудно (см., например, карту ЛСЛ 437 ‘глина’, которая свидетельствует о том, что, в отличие от литературного языка, в диалектах имеется довольно обширный репертуар лексем, являющихся названием глины: гнила, гнилка, глинка, глиняка, глинник, глинница, гниль, гнильё, глей, глея, глейка, печина, печинка, луда, опока). Нередко эти лексические различия сопровождаются фонетическими акцентологическими различиями (ср. за́ водень, заводе́нь, заводня́, за́ водня, букля́, бу́кля на карте ЛСЛ 465 ‘место с замедленным течением’) или связанными с фонемным составом корня (см., например, карту ЛСЛ 459 ‘залив’: ла́ хта, ло́хта, лохта́ или карту ЛСЛ 509 ‘речная галька’: га́ лыш, го́лыш). Еще шире представлены лексико-словообразовательные различия. Несмотря на то, что большинство вопросов «Программы» Атласа ориентировано на выявление лексических различий, собранный материал позволяет представить на карте и лексико-словообразовательную дифференциацию диалектов (ср., например, карту ЛСЛ 464 ‘место с быстрым течением’, иллюстрирующую распространение лексем бирь, бой, брод, буй, буру́н, буруно́к, бы́ рка, бырь, быстрь, бы́ стер, бы́ стерь, бы́ стрина, быстри́на, быстрина́, быстри́нка, бы́ стрица, быстри́ца, бы́ стриница, быстрота́, быстрото́к, быстру́йка, быстря́к, быстря́нка, быстря́тка, бы́ стредь, бы́ стреть, быстре́нь, бы́ стрень, гри́ва, мелково́дица, мелково́дье, перека́ т, поро́г, стреж, стрёж, стре́жа, стре́жень, стремни́на, струя́ и др., или карту ЛСЛ 468 ‘время мелководья’, где представлены лексемы безво́дица, вы́ падка, жа́ рень, жари́на, за́ суха, за́ суша, иссу́ша, кратково́дье, мало- 102 Т. И. Вендина во́дица, малово́ды, малово́дье, межени́ца, меже́нь, ме́жень, мелково́д, мелково́дина, мелково́дица, мелково́дница, мелково́дище, мелково́дье, меля́тник, нево́дица, спад, сухме́нь, сухово́дье, сушня́к, сушь и др.). Практически каждая карта Атласа позволяет сделать маленькие «открытия» в лингвогеографической проекции и семантической структуре диалектного слова. Яркой иллюстрацией может служить семантическая карта СМ 494 бочаг, выявившая целый спектр омонимичных значений этой лексемы. Поскольку лексема является многозначной, на первом уровне диалектного противопоставления выделяются несколько семантических регистров: локативный (основной), предметный и ботанический. Различия в этих семантических регистрах передаются на карте знаками разной конфигурации и цветовой заливки. Каждое из значений этих семантических регистров является инвариантным по отношению к лексико-семантическим вариантам, образующим второй уровень диалектного противопоставления. Так, локативный семантический регистр объединяет следующие значения: ‘глубокое место в водоёме, омут’, ‘залив, заводь’, ‘часть реки между изгибами, плёс, излучина’, ‘небольшое расширение устья реки’, ʻширокая и глубокая часть узкой речки᾽, ‘впадина, яма, выбоина’, ‘впадина, яма, заполненная водой; ‘большая, глубокая лужа’, ‘искусственный водоём, пруд’, ‘окно, топкое место, трясина на болоте’, ‘заболоченное, топкое, сырое, низкое место’, ‘овраг’. Единичные значения локативного семантического регистра ‘всё глубокое с водой’, ʻзаполненная водой яма в мелководной пересыхающей реке᾽, ‘низменное место в реке’, ‘широкое место в реке, ручье’, ʻширокое и глубокое место в реке, ручье᾽, ‘глубокое, крутое, обрывистое место’, ‘высокое место после переката’, ʻместо резкого перепада с высокого на низкое в реке᾽, ‘вымоина у берега, поросшая травой’, ‘исток’, ‘рукав речки’, ‘старое русло реки’, ‘ямы у реки на месте старого русла’, ‘место слияния двух рек в одно русло’, ‘часть реки’, ‘водоём’, ‘озерцо’, ‘река’, ʻрека, берущая начало из озера᾽, ‘ручей’, ʻру- Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 103 чей, разлившийся в небольшое озеро᾽, ‘родник’, ʻглубокая яма, впадина, заполненная водой, где бьют ключи᾽, ‘выкопанная и заполненная водой яма для замачивания пеньки’, ‘глубокая яма, вырытая в реке для нереста рыбы’, ‘лужа’, ‘болото’, ‘заливной луг’, ‘луг, избитый коровами’, ‘берег’, ‘крутой берег, обрыв’, ‘несколько взятых вместе смежных гор, прорезанных ручейками и ямами’, ‘бок, край’, являющиеся в основном названиями водоёмов разного вида и мест в них, различных углублений в земле, с помощью специальных картографических средств на карте не отражаются, а передаются знаком той же конфигурации с вписанной в него звездочкой. Предметный семантический регистр представлен значением ‘бочка, бочонок’. В ботанический семантический регистр входят только единичные значения: ‘растение’ (пп. 382, 383), ‘трава’ (пп. 22, 46), ‘пучок зелени’ (п. 81). В «Программе» Атласа нет специальных вопросов, нацеленных на выявление грамматических различий, однако часто они сопутствуют лексическим, усложняя их, см., например, карту ЛСЛ 459 ‘залив’, которая указывает на различия в родовой принадлежности лексем боча́ г, боча́ га или плёс, плёсо, зало́й, зало́я. Карты Атласа свидетельствуют о существовании и мотивационных различий. Такие различия выявляются в мотивационных признаках, лежащих в основе той или иной лексемы на каждой карте Атласа: так, например, на карте ЛСЛ 462 ‘мелкое место’ отчётливо прослеживаются различия в мотивационных признаках, актуализируемых в акте номинации: если в большинстве русских диалектов значимым является адъективный признак, актуализируемый в лексемах с корнем мелк- (ме́лка, мелко́тка, мелкотня́ и др.), то в ряде диалектов таким признаком является акциональный (ср. перека́ т, перехо́д, перебо́р, перебро́д), а в ряде диалектов — предметный (ср. лягуша́ тник, га́ лечник, за́ песок). Карты Атласа говорят и о номинативных диалектных различиях, связанных со своеобразием номинативной логики в «ословливании» окружающего мира. Лексическая 104 Т. И. Вендина детализация языка той или иной частной диалектной системы нередко оказывается разной, поэтому в одних диалектах существуют одни номинативные принципы освоения семантической сферы «Ландшафт», а в других — иные. В связи с этим отдельные участки этой семантической сферы могут не иметь соответствующих однословных номинаций, см., например, карту ЛСЛ 436 ‘неплодородная почва’, где особенно ярко выражены номинативные различия, поскольку в одних диалектах представлены однословные номинации (борови́на, неплодо́рь, суходо́л, подзо́лок, суходо́лина), а в других — описательные конструкуции (зря́шная земля, неро́дная земля, голо́дная земля, суха́ я земля, пуста́я земля и т. д.). Предварительный лингвогеографический анализ материалов карт, входящих в этот том Атласа, позволил выявить некоторые ареалы лексических диалектизмов, образующих противопоставленные лексические различия: так, в частности, материал карты ЛСЛ 466 ‘водоворот’ говорит о том, что лексемы вир, виро́к распространены преимущественно в западной группе среднерусских говоров, а лексемы бы́ стер, бы́ стерь, бы́ стерье локализуются главным образом в севернорусских (архангельских) говорах; или лексемы с корнем груб- (гру́бой, грубо́й) на карте ЛСЛ 474 ‘глубокий’ также характерны преимущественно для севернорусских (архангельских) говоров; четко очерченный ареал в уральских говорах имеет лексема рекоста́ й на карте ЛСЛ 511 ‘замерзание водоемов’, в говорах Урала локализуются преимущественно и лексемы бой, перека́ т на карте ЛСЛ 464 ‘место с быстрым течением’; диалектные наименования ку́пы, ку́пки на карте Л 419 ‘кочки на болоте’ бытуют преимущественно в южнорусских (курских) говорах; для южнорусских (западных и курско-орловских) говоров характерна и лексема бук на карте ЛСЛ 461 ‘омут’. Анализ материалов карт «Лексического атласа русских народных говоров» свидетельствует о консервативности диалектов, на протяжении многих веков успешно противостоящих Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 105 внешним влияниям, а также тенденции к стандартизации. Эта сопротивляемость диалектов в процессе их контактирования между собой и с литературным языком способствовала консервации отдельных узколокальных лексем, что привело к появлению эксклюзивной лексики, характерной для диалектов севернорусского или южнорусского наречий. Так, в частности, для диалектов севернорусского наречия характерны такие лексемы, как кривля́к, криву́лина, криву́ль, криву́ля, кривуля́, кривуля́ка, криву́н в значении ‘излучина’ (карта Л 458 ‘излучина в течении реки’), рёлка в значении ‘луг на возвышенности’ (карта Л 427 ‘луг на возвышенности’), буклё, букли́на, буклови́на, букля́, бу́кля в значении ‘место с замедленным течением’ (карта ЛСЛ 465 ‘место с замедленным течением’), песья́нка в значении ‘песчаная почва’ (карта Л 447 ‘почва с примесью песка, песчаная почва’), чисть в значении ‘лишенное кустарника болото’ (карта Л 421 ‘болото, лишенное кустарника’), ва́ га в значении ‘русло реки’ (карта Л 455 ‘русло реки’), курея́, ку́рья, курья́ в значении ‘старое русло реки’ (карта Л 457 ‘старое русло реки, старица’), тряси́на в значении ‘моховое болото’ (карта ЛСЛ 424 ‘моховое болото’), вьюн в значении ‘незамерзающий родник’ (карта ЛСЛ 482 ‘незамерзающий родник, ключ’), ерда́ н, ёрдан, ерда́ нь, жерло́, про́дух, проду́шина в значении ‘окно на болоте’ (карта ЛСЛ 417 ‘окно на болоте’), поли́ва, иса́ да, приса́ д, приса́ да, уро́чище, уре́чище в значении ‘пойменный луг’ (карта ЛСЛ 428 ‘пойменный луг, прилегающий к реке, к озеру’) и т. д. Если эксклюзивы севернорусского наречия — вполне ожидаемый феномен русского диалектного ландшафта (ср. устоявшееся мнение, что именно Русский Север сохраняет диалектные слова в их нетронутой языковой чистоте), то эксклюзивы южнорусского наречия, их состав, а главное — количество являются, скорее, неожиданностью. Так, в частности, диалекты южнорусского наречия характеризуют такие лексемы, как буч, бу́ча, буча́ ло, бу́чило, бучи́ло в значении ‘водоворот’ (карта ЛСЛ 466 ‘водоворот’), мелково́дни- 106 Т. И. Вендина ца в значении ‘время мелководья’ (карта ЛСЛ 468 ‘время мелководья’), дре́гва в значении ‘студень’ (карта СМ 416 ‘дрегва’), кону́рка, по́лонь, поло́нь, поло́нка, о́полонь, ополо́нь в значении ‘прорубь’ (карта ЛСЛ 520 ‘прорубь’), водото́к, водото́кa в значении ‘русло реки’ (карта Л 455 ‘русло реки’), е́рик, ери́к, е́рка, ёрка, еро́к в значении ‘старое русло реки’ (карта ЛСЛ 457 ‘старое русло реки’), хвы́ ля, хвы́ ли в значении ‘высокая волна’ (карта ЛСЛ 487 ‘высокая волна’), плёс в значении ‘окно на болоте’ (карта ЛСЛ 417 ‘окно на болоте’), лива́ н, подо́л, низ, низы́ , низа́ в значении ‘пойменный луг’ (карта ЛСЛ 428 ‘пойменный луг, прилегающий к реке, к озеру’), водоте́чь, ровча́ к в значении ‘ручей’ (карта ЛСЛ 478 ‘ручей’) и т. д. И даже среднерусские говоры имеют такие отличительно характеризующие их лексемы, которые противопоставляют их говорам севернорусского и южнорусского наречий: в частности, такие лексемы, как малово́дица в значении ‘время мелководья’ (карта ЛСЛ 468 ‘время мелководья’), прога́ лина в значении ‘окно на болоте’ (карта ЛСЛ 417 ‘окно на болоте’), по́жня в значении ‘травяное болото’ (карта Л 423 ‘травяное болото’), безле́сица в значении ‘болото, лишенное кустарника’ (карта Л 421 ‘безлесье, лишенное кустарника болото’) и т. д. Нередко эти эксклюзивные лексемы появляются в диалектах какой-либо одной языковой группы, определяя её своеобразие, например: архангельскую группу севернорусских говоров отличают такие лексемы, как лу́да в значении ‘глина’ (карта ЛСЛ 437 ‘глина’), ды́ бкий, дыбко́й, дыбу́чий в значении ‘зыбкий’ (карта Л 425 ‘зыбкий, прогибающийся под тяжестью’), кули́га, перебо́р в значении ‘мелководье’ (карта Л 467 ‘недостаток воды в реке, мелководье’), ви́ска в значении ‘ручей’ (карта ЛСЛ 478 ‘ручей’), ды́ бкий, дыбко́й, дыбу́чий, дыбуни́стый, жи́дкий, жидко́й в значении ‘топкий’ (карта ЛСЛ 429 ‘топкий’), ка́ лтус, ра́ да в значении ‘травяное болото’ (карта Л 423 ‘травяное болото’) и т. д.; Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 107 костромская группа говоров севернорусского наречия выделяется такими лексемами, как дре́гва в значении ‘гроза’ (карта СМ 416 дрегва); вологодскую группу говоров отличают такие лексемы, как перебо́р в значении ‘брод’ (карта Л 463 ‘брод’), ко́чик в значении ‘кочки на болоте’ (карта Л 419 ‘кочки на болоте’); новгородские и ладого-тихвинские говоры характеризуют такие лексемы, как оболо́нь в значении ‘дождевое облако’ (карта СМ 429 оболонь), теку́н в значении ‘родник’ (карта ЛСЛ 481‘родник’), по́жня в значении ‘травяное болото’ (карта Л 423 ‘травяное болото’); псковская группа среднерусских говоров характеризуется такими лексемами, как малово́дица в значении ‘время мелководья’ (карта ЛСЛ 458 ‘время мелководья’), гни́лка в значении ‘глина’ (карта ЛСЛ 437 ‘глина’), буза́ в значении ‘ил’ (карта ЛСЛ 440 ‘ил’) и т. д.; для курско-орловской группы говоров южнорусского наречия характерны лексемы дре́гва в значении ‘талый снег’ ‘жидкая грязь’ и ‘студень’ (карта СМ 416 ‘дрегва’), лихово́дь в значении ‘брод’ (карта Л 463 ‘брод’), ку́пы, ку́пки в значении ‘кочки на болоте’ (карта Л 419 ‘кочки на болоте’), бук в значении ‘омут’ (карта ЛСЛ 461‘омут’) и т. д.; в смоленских говорах отмечены такие эксклюзивные лексемы, как боло́нь в значении ‘топкое место’ (карта СМ 430 болонь) и т. д.; брянские говоры выделяют такие эксклюзивные лексемы, как вир, вири́на в значении ‘глубокое место’ (карта ЛСЛ 460 ‘глубокое место’), дух в значении ‘прорубь’ (карта ЛСЛ 520 ‘прорубь’) и т. д.; для воронежских говоров характерны такие лексемы, как е́рик, родни́к в значении ‘исток’ (карта ЛСЛ 453 ‘исток’) и т. д. Мы привели лишь некоторые примеры. Однако даже эти немногочисленные иллюстрации являются свидетельством не только сопротивляемости диалектов процессу нивелирования диалектных различий, но и их динамики. Эти при- 108 Т. И. Вендина меры говорят о том, что в ходе развития русских говоров возникает некая новая диалектальность, связанная с утратой архаичной лексики и появлением новых диалектизмов, имеющих существенные отличия как от литературного языка, так и от других диалектов, см., например, лексемы майда́ н, котёл (карта ЛСЛ 466 ‘водоворот’), девя́та, девя́тка (карта ЛСЛ 487 ‘высокая большая волна’), зе́ркало карта (ЛСЛ 417 ‘окно на болоте’) и др. Материал этого тома Атласа вносит существенные коррективы в сложившиеся в науке представления о диалектных различиях на уровне лексики и словообразования. Напомню, что лексические различия еще со времен В. И. Даля признавались незначительными. Противопоставляя «народный язык» как язык многообразный, но единый в лексическом отношении книжному, Даль писал: «На всю ширь великой Руси нет наречий, а есть одни только говоры. Говор отличается от языка и наречия одним только оттенком произношения, с сохранением нескольких слов старины и прибавкою весьма немногих, образованных на месте речений, всегда верных общему духу языка» (Даль, 7-е изд. 1: V). Именно поэтому выявление лексических различий русских говоров находилось долгое время на периферии диалектологических интересов (диалектные слова привлекались в основном в качестве иллюстрации фонетических или морфологических особенностей говоров). Вместе с тем, как показала работа над «Лексическим атласом русских народных говоров», большинство карт Атласа демонстрирует высокую степень диалектной дифференциации. Диалектная картина, вырисовывающаяся на картах Атласа, заставляет задуматься над причинами устойчивости диалектизмов в условиях процессов социальной интеграции, протекающих во всех славянских диалектах, так как материал Атласа вносит существенные коррективы в лингвистические прогнозы об отмирании диалектов (свидетельством жизненной силы диалектов является лингвистическая перегруженность многих карт Атласа, невозможность отразить все их лексическое богатство, см., например, карты ЛСЛ 466 ‘водо- Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 109 ворот’, ЛСЛ 458 ‘излучина в течении реки’, ЛСЛ 459 ‘залив’, ЛСЛ 460 ‘глубокое место’ и др.). Итак, предварительный лингвогеографический анализ карт Атласа показал, что большинство их демонстрирует высокую степень диалектной дифференциации. И эта расчлененность, подчас мозаичность и пестрота русского диалектного ландшафта, наличие многочисленных островных ареалов требуют своего осмысления не только в социолингвистическом, но и глоттогенетическом аспекте. Оценивая материалы этого тома Атласа в целом, можно сказать, что они являются убедительным доказательством того, что процесс номинации — это не пассивная объективация внешнего мира, а сознательное и целенаправленное словотворчество диалектоносителей, в котором познавательное и ценностное сливаются в единое целое. Они говорят о том, что диалектная категоризация мира отличается от литературной, поскольку крестьянин и горожанин видят один и тот же мир по-разному, т. е. диалекты имеют свой взгляд на окружающий мир. При этом «сознание не просто дублирует с помощью знаковых средств отражаемую реальность, а выделяет в ней значимые для субъекта признаки и свойства, конструирует их в идеальные обобщенные модели действительности» [Петренко 1988: 12], т. е. объективный мир членится человеком с точки зрения категорий ценности и степень его лексической детализации во многом зависит от его дискурсивной значимости. И это является убедительным доказательством существования культурной и языковой корреляции. Материалы Атласа убедительно свидетельствуют о справедливости слов Н. А. Бердяева, высказанных в статье «О власти пространств над русской душой» Н. А. Бердяев пишет о том, что в душе русского человека оказался очень сильным природный элемент, «связанный с необъятностью русской земли, с безграничностью русской равнины. У русских “природа”, стихийная сила, сильнее, чем у западных людей… Пейзаж русской души соответствует пейзажу русской земли, 110 Т. И. Вендина та же безграничность, бесформенность, устремленность в бесконечность и широта» [Бердяев 1955: 8]. В справедливости этих слов можно убедиться, если рассмотреть лексический состав семантической сферы «Ландшафт». В этой семантической сфере, действительно, отчетливо выделяется номинативный участок, связанный с обозначением рельефа, причем языковые средства используются в основном в целях актуализации главного противопоставления верх ~ низ. Множество производных имен, связанных с обозначением низменных, ровных участков поверхности земли (равнин, долин, низменностей, полян, опушек, оврагов), свидетельствует о том, что в русской языковой картине мира центральное место в этом противопоставлении занимают имена, в семантической структуре которых присутствует компонент ‘низкий’. Каждый из членов этого семантического ряда обладает, как правило, расчлененным семантическим пространством, в котором с помощью лексических и словообразовательных средств актуализируются такие дифференциальные признаки, как: местоположение низменных мест, ср. подго́рье, подо́л, низодо́л, низи́на, низби́на, низо́внина, ни́змень (карта ЛСЛ 401 ‘низина’); межни́к, низи́на, низи́нка, па́ берега (карта ЛСЛ 407 ‘овраг’); бережи́на, па́ берега, низи́на, уре́чище, подо́л (карта ЛСЛ 428 ‘пойменный луг’); заливаются или нет низменности в половодье, ср. зали́в ʻнизина на лугах, пожне, заливаемая водой᾽, ʻлуг после дождя’, ‘впадина с водой от половодья’ (карта СМ 491 ‘залив’); зали́в, розли́в (карта ЛСЛ 428 ‘пойменный луг’); водомо́ина, вы́ мойка, промо́ина, cуходо́л, суходо́лье, рассо́ха (карта ЛСЛ 407 ‘овраг’); характер поверхности, ср. кру́ча, кру́чень, расще́лина, ро́вина, вытяжи́на (карта ЛСЛ 407 ‘овраг’); за́ ростель, зарощи́на, лесно́к, лесня́к, поросля́к, поро́ща (карта Л 420 ‘болото, поросшее лесом’); характер происхождения, ср. впа́ дина, вы́ моек, вы́ моина, па́ дина, паду́н, обры́ в, прова́ л, прова́ лина, Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 111 прова́ лье, промы́ вина, размы́ вина, спади́нка (карта ЛСЛ 407 ‘овраг’); на́ волок, наволо́к, на́ волока, наволо́ка, па́ динка, за́ падь (карта ЛСЛ 428 ‘пойменный луг’); водоро́й (карта ЛСЛ 481 ‘родник, ключ’); прору́ба, прору́бка, разру́б, ру́бка (карта ЛСЛ 520 ‘прорубь’); размер, ср. овра́ жина, овра́ жек, вражо́к (карта ЛСЛ 407 ‘овраг’); бредничо́к, кипуно́к, кипу́нчик (карта ЛСЛ 481 ‘родник, ключ’). Карты Атласа говорят о том, что отношение человека к природе выразилось, прежде всего, в богатом и детализированном словаре, характеризующемся плюрализмом в наименованиях одних и тех же реалий, различающихся способами семантического и словообразовательного маркирования. Лексическое богатство семантической сферы «Ландшафт» свидетельствует о том, что для человека традиционной духовной культуры взгляд на окружающий мир оказывается не менее важным, чем взгляд на самого себя. Эта семантическая сфера полна присутствием человека, ибо «человеческие» признаки являются неотъемлемой частью любого ее номинативного участка. Они используются либо прямо (ср., например, названия заше́ек, заше́йка, отно́га, пригу́б, пригу́бок, рука́ в, усы́ нок в значении ‘залив’ (карта ЛСЛ 459 ‘залив’); глазави́ные, гла́ зина, глази́на, глазина́, гла́ зник, глазни́к, глазови́на, глазо́вья, глазо́к, пле́шина в значении ‘окно на болоте’ (карта ЛСЛ 417 ‘окно на болоте’); коле́но, ло́коть в значении ‘излучина в течении реки’ (карта Л 458 ‘излучина в течении реки’); голова́, голови́то, голови́ца, голови́ще, изголо́вье в значении ‘исток’ (карта ЛСЛ 453 ‘исток реки’); ма́ тка в значении ‘старое русло реки’ (карта ЛСЛ 457 ‘старое русло реки, старица’); стару́ха, стару́шка, стару́нья в значении ‘залив’ (карта ЛСЛ 459 ‘залив’)), либо опосредованно, через восприятие человека: болва́ н в значении ‘залив’ (карта ЛСЛ 459 ‘залив’), отду́шина, про́дух, проду́шина в значении ‘окно на болоте’ (карта ЛСЛ 417 ‘окно на болоте’), подлю́ га, подля́га в значении ‘омут’ (карта ЛСЛ 461 ‘омут’); про́дух, про́духа, 112 Т. И. Вендина проду́шина, про́дых в значении ‘прорубь’ (карта ЛСЛ 520 ‘прорубь’); свежу́н, сопу́н, сту́дница в значении ‘родник’ (карта ЛСЛ 481 ‘родник, ключ’) и др. Однако убедительнее всего об этом говорит тот факт, что разные участки семантической сферы «Ландшафт» лексически и словообразовательно проработаны не одинаково. И эта неравномерность в распределении смысловой информации является свидетельством проявления жизненных интересов человека. В диалектной категоризации человеком мира природы ярко выражена зависимость от внешних условий его бытия, близость к натуральному хозяйству, исконным занятиям крестьянина, парцеллирование объектов познания, в результате которого лексически маркируется то, что имеет для крестьянина практическую ценность в повседневной жизни, что несет в себе опасность или угрозу его существованию, а также то, что позволяет ему ориентироваться в окружающем его мире (подробнее см. [Вендина 1998]), т. е. человек не только познает мир, но и оценивает его с точки зрения его значимости для удовлетворения своих потребностей. Именно этим обстоятельством объясняется, по-видимому, факт селективности словообразования, когда одни семантические сферы языка оказываются открытыми для актов словообразования, тогда как другие — практически закрытыми. Карты Атласа говорят о том, что в этой семантической сфере маркируются, прежде всего, ценности отрицательного порядка, хотя негативность оценки часто выражена имплицитно. Так, в частности, для русского языкового сознания важно обозначение не просто низменности, а ‘низкого, сырого, заболоченного места’ (ср. замочка, мокрель, мокретина, мочарина, сырина). Отсюда такое разнообразие имен, связанных с обозначением болот. Кроме общего названия болота (ср. боло́то, боло́тина, боло́твина, багно́, водото́пина, дря́гва, ля́га, ля́жка, лыв, лы́ ва, лы́ вина, то́пель, то́плина (карта ЛСЛ 412 ‘болото’)), в русских диалектах существует множество производных имен, с помощью которых это семантическое пространство детализируется и конкрети- Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 113 зируется, при этом степень его детализации во многом зависит от его дискурсивной значимости. Так, в частности, с помощью языковых средств маркируются такие признаки, как: степень заболоченности места (ср. названия ‘вязкого, топкого болота’: вяз, вязо́тина, вязи́на (карта ЛСЛ 412 ‘болото’)); проходимость или, скорее, непроходимость болота (ср. обозначение ‘топкого непроходимого болота’: ва́ дкий, во́деной, вя́зкий, вязко́й, вязу́чий, вя́зучий, вязе́листый, вя́зливый, вязу́тый, вя́жущий, ги́блый, гнило́й, гру́зкий, гря́зкий, гря́зенной, грязли́вый, дре́бный, ды́ бкий, дыбко́й, дыбу́чий, дыбуни́стый, дыбу́нистый, жи́дкий, жидко́й, завя́зистый, завя́зкий, замо́ристый, засо́систый, зато́пливый, затя́гивающий, зы́ бкий, зы́ бочный, непрола́ зный, непрохо́дный, прова́ льчивый, просе́жный, пучи́стый, пучи́нистый, то́пельный, то́пливый, то́пкий, то́пистый, то́плый, то́пный, топу́чий, тряси́нистый, тряси́нный, тря́ский, трясови́тый, трясу́чий, тягу́чий и др. (карта ЛСЛ 424 ‘топкий’ (о болоте)); или, наоборот, возвышенных, сухих мест бор ‘сухое место на болоте’ (карта ЛСЛ 412 ‘болото’); наличие или отсутствие растительности на болоте: дря́зга, мацга́ н, о́ли и др. (карта Л 420 ‘болото, поросшее лесом’) или безле́сица, безле́сье, бель, глади́на, гладю́ ха, гладь, голе́ник, го́лина, голы́ нь, голы́ ш, голь, го́льцы, голя́к, кути́ла, лиша́ йник, лыси́на, лысу́ха, нагови́ца, пустоле́сье, пу́стошь, чисти́на, чисти́нка, чи́стки, чистови́н и др. (карта Л 421 ‘болото, лишенное кустарника’); моха́йник, моха́рник, мохови́к, мохо́вина, мохови́на, мохови́ца, мохови́ша, мохо́вище, мохови́ще, мохови́щное, моховщи́на, моша́ник, моша́нник, мо́шина, моши́на, омша́ ник, омша́ нник, омша́ ра, омша́ рина, омшари́на, омша́ ринка и др. (карта ЛСЛ 424 ‘моховое болото’); особенности цвета находящейся в нем воды, ср. ржа́ вец ‘торфяное болото с желтовато-бурой водой’, зеленчу́к (карта ЛСЛ 412 ‘болото’). 114 Т. И. Вендина Думается, что такое внимание к названиям болот, а также оврагов и стариц связано с прагматической ориентированностью диалектной лексики и словообразования: маркируется, как правило, то, что не имеет хозяйственной значимости в жизни человека или несет в себе угрозу его благополучию, т. е. ценности отрицательного порядка. Лексически и словообразовательно детерминированная лексика Атласа дает возможность взглянуть на ландшафт России сквозь призму народного сознания и тем самым проникнуть в глубинную основу традиционных представлений человека о своей земле. В этой группе имен отчетливо прослеживается «давление действительности» на язык, которая стремится запечатлеть в нем свои черты. Даже не будучи знакомым с географией России, опираясь только на диалектный материал, можно превосходным образом составить представление о ее ландшафте, ибо производная лексика, воссоздавая общепринятый стереотип восприятия поверхности земли, позволяет «прочитывать» природно-географические особенности ландшафта России (ср. устойчивую повторяемость и лексическое многообразие названий равнин, низин, оврагов, болот, рек и т. д.). Среди множества признаков, актуализируемых в этой семантической сфере, ведущими являются три: — качественно-характеризующий (ср. мелко́тина, мелкóтка, мелковóдина (карта ЛСЛ 463 ‘брод’); глу́ба, глубина́ , глу́бина, глуби́нка, глуби́ца, глу́бище, глу́бник, глубни́ца, глу́бница (карта ЛСЛ 460 ‘глубокое место в реке’); голе́ник, голе́я, голея́, го́лина, голи́на, го́лое, голы́ нь, голы́ ш, голь, го́льцы (карта ЛСЛ 421 ‘лишенное кустарника болото’); низи́на, низи́нка (карта ЛСЛ 407 ‘овраг’); боро́вина, борови́на, борови́нка, боро́винка (карта ЛСЛ 395 ‘возвышенность, покрытая лесом’)); — локативный (ср. поле́сье, уго́рье, сго́рок (карта ЛСЛ 427 ‘луг на возвышенности’); поджи́лина, подозно́рица (карта ЛСЛ 481 ‘родник, ключ’); заго́рье, за- Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 115 го́рьище (карта ЛСЛ 390 ‘значительная возвышенность, гора, выделяющаяся среди других’); отве́ршек, отно́жина (карта ЛСЛ 407 ‘овраг’); за́ берега, забере́жье, па́ бережь, при́бережь (карта ЛСЛ 469 ‘прибрежная полоса воды’); закра́ й, закра́ ина, закра́ йник, закра́ йница, окра́ инец, подкра́ина (карта ЛСЛ 518 ‘полоса воды между берегом и краем льда’)); — акторный (ср. за́ лив, зали́ва, зали́вина, зали́вье (карта ЛСЛ 459 ‘залив’); за́ вертень, заверте́нь, за́ вертель, заве́ртень, заверти́на, за́ верть, заве́рть, завёрт, завёртыш карта ЛСЛ 466 ‘водоворот’; за́ мороз, за́ морози, заморо́зка, заморо́зок, заморо́зник (карта ЛСЛ 511 ‘замерзание водоемов’); вы́ гон, па́ стбище, сеноко́с (карта ЛСЛ 426 ‘луг’); про́руб, про́рубь, прору́б, прору́ба, прору́бка (карта ЛСЛ 520 ‘прорубь’); промо́й, промо́ина (карта ЛСЛ 518 ‘полоса воды между берегом и краем льда’) и др.). Материал Атласа является убедительным доказательством антропологизации диалектного слова, поскольку процесс номинации — это не пассивная объективация внешнего мира, а сознательное и целенаправленное словотворчество человека, в котором познавательное и ценностное сливаются в единое целое. Системный подход к разработке «Программы» Атласа позволил обнаружить не только внутреннюю системность лексического уровня языка, но и проследить явление семантической, лексической и словообразовательной корреляции лексем, существующих в разных семантических сферах языка. Материалы этого тома Атласа представляют особую ценность ещё и потому, что именно лексический уровень языка более всего подвержен «давлению действительности», в связи с чем он ярче всего передаёт своеобразие семантического облика модели мира. В этом смысле материалы Атласа, давая возможность увидеть пространственную и реальную классификацию человеческого опыта, позволяют взглянуть на русский ландшафт сквозь призму диалектного слова. 116 Т. И. Вендина Свежий, достоверный материал Атласа заставляет по-новому оценить и природу диалектных номинаций. Сопряженность теории номинации и теории лингвистической географии откроет в будущем широкие перспективы для развития диалектологии. Думается, что заложенный в «Программу» Атласа системный подход к картографическому освоению диалектной лексики открывает перед отечественными диалектологами большие возможности в объективном представлении картины лексической дифференциации современных русских диалектов. Диалектная картина, вырисовывающаяся на картах Атласа, заставляет задуматься над причинами устойчивости диалектизмов в условиях процессов социальной интеграции, протекающих во всех славянских диалектах, так как Атлас вносит существенные коррективы в лингвистические прогнозы об отмирании диалектов. Изучение диалектного слова в лингвогеографическом аспекте дает возможность создать своеобразный «банк данных» лексических диалектизмов (подобно тому, которым располагает фонетика и морфология), поскольку до сих пор не определен инвентарный набор лексем по целому ряду лексико-семантических групп. Это позволит заложить фундамент для последующей обобщающей работы по систематизации диалектных различий на уровне лексики и словообразования, что явится стимулом дальнейшего развития диалектной лексикологии и лингвогеографии. Литература Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. 224 с. Вендина Т. И. Русская языковая картина мира сквозь призму словообразования (макрокосм). М.: Индрик, 1998. 240 с. Петренко В. Ф. Психосемантика сознания. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1988. 208 с. Лексический атлас русских народных говоров (т. 3 Ландшафт) 117 Lexical Atlas of Russian Folk Dialects (Vol. 3. Landscape): Results and Prospects. Tatiana Ivanovna Vendina Institute of Slavic Studies, RAS

In this article we discuss the issues of interpretation of the dialectal vocabulary represented in the 3rd volume of the Lexical Atlas of Russian Folk Dialects, which centers on landscape terms. We give a thorough outline of the design of the maps included in the Atlas and describe their differences from the maps of the first and the second volumes (“Plant kingdom” and “Animal kingdom” respectively). Key words: Russian dialectology, dialectal differentiation, cognitive linguistics. References Berdyaev N. A. Istoki i smysl russkogo kommunizma [Sources and point of the Russian Communism]. M.: Nauka, 1990. 224 p. Petrenko V. F. Psihosemantika soznaniya [Psychosemantics of consciousness]. M.: Izd-vo Mosk. un-ta, 1988. 208 p. Vendina T. I. Russkaya yazykovaya kartina mira skvoz’ prizmu slovoobrazovaniya (makrokosm) [Russian world-view from the derivational viewpoint (macrocosm)]. M.: Indrik, 1998. 240 p. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 118–131 Региональная лексикография и задачи отражения лексики различных тематических групп в ЛАРНГ Нина Семёновна Ганцовская Костромской государственный университет

Галина Дмитриевна Неганова Костромской государственный университет

Ручные ремёсла и промыслы ушли в прошлое и стали достоянием истории, всё труднее стало собирать сведения на основе живых говоров. Наряду с основным источником картографируемой лексики — полевым сбором — с каждым годом всё более актуальным становится выборка соответствующего материала из тематических региональных словарей и современных публикаций лексикографической направленности. В данной статье предлагается обзор вошедших в 4-й выпуск сборника «Громовские чтения» (Кострома, 2023) научных статей, в которых представлена лексика льноводства, прядения и ткачества. В материалах сборника диалектная терминологическая лексика рассматривается в ареальном, семантическом и этимологическом планах, а также в сопоставлении со словарём «Лексика льноводства, прядения и ткачества в костромских говорах по реке Унже» А. В. Громова. Ключевые слова: Программа ЛАРНГ, IV Громовские чтения, региональная лексикография, тематические группы лексики, лексика льноводства, прядения и ткачества. Одной из задач создания ЛАРНГ является запланированные в её Программе собирание и обработка материалов, связанных с трудовой деятельностью человека, в частности, в области ремёсел и промыслов: обработкой льна и конопли, прядением, ткачеством, плотницким, столярным, кузнечным, Региональная лексикография и задачи отражения лексики... 119 гончарным, валяльным делом и другими видами ареальных тематических говорны́ х групп лексики. Наряду с основным источником картографируемой лексики — полевым сбором — с каждым годом всё более актуальным становится выборка соответствующего словарного материала из тематических региональных словарей указанных и других актуальных тематических групп лексики, связанных с деятельностью человека в области материальной и духовной культуры. Как известно, ручные ремёсла и промыслы ушли в прошлое и стали достоянием истории, более или менее глубокой, всё труднее стало собирать сведения на основе живых говоров и по другим тематическим группам. В этом плане задачи лингвогеографических исследований перекликаются с лексикографическими как общерусского, так и, пожалуй, чаще и продуктивнее, регионального масштаба. Наряду со словарями первого типа — Толковым словарём живого великорусского языка В. И. Даля, Опытом областного великорусского словаря и Дополнением к нему и почти законченным многотомным академическим СРНГ1, информацию, полезную в свете данной тематики для составления ЛАРНГ, можно найти как в уже существующих, так и множащихся даже в нынешнем веке региональных тематических отраслевых словарях. Об этом говорит опыт проведения в Костромском государственном университете в сентябре 2022 г. IV Громовских чтений, посвящённых 100-летию со дня рождения исследователя костромских поунженских говоров А. В. Громова и 30-летию 1 По поводу СРНГ и других подобных ему современных областных словарях А. С. Герд в статье «Лексический атлас русских народных говоров. Антиномии. Антиномия IV. Диалект — атлас» писал следующее: «…СРНГ заключает в себе всё богатство собственно диалектных слов из самых разных источников XIX–XX веков. По хронологии к нему близок ПОС. Новые диалектные словари, вышедшие и публикуемые начиная с 70–80-х годов XX века, отразили лексику диалектов в том виде, как она была записана в 60–70-е годы XX века, то есть тогда, когда диалекты ещё активно функционировали и сохраняли свою системную целостность. ЛАРНГ ориентируется в принципе на вторую половину XX века и на записи последних лет, однако постоянно оглядывается и на словарь Даля и на СРНГ» [Герд 2011: 7]. 120 Н. С. Ганцовская, Г. Д. Неганова выхода в свет его знаменитого словаря «Лексика льноводства, прядения и ткачества в костромских говорах по реке Унже» (сам автор для краткости называл его «Льняным словарём»). В Программе конференции были представлены сообщения, содержащие разнообразные сведения о тематических группах диалектных слов разных регионов России с точки зрения её оригинального состава и связи с социально-этническими группами населения, принципов отбора материала, способа представления в словарях, функционально-стилистических особенностей, коррелирования с общенародной и литературной лексикой и др. В ряде работ представлены результаты исследований, связанных либо с тематическими группами лексики «Обработка льна и конопли. Прядение. Ткачество» (Программа ЛАРНГ: 173–189), либо с диалектными тематическими словарями лексики обработки льна, прядения и ткачества. Так, Ж. Ж. Варбот в исследовании «Oб этимологии русск. диал. смонуть (к реконструкции чередования корневых гласных в праслав. *męti)», посвящённом одной из важных задач славянской этимологии — «реконструкции вокалических чередований в корнях, лежащих в основе славянских этимологических гнёзд», как лексическое подтверждение того, что «теоретически возможные ступени чередований нередко обнаруживаются в диалектах», рассматривает диалектное слово смонуть ‘отрывать головки льна или листья от стеблей’ [Варбот 2023: 69] (в Программе ЛАРНГ вопрос «Л 12 009. Отделять головки льна от стебля»). На основе анализа словоупотреблений глагола, широко представленного в русских говорах, исследователь утверждает, что «генетическую связь для смонуть можно нащупать, обратив внимание на одну очевидную семантическую составляющую», а именно — сжимание, надавливание, «особенно насмонýть ‘нарвать листьев с веток, пропустив ветки между сжатыми в кулак пальцами’» и «вы́ мнуться ‘очиститься от твердых частиц (о льне, конопле)’» [Там же]. То, что «в описании соответствующих действий присутству- Региональная лексикография и задачи отражения лексики... 121 ет обхват и движение по стеблям сжатой ладонью, горстью», позволяет предположить образование анализируемого «глагола на базе мять, мну (праслав.*męti, mьnǫ): праслав. *moniti → русск. *монити → нерегулярное русск. монуть, при вторичных преобразованиях *монити в диал. момнить, момнить (восстановление корня мн)» [Варбот 2023: 68]. При этом отмечается, что «для праславянского глагольного корня *men- ‘мять, сжимать’ (как и для исходного и.-е. *men-) вокализм в ступени *о до сих пор не был зафиксирован» [Варбот 2023: 70]. В работе И. А. Горбушиной [Горбушина 2023] рассматривается ряд относящихся к теме обработки льна лексем, которые имеют дополнительные значения, помимо указанных в словаре А. В. Громова «Лексика льноводства, прядения и ткачества костромских говорах по реке Унже». Называя «Льняной словарь» «масштабным явлением», но вместе с тем ограниченным костромскими говорами, исследователь задаётся целью «сопоставить некоторые слова и выражения, зафиксированные в словаре, с аналогичными лексемами в других говорах» и на примере слов с корнем тер- ‘тереть’, относящихся к сельскохозяйственной лексике, «показать, что некоторые лексемы, производные от одного корня, могут распространяться на разные этапы общего процесса обработки льна, а также других культур (в том числе зерновых)» [Горбушина 2023: 313]. В Программе ЛАРНГ это вопросы нескольких тематических подразделов (6. Полеводство; 12. Обработка льна и конопли. Прядение. Ткачество; 19. Пища, напитки и их приготовление). ПОЛЕВОДСТВО «Зерновые культуры. Процессы, связанные с их возделыванием и обработкой»: ЛСЛ 6 240. Остатки колосьев, стеблей и другие отходы при молотьбе и веянии — вóтра (вóтра), отёра, оти́ра, оти́рка, отóра, отóрь, отóрье, отóрья, отóря, отри́на, тертуха, терюха, тори́ца, третьё. 122 Н. С. Ганцовская, Г. Д. Неганова ОБРАБОТКА ЛЬНА И КОНОПЛИ. ПРЯДЕНИЕ. ТКАЧЕСТВО «Названия льна и конопли. Уборка волокнистых растений»: Л 12 007. Выдергивать лён, коноплю из земли — теребить, торгáть (несов. торгнýть); Л 12 009. Отделять головки льна от стебля — теребить. «Переработка льна и конопли на волокно»: Л 12 017. Измельчить стебли льна, конопли, чтобы отделить волокно — терéть, терéться; ЛСЛ 12 018. Орудие измельчения жёсткого покрова стеблей льна, конопли — тертýшка, тёрка, тёрница. ЛСЛ 12 025. Отходы трепанья волокна — третьё. ПИЩА, НАПИТКИ И ИХ ПРИГОТОВЛЕНИЕ ЛСЛ 19 190. Хлеб из ситной муки — потéря. Исследователь отмечает, что «корень тер- в самых разных диалектах обладает широким кругом значений, применимых к льноводству, а также к обработке других культур… Основное значение, которым объединены все остальные,— ‘резкое движение, связанное с повреждением поверхности’ (которое включают процессы трепания, молотьбы, очистки льна и т. п. и которое переносится на названия продуктов и отходов, полученных в результате этих процессов)» [Горбушина 2023: 316]. В статье «Из лексики домашнего прядения: нити, изготовленные без веретена» Т. В. Бахваловой [Бахвалова 2023] рассматриваются слова, которые в Программе ЛАРНГ соответствуют вопросу «ЛСЛ 12 056. Толстая пряжа, скрученная без веретена из отходов чесания». Устанавливается мотивационная основа, выявляются словообразовательные модели. По наблюдениям исследователя, к наиболее частотным и распространённым относятся отражающие способ изготовления таких нитей отглагольные производные, в основе которых «синонимичные глаголы верте́ть (ве́рча, верчь, верть, верту́х, верту́ха, веретя́га), крути́ть (кручёнка), сучи́ть (су́чка, сучени́ка)»; к единичным — наименования, ко- Региональная лексикография и задачи отражения лексики... 123 торые образованы «в результате метонимических переносов: действие → результат этого действия (верть), сырьё, материал → артефакт из него (хлопяни́ка)» [Бахвалова 2023: 75]. В предварительных замечаниях подраздела «18. Крестьянская одежда, обувь, головные уборы, рукавицы, украшения» Программы ЛАРНГ, с целью более успешного сбора материала о реалиях, которых уже нет, но «память о которых сохранилась у носителей диалекта», при опросе информантов предлагается использовать вопросы, в том числе связанных с названиями и характеристикой тканей, из которых изготавливалась одежда (Программа ЛАРНГ: 267–268). Задаче Программы ЛАРНГ «не упустить из сферы своего внимания диалектные слова, связанные с уходящими или ушедшими в прошлое сторонами быта русского крестьянина, так как собирание такой лексики весьма важно для разработки истории языка и истории народа» (Программа ЛАРНГ: 268) отвечает исследование «Из истории лексики ткачества (брать узоры)» Т. К. Ховриной [Ховрина 2023]. В статье в синхроническом и диахроническом аспектах анализируются наименования лексического гнезда «Бранина», представленные в разделе «VI. Ткань» (подгруппа «Названия разновидностей тканей») «Льняного словаря» А. В. Громова: брань, браники, бранина, браное, браные кросна, брать (выбирать, наводить) узоры. Особое внимание обращается на глагол брать, обычно в составе устойчивого оборота брать узор (узоры), бытующего в ярославских говорах — некрасовских, переславских, пошехонских, ростовских [Ховрина 2023: 81]. Приведённые в большом количестве «записи народной речи раскрывают очень важные, уходящие в прошлое стороны жизни русского народа, его хозяйственной деятельности» [Ховрина 2023: 83]. В сравнении с «Льняным словарём» А. В. Громова представляет Н. С. Тугарина лексику ткачества в говорах группы деревень по правому берегу реки Вохмы [Тугарина 2023]: бёрдо, веретно́, дырова́ тка, зубо́к, коло́да, колоколе́ц, кости́ца, куде́ля, лине́йки, набе́лки, наво́й, ни́ченицы, 124 Н. С. Ганцовская, Г. Д. Неганова па́ смы, плесея́, плете́нь, понёбник, пре́сница, притужа́ льник, при́швица, прядея́, пря́лка, скать, снова́льно, соба́ чки, стани́на, стена́ (наснова́ла пять стен со столбо́м), то́ча (гляди́ть то́чу), точея́, труби́ца, чиве́чки, чи́сменки и др. «…Основная часть лексики ткачества деревень по реке Вохме и Словаря А. В. Громова совпадает, поскольку это севернорусские говоры, одна область», — отмечает автор статьи. Вместе с тем наблюдаются и локальные особенности. Так, например, слово куде́ля у А. В. Громова приводится со значением ‘свёрток для прядения из очёсков льна’ (Громов 1992: 32), в вохомских же говорах «так называли любой свёрток для прядения льна, то есть оно бытовало в более широком значении» [Тугарина 2023: 95]; ве́кошки ‘деревянные блоки в ткацком стане, с помощью которых поднимаются и опускаются нити основы’, наби́лки ‘часть домашнего ткацкого стана — деревянная рама, в которую вставляют бёрдо’, це́вка ‘деревянная или берестяная трубочка в скальне, на которую надевают уточную нить’ в Словаре А. В. Громова (Громов 1992: 62, 63, 66) — соба́ чки, набе́лки, чиве́чка в вохомских говорах. «В вохомских говорах не было глагола сучи́ть, употреблялся всегда глагол скать. Это относилось и к процессам скручивания пряжи, и навивания уточной нити на скально для челнока. Распространённым было словосочетание скать чиве́чки, а не сучи́ть це́вки» [Тугарина 2023: 96]. В своей содержательной работе «Календарные праздники, обряды и предписания, связанные с процессами прядения и ткачества (по лексическим данным Пермского края)» Ю. В. Зверева и А. В. Черных [Зверева, Черных 2023] рассматривают лексику Пермского Прикамья, отражающую обряды, связанные с выращиванием и обработкой льна, прядением и ткачеством, которая в основном сходна с лексикой других русских говоров, но имеет и некоторые региональные отличия. Анализируемая лексика, которую исследователи характеризуют через призму народных обрядов, праздников и поверий, относится к разным тематическим подгруппам: Региональная лексикография и задачи отражения лексики... 125 «Характеристика человека по его отношению к труду и собственности. Социальный быт старой деревни», «Народный календарь и календарная обрядность», «Демонология» и др. Приводится большое количество примеров различных терминов по исследуемой теме в развёрнутых и информативных контекстах. Приведём примеры. «Л 5 172. Названия следующих дней (по старому стилю). <…>». На территории Пермского Прикамья бытовали следующие названия дня сева льна, приуроченного ко дню святых Константина и Елены (3 июня): День матери Елены и отца Константина, Елена, Елены-ленницы/леносейницы, Еленосевки, Олёна-ленница, Олёнин день, Царёв день. В качестве иллюстраций приводятся в основном записи живой народной речи из материалов полевых исследований А. В. Черных: На вешала сушить повешают. Семечки выколотят вальком. Матери Елены и отца Константина, в этот день, что ли. Картошку выкопали, тогда лён убирают. Русский Сарс; К Елене отсевались, самогонку варили, песни старинные пели. Степановка; Елены-ленницы, Елены-леносейницы живут третьего июня. Торговище; Олёна-ленница — сеяние льна. Усолье; Царёв день — в этот день лёносевки. Около этого дня сеют лён. Торговище; и др. [Зверева, Черных 2023: 85–86]. «ЛСЛ 2 213. Коллективная помощь в работе…». В пермских говорах зафиксирован ряд названий коллективных работ женщин для оказания помощи при обработке льна: колотúха, копотúха/копотúхи, кудéльница/кудéльня, потрепýха/потрепýхи, почесýха/почесýхи, ýтренник, субботéя. Пример из материалов полевых исследований А. В. Черных: Это значит лён мнут и первый раз треплют. Это копотиха. Созовут девок, поработают, потом домой сходят, переоденутся и к хозяйке обратно идут. А в доме уж у ней угощенье стоит. Вот гулянье и начинают. Ольховка [Зверева, Черных 2023: 87]. В статье приводятся также наименования коллективных собраний для совместного прядения: попрядéйка / попрядýха, попрядýшка; пря́лки; 126 Н. С. Ганцовская, Г. Д. Неганова сýпрядка/супрядúна/сýпрядь; позовýшки; суббóтки; бесéдка; вечёрка; посидéлки/посидéнки (пример иллюстрации: В супрядь — собирались, кому надо, у него угощенье только было. Прядёшь, сидишь. Русский Сарс) [Зверева, Черных 2023: 89]. Исследователи отмечают, что «номинации совместных работ обычно образованы от глаголов, обозначающих процессы, которыми занимались женщины при подготовке льна к прядению» [Зверева, Черных 2023: 87]. В 2022 г. вышел диалектный словарь «Псковский лён в диалектной речи, фольклоре и образцах традиционного ткачества: иллюстрированный словарь с комментариями». Источниками его послужили «уникальные, нередко эксклюзивные материалы: региональные словари, в первую очередь опубликованные выпуски и картотека “Псковского областного словаря с историческими данными”, архивы научно-образовательной лаборатории “Социогуманитарная регионика” Псковского государственного университета» (Псковский лён: 6). С объёмом, составом и содержанием словаря знакомит в своей статье «Культурема “Лён” как смысловая доминанта социального проекта» его автор-составитель Н. В. Большакова [Большакова 2023]. Более трёхсот вошедших в него терминов объединены в четыре группы, позволяющие «представить весь предметно-понятийный комплекс ткачества через языковое выражение» [Большакова 2023: 105]: 1) названия домашнего ткацкого станка, его частей и деталей, 2) названия готовой ткани из льна, 3) названия видов узора на ткани, 4) названия изделий из льняного домотканого полотна (полотенца, скатерти и другие виды домашнего текстиля; одежда из домотканого полотна). Структура словарной статьи позволяет «показать широкую вариативность диалектной номинации»: варианты ударения, морфологические варианты, словообразовательные параллели, в составе устойчивых словосочетаний, а также в фольклорных текстах. Вне сомнения, материалы словаря «Псковский лён…» будут востребованы в качестве ценно- Региональная лексикография и задачи отражения лексики... 127 го источника лингвогеографического изучения диалектной терминологической лексики. Программа ЛАРНГ «призвана обеспечить собирание широкого тематического круга сопоставимой в ареальном плане лексики» (ЛАРНГ. Проект 1994: 43). Вместе с тем, в целях наиболее полного и всестороннего отражения лексических богатств русского языка, предусматривается «не только изучение широкого круга тематических групп лексики, но и достаточно подробная разработка каждой из тем» (ЛАРНГ. Проект 1994: 37). Обращение к региональным словарям, лексикологическим и лексикографическим исследованиям диалектной лексики (см. (ЛАРНГ. Проект 1994: 52–53)) всецело отвечает целям и задачам ЛАРНГ. Литература Бахвалова Т. В. Из лексики домашнего прядения: нити, изготовленные без веретена // Громовские чтения. Вып. 4. Проблемы современной региональной лексикографии: К 100-летию со дня рождения А. В. Громова и 30-летию «Льняного словаря»: сб. материалов и исслед. междунар. науч. конф. Кострома, 15–16 сент. 2022 г. Кострома: Костромской государственный университет, 2023. С. 71–76. Большакова Н. В. Культурема «Лён» как смысловая доминанта социального проекта // Громовские чтения. Вып. 4. Проблемы современной региональной лексикографии: К 100-летию со дня рождения А. В. Громова и 30-летию «Льняного словаря»: сб. материалов и исслед. междунар. науч. конф. Кострома, 15–16 сент. 2022 г. Кострома: Костромской государственный университет, 2023. С. 103–108. Варбот Ж. Ж. Oб этимологии русск. диал. смонуть (к реконструкции чередования корневых гласных в праслав. *męti) // Громовские чтения. Вып. 4. Проблемы современной региональной лексикографии: К 100-летию со дня рождения А. В. Громова и 30летию «Льняного словаря»: сб. материалов и исслед. междунар. 128 Н. С. Ганцовская, Г. Д. Неганова науч. конф. Кострома, 15–16 сент. 2022 г. Кострома: Костромской государственный университет, 2023. С. 68–70. Герд А. С. Лексический атлас русских народных говоров. Антиномии. Антиномия IV. Диалект — атлас // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2011 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2011. С. 7–9. Горбушина И. А. Дополнения к словарю А. В. Громова «Лексика льноводства, прядения и ткачества в костромских говорах по реке Унже» // Громовские чтения. Вып. 4. Проблемы современной региональной лексикографии: К 100-летию со дня рождения А. В. Громова и 30-летию «Льняного словаря»: сб. материалов и исслед. междунар. науч. конф. Кострома, 15–16 сент. 2022 г. Кострома: Костромской государственный университет, 2023. С. 312–317. Зверева Ю. В., Черных А. В. Календарные праздники, обряды и предписания, связанные с процессами прядения и ткачества (по лексическим данным Пермского края) // Громовские чтения. Вып. 4. Проблемы современной региональной лексикографии: К 100-летию со дня рождения А. В. Громова и 30-летию «Льняного словаря»: сб. материалов и исслед. междунар. науч. конф. Кострома, 15–16 сент. 2022 г. Кострома: Костромской государственный университет, 2023. С. 84–93. Тугарина Н. С. Лексика ткачества в говорах группы деревень по реке Вохме // Громовские чтения. Вып. 4. Проблемы современной региональной лексикографии: К 100-летию со дня рождения А. В. Громова и 30-летию «Льняного словаря»: сб. материалов и исслед. междунар. науч. конф. Кострома, 15–16 сент. 2022 г. Кострома: Костромской государственный университет, 2023. С. 93–98. Ховрина Т. К. Из истории лексики ткачества (брать узоры) // Громовские чтения. Вып. 4. Проблемы современной региональной лексикографии: К 100-летию со дня рождения А. В. Громова и 30-летию «Льняного словаря»: сб. материалов и исслед. междунар. науч. конф. Кострома, 15–16 сент. 2022 г. Кострома: Костромской государственный университет, 2023. С. 76–84. Региональная лексикография и задачи отражения лексики... 129 Regional Lexicography and the Tasks of Representing the Vocabulary of Various Thematic Groups in the Lexical Atlas of Russian Folk Dialects Nina S. Gantsovskaya Kostroma State University

Galina D. Neganova Kostroma State University g_neganova@ ksu.edu.ru Folk crafts are a thing of the past having receded into the historical distance, and thus it becomes increasingly difficult to collect dialect terminological vocabulary. Along with the main source of mapped vocabulary — materials of dialectological expeditions — every year the selection of appropriate material from thematic regional dictionaries and modern lexicographic publications becomes more and more relevant. This article provides an overview of the research articles included in the 4th issue of the “Gromov Readings” almanac (Kostroma, 2023), which presents the dialect lexis of flax growing, spinning and weaving. In the materials of the almanac, dialect terminological vocabulary is considered from areal, semantic and etymological perspectives, and compared with the “Dictionary of the vocabulary of flax growing, spinning and weaving in Kostroma dialects along the Unzha River” by A. V. Gromov. Key words: LARFD program, 4th Gromov readings, regional lexicography, thematic groups of vocabulary, lexis of flax growing, spinning and weaving. Reference Bahvalova T. V. Iz leksiki domashnego pryadeniya: niti, izgotovlennye bez veretena [Some fragments of the vocabulary of home spinning: threads made without a spindle] // Gromovskie chteniya. Vyp. 4. Problemy sovremennoj regional’noj leksikografii [Gromov Readings. Issue 4. Issues in modern regional lexicography]: K 100-letiyu so dnya rozhdeniya A. V. Gromova i 30-letiyu «L’nyanogo slovarya»: sb. materialov i issled. mezhdunar. nauch. konf. Kostroma, 15–16 sent. 2022 g. Kostroma: Kostromskoj gosudarstvennyj universitet, 2023. Pp. 71–76. 130 Н. С. Ганцовская, Г. Д. Неганова Bol’shakova N. V. Kul’turema «Lyon» kak smyslovaya dominanta social’nogo proekta [Culturally significant unit “Flax” as the semantic dominant of a social project] // Gromovskie chteniya. Vyp. 4. Problemy sovremennoj regional’noj leksikografii [Gromov Readings. Issue 4. Issues in modern regional lexicography]: K 100-letiyu so dnya rozhdeniya A. V. Gromova i 30-letiyu «L’nyanogo slovarya»: sb. materialov i issled. mezhdunar. nauch. konf. Kostroma, 15–16 sent. 2022 g. Kostroma: Kostromskoj gosudarstvennyj universitet, 2023. Pp. 103–108. Gerd A. S. Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov. Antinomii. Antinomiya IV. Dialekt – atlas [Lexical atlas of Russian folk dialects. Antinomies. Antinomy IV. Dialect vs. Atlas] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 2011 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2011. Pp. 7–9. Gorbushina I. A. Dopolneniya k slovaryu A. V. Gromova «Leksika l’novodstva, pryadeniya i tkachestva v kostromskih govorah po reke Unzhe» [Addenda to A. V. Gromov’s dictionary “The vocabulary of flax growing, spinning and weaving in Kostroma dialects along the Unzha River”] // Gromovskie chteniya. Vyp. 4. Problemy sovremennoj regional’noj leksikografii [Gromov Readings. Issue 4. Issues in modern regional lexicography]: K 100-letiyu so dnya rozhdeniya A. V. Gromova i 30-letiyu «L’nyanogo slovarya»: sb. materialov i issled. mezhdunar. nauch. konf. Kostroma, 15–16 sent. 2022 g. Kostroma: Kostromskoj gosudarstvennyj universitet, 2023. Pp. 312–317. Hovrina T. K. Iz istorii leksiki tkachestva (brat’ uzory) [On the history of weaving vocabulary (brat’ uzory)] // Gromovskie chteniya. Vyp. 4. Problemy sovremennoj regional’noj leksikografii [Gromov Readings. Issue 4. Issues in modern regional lexicography]: K 100-letiyu so dnya rozhdeniya A. V. Gromova i 30-letiyu «L’nyanogo slovarya»: sb. materialov i issled. mezhdunar. nauch. konf. Kostroma, 15–16 sent. 2022 g. Kostroma: Kostromskoj gosudarstvennyj universitet, 2023. Pp. 76–84. Tugarina N. S. Leksika tkachestva v govorah gruppy dereven’ po reke Vohme [The vocabulary of weaving in the dialects of a group of villages along the Vohme River] // Gromovskie chteniya. Vyp. 4. Problemy sovremennoj regional’noj leksikografii [Gromov Readings. Issue 4. Региональная лексикография и задачи отражения лексики... 131 Issues in modern regional lexicography]: K 100-letiyu so dnya rozhdeniya A. V. Gromova i 30-letiyu «L’nyanogo slovarya»: sb. materialov i issled. mezhdunar. nauch. konf. Kostroma, 15–16 sent. 2022 g. Kostroma: Kostromskoj gosudarstvennyj universitet, 2023. Pp. 93–98. Varbot ZH. ZH. Ob etimologii russk. dial. smonut’ (k rekonstrukcii cheredovaniya kornevyh glasnyh v praslav. *męti) [On the etymology of Russian dialectal smonut’ (some notes on reconstructing the alternation of root vowels in Proto-Slavic *męti)] // Gromovskie chteniya. Vyp. 4. Problemy sovremennoj regional’noj leksikografii [Gromov Readings. Issue 4. Issues in modern regional lexicography]: K 100-letiyu so dnya rozhdeniya A. V. Gromova i 30-letiyu «L’nyanogo slovarya»: sb. materialov i issled. mezhdunar. nauch. konf. Kostroma, 15–16 sent. 2022 g. Kostroma: Kostromskoj gosudarstvennyj universitet, 2023. Pp. 68–70. Zvereva YU. V., CHernyh A. V. Kalendarnye prazdniki, obryady i predpisaniya, svyazannye s processami pryadeniya i tkachestva (po leksicheskim dannym Permskogo kraya) [Calendar holidays, rituals and regulations related to the processes of spinning and weaving (according to the lexical data of the Perm Region)] // Gromovskie chteniya. Vyp. 4. Problemy sovremennoj regional’noj leksikografii [Gromov Readings. Issue 4. Issues in modern regional lexicography]: K 100-letiyu so dnya rozhdeniya A. V. Gromova i 30-letiyu «L’nyanogo slovarya»: sb. materialov i issled. mezhdunar. nauch. konf. Kostroma, 15–16 sent. 2022 g. Kostroma: Kostromskoj gosudarstvennyj universitet, 2023. Pp. 84–93. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 132–151 Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база для лексических и фразеологических единиц, обозначающих человека в русских говорах Пермского края (по данным диалектных словарей Пермского края)*1 Мария Андреевна Гранова Пермский федеральный исследовательский центр Уральского отделения Российской академии наук

В статье на материале диалектных словарей Пермского края рассматриваются функционирующие в русских говорах региона номинации и устойчивые сочетания, называющие человека по различным признакам и включающие в свой состав фитонимы — обозначения деревьев и кустарников. В ходе исследования выявлены признаки растений, которые лежат в основе переноса номинации с растения на человека. Установлено, что это могут быть объективные признаки растений (форма всего растения; высота и толщина ствола; твердость коры, прочность древесины; вкус и цвет плодов растения; положение растения в пространстве) и признаки, приписываемые растениям диалектоносителями (калина связана с миром мертвых, смоковница связана с идеей греха). Выявлены также представления о деревьях и кустарниках в сознании русских Пермского края: дерево вообще связано с идеей высокого роста или неподвижности, дуб — с физической силой, здоровьем, полнотой, верба — с внешней красотой, кедр — с глупостью, шиповник — с придирчивостью, вывороченное с корнем дерево — с неуравновешенностью, малина — с женским началом; сухое дерево — с худобой и высоким ростом. * Исследование выполнено при финансовой поддержке РНФ, проект № 19-18-00117 «Традиционная культура русских в зонах активных межэтнических контактов Урала и Поволжья» Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 133 Ключевые слова: этноботаника, фитоним, дерево, кустарник, мотивационная модель ‘растение’ → ‘человек’, русские говоры Пермского края. Мир растений ‒ неотъемлемая часть окружающей человека действительности, поэтому народная фитонимия составляет «одну из древнейших лексических микросистем, в которой закреплен опыт практического и культурномифологического освоения мира растений как части окружающей человека природы (Коновалова 2000: 4). За время своего существования фитонимы сформировали развитую систему семантических связей с единицами других лексических групп, а также развили различные культурные коннотации. Поэтому изучением растений и лексики, их обозначающей, сегодня занимаются не только ботаники, но и историки, этнографы, культурологи, фольклористы, этнолингвисты, диалектологи и другие ученые. Так, роль различных растений в традиционной культуре славян описана, например, в этнолингвистическом словаре «Славянские древности» (СД) и работах ученыхэтнолингвистов (см., напр., [Агапкина 2019]), а также в сборниках [Этноботаника 2010; СБФ 1986; 1994; 2000]. Изучению фитонимии русских говоров посвящены, например, работы Т. И. Вендиной [Вендина 1998] (словообразовательный и мотивационный аспект), В. А. Меркуловой [Меркулова 1967] (этимологический аспект), М. М. Сывороткина, Р. В. Гайдамашко, И. В. Бродского [Сывороткин 2001; Гайдамашко 2009; Бродский 2010] (отражение межъязыковых контактов в русской фитонимии различных территорий) и др. Ведется и лексикографирование номинаций растений. Так, фитонимы включены в «Словарь русских народных говоров» (СРНГ), а также отражаются в региональных диалектных словарях; среди специальных словарей, посвященных этим единицам, можно назвать, например, «Ботанический словарь» Н. И. Анненкова (Анненков 1878) (это первый в России крупный свод диалектных фитонимов); из 134 М. А. Гранова более современных изданий (созданных на материале отдельных групп говоров) — «Словарь народных названий растений Урала» Н. И. Коноваловой (Коновалова 2000) (говоры Среднего Урала), «Словарь фитонимов Среднего Приобья» В. Г. Арьяновой (Арьянова). Важным направлением в изучении русской фитонимии является также ее картографирование. Речь идет прежде всего о создании первого тома ЛАРНГ «Растительный мир» (ЛАРНГ 2017). Работа над ЛАРНГ обусловила рост интереса исследователей к сбору и изучению фитонимии отдельных регионов, в том числе и Пермского края. Предметом анализа в трудах ученых, рассматривающих фитонимы данного региона, были прежде всего мотивационные признаки, лежащие в основе этих единиц, и мотивационная база этих номинаций (см., напр., [Русинова, Богачева 2003; Русинова 2011]), словообразовательные особенности фитонимов (см., напр., [Боброва 2017а; 2017б]), а также отражение в этой лексике контактов русского населения края с другими народами (см. об этом, напр., в [Гайдамашко, Шкураток 2015; Подюков 2015]). Рассматривались роль самих растений в традиционной культуре русских Пермского края, их использование в народной магии, медицине, календарных обрядах (см. [Черных 2016; Боброва, Русинова, Черных 2017; Королёва, Клюйкова 2017]). Настоящая работа тоже посвящена вопросам мотивации, однако мы будем рассматривать те случаи, когда фитонимы выступают в качестве мотивирующей базы для лексики других тематических групп. В данной статье речь пойдет о процессах, происходящих в рамках мотивационной модели ‘растение’ → ‘человек’. Отметим, что отфитонимные обозначения человека ранее рассматривались на материале русских говоров в целом [Колосько 2010; Леонтьева 2006] и говоров отдельных территорий — вологодских [Урманчеева 2013], орловских [Бахвалова 1996], говоров республики Мордовия [Акимова, Мочалова 2014] и др. В русских говорах Пермского края перенос по указанной модели изучался в основном на Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 135 материале прозвищ (см. работы М. В. Бобровой [Боброва 2021; 2022]), а также на материале фразеологизмов сравнения (см. работы И. И. Баклановой, напр., [Бакланова 2011]). В нашей работе объектом анализа будут номинации и устойчивые сочетания, называющие человека по различным признакам (внешнему облику, чертам характера, особенностям поведения и др.), включающие в свой состав фитонимы. Источниками материала для исследования послужили данные диалектных словарей Пермского края (СПГ; СРГЮП; СРГКПО; СРГСПК; Прокошева 2002). Отметим, что ввиду большого объема материала мы остановимся только на единицах, производных от названий деревьев и кустарников. Цель исследования заключается в выявлении признаков растений, которые лежат в основе переноса номинации с растения на человека. Анализ словарных материалов показывает, что фитонимы, выступающие в качестве мотивационной базы для обозначений человека, можно разделить на несколько групп, первую из которых составляют общие названия деревьев и кустарников. Единицами этой группы мотивированы следующие лексические и фразеологические единицы, называющие человека: как де́рево (лежа́ ть) ‘о неподвижном, бесчувственном’ (СРГЮП 1: 229), леси́на ‘высокий человек’ (СРГЮП 2: 20), куст ‘скопление людей’ (СПГ 1: 456): Вон у Зойки мать до ста дожила. Дак че — последнее-то время как дерево лежала. Федотово Бер. (СРГЮП 1: 229); Из армии пришёл, такой лесина вырос. Леун Окт. (СРГЮП 2: 20); Куст-то какой стоит девок-то! Андреево Киш. (СПГ 1: 456); Сколь вас здесь! Ишь куст какой! Андреево Киш. (Там же). Указанные единицы мотивированы фитонимами дерево, лесина, куст (кустарник). Представляется, что в первом случае при переносе фитонима на человека в народном сознании актуализируются, во-первых, признак твердости коры дерева, отсюда возможен перенос по модели ‘твердый, жесткий’ → ‘бесчувственный’. Во-вторых, здесь оказывается 136 М. А. Гранова важным признак неподвижности упавшего или поваленного дерева. Единица леси́на в пермских говорах имеет прямое значение ‘дерево’ (СПГ 1: 473; СРГЮП 2: 20). Однако, как показывают словарные иллюстрации, лесиной чаще называется большое, высокое дерево (ср.: На сплаве всё лес таскали по покатам. Зацепим лесину и тащим из воды. Суксун (СПГ 1: 473); Мы, молоды-те, сильны были, лесины выкоренивали. Меча Киш. (Там же); Вчерась шибко сильная гроза была, так гремело, так сверкало, что у нас перед домом большу лесину свалило. Суксун (Там же)). Это значение отмечено и в «Словаре русских народных говоров» (СРНГ 16: 370). Таким образом, при переносе фитонима на человека актуализируется признак высоты дерева. Лексема куст в литературном языке имеет значения ‘древовидное растение с ветвями, начинающимися почти от самой поверхности почвы’ (БАС-3 8: 822), а также ‘травянистое растение, стебли которого растут от поверхности почвы пучком’ (Там же: 823). На наш взгляд, мотивационным признаком для появления у этой лексемы значения ‘скопление людей’ является форма растения — большое количество ветвей, растущих близко друг к другу, — через которую реализуется идея множественности. Вторую группу фитонимов, мотивирующих номинации человека, составляют названия конкретных видов деревьев и кустарников. От них в пермских говорах произошли следующие обозначения человека: ве́рбочка ‘о красивом, стройном человеке’ (СПГ 1: 84)]; как ве́рба ‘о красивом нарядном человеке’ (Там же); дуб ‘о высоком, физически сильном человеке’ (СПГ 1: 236); дуб ду́ба лу́чше ‘о физически сильных, здоровых’ (СРГКПО: 91); дубото́лк ‘о крупном человеке’ (СРГЮП 1: 253); колоби́ха дубро́вская ‘о полной, плотной женщине’ (Прокошева 2002: 172); ке́дра вя́тская ‘о глупом, недалёком’ (СРГКПО: 118); как репе́й в мали́не ‘об одном мужчине среди женщин’ (СРГЮП 3: 36); кали́нник ‘человек, умерший не своей смертью’ (СРГЮП 1: 366); смаковни́ца ‘гулящая женщина’ (СПГ 2: 355); шипи́чный бадо́г ‘о придирчивом человеке’ (СРГСПК 1: 44). Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 137 Приведем контексты: А молодежь-то! Такие вербочки все подросли, все работают. Теперя только живи да работай. Фокина Юрл. (СПГ 1: 84); Жених за столом просто как верба, беда уж красивой. Оськино Сол. (Там же); Иной мужик высокий, большой, дак его дуб звали. Козьмодемьянское Караг. (СПГ 1: 236); Ниче не робят, по деревне шатаются, сами дуб дуба лучше. Титова Юрл. (СРГКПО: 91); Сама маленька, а такого дуботолка выродила. Здоровущий парень. Лидино Окт. (СРГЮП 1: 253); Оденется коротко, сама толстая, идёт, как настоящая колобиха дубровская. Осиновка Ох. (Прокошева 2002: 172); Ты че, кедра вятская, голышом! Иди на середь, оденься, а то мужик ведь в дом зашёл! Лобанова Юрл. (СРГКПО: 118); Сижу тут, как репей в малине, вон скоко девок у меня. Бияваш Окт. (СРГЮП 3: 36); Задавятся, дак говорят, они калинники. Она шла по деревне, он её убил. Колдунья, говорит. Ну, она не сама, наверно. Журавли Киш. (СРГЮП 1: 366); Нинка-то смаковница у нас в деревне-то. Пальники Част. (СПГ 2: 355); Который такой агрессивный здорово, придирается ко всему, говорят: шипичный бадог. Вильгорт Черд. (СРГСПК 1: 44). Что касается мотивировки указанных выражений, то в некоторых случаях она обусловлена объективными характеристиками растения, а других случаях — ролью растения в традиционной культуре. Так, верба (ива волчниковая, ива остролистная) имеет тонкие ветви, отсюда возможно появление у единицы вербочка семы ‘стройный (о человеке)’; возникновение сем ‘красивый, нарядный’ связано с наличием у этого растения изящных пушистых соцветий, которые распускаются ранней весной раньше его листьев. Лексема дуб, как видно из примеров, наиболее часто мотивирует обозначения крупного, полного, высокого человека. Это связано с размерами самого растения: диаметр ствола у дерева может достигать 4 м в диаметре, а его высота — до 40 м (БРЭ. URL: https://old.bigenc.ru/biology/ text/1969337). Кроме того, слово дуб может обозначать здо- 138 М. А. Гранова рового и физически сильного человека, что, помимо размеров растения, может быть обусловлено такими его признаками, как твердость, прочность древесины, зимостойкость и продолжительность жизни растения, которая обычно составляет 400–500 лет, но некоторые деревья могут доживать до 1000 лет (Там же). Древесина кедра мягче, чем древесина дуба, однако кедр относится к стойким породам и обладает достаточной твердостью, не подвержен гниению (Там же), поэтому получаем семантический перенос по модели ‘твердый, прочный’ → ‘твердолобый, глупый’. Отметим, что в литературном языке и говорах с идеей глупости намного чаще оказывается связан дуб, однако в Юрлинском районе, где зафиксирована анализируемая единица кедра вятская ‘о глупом, недалёком’, в большей степени распространены именно хвойные леса, в т. ч. кедры (см. [Лесохозяйственный регламент 2021: 21]), и представляется, что именно это заставляет живущих там диалектоносителей сопоставлять глупого человека с кедром, а не с дубом, что в целом укладывается в общую семантическую модель: «Непонимание дураком происходящего, неумение осознать простейшую ситуацию осмысляется в русской культуре как его инаковость, которая выражается в образах “деревянного” <…> материала, из которого дурак “сделан”» (БФСРЯ: 195–196). Малина в пермских говорах, как видно из примера, символизирует женское начало и женский коллектив. Представляется, что подобная семантика связана прежде всего со свойствами плодов этого полукустарника. Они обладают сладким вкусом, который имеет в народной культуре позитивные свойства («приятный», «красивый», «желанный», «любимый», «добрый», «счастливый» [СД 5: 33]; эти же свойства ассоциируются и с женщиной), а также связан с женскими пищевыми пристрастиями [Там же: 38]. Кроме того, цвет ягод — чаще всего красный, в народной культуре он может получать символику жизни, плодородия, красоты, следовательно, связываться с женским началом (СД 2: 647). Кроме того, согласно Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 139 народной медицине, ягоды, цветы, листья малины оказывают положительное воздействие на организм женщины, поэтому малина считается «женским» растением [Красовская 2020: 125]. Представляется, что в анализируемом сочетании как репей в малине противопоставление женского и мужского начал помогает показать также грамматический род существительных: репей — слово мужского рода, символизирует мужчину; малина — лексема женского рода. Названием другого ягодного растения — калины — мотивирована пермская единица калинник ‘человек, умерший не своей смертью’. Представляется, что основой семантического перехода здесь также послужили свойства ягод этого растения — кислый вкус и кроваво-красный цвет. Кислый, в противовес сладкому, может символизировать нечто неприятное, недоброе. Красный цвет в данном случае следует связывать с нечеловеческим, демоническим миром, тем светом, миром мертвых (ср. фольклорный образ Калинова моста как перехода из мира живых в мир мертвых; в пермской традиции известно приготовление кали́новика ‘киселя из калины с солодом’ (СРГЮП 1: 366) или кали́новки ‘блюда типа киселя с ягодами калины’ (Там же) которые могли быть на поминальном столе). Еще одно растение, название которого в пермских говорах переносится на человека, — это смоковница, другие названия — инжир, фиговое дерево. Это плодовое дерево выращивают в странах Средиземноморья, Азии, Америки, Африки, Австралии, в России — в Краснодарском крае (БРЭ. URL: https://old.bigenc.ru/biology/text/1969337). В Пермском крае оно не растет, поэтому мотивацию использования данного фитонима в качестве обозначения гулящей женщины следует искать не среди объективных свойств растения, а в его культурной семантике. И здесь следует вспомнить библейскую притчу о бесплодной смоковнице, которую Иисус проклял за то, что она не принесла плода, но своими распустившимися листьями вводила всех в заблуждение, будто плоды есть, и она тут же засохла. Отметим, что еще в Ветхом Завете смо- 140 М. А. Гранова ковница символизировала Израиль, который — уже в Новом Завете — три года (столько проповедовал Иисус, прежде чем рассказал эту притчу) — не приносил плода покаяния [Маханьков 2005. URL: https://foma.ru/chudo-razrusheniyaza-chto-xristos-proklyal-smokovniczu.html]. Таким образом, отсутствие плода у смоковницы символизирует отвержение Христа израильтянами, а в картине мира диалектоносителей расширяет свою семантику, становясь символом греховного поведения, беспорядочных половых связей, в которые вступает женщина, обозначаемая в говоре через рассматриваемый фитоним. Интересно, что в говорах края слово используется в форме смаковница, а не смоковница, что может указывать на мотивацию словом смак, которое в пермских говорах имеет значения ‘1. Вкус какой-л. пищи’ и ‘2. Способность ощущать вкус пищи’ (СРНГ 38: 340). С этой точки зрения смаковница — ‘та, кто испытывает наслаждение от связей с мужчинами’. Наконец, номинацию придирчивого человека шипичный бадог следует связывать со словом шипи́ца ‘шиповник’ (СПГ 2: 552). Шиповник — листопадный или вечнозелёный кустарник с длинными, иногда до 6 м, побегами с шипами (БРЭ. URL: https://old.bigenc.ru/biology/text/1969337). Представляется, что именно наличием у данного растения шипов, которыми оно может уколоть, мотивировано название придирчивого человека, который может «уколоть» словом. Третью группу фитонимов, мотивирующих номинации человека, составляют общие названия растений, имеющих те или иные характеристики. При этом анализ словарных материалов показывает, что номинации человека мотивируются названиями плохих деревьев, непригодных для строительства. Так, в пермских говорах встречается единица суха́ ра со значением ‘высокая тонкая женщина’: Вон Нюрка-то: сухара сухарой. Вроде ест много, а всё как в бездонную бочку. Худушша да высокушша. Кресты Ел. (СПГ 2: 423). Указанная номинация производна от фитонима суха́ ра, имеющего Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 141 в русских говорах края значение ‘сухое дерево’ (Там же). Семантический перенос здесь обусловлен, вероятно, тем, что древесина при высыхании сжимается, и высохшее дерево теряет свой объем и массу, становится более тонким в диаметре. Отсюда семантический перенос по модели ‘высохшее, потерявшее в объеме и массе, ставшее тонким дерево’ → ‘худой человек’. При этом высохшее дерево почти не теряет свою высоту, поэтому, если оно выросло достаточно высоким, его номинация может обозначать и высокого человека. Ряд единиц, обозначающих человека, в пермских говорах образован от фитонима баера́ ка ‘вывороченное с корнем дерево’ (СРГСПК 1: 44): баера́ ковый, баёрый ‘неуравновешенный, задиристый’ (Там же: 45); баёра ‘неуравновешенный, задиристый’ (Там же: 44); ‘неуравновешенный задиристый человек, причиняющий беспокойство окружающим’, как баера́ ка ‘о неуравновешенном задиристом человеке, причиняющем беспокойство окружающим’ (Там же): Баераковый мужчина, баерачится так да. Шумливый ли чё. Гашкова Черд. (Там же: 45); Дед [старый муж] мой меня долго приговаривал за себя, а меня обхаживал. Другой баёрый был, но обходливый. Вильгорт Черд. (Там же); Баёра был тихий сегодня. Камгорт Черд. (Там же: 44); Как баерака! Ну, шутоломный, неспокойный. Бондюг Черд. (Там же); Шумливые люди есть. Чё, говорит, ты зашумел как баерака?! Гашкова Черд. (Там же). На наш взгляд, мотивирующий признак здесь — место и положение растения в пространстве: дерево вырвано с корнем, т. е. «потеряло равновесие» и свое место, «вышло за рамки» «отведенного» ему участка земли, а также, находясь в горизонтальном положении, значительно затрудняет передвижение человека по лесу. Отсюда возникновение значения ‘неуравновешенный человек’, т. е. ‘не имеющий эмоциональной устойчивости, душевного равновесия’, следовательно, ‘выходящий за рамки дозволенного и причиняющий беспокойство, неудобства окружающим’. Итак, мы рассмотрели функционирующие в русских говорах Пермского края обозначения человека, производные от 142 М. А. Гранова фитонимов — названий деревьев и кустарников. Такие лексические и фразеологические единицы могут подчеркивать гендерную принадлежность человека (как репей в малине ‘об одном мужчине среди женщин’), указывать на особенности его внешнего облика (вербочка ‘о красивом, стройном человеке’, дуботолк ‘о крупном человеке’), черты его характера (шипичный бадог ‘о придирчивом человеке’), особенности поведения (смаковница ‘гулящая женщина’). Проведенный анализ, с одной стороны, позволил выявить признаки растений, лежащие в основе переноса фитонима на человека. Это могут быть, во-первых, объективные характеристики деревьев и кустарников: форма растения (куст ‘скопление людей’, вербочка ‘о красивом, стройном человеке’); высота ствола (лесина ‘высокий человек’, дуб ‘о высоком, физически сильном человеке’, сухара ‘высокая тонкая женщина’); толщина ствола (дуб дуба лучше ‘о физически сильных, здоровых’, дуботолк ‘о крупном человеке’, сухара ‘высокая тонкая женщина’); твердость коры, прочность древесины (как дерево ‘о бесчувственном человеке’); наличие у растения шипов, его способность уколоть кого-либо (шипичный бадог ‘о придирчивом человеке’); вкус и цвет плодов растения (как репей в малине ‘об одном мужчине среди женщин’, калинник ‘человек, умерший не своей смертью’); положение растения в пространстве (баераковый, баёрый ‘неуравновешенный, задиристый’, баёра ‘неуравновешенный задиристый человек, причиняющий беспокойство окружающим’, как баерака ‘о неуравновешенном задиристом человеке, причиняющем беспокойство окружающим’). Во-вторых, в основе семантического переноса ‘растение’ → ‘человек’ могут лежать признаки, приписываемые растениям диалектоносителями, обусловленные ролью этих растений в традиционной культуре. Так, калина имеет семантику, связанную с тем светом, миром мертвых, отсюда номинация калинник ‘человек, умерший не своей смертью’; смоковница осмысляется как «греховное» растение, следовательно, данный фитоним получает значение ‘гулящая женщина’. Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 143 С другой стороны, проведенное исследование позволяет выявить представления и о самих растениях, существующие в сознании русских Пермского края. Так, в их картине мира дерево вообще связано с идеей высокого роста или неподвижности, дуб также связывается с физической силой, здоровьем либо идеей полноты тела; верба соотносится с идеей внешней красоты, кедр — с глупостью, шиповник — с придирчивостью, вывороченное с корнем дерево — с неуравновешенностью, малина — с женским началом; сухое дерево — с худобой и высоким ростом; калина — с идеей смерти; смоковница — с идеей греха. Представления о растениях у русских Пермского края имеют свою специфику как по сравнению с литературным языком (где, например, лексемы дерево и дуб связываются прежде всего с глупостью (ср., напр., данные БАС-3 — статью о дереве (БАС-3 5: 21‒22) и статью о дубе (Там же: 408)); а фитоним смоковница (в варианте бесплодная смоковница) обозначает бездетную женщину либо человека, который занимается бесполезной деятельностью, не приносящей результата (ср. (БАС-3 26: 378))), так и по сравнению с говорами других территорий (ср., напр., выводы И. С. Урманчеевой, сделанные на основе анализа вологодских говоров [Урманчеева 2013]). Отметим, что в настоящей работе мы лишь кратко описали представления о некоторых растениях как элементах растительного кода традиции русских Пермского края. В сопоставлении полученных данных с данными литературного языка и говоров иных территорий, в создании полноценных «портретов» растений Пермского края видятся перспективы нашего исследования. Сокращения названий районов Пермского края Бер. — Берёзовский; Ел. — Еловский; Караг. — Карагайский; Киш. — Кишертский; Окт. — Октябрьский; Ох. — Оханский; Сол. — Соликамский; Част. — Частинский; Черд. — Чердынский; Юрл. — Юрлинский. 144 М. А. Гранова Литература Агапкина Т. А. Деревья в славянской народной традиции: Очерки. М.: Индрик, 2019. 656 с. (Традиционная духовная культура славян. Современные исследования). Акимова Э. Н., Мочалова Т. И. Компаративные фразеологические единицы в русских говорах на территории Республики Мордовия // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2014 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Нестор-История, 2014. С. 11–24. Бакланова И. И. Фразеологизмы сравнения в пермских говорах // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2011. Вып. 4 (16). С. 27–31. Бахвалова Т. В. Лексика орловских говоров, характеризующая человека по внешнему облику // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 1994 / отв. ред. И. А. Попов. СПб.: ИЛИ РАН, 1996. С. 99–104. Боброва М. В. Названия ягод и ягодных растений в русских говорах Пермского края и иных территорий // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2017. СПб.: Нестор-История, 2017а. С. 59–77. Боброва М. В. О диалектных лексических формантах: к постановке вопроса (на материале ЛСГ «Ягоды») // Севернорусские говоры. 2017б. Вып. 16. С. 107–126. Боброва М. В. Фитонимическая лексика в современных прозвищах русских в Пермском крае // Филология в XXI веке. 2021. № 1 (7). С. 89–94. Боброва М. В. Флористические прозвища русских в Пермском крае: лексический и формально-грамматический аспекты // Ономастика Поволжья: Материалы XX международной научной конференции / сост. и ред. Н. А. Кичикова, В. И. Супрун. Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2022. С. 59–61. Боброва М. В., Русинова И. И., Черных А. В. Дикорастущие травы в ритуальной традиции Пермского края // ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. XIII. Ч. 2. Этноботаника 2: Растения в языке и культуре / отв. ред. Н. Н. Казанский. СПб.: Наука, 2017. С. 167–190. Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 145 Бродский И. В. Русские заимствования в фитонимическом фонде финно-пермских языков // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2010 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2010. С. 293–298. Вендина Т. И. Русская языковая картина мира сквозь призму словообразования(макрокосм). М.: Индрик, 1998. 236 с. Гайдамашко Р. В. Лексемы бака и бакса как результат развития в русских народных говорах прaуральского *рȢ̈kɜ // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2009 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2009. С. 417–423. Гайдамашко Р. В., Шкураток Ю. А. Названия грибов в коми-пермяцком языке: русские заимствования // XLIV Международная филологическая научная конференция, Санкт-Петербург, 10–15 марта 2015 г.: Тезисы докладов. СПб.: Филологический ф-т СПбГУ, 2015. С. 676–677. Колосько Е. В. Метафорический перенос «растение — человек» в русских народных говорах // Этноботаника: растения в языке и культуре / отв. ред. В. Б. Колосова, А. Б. Ипполитова. СПб.: Наука, 2010. С. 69–77. (ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. VI. Ч. 1). Королева С. Ю., Клюйкова Е. А. «Сны Богородицы» и богородский сон (фольклорные материалы из Юрлинского района Пермского края) // Живая старина. 2017. № 2 (94). С. 28–32. Красовская Н. А. Русские названия некоторых деревьев и кустарников: символическое значение // Теория языка и межкультурная коммуникация. 2020. № 4 (39). С. 120–129. Леонтьева Т. В. Интеллект человека в зеркале «растительных» метафор // Вопросы языкознания. 2006. № 5. С. 57–77. Лесохозяйственный регламент Юрлинского лесничества Пермского края. Пермь, 2021. 384 с. Маханьков Р. Чудо разрушения. За что Христос проклял смоковницу? [Электронный ресурс] // Фома. 2005. № 1 (24). С. 48–49. Режим доступа: https://foma.ru/chudo-razrusheniya-za-chto-xristosproklyal-smokovniczu.html (дата обращения: 10.06.2023). Меркулова В. А. Очерки по русской народной номенклатуре растений (Травы, грибы, ягоды). М.: Наука, 1967. 259 с. 146 М. А. Гранова Подюков И. А. Культурные коннотации лексем дерево / пу в русском и пермских языках // Коми-пермяцкий язык и культура: прошлое, настоящее, будущее: Материалы Всероссийской научнопрактической конференции с международным участием / отв. ред. Е. М. Гордеева. Пермь, 2015. С. 163–168. Русинова И. И. Названия травы душица обыкновенная в пермских говорах (на материале словарей) // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2011 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2011. С. 358–364. Русинова И. И., Богачева М. В. Фитонимическая лексика говоров Пермской области // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2000 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2003. С. 116–127. СБФ 1986 — Славянский и балканский фольклор. Духовная культура Полесья на общеславянском фоне / отв. ред. Н. И. Толстой. М.: Наука, 1986. 286 с. СБФ 1994 — Славянский и балканский фольклор. Верования. Текст. Ритуал / отв. ред. Н. И. Толстой. М.: Наука, 1994. 267 с. СБФ 2000 — Славянский и балканский фольклор. Народная демонология / отв. ред. С. М. Толстая. М.: Наука, 2000. 400 с. Сывороткин М. М. Некоторые финно-угорские и тюркские заимствования в лексике природы Мордовии // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 1998 / отв. ред. И. А. Попов. СПб.: ИЛИ РАН, 2001. С. 115–119. Урманчеева И. С. «Деревяные» образы в экспрессивных наименованиях человека (на материале вологодских говоров) // Язык и культура Русского Севера: к вопросу о региональной языковой картине мира: сб. науч. тр. / сост., отв. ред. Т. В. Симашко. Архангельск: [б.и.], 2013. С. 89–96. Черных А. В. «Цвет папоротника» и представления о его чудесных свойствах в русских традициях Прикамья // Демонология и народные верования: сб. науч. ст. / сост. А. Б. Ипполитова. М.: Гос. респ. центр рус. фольклора, 2016. С. 267–278. Этноботаника: растения в языке и культуре / отв. ред. В. Б. Колосова, А. Б. Ипполитова. СПб.: Наука, 2010. 386 с. (ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. VI. Ч. 1). Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 147 Nominations of Trees and Shrubs as a Motivational Base for Lexical and Phraseological Units Denoting a Person in the Russian Dialects of the Perm Region (according to the Data of the Dialect Dictionaries of the Region) Mariia A. Granova Perm Federal Research Center Ural Branch of the RAS

Based on the material of the dialect dictionaries of the Perm region, the article examines the nominations and set expressions that function in the Russian dialects of the region, naming a person according to various signs and including phytonyms designating trees and shrubs. The study reveals the features of plants that underlie the transfer of the nomination from a plant to a person. We found out that these can be objective characteristics of plants (shape of the whole plant; height and thickness of the trunk; hardness of the bark, strength of wood; taste and color of the fruits of the plant; position of the plant in space) as well as characteristics attributed to plants by dialect speakers (viburnum is associated with the world of the dead, fig tree is associated with the idea of sin). We also scrutinize the ideas associated with trees and shrubs in the minds of Russians in the Perm region: a tree is generally associated with the idea of high growth or immobility, oak — with physical strength, health, fullness, willow — with external beauty, cedar — with stupidity, wild rose — with captiousness, a tree turned out by the root — with imbalance, raspberries — with femininity; dry tree — with thinness and high growth. Key words: ethnobotany, phytonym, tree, shrub, motivational model ‘plant’ → ‘human’, Russian dialects of the Perm region. References Agapkina T. A. Derev’ya v slavyanskoj narodnoj tradicii: Ocherki [Trees in the Slavic folk tradition: essays]. M.: Indrik, 2019. 656 p. (Tradicionnaya duhovnaya kul’tura slavyan. Sovremennye issledovaniya). Akimova E. N., Mochalova T. I. Komparativnye frazeologicheskie edinicy v russkih govorah na territorii Respubliki Mordoviya [Comparative phraseological units in Russian dialects on the territory of the Republic of Mordovia] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy 148 М. А. Гранова i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 2014 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nestor-Istoriya, 2014. Pp. 11–24. Bahvalova T. V. Leksika orlovskih govorov, harakterizuyushchaya cheloveka po vneshnemu obliku [Vocabulary of the Orel dialects that characterizes a person by the appearance] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 1994 / otv. red. I. A. Popov. SPb.: ILI RAN, 1996. Pp. 99–104. Baklanova I. I. Frazeologizmy sravneniya v permskih govorah [Idioms of comparison in Perm dialects] // Vestnik Permskogo universiteta. Rossijskaya i zarubezhnaya filologiya [Perm university herald. Russian and foreign philology]. 2011. Vyp. 4 (16). Pp. 27–31. Bobrova M. V. Fitonimicheskaya leksika v sovremennyh prozvishchah russkih v Permskom krae [Phytonymic vocabulary in contemporary Russian nicknames in the Perm Krai] // Filologiya v XXI veke [Philology in the XXI century]. 2021. № 1 (7). Pp. 89–94. Bobrova M. V. Floristicheskie prozvishcha russkih v Permskom krae: leksicheskij i formal’no-grammaticheskij aspekty [Floristic nicknames of Russians in the Perm region: lexical and formal-grammatical aspects] // Onomastika Povolzh’ya: Materialy XX mezhdunarodnoj nauchnoj konferencii [Onomastics of the Volga region: proceedings Of the 20th International Research Conference] / sost. i red. N. A. Kichikova, V. I. Suprun. Volgograd: PrinTerra-Dizajn, 2022. Pp. 59–61. Bobrova M. V. Nazvaniya yagod i yagodnyh rastenij v russkih govorah Permskogo kraya i inyh territorij [Words for berries and berry plants in the Russian dialects inside and outside the Perm region] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 2017. SPb.: Nestor-Istoriya, 2017a. Pp. 59–77. Bobrova M. V. O dialektnyh leksicheskih formantah: k postanovke voprosa (na materiale LSG «YAgody») [On the dialect lexical formants and the problem statement (according to the material of the lexical-semantic group “Berries”)] // Severnorusskie govory [Northern Russian dialects]. 2017b. Vyp. 16. Pp. 107–126. Bobrova M. V., Rusinova I. I., CHernyh A. V. Dikorastushchie travy v ritual’noj tradicii Permskogo kraya [Wild herbs in the traditional rites of the Perm region] // ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 149 Trudy Instituta lingvisticheskih issledovanij RAN [ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Proceedings of the Institute of Linguistic Research]. T. XIII. CH. 2. Etnobotanika 2: Rasteniya v yazyke i kul’ture [Ethnobotany 2: plants in language and culture] / otv. red. N. N. Kazanskij. SPb.: Nauka, 2017. Pp. 167–190. Brodskij I. V. Russkie zaimstvovaniya v fitonimicheskom fonde finno-permskih yazykov [Russian loanwords in the phytonymic vocabulary of the Finno-Permian languages] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 2010 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2010. Pp. 293–298. CHernyh A. V. «Cvet paporotnika» i predstavleniya o ego chudesnyh svojstvah v russkih tradiciyah Prikam’ya [“Fern flower” and the ideas of its miraculous properties in the Russian traditions of the Kama region] // Demonologiya i narodnye verovaniya: sb. nauch. st. [Demonology and folk beliefs: a collection of research articles] / sost. A. B. Ippolitova. M.: Gos. resp. centr rus. fol’klora, 2016. Pp. 267–278. Etnobotanika: rasteniya v yazyke i kul’ture [Ethnobotany: plants in language and culture] / otv. red. V. B. Kolosova, A. B. Ippolitova. SPb.: Nauka, 2010. 386 p. (ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Trudy Instituta lingvisticheskih issledovanij RAN. T. VI. CH. 1). Gajdamashko R. V., SHkuratok YU. A. Nazvaniya gribov v komi-permyackom yazyke: russkie zaimstvovaniya [Names of mushrooms in the Komi-Permian language: Russian loanwords] // XLIV Mezhdunarodnaya filologicheskaya nauchnaya konferenciya, Sankt-Peterburg, 10–15 marta 2015 g.: Tezisy dokladov [XLIV International philological research conference: abstracts]. SPb.: Filologicheskij f-t SPbGU, 2015. Pp. 676–677. Gajdamashko R. V. Leksemy baka i baksa kak rezul’tat razvitiya v russkih narodnyh govorah praural’skogo *rȢ̈kɜ [The lexemes of baka and baksa as a result of the development of the Proto-Uralic *рȢ̈kɜ in Russian folk dialects] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 2009 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2009. Pp. 417–423. Kolos’ko E. V. Metaforicheskij perenos «rastenie – chelovek» v russkih narodnyh govorah [Metaphorical transfer “plant – man” in Russian folk dialects] // Etnobotanika: rasteniya v yazyke i kul’ture [Ethnobotany: 150 М. А. Гранова plants in language and culture] / otv. red. V. B. Kolosova, A. B. Ippolitova. SPb.: Nauka, 2010. Pp. 69–77. (ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Trudy Instituta lingvisticheskih issledovanij RAN. T. VI. CH. 1). Koroleva S. YU., Klyujkova E. A. «Sny Bogorodicy» i bogorodskij son (fol’klornye materialy iz YUrlinskogo rajona Permskogo kraya) [“Dreams of the Virgin Mary” and the Virginal dream (folklore materials from the Yurlinsky district of the Perm Territory)] // ZHivaya starina [Living antiquity]. 2017. № 2 (94). Pp. 28–32. Krasovskaya N. A. Russkie nazvaniya nekotoryh derev’ev i kustarnikov: simvolicheskoe znachenie [Russian names of some trees and shrubs: symbolic meaning] // Teoriya yazyka i mezhkul’turnaya kommunikaciya [Theory of language and intercultural communication]. 2020. № 4 (39). Pp. 120–129. Leont’eva T. V. Intellekt cheloveka v zerkale «rastitel’nyh» metafor [The human intellect in the light of “plant” metaphors] // Voprosy yazykoznaniya [Issues in linguistics]. 2006. № 5. Pp. 57–77. Lesohozyajstvennyj reglament YUrlinskogo lesnichestva Permskogo kraya [Forestry regulations of the Yurlinsky Forestry of Perm Krai]. Perm’, 2021. 384 p. Mahan’kov R. CHudo razrusheniya. Za chto Hristos proklyal smokovnicu? [Elektronnyj resurs] [The miracle of destruction. Why did Christ curse the fig tree [Electronic resource]] // Foma [Thomas]. 2005. № 1 (24). Pp. 48–49. Rezhim dostupa: https://foma.ru/chudo-razrusheniyaza-chto-xristos-proklyalsmokovniczu.html (data obrashcheniya: 10.06.2023). Merkulova V. A. Ocherki po russkoj narodnoj nomenklature rastenij (Travy, griby, yagody) [Essays on Russian folk nomenclature of plants (herbs, mushrooms, berries)]. M.: Nauka, 1967. 259 p. Podyukov I. A. Kul’turnye konnotacii leksem derevo / pu v russkom i permskih yazykah [Cultural connotations of the lexical items “derevo” (tree)/ “pu” (tree) in the Russian and the Komi-Permian languages] // Komi-permyackij yazyk i kul’tura: proshloe, nastoyashchee, budushchee: Materialy Vserossijskoj nauchno-prakticheskoj konferencii s mezhdunarodnym uchastiem [Komi-Permian language and culture: past, present, future: materials of the All-Russian research and practical Conference] / otv. red. E. M. Gordeeva. Perm’, 2015. Pp. 163–168. Rusinova I. I. Nazvaniya travy dushica obyknovennaya v permskih govorah (na materiale slovarej) [Names of the herb origanum in Perm- Номинации деревьев и кустарников как мотивационная база... 151 ian dialects (according to the material of dictionaries)] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 2011 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2011. Pp. 358–364. Rusinova I. I., Bogacheva M. V. Fitonimicheskaya leksika govorov Permskoj oblasti [Phytonymic vocabulary of dialects of the Perm region] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 2000 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2003. Pp. 116–127. SBF 1986 – Slavyanskij i balkanskij fol’klor. Duhovnaya kul’tura Poles’ya na obshcheslavyanskom fone [Slavic and Balkan folklore. Spiritual culture of Polesie against the common Slavic background)] / otv. red. N. I. Tolstoj. M.: Nauka, 1986. 286 p. SBF 1994 – Slavyanskij i balkanskij fol’klor. Verovaniya. Tekst. Ritual [Slavic and Balkan folklore. Beliefs. Text. Ritual] / otv. red. N. I. Tolstoj. M.: Nauka, 1994. 267 p. SBF 2000 – Slavyanskij i balkanskij fol’klor. Narodnaya demonologiya [Slavic and Balkan folklore. Folk demonology)] / otv. red. S. M. Tolstaya. M.: Nauka, 2000. 400 p. Syvorotkin M. M. Nekotorye finno-ugorskie i tyurkskie zaimstvovaniya v leksike prirody Mordovii [Some Finno-Ugric and Turkic borrowings in the lexicon of the nature of Mordovia] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian folk dialects (Materials and Research)] 1998 / otv. red. I. A. Popov. SPb.: ILI RAN, 2001. Pp. 115–119. Urmancheeva I. S. «Derevyanye» obrazy v ekspressivnyh naimenovaniyah cheloveka (na materiale vologodskih govorov) [Metaphors related to woods in the expressive names of persons (according to the material of Vologda dialects)] // YAzyk i kul’tura Russkogo Severa: k voprosu o regional’noj yazykovoj kartine mira: sb. nauch. tr. [Language and culture of the Russian North: on the issue of the regional language world-view: a collection of research papers] / sost., otv. red. T. V. Simashko. Arhangel’sk: [b.i.], 2013. Pp. 89–96. Vendina T. I. Russkaya yazykovaya kartina mira skvoz’ prizmu slovoobrazovaniya (makrokosm) [Russian linguistic picture of the world through the prism of word formation (macrocosm)]. M.: Indrik, 1998. 236 p. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 152–163 Амбивалентность оценки характера и поведения человека в лексике тверских говоров Наталья Юрьевна Грибовская Тверской государственный медицинский университет

В статье рассматривается, как амбивалентность оценки характера и поведения человека проявляется в лексике тверских говоров. Автор использует термин «амбивалентность» в широком смысле, имея в виду двойственность в оценке того или иного действия человека или его личностных качеств. Семантический анализ тверской диалектной лексики, характеризующей человека, выявление случаев оценочной энантиосемии в исследуемой лексико-семантической группе отражает неоднозначность и противоречивость некоторых ценностных ориентаций и установок. Ключевые слова: диалектология, диалектное слово, тверские говоры, амбивалентность оценки, оценочная энантиосемия. Понятие «амбивалентность» ввел в научный обиход швейцарский психиатр Эйген Блейлер, выдвинувший концепцию амбивалентности как сосуществования взаимно исключающих противоречий в душах людей. Первоначально «амбивалентность» обозначала патологическое состояние человека, однако уже в психоаналитическом учении Зигмунда Фрейда амбивалентность рассматривается как одна из форм проявления противоречивой природы человека. В современной психологии под амбивалентностью понимается сложная гамма чувств, которую человек испытывает к кому- или чему-либо. Амбивалентность проявляется одновременно в положительной и отрицательной оценках одного объекта, в эмоциях, мыслях и поведении. Со временем произошло существенное расширение смысла, содержания и области применения этого понятия. Амбивалентность человеческих чувств, оценок, Амбивалентность оценки характера и поведения человека... 153 отношений, поведения сегодня является предметом многочисленных исследований не только в психологии, но и в социологии, антропологии, философии, лингвистике. Амбивалентность связана с центральными оппозициями человеческого бытия: добро и зло, правда и ложь, мудрость и глупость, сила и слабость, красота и уродство и т. п. Мы используем термин «амбивалентность» в широком смысле, имея в виду двойственность в оценке того или иного действия человека или его личностных качеств. Эта двойственность оценки, являясь следствием неоднозначности отношения к окружающему миру и противоречивости ценностных ориентаций, находит отражение в языке говоров. Лексика русских народных говоров, номинирующая человека по различным внешним и внутренним качествам, активно изучается диалектологами [Гурская 2009; Красовская 2009; Литвинова 2007; Сметанина 2012 и др.]. Наиболее масштабным исследованием в отечественной лингвистике является монография Т. И. Вендиной «Антропология диалектного слова, посвященная реконструкции образа человека, его мировоззрения, духовных, этических и социальных ценностей, отраженных в русской диалектной лексике [Вендина 2020]. В нашей работе мы обратились к диалектному материалу, собранному на территории Тверской области. Рассмотрим, как амбивалентность оценки человека проявляется в тверской диалектной лексике. Лексика, характеризующая человека по различным свойствам и качествам, всегда содержит положительную или отрицательную оценку с позиций «хорошо — плохо», «красиво — некрасиво», «правильно — неправильно», «честно — нечестно». Поскольку отношение к той или иной реалии действительности может быть различным, то и оценка одного и того качества или поступка может также отличаться вплоть до противоположной. В зависимости от контекста, ситуации, отношения к объекту оценки, человека можно назвать осторожным или трусливым, бережливым или скупым, смелым или наглым, умным или заумным, коммуникабельным или болтливым и так далее. 154 Н. Ю. Грибовская В группе лексем, характеризующих много работающего человека, среди подавляющего количества имен с положительной характеристикой трудолюбивого человека зафиксированы лексемы с негативной коннотацией: копендя́й — человек, который трудится много, но бесполезно; комя́га — тот, кто комеет, т. е. изнуряет себя работой. Очевидно, что мерилом оценки много и усердно работающего человека может являться результат работы, а также отношение к собственному здоровью как одной из нематериальных ценностей человека. Амбивалентность обнаруживается в оценке общительного человека. Эту двойственность в оценке человека, склонного к общению, иллюстрирует ряд лексем с позитивным значением: челове́чный, челове́ческий, люди́мый, люди́вый, арте́льный, полю́ дный, и еще более многочисленные группы лексем, негативно характеризующих назойливого человека, сплетника и болтуна. Настырного, назойливого, излишне общительного человека репрезентируют лексемы доку́чник, доса́ дный, звя́га, звя́гало, зунди́ло, ко́бень, липу́н, луда́, луди́ло, лы́ ска, мозо́льник, набиво́ня, набиво́ха, набиву́ха, набо́йный, наби́вщик, набо́йчивый, набо́йчистый, навя́зчивый, надое́дный, напо́рный, наску́ка, насты́ рный, насты́ рник, нео́тступ, неотсту́пный, обли́па, посту́па, приви́ва, приле́пщик, прилипа́ ло, приставу́н, пристега́ й, ско́бель, смола́, со́вень, увя́зчивый. Разговорчивый человек репрезентируется в тверских говорах лексемами база́ рник, бакло́к, балабо́н, балабо́ха, балаку́чий, барабо́ха, барабо́шка, барабу́ля, баргату́нья, бессо́вестник, болтовня́, болту́чий, болту́шный, борону́ха, бреха́ ло, брехли́вый, говори́ла, говори́стый, говори́тель, говору́ха, гомоню́ ха, гута́ рливый, гундо́рка, долгоязы́ кий, дуроплёт, желобо́йка, каля́кала, карку́ша, колоко́л, колоко́ла, колоко́лка, колоко́лок, колоти́ла, колто́вка, колтовня́, колто́к, ко́стишна, лала́, ла́ ларь, лескоту́н, лескоту́ха, лоскоту́н, лоскоту́ха, лоскобо́йка, лопоте́нь, лопотли́вый, лопоту́н, лопоту́ха, ляпу́н, ля́са, мели́ла, моло́ла, молоты́ га, Амбивалентность оценки характера и поведения человека... 155 обаку́ла, о́молотень, плету́н, пустобрёх, пустозво́н, пустозво́нный, пустома́ тный, пустолы́ га, пустомо́л, пустоплёт, пустосло́в, растаба́ ра, речи́стый, сколоту́ха, щелку́н. Значение ‘сплетник’ имеют лексемы бухво́стка, бахво́стка, бухво́стник, долгоязы́ чница, дурноплётка, жалобо́вник, зубочёс, колоу́шник, молоти́льня, нахво́стник, нахво́стница, облы́ га, облыга́ла, оку́льник, оку́льница, острохво́стка, охво́стка, перево́день, перево́док, переводина, переме́льщик, плету́н, плету́ха, плетухан, подхво́стица, посе́вщик, приплета́ ла, сво́дка, смуста́ , сму́толок, спле́тень, треплу́ха. Таким образом, коммуникабельность, разговорчивость человека оценивается положительно, если она не переходит в назойливость, пустую болтовню или передачу сплетен. Амбивалентность присутствует в оценке такого качества, как хитрость. Диалектные лексемы, репрезентирующие хитрого, склонного к обману человека — азу́рчик, дра́ нка, калима́ н, карзо́вка, ко́валь, колоты́ ра, лазу́ха, ло́жник, ловка́ ч, лука́ вый, лука́ вистый, лыса́ пиха, лы́ ска, мазу́рик, мазу́р, мазу́рка, мазу́рница, мазу́ристый, моро́к, обаку́ла, обаку́льник, обдёр, обди́ра, обла́ за, обла́ зливый, облоу́м, облыга́ла, облы́ га, оку́ла, оку́льник, о́бморо́к, обормо́т, обойдо́ха, обтягу́льник, обтягу́лиха, охло́й, охлы́ нец, прощелы́ га, пройдо́ха, проны́ ра, про́дувень, хитру́ля, хитрю́ ля — в подавляющем большинстве имеют резко негативную коннотацию, что подтверждается и контекстом употребления, и прозрачной внутренней формой большинства лексем. Однако и отсутствие хитрости также подвергается безоговорочному осуждению. Негативный образ бесхитростного, простоватого человека, которого легко обмануть, обхитрить, тщательно разработан в языке говоров. Категоричность в оценке не только обманщика, но и жертвы обмана иллюстрируют лексемы зеворо́т, каплоу́х, каплу́х, кипалу́х, ла́ бут, лоха́, лопу́х, лох, межеу́мок, мишу́ля, мо́дя, моргафо́ня, пантёха, пи́па, пору́да, пору́дливый, простофи́ля, просты́ нища, 156 Н. Ю. Грибовская раздеву́ля, разева́ й, разепа́ й, рази́ня, разобурда́, разро́зя, рассома́ ха (росома́ ха), растепе́ля, растепи́ля, рахма́ нный, ротозе́й, ро́хля, славу́та, слане́й, соло́ня, тю́ ня, хлябота́ . Как видим, осуждается не только хитрость, но и бесхитростность, простота, которая бывает «хуже воровства». Различная оценка поведения или качества человека является одной из причин возникновения оценочной энантиосемии в исследуемой группе лексики. Примером может служить прилагательное упрямый, имеющее в современном литературном языке значения как с отрицательной коннотацией — ‘неуступчивый, несговорчивый, стремящийся поступить по-своему, поставить на своем вопреки необходимости и здравому смыслу’ Упрямый как осел (МАС 4: 509), так и с положительной — ‘упорный, настойчивый’ Старики Петровы говорили, что их сын Филипп упрямый и своего места в жизни добьется (Там же). Лексемы, характеризующие упрямого человека в тверских говорах — арта́ чина, ба́ лмаш, во́льник, во́льница, здо́рный, кобе́нистый, ко́бе́нь, ко́постный, ко́пошный, ко́пырза́, купы́ рза́ , ко́рень, коры́ стный, косты́ г, косты́ к, напроти́вщик, насто́йчистый, непоко́рчивый, неслухмя́ный, несгово́рный, норови́тый, обана́ т, обло́м, обу́шник, одёр, одри́на, ослу́шка, обону́систый, обону́сный, о́боротень, остебе́льник, по́рный, по́ркий, рога́ тистый, стропли́вый, сукова́ тый, сопроти́вный, уко́бистый, ухо́бистый, упёртый, хло́поть — также можно разделить на две группы по наличию положительного или отрицательного оценочного компонента в значении. Положительная характеристика упрямого, настойчивого в делах человека содержится в словообразовательном диалектизме насто́йчистый и семантическом диалектизме коры́ стный. В литературном языке лексема коры́ стный содержит отрицательную коннотацию, имея значение ‘стремящийся к личной выгоде, наживе’ (МАС 2: 109). В тверских говорах семантический диалектизм коры́ стный функционирует в значении ‘настойчивый’ и имеет положительную Амбивалентность оценки характера и поведения человека... 157 коннотацию. У нас человек корыстный: если нельзя сделать, но человек все равно сделает (Селигер 3: 111). Корыстным быть хорошо, человек любое дело сделает. Трудно, нельзя это сделать, а он сделает (КТГ). Группа имен, содержащих отрицательную оценку упрямого человека, гораздо многочисленнее. Анализ многозначных слов из этой группы дает информацию о зонах пересечения смежных отрицательных качеств: одёр ‘о глупом, ленивом, дрянном человеке’, ‘упрямый человек’, ‘нахальный, беззастенчивый человек’ (ТСГТО 4: 69); остебе́льник — ‘упрямый, ленивый и своевольный человек’ (ТСГТО 4: 71); о́боротень — ‘несговорчивый’ и ‘сварливый’ (КТГ). Диффузностью значения обладают лексемы сукова́ тый, обону́систый, обону́сный, норови́тый, характеризующие упрямого, своенравного человека с трудным характером, ба́ лмаш, здо́рный — упрямого, вздорного, взбалмошного; хло́поть — упрямого, несговорчивого и неспокойного. Зыбкой является граница между чувством собственного достоинства и завышенной самооценкой, заносчивостью, что находит отражение в оценочной энантиосемии прилагательного гордый, употребляющегося в современном русском языке в значениях: ‘обладающий чувством собственного достоинства, самоуважения’ (МАС 1: 332) и ‘считающий себя выше, лучше других и с пренебрежением относящийся к другим; заносчивый, высокомерный’ (Там же). В тверских говорах большая часть лексем — баси́ло, вы́ йный, вы́ яха, вы́ леток, го́рдый, га́ рный, гмы́ ра, гмы́ ря, гмыра́ стый, гмыря́стый, горде́ц, гордёна, гордёха, го́рдный, заверня́й, ко́пырза́, купы́ рза́ , ки́чень, купа́ ва, лимо́нник, скопысова́ тый, харзи́стый, хози́стый — содержит отрицательную оценку гордого человека: высокомерного, спесивого, зазнающегося, превозносящегося перед другими, самодовольного. Положительная оценка в структуре лексических значений единиц данного поля единична. Так, позитивное отношение к гордому человеку, человеку «с уважением к себе» выражает диалектное прилагательное го́рдный, употребля- 158 Н. Ю. Грибовская ющееся диалектоносителями по отношению к самому себе. Я гордная, мне чтоб к каждому празднику платье (Селигер 1: 188). Связь между внешней красотой и гордостью отражают лексемы га́ рный — ‘гордый, форсистый’ (ТСГТО 4: 45) и купа́ ва — ‘гордая, красивая, полная женщина’ (ТСГТО 4: 57). Однако чаще гордость в тверских говорах осмысляется через другие черты характера, оценивающиеся носителями языка негативно — упрямство, капризность, наглость или нелюдимость. Так, полисемант ко́пы́ рза́ (и фонетические варианты купы́ рза́ ) в тверских говорах имеет значения ‘гордый, чванливый человек’, ‘шалун, проказник’ и ‘капризный, несговорчивый, упрямый человек’ (ТСГТО 4: 56). Смежность понятий гордость и вспыльчивость отражена в лексеме заверня́й, функционирующей в тверских говорах в значениях ‘гордец’ и ‘буян’ (ТСГТО 4: 49). Лексемы гмы́ ра, гмы́ ря, гмыра́ стый, гмыря́стый функционируют в тверских говорах в значении ‘необщительный, высокомерный человек’ Гмырястый внук, взбучится, как бык стоит, стоит, как гмыря. Гмырястая пошла, ни с кем не здоровается (Селигер 1: 176). Двойственность обнаруживается в оценке веселого, озорного поведения человека. Так, противоположные оценочные компоненты присутствуют в семантике лексем лихо́й и лиходе́й, функционирующих в значениях ‘злой’, ‘злодей’ и ‘бойкий, веселый человек’. Лиходеи мужики, это не лихие, в смысле воры или разбойники, это лихие в смысле заводные, весёлые (Селигер 3: 216). Отсутствие четкой границы между весёлым, озорным поведением и наглостью также отражена в энантиосемичных лексемах ная́н, ная́нка, имеющих в тверских говорах значения — ‘веселый, бойкий, озорной’ и ‘тот, кто поступает не так, как следует, дерзкий, упрямый человек’. Я весёлая девчоночка… наяночка, я нигде не пропаду, ни на одной гуляночке. Наян — настырный, назорливый человек, ему говоришь, а он все равно делает. Наян, наянка — нахалка, непослушница, не так, как надо, говорит, не по порядочку, не уважает (Селигер 4: 101). Лексема озо́йник встречается в тверских говорах в значениях ‘насмешник’ Амбивалентность оценки характера и поведения человека... 159 и ‘нахал, грубиян, наглец’ (ТСГТО 4: 69). В такой близости смысловых регистров «насмешник» и «грубиян» находит отражение фрагмент объективной действительности, в котором бывает сложно провести четкую границу между шуткой и грубостью. Амбивалентность может присутствовать в оценке доброго, ласкового, приветливого человека. Прилагательные лести́вый и лестли́вый содержат в своей семантической структуре значения с противоположным эмоционально-оценочным компонентом — ‘ласковый̓ и ‘хитрый, льстивый̓. Лестливый — ласковый. Он такой, лестивый, Павка мой. Она любит, когда ее ласкают, а я не лестливая (Селигер 3: 207). Лестливый — ласковый, говорят, что хитрая ласковая, подлиза (Там же). Лестливый — хорошее говорит, а сам обманет (КТГ). Глагол лести́ть в тверских говорах употребляется в значениях: ‘угодливо хвалить, льстить’; ‘льстиво уговаривать, соблазнять’; ‘ухаживать, радушно принимать гостей’ (СРНГ 17: 13). Причины возникновения эмоционально-оценочной энантиосемии могут находиться в различном контексте проявления доброго отношения: приятные слова, ласковое обращение оцениваются положительно или отрицательно в зависимости от степени искренности человека. Критерием положительного или отрицательного отношения к ласковому, доброму, радушному поведению человека является степень искренности проявления его чувств. Семантический диалектизм мягкоте́лый в значении ‘добрый, отзывчивый’ зафиксирован в Осташковском районе, в то время как в литературном языке мягкотелый употребляется в значении ‘легко поддающийся чужому влиянию, бесхарактерный’ (МАС 2: 320) и содержит отрицательный оценочный компонент. В диалектном же значении данной лексемы присутствует положительная коннотация: Она такая мягкотелая, хорошая девочка (Селигер 3: 322). Оценочная энантиосемия лексемы мягкоте́лый в литературном языке и в тверских говорах может быть вызвана амбивалентным отношением говорящих к одному и тому же качеству или поступку. То, что одними будет расценено как 160 Н. Ю. Грибовская доброта человека, другими может быть воспринято как проявление его слабости и бесхарактерности. Оценка человека по его отношению к собственности, когда бывает трудно определить четкую границу между жадностью и скупостью, между скупостью и бережливостью, между щедростью и расточительностью, также является неоднозначной. Скупость может быть расценена как отрицательно, сближаясь с жадностью, так и положительно, сближаясь с бережливостью и хозяйственностью, что отражает оценочная энантиосемия в значениях лексем ску́дный и скупо́й. В южных районах Тверской области (Бельский, Оленинский, Нелидовский районы) прилагательные ску́дный и скупо́й имеют положительную оценку, обозначая рачительного, хозяйственного человека. Скудный — это скупой то есть. Скудным, скупым хорошо быть, правильно. Так и говорят: «Скупость не глупость» (КТГ). В северных районах Тверской области (Сандовский, Сонковский) значения ‘скупой’ и ‘жадный’ чаще не дифференцируются, здесь прилагательные скупо́й и ску́дный имеют отрицательную коннотацию. Скупой, скудный — плохой человек, жадный, ничего никому не дает (КТГ). Противоречивость оценки личностных качеств и поведения человека демонстрирует полисемант рахма́ нный, функционирующий в тверских говорах в следующих значениях: 1) ‘тихий, спокойный, смирный, кроткий’ Она говорит про меня, что я спокойная, рахманная (Селигер 6: 69); 2) ‘вялый, медлительный, непроворный, нерасторопный’ (КТГ); 3) ‘простодушный, бесхитростный, простой’ (ТСГТО 4: 85); 4) ‘добрый, добродушный’ (КТГ); 5) ‘хилый, слабосильный, болезненный’ А второй сын у меня не такой. Здоровье у него плохое, рахманный такой. Он всегда был рахманный, нездоровый (ТСГТО 4: 85); 6) ‘щедрый, хлебосольный’ (КТГ); 7) ‘бесхозяйственный, беспечный’ Парень-то больно рахманный у нее. Что заработает, то и размотает (ТСГТО 4: 85); 8) ‘грустный’ Ваня рахманый, грустный (Селигер 6: 69); 9) ‘неряшливый’ Они пыльно живут, пыль с ладонь, кругом Амбивалентность оценки характера и поведения человека... 161 рахманно так, она женщина рахманная (Селигер 6: 69). В зависимости от угла зрения поведение спокойного, кроткого человека, легко отдающего свою собственность, может расцениваться как проявление доброты и щедрости или же бесхозяйственности, бесхарактерности, слабости, излишней простоты и нерасторопности, получая соответственно положительную или отрицательную оценку окружающих. Добрый человек, щедрый, хлебосольный и гостеприимный — эти качества оцениваются положительно; однако излишняя щедрость может восприниматься как бесхозяйственность, беспечность, безалаберность, т. е. качества, осуждаемые диалектоносителями. Кроткий, спокойный, тихий человек оценивается со знаком плюс, однако оценка меняется на противоположную, если излишнее спокойствие человека отражается в особенностях моторики, препятствующих выполнению работы (в медлительности и неповоротливости). Также спокойствие, кротость, неспособность причинить зло другим может происходить не от высоких моральных качеств человека, а от его слабости, что способствует развитию у данной лексемы значения ‘слабый, хилый, больной’. Таким образом, диалектное слово эксплицирует амбивалентность в оценке характера и поведения человека, отражая различные национальные ценностные ориентиры и установки, позволяющие увидеть противоположные аспекты одного явления и оценить его с различных точек зрения. Литература Вендина Т. И. Антропология диалектного слова. М.; СПб.: Нестор-История, 2020. 684 с. Гурская С. Л. Имена существительные общего рода, характеризующие человека по его отношению к труду, в ярославских говорах // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2009 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2009. С. 243–249. Красовская Н. А. Тематическая группа «Человек» в тульских говорах // Лексический атлас русских народных говоров (Матери- 162 Н. Ю. Грибовская алы и исследования) 2009 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2009. С. 359–363. Литвинова Т. А. Номинации человека по особенностям поведения в воронежских говорах // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2007. Часть 1 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2007. С. 141–146. Сметанина З. В. Диалектная лексика и фразеология, характеризующая человека по его отношению к труду (на материале идиолектного словаря) // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2012 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 300–309. Степанова Т. В. Негативно-приставочные наименования человека (отношение к труду и собственности) // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2009 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Наука, 2009. С. 236–242. Ambivalence of the Assessment of Human Character and Behavior in the Vocabulary of Tver Dialects Natalya YU. Gribovskaya Tver State Medical University

The article examines how the ambivalence of assessing the character and behavior of a person is manifested in the vocabulary of Tver dialects. We prefer to use the term “ambivalence” in a broad sense, referring to the duality in the assessment of a particular action of a person or his or her personal qualities. The semantic analysis of the Tver dialect vocabulary that characterizes a person and the identification of cases of evaluative enantiosemy in the studied lexico-semantic group reflect the ambiguity and inconsistency of some value orientations. Key words: dialectology, dialect word, dialects of Tver, ambivalence of evaluation, evaluative enantiosemy. Амбивалентность оценки характера и поведения человека... 163 References Gurskaya S. L. Imena sushchestvitel’nye obshchego roda, harakterizuyushchie cheloveka po ego otnosheniyu k trudu, v yaroslavskih govorah [Common gender nouns describing person’s attitude towards work as represented in Yaroslavl dialects] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian Folk Dialects (Materials and research)] 2009 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2009. Pp. 243–249. Krasovskaya N. A. Tematicheskaya gruppa «CHelovek» v tul’skih govorah [Thematic group “Human being” in Tula dialects] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian Folk Dialects (Materials and research)] 2009 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2009. Pp. 359–363. Litvinova T. A. Nominacii cheloveka po osobennostyam povedeniya v voronezhskih govorah [Voronezh dialectal words denoting persons with behavior peculiarities] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian Folk Dialects (Materials and research)] 2007. CHast’ 1 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2007. Pp. 141–146. Smetanina Z. V. Dialektnaya leksika i frazeologiya, harakterizuyushchaya cheloveka po ego otnosheniyu k trudu (na materiale idiolektnogo slovarya) [Dialect vocabulary and set expressions describing person’s attitude towards work, as represented in a dictionary of an idiolect] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian Folk Dialects (Materials and research)] 2012 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nestor-Istoriya, 2012. Pp. 300–309. Stepanova T. V. Negativno-pristavochnye naimenovaniya cheloveka (otnoshenie k trudu i sobstvennosti) [Negative prefix words denoting persons of certain craft or social position] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical Atlas of Russian Folk Dialects (Materials and research)] 2009 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: Nauka, 2009. Pp. 236–242. Vendina T. I. Antropologiya dialektnogo slova [Anthorpological component in dialect speech]. M.; SPb.: Nestor-Istoriya, 2020. 684 p. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 164–180 Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ «Метеорология. Астрономия. Календарь» и «Ландшафт», в русских говорах Удмуртии Екатерина Анатольевна Жданова Ижевский государственный технический университет им. М. Т. Калашникова

В статье рассматривается диалектная лексика, относящаяся к разделам «Метеорология. Астрономия. Календарь» и «Ландшафт» программы Лексического атласа русских народных говоров, зафиксированная в корпусе русских говоров Удмуртии. Диалектные наименования проанализированы в аспекте их распространения на территории Удмуртской Республики, а также в русских говорах других регионов. Для установления распространения слов в диалектном языке привлекались данные Словаря русских народных говоров. Для выявления локализации диалектных лексем в Удмуртии использовались возможности лингвогеографической информационной системы (ЛГИС) «Диалект»: составлены карты, демонстрирующие распространение некоторых диалектных обозначений на территории Удмуртской Республики. Проведенное исследование показало различия в наименованиях ландшафтных и метеорологических явлений между говорами севера и юга региона. Наибольшим своеобразием отличаются говоры населенных пунктов юго-восточной части Удмуртии, расположенные вблизи реки Камы. Ключевые слова: русские народные говоры, корпус русских говоров Удмуртии, метеорологическая лексика, ландшафтная лексика, лексикографический анализ, лингвистическая география. Данное исследование посвящено анализу диалектных наименований ландшафтных и метеорологических явлений, отмеченных в русских говорах Удмуртии. Лексика этих разделов рассматривается в рамках одного исследования, Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ... 165 поскольку, с одной стороны, тематически относится к единому кругу явлений, описывающих общие условия жизни человека, с другой стороны, несмотря на то, что эти разделы в сумме включают почти триста вопросов, то есть охватывают широкий круг реалий, в русских говорах Удмуртии отмечено не так много диалектных слов данных лексикосемантических групп. Источником материала для статьи послужил корпус русских говоров Удмуртии [Баранов, Верняева, Жданова 2020], состоящий из транскрибированных записей диалектной речи, сделанных в 1970–1980-е гг. XX в. Корпус русских говоров Удмуртии (http://dialect.manuscripts.ru) был создан на основе лингвогеографической информационной системы (ЛГИС) «Диалект», которая содержит также лексику, собранную для Лексического атласа русских народных говоров (ЛАРНГ) в более поздний период. Однако стоит заметить, что сбор материала для ЛАРНГ по этим разделам охватил лишь десять населенных пунктов в различных районах Удмуртии, причем в большинстве случаев примеры употребления не записаны, что вызывает сомнения в достоверности результатов проведенного обследования говоров. В то же время при наличии в корпусе подтверждений употребления того или иного диалектного наименования при анализе учитывались и данные опроса по программе ЛАРНГ. Приходится принимать во внимание и тот факт, что сбор сведений для ЛАРНГ проводился на 20–30 лет позже, чем были сделаны записи корпуса, то есть собиратели опрашивали уже другое поколение информантов, которое, к сожалению, могло в меньшей степени знать традиционную лексику. Таким образом, данные корпуса русских говоров Удмуртии корректируют и дополняют материалы, собранные для ЛАРНГ. ЛГИС «Диалект» позволяет представить лексику русских говоров Удмуртии в различных ракурсах: лингвогеографический модуль системы использовался для определения ареалов и изоглосс диалектных лексем, лексикографический модуль — для поиска слов, представленных в семантиче- 166 Е. А. Жданова ских вопросах, и определения их значений. Ссылки на тексты корпуса, представленные в лексикографическом модуле, позволяют увидеть диалектные наименования в контексте и уточнить их семантику. Прежде чем говорить о метеорологической и ландшафтной лексике, необходимо охарактеризовать соответствующие реалии региона, о котором идет речь. Удмуртская Республика расположена на востоке ВосточноЕвропейской равнины, в междуречье Камы и Вятки. Однако далеко не везде ландшафт является равнинным. Большая часть территории республики представляет собой чередующиеся возвышенности и низменности, пересеченные речными долинами и оврагами. Более 40% территории Удмуртии занимают возвышенности разнообразной формы. В средней полосе республики есть ряд низменностей. На юго-востоке возвышенность обрывается, образуя правый крутой берег Камы. В Удмуртии распространены и подземные воды, и поверхностные — реки (на территории республики их насчитывают более 500), пруды (насчитывают до 1900 прудов и водохранилищ), местами озера-старицы и болота. Удмуртию называют «родниковым краем» из-за большого количества ключей и минеральных источников. Реки республики замерзают в первой половине ноября, на Каме лед держится 150–160 дней, на малых реках чуть меньше. Почвы в Удмуртии достаточно разнообразны, но преобладают дерново-подзолистые. Почти все почвы республики пригодны для земледелия, однако средне- и сильноподзолистые почвы малоплодородны. Климат Удмуртии умеренно-континентальный, ярко выражена сезонность. Амплитуда средних температур составляет 33 градуса: +19 летом и –14 зимой. Период с температурой выше 0 градусов длится на севере республики 190 дней, на юге — 200 дней. На микроклимат влияют также рельеф и растительный покров. Большая часть Удмуртии покрыта хвойными лесами. Северную и значительную часть средней полосы республики занимает подзона южной тайги. Южная Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ... 167 часть Удмуртии входит в подзону смешанных темнохвойно-широколиственных лесов. В Удмуртии распространены пойменные и суходольные луга. Стоит отметить высокую облачность на территории республики, особенно в осенний и зимний период. В течение года бывает от 178 до 203 дней с осадками. Количество дней со снежным покровом на юге и в средней полосе республики 160–165, на северо-востоке 172–175. Зима длится 5 месяцев, самые поздние заморозки на почве бывают в первой половине июня. Лето в Удмуртии относительно теплое, иногда жаркое. Средняя температура июля на юге республики +19,4 градуса, на севере +17, 5 градуса [Широбоков 1969]. Таким образом, во многом климат и ландшафт Удмуртии являются типичными для средней полосы России, но стоит отметить, что рельеф и погодные условия северной и южной частей республики различаются. Как показывают данные корпуса русских говоров Удмуртии, а также анализ сведений, собранных для ЛАРНГ, ответами на многие вопросы программы разделов «Метеорология. Астрономия. Календарь» и «Ландшафт» являются общеупотребительные слова: погода, дождь, град, снег, месяц, сутки, яма, болото, луг, речка, русло, берег и т. д. В текстах корпуса лексика, связанная с реками и прибрежным ландшафтом, встречается в основном в населенных пунктах Сарапульского и Каракулинского районов, расположенных на берегу Камы, однако даже здесь зачастую не фиксируются специфические диалектные номинации. Например, при всем разнообразии Камского русла для обозначения мелкого места зафиксирован только соответствующий описательный оборот: На мелком месте утонул (Сарапульский р-н, д. Ожгихино). Также можно обобщить, что семантические вопросы, направленные на уточнение значений слов, обозначающих детали ландшафта, метеорологические, астрономические или календарные явления, в большинстве случаев не нашли ответов в русских говорах Удмуртии. 168 Е. А. Жданова В корпусе зафиксировано несколько названий возвышенностей: буго́р (Кизнерский р-н, с. Бемыж, с. Васильево): Крутик — нет у нас такого слова. Сугор, бугор говорят; уго́р (Завьяловский р-н, д. Банное, Красногорский р-н, д. Бухма, д. Курья, Сарапульский р-н, д. Большие Пещёры, д. Дулесово, д. Макшаки, д. Юриха, Шарканский р-н, с. Зюзино, д. Кочни): На угорах клубеника есь; суго́р (Кизнерский р-н, с. Бемыж): Вон на сугре дом, дак за этим домом там внизу был завод. Сугор — возвышение, бугор, если по-другому; а также производные от них: бугоро́к (Каракулинский р-н, с. Арзамасцево, с. Кулюшево), уго́рчик (Балезинский р-н, д. Коньково, Красногорский р-н, с. Большой Селег). В данном случае корпусные данные не противоречат сведениям, собранным в ходе опроса для ЛАРНГ, что позволяет составить карту, отражающую распространение этих слов в Удмуртии (Карта 1. ЛСЛ 389. Небольшая возвышенность, холм). При этом необходимо заметить, что, учитывая контексты, картографируемые обозначения представлены как синонимичные. Как показывает карта, наиболее распространенными в Удмуртии являются наименования с основой угор. Названия с основой бугор отмечены только в южной части республики. Обозначение суго́р имеет единственную фиксацию на юго-западе Удмуртии. В числе названий возвышенностей в корпусе русских говоров Удмуртии отмечено слово рёлка, записанное как общее наименование, но, судя по примерам употребления, обозначающее возвышенное место между оврагами: Там за логом, на рёлку называм; меж логами, вот и рёлка (Кезский р-н, д. Лёвино), Мы на рёлочке живём, кругом лога, а мы на выступке, рёлочка чисто находится между логами (Кезский р-н, с. Кулига), Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ... 169 Карта 1. (ЛСЛ 389) Небольшая возвышенность, холм За рёлкой живём, через лог, дак вот тебе рёлка (Кезский р-н, д. Митёнки). Такое употребление данного слова зафиксировано только в Кезском районе, на северо-востоке Удмуртии. В других говорах слово рёлка обозначает: — поляну в лесу (юго-запад республики): Завлодал большой рёлкой, двадцать гектаров размером-то (большая поляна, освобожденная от леса (прим. собирателя)) (Граховский р-н, с. Грахово), 170 Е. А. Жданова — отмель (на юго-востоке, в Сарапульском районе, расположенном на Каме): Рёлки — песок в виде островов на Каме (Сарапульский р-н, д. Большие Пещёры, с. Дулесово). Таким образом, в зависимости от конкретного рельефа местности, слово рёлка в различных русских говорах Удмуртии используется для обозначения различных выступающих, выделяющихся частей ландшафта. Словарь русских народных говоров фиксирует аналогичные обозначения в сопредельных пермских и вятских говорах (СРНГ 35: 47–48). Анализируя названия низменностей, оврагов, можно отметить повсеместно распространенное обозначение лог (при почти не употребляемом овра́ г), а также единичные обозначения оврагов: верхови́на (Каракулинский р-н, с. Каракулино): Верхови́на — все лога друг за дружкой идут и соединяются; подува́ л (Сарапульский р-н, д. Большие Пещёры, с. Дулесово, д. Смолино): Подува́л — лог. Отметим, что что в материалах, собранных в ходе опроса для ЛАРНГ, встречается слово увал (в качестве ответа на вопросы о видах возвышенностей и склонов), однако примерами употребления, а также данными корпуса наличие этого слова в местных диалектах не подтверждается. В корпусе русских говоров Удмуртии отмечено употребление слова наволо́к для обозначения поля на низком месте или наносов на берегу реки плодородной земли: Наволо́к полё называца, потому что землю наволокло (Сарапульский р-н, д. Горбуново). Слово мыс зафиксировано как обозначение возвышенности: Мыс — така высокая гора, у нас-то нет (Каракулинский р-н, д. Марагино) и выступающей части склона: Мыс — отъёмок оторвался или прирос к оврагу (Каракулинский р-н, с. Арзамасцево). Для обозначения высокого мыса в одном из прикамских сел отмечено наименование опу́пок: Опу́пок — мыс высокой, на ём пихта, ёлка, сосна (Каракулинский р-н, д. Марагино). Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ... 171 Учитывая то, что фиксация слова единична, а описание места весьма конкретно, возможно, в данном случае мы имеем дело с микротопонимом, хотя в СРНГ слово опу́пок отмечено как наименование различного рода возвышенностей в вологодских, уральских и сибирских говорах (СРНГ 23: 311). Анализируя последние примеры, записанные в населенных пунктах одного и того же района, находящегося вблизи Камы, можно предположить, что словом мыс здесь обозначается любой выделяющийся, возвышающийся участок суши. Лексема кру́тик в прикамских селах называет высокий берег или высокий склон: Лежали на крутике, глядим, как их расстреливают (Завьяловский р-н, с. Гольяны), Дак где уж ягоды сбирати, все в округе знают: дак по малину-ту в низа ходют, по клубянику-то на крутик (Сарапульский р-н, с. Мазунино). Слово крутик с аналогичной семантикой отмечено в СРНГ как характерное для пермских говоров (СРНГ 15: 325). Из названий водоемов, зафиксированных в корпусе русских говоров Удмуртии, можно выделить следующие диалектные лексемы: кипу́н, кипу́нчик — ‘родник, ключ’ (Красногорский р-н, с. Курья; Якшур-Бодьинский р-н, д. Гопгурт, с. Старые Зятцы): Кипуна́м называли родники; данные слова зафиксированы в основном на западе центральной части Удмуртии; калу́жина — ‘лужа’ (Кизнерский р-н, с. Бемыж, Сюмсинский р-н, д. Маркелово) Рыбы очень много было, когда мельницу-то прорвало, рыба-то прыгает в калужинах-то; данное слово зафиксировано на юго-западе республики; лы́ ва — ‘лужа’ (Воткинский р-н, с. Забегаево) Гравиёй засыпали…коло дому, где лыва. Это единственная фиксация данного слова в Удмуртии, в юго-восточной части (Карта 2. ЛСЛ 485. Лужа). В материалах, собранных для ЛАРНГ, эта лексема также не встречается. Однако стоит отметить, что, по данным СРНГ, такое наименование зафиксировано и в пермских, и в вятских говорах, а также на севере Удмуртии (Карсовайский район) (СРНГ 17: 216). 172 Е. А. Жданова Карта 2. (ЛСЛ 485) Лужа Для обозначения прилива, подъема воды в отдельных русских говорах Удмуртии используются лексемы зажо́ры (Вавожский р-н, д. Колногорово) Зажо́ры — вода, в половодье заливает луга; в СРНГ слова зажо́р, зажо́ры отмечены в сходных значениях в ряде отдаленных от Удмуртии регионов (СРНГ 10: 88–89). поползу́ха (Сарапульский р-н, д. Горбуново) Поползу́ха — на деревню вода напада́ла. То на гору, то с горы спускались. Приходила большая вода. Так и назвали поползухой. В СРНГ данное наименование не зафиксировано. Отметим, что среди слов, собранных в ходе экспедиций по программе ЛАРНГ, эти лексемы отсутствуют. Слово ледя́нка, являющееся предметом семантического вопроса в программе ЛАРНГ, отмечено в корпусе русских говоров Удмуртии в качестве названия зимней дороги: Ледя́н- Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ... 173 ка — дорога зимняя. Такую дорогу получали в результате обливания ее водой, чтобы легче было перевозить дрова из леса (объяснение собирателя) (Якшур-Бодьинский р-н, с. Старые Зятцы). Использование этого слова с другой семантикой не подтверждается примерами из речи информантов и материалами корпуса. Слово ле́день в корпусе русских говоров Удмуртии зафиксировано однократно со значением ‘гладкий камень’: Ледень возьмёшь, камушек гладкий, и колотишь трут-то. Потом дуёшь и дым идёт (Можгинский р-н, д. Вишур), — хотя в тексте соответствующего семантического вопроса предложены другие значения. Слово ледень в значениях ‘булыжник’ и ‘галька’ представлено в СРНГ как вятское (СРНГ 16: 320). Отметим, что Можгинский район, где записано это обозначение, находится в западной части Удмуртии, граничащей с Кировской областью. В группе слов, объединенных метеорологической тематикой, также отмечен ряд лексических особенностей, отраженных в текстах корпуса русских говоров Удмуртии. В качестве обозначения ясной солнечной погоды в ряде населенных пунктов отмечено слово вёдро: На вёдро туды пойдите, на дощ не ходите (Каракулинский р-н, с. Кулюшево), Если пожар вижу [во сне], вижу пожар такой, то значит вёдро будет, ко хорошей погоде (Завьяловский р-н, с. Гольяны). Однако стоит отметить, что при распространенности в центре и на юге республики данная лексема имеет лишь одну фиксацию в северной части Удмуртии (см. карту 3. Л 531. Ясная солнечная погода (весенняя или летняя), вёдро), в с. Кулига Кезского района. В том же контексте отмечено обозначение вёдреная погода: Сёдня ясно…дощ нету-ка, вёдро…то вёдреная, то ясная говорят погода. В качестве обозначения жаркой погоды отмечены лексемы жар, жары́ (Сарапульский р-н, с. Дулесово, Шарканский р-н, д. Бородули): В жар косят, копнят, возят на вицах (Шарканский р-н, д. Бородули), В то время большие были жары́ , дожжов давно не бувало (Сарапульский р-н, с. Дулесово). 174 Е. А. Жданова Карта 3. (Л 531) Ясная солнечная погода (весенняя или летняя), вёдро Для обозначения засушливой погоды на юго-востоке республики употребляется акцентологический вариант засу́ха (Сарапульский р-н, с. Горбуново, с. Дулесово, д. Юриха, Каракулинский р-н, с. Кулюшево): Засу́ха, голод был, ели травяной хлеб, всё продавали, всё проедали. В с. Лёвино Кезского района, на северо-востоке Удмуртии, отмечено наименование теплой погоды, оттепели Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ... 175 в зимний период — пота́ йка: Девятое цисло [ноябрь (прим. собирателя)] такая потайка была, тёплая погода, дак сецяс дожжит. В СРНГ это слово отмечено как пермское (СРНГ 30: 262). Слово пого́да, помимо общеупотребительного значения, в корпусе русских говоров Удмуртии отмечено и как обозначение ненастья: Руку убила, нонче падала, к погоде болит (Шарканский р-н, с. Бородули). Другим наименованием пасмурной, ненастной погоды, а также тучи, которая такую погоду сопровождает, в русских говорах Удмуртии является слово мо́рок (Сарапульский р-н, с. Дулесово, Шарканский р-н, с. Зюзино): Вот опеть завелася туща, к мо́року голова болит. По данным СРНГ, слово мо́рок с аналогичной семантикой распространено в севернорусских, в том числе пермских, говорах (СРНГ 18: 272), поэтому фиксация этого слова в районах, граничащих с Пермским краем, вполне закономерна. Лексика описываемых разделов программы ЛАРНГ является в основном именной, однако среди диалектных лексем данной тематики в русских говорах Удмуртии отмечены и глаголы: дожди́ть (дождну́ть) — ‘идти (о дожде)’ (Балезинский р-н, д. Шарпа, Воткинский р-н, с. Забегаево, Кезский р-н, с. Лёвино): Там шибко позавчера дожну́ло, мороша́ ть — ‘моросить’ (Сарапульский р-н, с. Горбуново, с. Дулесово): Засу́ха, дожжа нет, мороша́ло же только, громушко гремело, западе́рить — ‘начаться (о метели)’ (Кезский р-н, с. Кулига): Погода всяка бывает. Когда западе́рит, так хоть и на улицу не выходи. Паде́ра — ветер. Зима когда холодная, когда отходит маленько. Последний глагол образован от названия сильной вьюги паде́ра, зафиксированного в том же населенном пункте в том же контексте. По данным СРНГ, слово падера известно во многих севернорусских говорах (СРНГ 25: 128), а также зафиксировано в Карсовайском районе Удмуртии, который 176 Е. А. Жданова сейчас входит в состав Балезинского района, граничащего с Кезским. Однокоренной глагол в СРНГ отсутствует. Также в качестве обозначений метели, вьюги, бурана в корпусе русских говоров Удмуртии зафиксированы слова пурга́, мете́ль, бурн, которые диалектоносители определяют по-разному с точки зрения направления ветра и интенсивности: Сверху падат, так буран, а со стороны — метель (Каракулинский р-н, с. Каракулино), Метель хуже, сильнее, метёт понизу, вредный метель, вся пыль на снегу. Буран — ветер слабже. Пурга — бури страшные (Каракулинский р-н, с. Арзамасцево). Распространенное в русских говорах слово пурга стало производящим для адъектива пурга́ тый ‘сопровождаемый метелями, вьюжный’ (Кезский р-н, с. Кулига): Зимы пургатые-то у нас, сумёты нанесёт, значит, бугры, сугробы. Как показывает последний контекст, помимо общеупотребительного сугроб, в Удмуртии зафиксирован диалектный синоним сумёт (Кезский р-н, с. Кулига). Данное слово в СРНГ отмечено в том числе в вятских и пермских говорах, т. е. в говорах сопредельных с Удмуртией регионов (СРНГ 42: 233). В с. Бемыж Кизнерского района, на юго-западе республики, записаны обозначения природных явлений и их характеристика, не отмеченные в других точках Удмуртии: Зимой ку́ржево стоит; осенью, весной моро́зик на траве бывает; мороз, говорят, бело сегодня; когда понизу метёт — метель, а летом воспаре́нье, растенья. Слово ку́ржево в СРНГ не представлено, но в этом источнике отмечены однокоренные слова: куржав, куржавень, куржевина в значении ‘иней, изморозь’ в севернорусских говорах (СРНГ 16: 123–124). С. А. Мызников пишет о том, что распространенные в русском диалектном языке образования с основой курж- «можно рассматривать как субстрат прибалтийско-финского типа» [Мызников 2004: 127]. Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ... 177 Лексема моро́зик ‘заморозки, иней’, зафиксированная в том же контексте, в СРНГ не отмечена. Слово воспаре́ние со значением ‘пар, испарение’, ‘туман’ зафиксировано в ряде говоров, в том числе пермских (СРНГ 5: 139). Специальные названия ветров в корпусе русских говоров Удмуртии записаны только в прикамских селах Каракулинского района, на юге Удмуртии: се́вер (си́вер) — ‘северный ветер’ (д. Боярка, с. Каракулино), полудёнка (полудёнок) — ‘южный ветер’ (д. Боярка, с. Каракулино, д. Юньга), ночни́к (ночной) — судя по контекстам, это слово может обозначать северный, западный или восточный ветер (Каракулинский р-н, с. Каракулино, д. Юньга). В д. Юньга записаны следующие контексты: Ветер ночник дует с Клестова, он холодный (д. Клестово находится на северо-западе от д. Юньга. — Прим. автора); Ветра всяки есь: есь полудёнка, западный, север и ночник, полудёнка дуёт с тёплой стороны, дожжа приносит, ночник тожо дуёт — дожжа приносит, север — холодный ветер, западный с западу дуёт; С запада ночник дуёт обычно холодный, как и север. Возможно, в данном случае мы имеем дело с неточной записью собирателей или неверной идентификацией информантами сторон света. В материалах, собранных для ЛАРНГ на территории Удмуртии, данные слова отсутствуют. В СРНГ слово се́вер (си́вер) отмечено в севернорусских говорах, в том числе пермских (СРНГ 37: 101), вятских и говорах Прикамья (СРНГ 37: 268). Слова полудёнка и ночни́к как названия ветров в севернорусских говорах в СРНГ не зафиксированы. В остальных тематических группах (наименования болот, видов почвы, частей рек, астрономических явлений, частей суток и т. д.) диалектные наименования в корпусе русских говоров Удмуртии не отмечены. 178 Е. А. Жданова Подводя итог, можно сделать вывод о том, что в большинстве случаев диалектные лексемы, отмеченные в Удмуртии благодаря корпусу, входят в ареалы пермских и / или вятских говоров. Наименования, имеющие ареалы на территории Удмуртии, в основном ограничены изоглоссами, проходящими с запада на восток, разделяя говоры южной и северной частей республики. По нашим наблюдениям, аналогичное явление характерно также для лексики группы «Растительный мир». В то же время для многих слов, относящихся к другим тематическим группам, характерно деление на восточный и западный ареалы, что можно объяснить влиянием кировских говоров с западной и пермских с восточной стороны. Различия же в распространении слов, обозначающих природные явления, между севером и югом Удмуртии можно объяснить разницей природных условий в этих частях региона, а также историей их заселения. В некоторых случаях диалектные наименования локализованы в более узком ареале, однако у нас недостаточно оснований для построения предположений о причинах такой локализации, поскольку в других говорах данные лексемы также могли существовать, но не быть отраженными в корпусе, поскольку составляющие его записи имеют широкую тематику и не нацелены на полный охват лексического состава русских говоров Удмуртии. В то же время нужно отметить своеобразие лексики прикамских районов, на жизнь в которых оказывает большое влияние близость крупной реки и соответствующих рельефных и климатических особенностей. Большинство отмеченных наименований прозрачны с точки зрения этимологии и мотивации, в связи с разноплановостью описываемых явлений типизации среди обозначающих их лексем не отмечено. Лексика, соответствующая разделам ЛАРНГ... 179 Литература Баранов В. А., Верняева Р. А., Жданова Е. А. Мультимедийный корпус русских говоров Удмуртии: разработка и возможности использования // Cuadernos de Rusística Española. 2020. № 16. С. 39–54. Мызников С. А. Лексика финно-угорского происхождения в русских говорах Северо-Запада: Этимологический и лингвогеографический анализ. СПб.: Наука, 2004. 492 с. Широбоков С. И. Удмуртская АССР. Экономико-географический очерк. Ижевск: Удмуртия, 1969. 327 с. Vocabulary Сorresponding to the LARFD Sections “Meteorology. Astronomy. Calendar” and “Landscape” in Russian Dialects of Udmurtia Ekaterina A. Zhdanova Kalashnikov Izhevsk State Technical University

The article deals with the dialect vocabulary related to the sections “Meteorology. Astronomy. Calendar” and “Landscape” of the program of the Lexical Atlas of Russian Folk Dialects, recorded in the Corpus of Russian dialects of Udmurtia. Dialect names are analyzed in terms of their distribution on the territory of the Udmurt Republic, as well as in the Russian dialects of other regions. To find out the distribution of words in the dialect language we used the data from the Dictionary of Russian Folk Dialects. To identify the localization of dialect lexemes in Udmurtia, we resorted to the functionality of the linguogeographic information system (LGIS) “Dialect” plotting maps in order to show the distribution of several dialect nominations on the territory of the Udmurt Republic. The study showed differences in the names of landscape and meteorological phenomena between the dialects of the north and south of the region. The biggest number of peculiarities was registered in the dialects of the settlements of the southeastern part of Udmurtia, located near the Kama River. 180 Е. А. Жданова Key words: Russian folk dialects, Corpus of Russian dialects of Udmurtia, meteorological vocabulary, landscape vocabulary, lexicographic analysis, linguistic geography. References Baranov V. A., Vernyaeva R. A., ZHdanova E. A. Mul’timedijnyj korpus russkih govorov Udmurtii: razrabotka i vozmozhnosti ispol’zovaniya [Multimedia corpus of Russian dialects of Udmurtia: development and possibilities of use] // Cuadernos de Rusística Española. 2020. № 16. Myznikov S. A. Leksika finno-ugorskogo proiskhozhdeniya v russkih govorah Severo-Zapada: Etimologicheskij i lingvogeograficheskij analiz [Vocabulary of Finno-Ugric Origin in Russian Dialects of the NorthWest: Etymological and Linguistic and Geographical Analysis]. SPb.: Nauka, 2004. 492 p. SHirobokov S. I. Udmurtskaya ASSR. Ekonomiko-geograficheskij ocherk [Udmurt ASSR. Economic and geographical outline]. Izhevsk: Udmurtiya, 1969. 327 p. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С.181–206 Системные отношения в лексике русских народных говоров (на картографируемом материале) Людмила Алексеевна Климкова Независимый исследователь

В статье рассмотрены две лексико-грамматические группы слов, функционирующих в русских народных говорах на территории Европейской части России, для называния плодородной и неплодородной земли, почвы, составляющие объект картографирования в ЛАРНГ. Представлены номенклатура единиц этих парадигм, их семантическое пространство, лексикографические, ареальные характеристики, примеры функционирования в русских народных говорах, общие лингвогеографические показатели. Особое внимание (при реализации сравнительно-сопоставительного и компонентного методов анализа) обращено на системные отношения единиц: антонимию, параллелизм, синонимию, пересечение парадигм. Больший объем группы Неплодородная земля, почва как результат разработанности данного лексического участка представляется закономерным, обусловленным номинацией явления, находящегося ниже нормы, этот факт вписывается в общую картину бытия человека и его языка, отражая этнические черты русского народа, в частности трудолюбие, терпение, любовь к родной земле, двоемирие. Ключевые слова: диалектная лексика, лексико-семантическая группа, плодородная земля, неплодородная земля, антонимия, синонимия, параллелизм. При всей полипарадигмальности современной науки о языке фундамент ее составляют традиционные устои — системность и историзм. Системность пронизывает весь язык — все его компоненты, разновидности, уровни. Мы неоднократно демонстрировали лексическую системность, характер систем- 182 Л. А. Климкова ных отношений, в том числе на региональном материале — в нижегородской окско-волжско-сурской лексике: диалектонимии (неофициальной антропонимии и топонимии) [Климкова 2008: 196–204; 2022: 80–84;], на апеллятивном материале [Климкова 2020: 309–323], в частности на глаголах речи, именах-характеристиках [Климкова 2019: 264—270] и др. На очередное осмысление диалектной лексики в этом ракурсе сподвигла нас работа над картами «Лексического атласа русских народных говоров» (ЛАРНГ) из раздела «Ландшафт» — Л 435 Плодородная земля, почва и Л 436 Неплодородная земля, почва. Соответствующие лексикосемантические группы слов (ЛСГ) и являются предметом рассмотрения здесь. Уже в самих наименованиях этих парадигм проявлена противоположность, антонимия: при одних и тех же гиперсемах (ʻземляʼ, ʻпочваʼ) комплексы дифференцирующих гипосем исключают друг друга. Семантика адъектива плодородный ʻспособный производить и питать богатую растительность, дающий хорошие урожаи (о почве)ʼ (МАС 3: 143) включает семный комплекс, семы со знаком плюс, положительно характеризующие реалию: ʻспособныйʼ, ʻспособный производитьʼ, ʻспособный питатьʼ, ʻбогатыйʼ, ʻхорошийʼ. Семема же адъектива неплодородный ʻтакой, на котором культурные растения не могут дать урожая или дают плохой урожайʼ (МАС 2: 463) включает основополагающие отрицательно характеризующие семы ʻнеʼ (по отношению к ʻмогут датьʼ, ʻкультурныйʼ, ʻурожайʼ), ʻплохойʼ. В первой из названных парадигм слова — субстантивы и / или адъективы в словосочетаниях — имеют живую внутреннюю форму, включая корни -род- /-рож-, -плод-, -черн-, -жир-, -зем- / -зём- / -земл-, -золот-, -удоб-, -год-, -хорош-, -добр-, -богат- и некот. др., в том числе во многих случаях сопряженные друг с другом в композитах. Это подтверждается иллюстративным и / или лексикографическим материалом, например: родúмая земля, ср.: роди́мый ʻплодородный, плодоносный, урожайныйʼ. Курск. Орл. Тул. Калуж. Ряз. Сев.-Двин. Приамурье; роди́мая земля Системные отношения в лексике русских народных говоров... 183 ʻплодородная почваʼ. Орл. Ворон. Казаки-некрасовцы. Яросл. Сарат. Башк. АССР (СРНГ 35: 134—135); ро́дная земля, ср.: ро́дный ʻвысокоурожайный, плодородный; быстро растущийʼ. Смол. Моск. Влад. Арх. Коми АССР. Яросл. Новосиб. Том. Прибайкалье. Приамурье; ро́дная земля ʻплодородная почваʼ. Моск. Р. Урал. Новосиб. Иркут. (СРНГ 35: 142); родови́тая земля, ср.: родови́тый ʻплодовитый, быстро размножающийсяʼ. Твер. (СРНГ 35: 143); матери́чная земля, ср.: матери́чная (матери́шная) земля ʻподпочвенный пласт землиʼ. Новосиб. Том. Кемер.; ʻчернозёмʼ. Том. Кемер.; ʻземля, годная для обработкиʼ. Курган. (СРНГ 18: 25); сузём, ср.: сузём ʻверхний плодородный слой почвы; чернозёмʼ. Новг. Ленингр. Новосиб. Том.; ʻчернозем с примесью пескаʼ. Олон.; ʻнаносная земля — смесь ила и пескаʼ. Новосиб.; сузе́м ʻнавозʼ. Ленингр. (СРНГ 42: 186); сузёмок, ср.: сузёмок ʻчернозём с примесью пескаʼ. Олон. Ср. Урал. (СРНГ 42: 188); золотозём, ср.: золотозём ʻжирная плодородная земляʼ. Смол. (СРНГ 11: 332); назём, ср.: назём ʻперегнивший навоз, перегнойʼ. Олон. Иван. Влад. Горьк. Ульян. Пенз. (СРНГ 19: 280), ср.: назём, обл. ʻнавозʼ (МАС 2: 354); назьмённая земля, ср.: назмённый ʻнавозныйʼ. Том.; ʻудобренный навозомʼ. Свердл. (СРНГ 19: 293); позём, ср.: позе́м, вост. ʻпахотная, годная на пашню земля; поля, нивы, пашни; обработанное, не дикое полеʼ; ʻнавоз, удобрениеʼ (Даль 3: 231), ср.: позём, обл. ʻнавоз для удобренияʼ (МАС 3: 239); земли́на, ср.: земли́на ʻжирная, плодородная земляʼ. Смол. (СРНГ 11: 256); и др. Ряд номинант имеет в своем значении сопутствующую, ассоциативную характеризующую сему ʻплодороднаяʼ, в их числе: выносна́я земля, ср. выносной год ʻурожайный годʼ. Арх. (СРНГ 5: 319); живоро́д, ср. живородящий ʻбыстро растущий (о растениях)ʼ. Урал. (СРНГ 9: 156); кладова́ я земля, ср.: кладо́вый ʻотносящийся к кладу (зарытым сокровищам)ʼ. Костром. Вят.; ʻсодержащий кладʼ; кладо́вая гора, релки (острова) и т. д.; ʻгора, остров и т. д., где зарыт кладʼ. Уфим. Волог. (СРНГ 13: 259); нало́й, ср.: налой ʻил, наносʼ. Брян. Пск.; ʻилистое место у рекиʼ. Пск.; намо́й, ср.: 184 Л. А. Климкова намой ʻотмель из наносного песка, ила и т. п. в реке, озере, мореʼ. Арх.; ʻил, песок, намытые на берег во время разлива рекʼ. Пск.; ʻнизменное место, затопляемое водойʼ. Яросл.; ʻлетний разлив воды по лугам, полямʼ. Калуж. (СРНГ 20: 39); те́плик, ср.: тепли́к ʻтеплое, низкое место, где нет ветраʼ. Пск.; ʻпарник, теплицаʼ. Новг. (СРНГ 44: 51); ро́хлая земля, ср.: рохлый ʻрассыпчатый; рыхлыйʼ, рохлая земля. Волог. Новг. Арх. Сев.-Двин. КАССР. Урал. Прибайкал. Том. Енис. Иркут. Сиб. (СРНГ 35: 207); тот же признак рыхлости, та же сема ʻрыхлыйʼ содержится в семеме слова ро́ссыпка, ср.: ро́ссыпка ʻрассыпчатый картофельʼ. Коми АССР (СРНГ 35: 194), рассы́ пка, рассы́ пки ʻнаиболее вкусные, разварившиеся, сваренные в кожуре картофелиныʼ. Ряз. (СРНГ 34: 241—242); см. также яркий пример ассоциативности: гумённая земля, прилагательное гумённый — производное от гумно ʻсарай, в котором молотят хлебʼ. Перм. Влад. Волог. Петерб. Ленингр. Арх. Куйбыш. Твер. Олон. Пск. Вят. Новосиб.; ʻместо сзади двора, для огорода, сада, риги, складывания сноповʼ. Тамб.; ʻвсё пространство за двором и садомʼ. Ворон.; ʻогород позади домаʼ. Калуж. Ворон.; ʻместо за домом, огород, токʼ. Ворон.; ʻогород или сад на месте, где раньше была ригаʼ. Ряз.; ʻучасток наделаʼ. Сарат. (СРНГ 7: 230, 231) — в любом случае определение прямо или опосредованно связано с понятиями ʻхлебʼ, ʻснопыʼ, ʻурожайʼ; уго́дья, ср.: угодье ʻучасток земли, являющийся объектом хозяйственного использования или пригодный для этой целиʼ, устар. ʻчто-либо полезное, нужное, выгодноеʼ (МАС 4: 458–459, ср.: уго́дья ʻхорошие условия жизниʼ. Морд. (СРНГ 46: 216); и др. Некоторые лексемы включены в эту парадигму на основе свидетельств диалектоносителей, тогда как лексикографические данные прямых отсылок-сем к ней не содержат. Таковы, например: гнильё ʻперегнивший навозʼ: гнильё — эт у нас чё? Навоз вот перегнивает и называется гнильё (п. 853), ср.: гнильё, собир., разг. ʻгнилые предметы, гнильʼ (МАС 1: 321); гнильё ʻглинаʼ (СРНГ 6: 247); купа [уд.?] ʻчерная земля, подобие торфаʼ: Черная земля, потому что глина перераба- Системные отношения в лексике русских народных говоров... 185 тывает удобрения. Золу сыпешь, она становится черной, как купа, купа — вот как на болоте, которая горит, — торф (п. 322), ср.: купа (копить, копá?) ʻгруда, куча, ворох, кипа; группа, сбор, собрание вещей, предметов в одно местоʼ (Даль 2: 219); ср., однако: кули́ га ʻнаносной в половодье ил как плодородный слой почвыʼ (как налой, намой — см. выше): кулига? река разливается, вода сходит, ил остается (п. 605); Весной наносит намой с луки — золотая земля (п. 377); На овощнике на нашем один налой (п. 667), ср.: кулига ʻучасток земли, отличающийся хорошим урожаем (зерновых, травы, ягод и т. п.)ʼ (СРНГ 16: 62). Относятся к рассматриваемой парадигме и недиалектные слова, функционирующие в говорах, в их числе: перегно́й ʻсоставная часть почвы, образовавшаяся из перегнивших растительных и животных остатковʼ, ʻперегнивший навозʼ (МАС 3: 55); наво́з ʻперегнившая смесь помёта домашнего скота и подстилки, служащая для удобрения почвыʼ (МАС 2: 333); гу́мус (диалектный вариант гу́мос), спец. ʻперегнойʼ (МАС 1: 357); тук (у нас в номинанте почвенный тук), устар. ʻплодородная тучная почва; перегнойʼ (МАС 4: 424); торф ʻгорючее полезное ископаемое, образованное скоплением остатков растений, подвергшихся неполному разложению в условиях болот (используется как топливо, удобрение и т. д.)ʼ (МАС 4: 388); чернозём ʻплодородная, богатая перегноем почва темного цвета, преобладающая в степных и лесостепных районахʼ (МАС 4: 666); с последней номинантой связаны функционирующие в говорах дериваты чернозе́мие, чернозе́мина, чернозёмина, чернозе́мь, чернозе́мье, чернозёмы. В этом приведенном ряду слов наблюдается совмещение, пересечение, расширение, перенос элементов семем ʻпочваʼ, ʻсоставная часть почвыʼ ʻудобрениеʼ, поэтому включение их в рассматриваемую парадигму представляется логичным (не вызывает здесь сомнения слова чернозём и его дериваты). Многочленный компонент во всей ЛСГ — описательные конструкции, в том числе с адъективами, включающими в себя корни, перечисленные ранее. 186 Л. А. Климкова В реальности существования единиц парадигмы убеждают диалектоносители. Приведем некоторые речевые иллюстрации: Карто́шку садят всё больше на перегное (п. 7). Хорошо растёт на ней — земля хорошая (п. 24). Здесь на че́рнеди хорошо всё растёт, только сади (п. 45). Всё хорошо растёт на чернозёмине (п. 47). Чернозём — это как торф, плодородная земля (п. 51). Чернозёмина — это где хорошая земля (п. 66). Вот там чернозём, хорошая земля, значит (п. 85). На сузе́мной земле всё хорошо родится (п. 104). Побольше бы золотозёмов (п. 111). Земли́на даёт в этом году хороший урожай (п. 119). На плодоно́сной земле картошка родится (п. 121). Картошку в золотозём сажали (п. 136). А вот на золотозёме картошка нынче хорошая уродилась (п. 137). На чернозёме вырастишь богатый урожай (п. 141). Земли́ на у нас во всей деревне (п. 144). Хорошая земля — золотозём (п. 185). На золотозёме все растёт (п. 186). Сузём — где черная, хорошая земля (п. 210). Земля-то у нас дюже огоро́дна, много чё на ней растёт (п. 215). Там кладова́я земля: посеешь, так точно урожай снимешь (п. 217). У нас в огороде всё больше те́плик (п. 223). На гу́мосе хороший хлеб родился (п. 259). Перегно́й — это плодовитая земля (п. 266). Позём — хорошая черная земля, на ей растёт всё на свете (п. 322). На моём участке золотозёмистая почва была (п. 342). Хорошая земля, говорят, удо́бренная (п. 435). Такая плодородная земля у нас называется чернозёмом (п. 479). Плодуска́я, когда на ей родится каждай год (п. 485). Хлеборо́дная земля там, где хлеба много (п. 580). Плодородная земля наво́зная (п. 907). На роди́мой земле урожай хороший (п. 958). Земля у нас очень роди́мая: и хлеб сеют, и кукурузу, и баштан (п. 1007) и др. Что касается лингвогеографического аспекта, то высокий показатель задействованности имеют лексемы-композиты золотозём и чернозём, особенно активен второй: он функционирует на всей территории Европейской части России, образуя сплошные, более или менее объемные ареалы в севернорусских говорах (архангельских, ладого-тихвинских, ярославских, костромских, особенно в вологодских и пермских); Системные отношения в лексике русских народных говоров... 187 в среднерусских (владимирско-поволжских, новгородских, особенно псковских), а также заметен в говорах Республик Башкортостан, Мордовия, Удмуртия; во всех южнорусских (особенно курско-орловских, воронежских, ростовских, волгоградских, краснодарских). Лексема золотозём на фоне точечных ареалов наиболее заметна в говорах Башкортостана и в южнорусских (курских) говорах, а также она образует островные ареалы в севернорусских (костромских, ярославских) и среднерусских (владимирско-поволжских) говорах. Остальные однословные номинанты характеризуются точечными ареалами на всей территории Европейской части России, лишь лексема земли́ на образует линейные прерывистые ареалы в костромских и волгоградских говорах. На всей территории России функционируют описательные конструкции, наиболее представленные с адъективами плодородная и хорошая. Семантическое пространство второй ЛСГ (Неплодородная земля, почва) заполнено следующими компонентами: — признак как констатация самого факта неплодородия, непригодности земли, почвы для сельскохозяйственной обработки, для выращивания культурных растений, для получения урожая; — причина неплодородия названной выше непригодности; — неплодородие в силу истощения почвы, исчерпанность ее способности давать урожай. Первый семантический компонент реализуется в номинантах-словосочетаниях с опорными (определяемыми) словами земля, почва и большим рядом адъективов: беспло́дная земля, блага́ я земля, ср.: благо́й ʻдурной, плохойʼ; блага́ земля. Оренб. Петерб. Новг. Пск. Твер. Пашня благая — тяжелая. Пск. Влад. Костром. Нижегор. Симб. (СРНГ 2: 307); го́лая; ди́кая; мёртвая; неблагоро́дная; нева́жная; него́дная; негодя́щая; ненаво́зная; неокульту́ренная; непло́дная; неплодоро́дистая; неплодоро́дная; нероди́вая; нероди́мая; неро́дливая; неро́дная; неродю́ чая; неродя́щая; нерожа́вая; неудо́бная; неуроди́мая; неуро- 188 Л. А. Климкова жа́йная; нехоро́шая; нечернозёмная; плоха́я; пога́ная; пре́сная; пуста́ я; ску́дная; скупа́ я; худа́ я; тяжёлая, ср.: тяжелая земля ʻземля, требующая большой затраты физических сил при обработкеʼ. Моск. Арх.; ʻбедная по урожайностиʼ. Арх.; ʻнасыщенная влагой торфянистая земляʼ. Новг. (СРНГ 46: 79); я́ловая, ср.: яловые земли ʻпокинутые на́ долго в залежьʼ; яловеть ʻбыть или становиться неплодноюʼ (Даль 4: 677) и др. Этот компонент представлен и однословными номинантами-субстантивами: голе́ц; голоще́чина; голы́ га; голодня́к; голышо́к; дёба, ср.: дёба ʻплохая, неплодородная земляʼ. Смол. (СРНГ 7: 312); захле́стье, захлёстье, ср.: захлёстье ʻнеплодородная почваʼ. Моск. (СРНГ 11: 57); за́росли, ср.: заросли ʻземля, непригодная для возделыванияʼ. Новосиб. (СРНГ 11: 5); ля́вда (см. иллюстрации); ме́лда, ср: ме́лда и мелда́ ʻсветлая суглинистая почваʼ, мелда́ . Волог. Вят. Киров.; ме́лда. Перм. Урал. (СРНГ 18: 95); ме́нда, ср.: ʻнеплотный, непрочный слой древесины, находящийся непосредственно под коройʼ. Волог. Перм.; ʻсосна с непрочной, недоброкачественной древесинойʼ. Свердл.; ʻдерево, растущее на краю леса, обычно сучковатое, кривоеʼ. Перм.; ʻредкослойное деревоʼ. Арх.; ʻнизкорослый, кривоствольный сосновый лесʼ. Арх. (СРНГ 18: 106—107); не́годь; неплодоро́дица; неплодо́рь; не́род; неуго́дье; неуго́дья; неудо́бица; неудо́бь; неудо́бье; неудо́бья; нечернозём; нечернозе́мье; по́дморина, ср.: подмо́рина ʻнеплодородная почваʼ. Перм. (СРНГ 28: 84); и др. Как видно из перечня лексем, в этом семантическом компоненте доминируют единицы с корнями -род-, -плод- и префиксом не-. В семантический объем данной группы входит ряд причин неплодородия. В их числе: отсутствие или недостаточность веществ для выращивания сельскохозяйственных растений, что приводит к неурожайности, к плохим урожаям: бедная земля, ср.: бедный ʻнебогатый по содержанию, скудныйʼ (МАС 1: 68); голодная земля, ср.: голодная земля ʻнеплодородная земляʼ. Влад. (СРНГ 6: 315); голодня́к; по́стная земля, Системные отношения в лексике русских народных говоров... 189 ср.: постная земля ʻнеудобренная земляʼ. Новосиб. Амур. (СРНГ 30: 230); ску́дная земля; ску́дня; скупа́я земля; то́щая, неудо́бренная земля. Неплодородие связано и с характером почвы, ее составом, типом, видом: ба́рда, ср.: ба́рда ʻплохая почва (барда́ ?), бесплодная, болотная или каменистаяʼ (Даль 1: 48); барда́ ʻбесплодная болотистая или каменистая почваʼ. Арх.; ʻслишком влажная тундра, неудобная для возделыванияʼ.Арх. (СРНГ 2: 112); борови́на, ср.: борови́на ʻборовая, хвойная, нехлебная почваʼ (Даль 1: 118), ʻпесчаное бесплодное место в лесуʼ. Вят. Киров. (СРНГ 3: 104); борови́ще; буза́ (см. иллюстрации; ср.: СРНГ 3: 253), буха́ ра́ (см. иллюстрации, ср.: СРНГ 3: 319); вы́ золенная земля; глиневи́ тая земля; гли́ нистая; гни́листая земля; горо́ховик (см. иллюстративный материал); еду́н, еду́нья, ср.: едун ʻпесчаная почваʼ. Арх.; ʻсухая неплодородная почваʼ. Север. (СРНГ 8: 324); зо́льница; и́листая; камени́стая; ки́слая земля; клёклая земля; кля́клая, ср.: клёклый ʻзатвердевший, покрывшийся твердой коркойʼ. Южн. Курск. Ворон. Дон. Сарат. Пенз. Тул. Калин. Нижегор. Чкал. (СРНГ 13: 276); ср.: клеклая земля, сухая и твердая, ровно камень (Даль 2: 117); лу́да, ср.: лу́да и луда́ ʻтвёрдая, неплодородная (глинистая, суглинистая, каменистая) почваʼ. Перм. Вят. Киров. Арх. Сев.-Двин.; ʻнеплодородная беловатая почваʼ. Вят. (СРНГ 17: 177); лудя́к, ср.: лудя́к ʻсерая иловатая, глинистая почва, подверженная затвердениюʼ. Оренб. Перм. Вят.; ʻвязкая глинистая почваʼ. Перм.; ʻподзолистая почва, суглинокʼ. Перм. (СРНГ 17: 180); песча́ная, песо́чная земля; подзо́л, подзо́лковая земля; подзо́листая земля; подзо́листые земли; подзо́лица; подзо́лки, подзо́лок, подзоло́х; подзо́лы; подзо́ль; сверху́н (см. иллюстрации); сла́ бая земля, ср.: слабая земля ʻпесчаная, неплодородная земляʼ. Ульян.; слабый гай, почва ʻтопкий, болотистый гай, почваʼ. Арх. (СРНГ 38: 211); солёная земля; солоне́ц; солонцы́ , ср.: солонцы́ , ед. солоне́ц ʻзасоленные почвы, образующиеся из солончаков при понижении уровня грунтовых вод (по мере вымывания избытка солей из 190 Л. А. Климкова верхнего слоя солончаков)ʼ (МАС 4: 192); сланцо́вая земля; солонча́ к; солончаки́, ср.: солончаки́, ед. солонча́к ʻпочвы, насыщенные солями, образующиеся при выветривании горных пород в условиях сухого климата (в степных, полупустынных и пустынных зонах)ʼ (МАС 4: 192); солончу́к; солоня́к; соло́твина; солунчаки́ (см. иллюстративный материал). Сигналом характера, типа почвы и тем самым ее непригодности для выращивания сельскохозяйственных культур, неплодородия служит окраска, окрашенность, цвет земли: бела́шки, бе́лая земля, белева́я земля, бе́ли́к, белодёр, белто́к, белуни́ще, белу́ха, беля́к, болодёр (по цвету известняка, белого песка; ср.: белодёр ʻплохого качества земля, на которой не растёт лёнʼ. Яросл. (СРНГ 2: 219), желти́ха; жёлти́к, жёлтя́к, красная земля; краснозём; краснота́ ; попелу́ха, ср.: попелу́ха ʻподзолистая почваʼ. Дон.; ʻсерая глинаʼ. Ворон. (СРНГ 29: 301); попыльнюхи́ (тоже определяется подзолистой или известковой почвой); се́рая земля, ср.: серая земля ʻсуглинистая почваʼ. Яросл. Иван. Костром.; ʻсупесчаная почваʼ. Нижегор. Костром.; ʻпесчаная земля, почваʼ. Яросл.; ʻилʼ. Яросл.; ʻплохая земля, почваʼ. Яросл. (СРНГ 37: 225). Одна из причин непригодности земли для обработки и её неплодородия — характер расположения по отношению к тому или иному объекту рельефа: болоти́ на, ср.: боло́тина, прост. ʻболотистое местоʼ (МАС 1: 105); пади́ на, ср.: пади́ на ʻстепная <…> низина, низменностьʼ. Дон. Рост. Ворон. (СРНГ 25: 130); по́дмарина, ср.: подмо́рина ʻпахотная земля в низинеʼ. Арх.; ʻнизкое сырое место среди поляʼ. Арх. Киров. Перм. Приурал. (СРНГ 28: 84); или по расположению относительно освещенности и прогретости — плохо обогреваемая: уве́й, ср.: увей ʻтень, тенистое местоʼ. Вост. Куйбыш.; ʻместо под деревом, в тениʼ. Р. Урал (СРНГ 46: 166); холоде́ц; холодни́ к, ср.: холодная почва ʻсерая, белесоватая, известковаяʼ (Даль 4: 557). К неплодородию, непригодности почвы для сельскохозяйственной обработки приводит недостаток влаги или ее избы- Системные отношения в лексике русских народных говоров... 191 ток, отсюда: суха́я земля, суходо́л, ср.: суходол ʻбезводная сухая местностьʼ. Арх.; ʻместность с сухою почвойʼ. Костром. (СРНГ 43: 40); суходо́лина; сухоти́ на; су́ша, ср.: суша́ ʻсухое местоʼ. Пск. (СРНГ 43: 37); мычижи́на, ср.: моча́ жи́на, мочежи́на ʻнизкое сырое местоʼ (СРНГ 18: 314–315, слово имеет очень широкий ареал); мычажи́на ʻболотистое (иногда просыхающее) местоʼ. Вост. Закамье; ʻболотистая почваʼ. Арм. ССР (СРНГ 19: 67); сла́не́ц, ср.: слане́ц ʻнизкое сырое место в полеʼ. Ворон.; ʻболотоʼ. Ворон. (СРНГ 38: 230). Неплодородность земли, почвы может возникнуть в силу исчерпанности ее способности давать урожай, истощения: вы́ золенная земля; исплодоро́дная земля; исхуда́вшая земля; отоща́вшая земля. В результате истощения земля переставала использоваться, выводилась из севооборота, забрасывалась, зарастала, превращалась в пастбище для того, чтобы восстановить ее плодородие. Это отражают номинанты: бро́совая земля; забро́шенная земля; за́лежи; залежо́; за́ росли; за́ росль; за́ росье; захолу́стье; кочка́ рник; обло́х, ср.: обло́г, юж. обло́га, смл.; ʻзалог, залежь, целина, не́пашь, новина́ ʼ (Даль 2: 592); отса́дина, ср.: отсад, отсадок от отсадить ʻотделитьʼ (Даль 2: 754) (отделить от обработки, обрабатываемой земли); толо́ка, ср.: толо́ка ʻпастбище, выгонʼ. Толока — это выбитая земля. На ней пасут скот, чтобы удобрить землю (СРНГ 44: 198); шутём, ср.: шутем, прм. вят. прмяцк. ʻпокинутая из-под пашни земля, залеж, залог, заросли, заброс; плохая, пустопорожняя пустошь, дикое поле; нива, обращенная под покос; она первые годы, поколе растет бурьян: пу́стошь; затем поросшая более пыреем: шуте́м, как зовут и вообще непоемный, высокий покос, луг, и росчисть лесную, с коей сымают до пяти хлебов, и опять запускают. Земля шутьмо́м лежит, впусте, залогом или под покосомʼ (Даль 4: 649). Из-за отсутствия иллюстративного материала некоторые слова вызывают неоднозначные восприятие, прочтение и интерпретацию. Так, номинанта суша 159: то ли это ʻтвёрдая земляʼ в отличие от водоёма, то ли это ʻсухая земляʼ в отличие 192 Л. А. Климкова от болотистого, низменного и потому влажного пространства — разные семантические акценты; саха́ ра 615: то ли это ʻсухая земляʼ, ср.: суха́ра ниж. кстр. ʻсухое или обгорелое дерево на корнюʼ и суха́ра пск. ʻтощий, сухой человекʼ (Даль 4: 366) и в слове произошла дистантная ассимиляция гласных звуков, то ли это ʻпесчаная земляʼ и слово — результат метафорического сближения с названием пустыни Сахара, то ли то и другое вместе взятое; борода́ 104: возможно, как ландшафтное обозначение слово связано с диалектным в значении ʻочень малоʼ, то есть очень мало в почве полезных веществ, необходимых для хорошего урожая сельскохозяйственных культур, ср.: борода чего-либо. ʻочень малоʼ. «Если у крестьянина выйдет весь хлеб или харч, то он обыкновенно говорит: “У меня сегодня борода хлебу или такому-то харчу”, т. е. к завтрашнему дню ничего не останется». Арх. (СРНГ 3: 110). Посмотрим на некоторые из перечисленных единиц в речевых свидетельствах (в речениях) диалектоносителей: Сверхуно́м зовём, особо ежели песку много (п. 6). Приготовили, начали сеять, а земля неро́дна (п. 7). Самая плохая — это ля́вда (п. 24). Неплодородную землю мы голо́дной зовём (п. 66). Земля-то неплодоро́дная, если в ней глины много или песка, так мы их так и называем, сугли́нок и сопесча́ная почва (п. 51). Голо́дные земли сухие, песок один. Сухие они неплодоро́дные (п. 51). По́дморина на полосе-то, вот и растёт реденькой, плохой овёс (п. 52). Ну вот, жёлтики, они живут на бухара́х, тут возле леса. Бухара́, на ей ничо не родится, где песок, белой и желтой песок. Земля запу́щена дак, бе́дна, неудо́бренна, надо подкармливать (п. 61). Тут лучше не садить, здесь земля́ голо́дная, ничего не вырастит (п. 61). Где сосняк-от растёт, там буза́, плохо растёт на бузе-то, на песках худа́ земля (п. 90). Белу́ха то же, что беля́к, земля такая (п. 90). Лу́да — плохая земля (п. 92). Лудя́к — это самая плохая земля, главное, что на ней плохо родится (п. 92). Беднякам-то кулаки одни бо́роды оставляли (п. 104). А неплодородная так и зовется неплодородная (п. 106). Ой, да там голо́дная земля, там ничего не родится Системные отношения в лексике русских народных говоров... 193 (п. 113). В борови́ну и нечего садить (п. 119). Неплодородной так и зовут (п. 120). На голо́дной-та земле ничево и не растёт (п. 137). Здесь картофель не вырастет, потому что земля исхуда́вшая (п. 141). Что тут на этом едуне́ уродится? (п. 144). На голо́дной земле урожая не соберёшь (п. 144). Где не росло ничего, так говорят голо́дная земля (п. 144). Там лучше ничего не сажать: там одни за́росли (п. 146). В полях неровные места неудо́бицей называют (п. 159). Ничё не посадишь в такую по́стную землю — бесполезно (п. 163). Земли школе выделили самые скудные, придется долго удобрять (п. 165). А на голо́дной земле и травки не выйдет (п. 166). На борови́не ничего не растёт (п. 185). А та земля, что не даёт всходы, зовётся болоти́на (п. 222). Если земля не родит, то мёртвая (п. 242). На плохой земле что ни сажай, всё пусто (п. 268). Земля плохая, то́щая — болоти́на (п. 270). Так и говорим: него́дная земля, ничего она не родит (п. 284). А пасека у Вали, можно сказать, на скудни́, ску́дная земля — всё равно ничего не посадишь (п. 285). А когда плохая земля, подзо́л говорили (п. 267). Там, где залежо́, ничего не родится (п. 289). У нас в поле тяжёлая земля, дак картошка плохо растёт (п. 303). Зо́льница всегда сухая, как песок сыплется (п. 381). Водоре́зина — худая земля, урожая мало растёт (п. 436). Захолу́стьем таку́ землю называют, кото́ра родит плохо (п. 433). Если не плоди́т, то это плохая земля (п. 680). Обло́х — плохая земля (п. 907). А неплодородную землю зовём солонцо́м (п. 935). А плохая-то земля спогля́нкой зовётся (п. 832). Если плохо растёт на этой земле, дак это нечернозём (п. 7). Неплодородную землю мы голодной зовём (п. 66). Голодная земля она пустая, ей обработать надо, чо там будет расти (п. 55). Вы́ тощенная земля у меня, с глиной, назьму не важивано почти тридцать годов (п. 64). У нас плохеи земли, неудо́бица одна, нас животноводство кормит, фирмы (п. 440). Неплодородна она и есь неплодоро́дна, а еще неуго́дье, поэтому и урожай никакой (п. 481). Неудо́бна она у нас земля: урожаев-ти нет, вот скотина 194 Л. А. Климкова выручат (п. 475). Горо́ховик-то — плохая земля (п. 207). А там у нас холодни́к, так и не растёт ничего (п. 223). Солонцы́ — это плохая земля (п. 723). Салане́ц — плохая земля, на ней ничего не растёт (п. 934). На солончака́х одна лишь брешь растёт (п. 936) и мн. др. Эта ЛСГ имеет значительно более пеструю лингвогеографическую, ареальную картину. Большинство однословных номинант, прежде всего единичные с разными корнями, имеют точечные ареалы в говорах Европейской части России, например: в архангельских (ля́вда, сверху́н), вологодских (борода́, суходо́лина), коми (суходо́л), кировских (ме́нда, мел́да), пермских (буза́ , буха́ ра́ , лу́да, ушля́п, ушле́п, шутём), псковских (шутём), московских (водоре́зина), ивановских (пустозём), владимирских (уве́й), в говорах Удмуртии (бурда́ , шутём), смоленских (дёба), брянских (толо́ка), белгородских (ушле́п), курских (толо́ка, ушля́п), воронежских (обло́х, спогля́нка), ростовских (толо́ка), астраханских (ушля́к), краснодарских (поды́ ка, голоще́чина) и т. д.; а также лексемы ба́ рда, борови́ на, еду́н, захле́стье, неудо́бь, неудо́бье, пусты́ рь и др. Ареалы другого характера образуют лексемы: беля́к — небольшие островные ареалы в пермских говорах и говорах Республики Удмуртия; белодёр — островные ареалы в севернорусских (ярославских) и в среднерусских (владимирских) говорах; негодь — компактный сплошной ареал в нижегородских, окско-волжско-сурских говорах, в них же несколько островных ареалов образует слово неудо́бица; подзо́л — островные ареалы в севернорусских (архангельских, кировских) и среднерусских (псковских) говорах; за́росли — островные ареалы в севернорусских (костромских), среднерусских (нижегородских), южнорусских (астраханских) говорах; линейный прерывистый ареал в говорах Республики Башкортостан; компактные ареалы в среднерусских (нижегородских), а также в южнорусских говорах: небольшой — в курских, более объемный — в краснодарских; лексемы с корнем -сол- характерны только для южнорусских говоров: солоне́ц, солонцы́ зани- Системные отношения в лексике русских народных говоров... 195 мают островные ареалы в пензенских, воронежских, ростовских и волгоградских говорах, солонча́ к(и) — островные ареалы в воронежских и волгоградских говорах, линейный в краснодарских говорах. На всей территории Европейской части России активно функционируют описательные конструкции, образуя разные ареалы — компактные, сплошные, островные, линейные. Наиболее представлены описательные конструкции с адъективами голодная, неплодородная, плохая (земля). Представим номенклатуру единиц обеих ЛСГ с учетом их системных (антонимических) отношений, картографического воплощения. Плодородная Неплодородная земля, почва земля, почва Однословные наименования Картографируемые земли́на, зе́млина ба́ рда золотозём белодёр, болодёр назём, назёмы беля́к на́земь борови́на перегной еду́н чернозём, чернозёмы за́ росли, заро́сли чернозе́мие за́ росль, заро́сть, заро́стье захле́стье, захлёстье, чернозе́мина захлю́ стье чернозёмина не́годь чернозе́мь неуго́дье, неуго́дья чернозе́мье неудо́бица неудо́бь, неудо́бье, неудо́бья нечернозём, нечернозе́мье подзол, подзо́лы, подзо́ль пусты́ рь солоне́ц, солонцы́ солонча́ к, солончаки́ 196 Л. А. Климкова Единичные с картографируемыми корнями гнильё землянина [уд.?] зо́лотец че́рнедь черну́шка белашки́ бе́лик, бели́к белто́к белуни́ще белу́ха белу́шка борови́ще еду́нья зо́льница подзо́лица подзо́лки подзо́лок подзоло́х пустозём пустота́ пусто́тка пустоцве́т пу́стошь пусто́шь пусты́ рник пу́стыш пусты́ ш пу́стышь пусты́ шка солончу́к солоня́к солоня́ки соло́твина солунчаки́ Единичные с некартографируемыми корнями гу́мус, гу́мос болоти́на живоро́д борода́ кули́га буза́ купа [уд.?] бурда́ Системные отношения в лексике русских народных говоров... наво́з нало́й намо́й плодозём плодоно́сица (редко) плодоро́дица плодоро́дье позём ро́женка ро́ссыпка саморо́д сузём сузёмок те́плик торф уго́дья удо́бье бухара́ , буха́ра водоре́зина голе́ц голодня́к голоще́чина голы́ га голышо́к горо́ховик дёба жёлти́к жёлти́ха желтя́к за́ лежи залежо́ захолу́стье кочка́ рник краснозём краснота́ лу́да лудя́к ля́вда ме́лда ме́нда мычижи́на не́земь неплодоро́дица неплодо́рь не́род обло́х отса́ дина пади́на по́дморина поды́ ка попелу́ха попыльнюхи́ 197 198 Л. А. Климкова ржави́на саха́ра сверху́н ску́дня сла́ не́ц спогля́нка суходо́л суходо́лина сухоти́на су́ша толо́ка уве́й ушле́п ушля́к ушля́п холоде́ц холодни́к шутём Описательные конструкции с определяемыми словами (земля, почва, землица, земли) и адъективами бога́тая до́брая доро́дная золота́ я кладова́я выносна́я гумённая жи́рная матери́чная пуши́стая ту́чная огоро́дная хоро́шая ядрёная блага́ я бе́дная беспло́дная го́лая голо́дная зря́шная мёртвая плоха́ я пре́сная пога́ ная пуста́ я ску́дная скупа́я сла́ бая то́щая Системные отношения в лексике русских народных говоров... тяжёлая я́ловая золотозёмистая сузе́мная рохлая чернозёмная чернозе́мистая чёрная глиневи́тая гли́нистая гни́листая и́листая камени́стая ки́слая клёклая кля́клая оподзо́ленная песо́чная печа́ ная подзо́листая подзо́лковая сланцо́вая солёная сопесча́ ная сугле́нистая сугли́нистая бе́лая белева́ я кра́ сная се́рая суха́ я вы́ золенная вы́ тощенная исплодоро́дная истощённая исхуда́ вшая отоща́ вшая бро́совая 199 Л. А. Климкова 200 ди́кая гуля́щая забро́шенная Отдельно покажем антонимические ряды слов с корнями -род-, -плод- и некот. др., отличающиеся отсутствием / наличием префикса не-. перегно́йная наво́зная унаво́женная назёмная назьмённая плоди́вая плоди́стая плодо́вая плодови́тая плодоно́сная плодоро́дная неблагоро́дная нева́ жная него́дная негодя́щая недогно́йная ненаво́зная неназьмённая неокульту́ренная неплодови́тая неплодоро́дная неплодоро́дистая плодуска́я непло́дная роди́мая ро́дная родя́щая рожа́вая родови́тая ро́жая хлеборо́дная хлеборобная нероди́мая неро́дная неродя́щая нерожа́ вая нероди́вая Системные отношения в лексике русских народных говоров... огоро́дная удо́бная удо́бренная сдо́бренная урожа́йная хоро́шая чернозёмная 201 неро́дливая неродю́ чая неуроди́мая неудо́бная неудо́бренная неудобрённая неурожайная нехоро́шая нечернозёмная пухо́вый чернозём по́чвенный тук ста́рый перегно́й Описательные конструкции предложенческого типа земля, которая хорошо родит земля, которая плохо родит Таким образом, вторая ЛСГ более объёмная, в ней однословных номинант более чем в 2,5 раза, описательных конструкций больше почти в 1,5 раза по сравнению с первой ЛСГ. Именно в ней гораздо больше диалектных единиц (они приведены выше вместе с лексикографическими данными). Доминирующим принципом организации этих двух ЛСГ является, как было уже отмечено выше, противоположность, противопоставленность, чему соответствует характер отношений языковых единиц — антонимия, выраженная уже в самих названиях групп: плодородная — неплодородная, во второй парадигме активен префикс не-, выражающий сему отрицания. Обращает на себя внимание и явление пересечения ЛСГ, так вторая — неплодородная земля, почва — пересекается с парадигмами со значением вида почвы: глина, песок, ил и другими. 202 Л. А. Климкова Внутри каждой из антонимичных ЛСГ существуют отношения семантической близости, выражающейся в параллелизме и синонимии, разница между которыми видится в зависимости от диапазона функционирования единиц (см. мнение, высказанное в свое время Т. С. Коготковой): в разных микросистемах, в макросистеме, в масштабе всей территории функционирования русских народных говоров, — параллелизм, в одной микросистеме (или смежных) — синонимия. См.: свидетельства синонимии в иллюстрациях, в речи диалектоносителей: Хорошая земля эта, на этой земле и не́што вырастет, чернозёмная почва, у нас всё чернозём (п. 18). Хорошая, значит, жирная земля, сдобренная хорошо (п. 70). Огород-то старый, земля там хорошая, родовитая (п. 117). Хорошая почва, плодородная золотозёмом звалась (п. 144). Надо идти на сузёмок, там земля хорóшая, чернозём (п. 210). Весной наносит намо́й с луки — золотая земля (п. 377). Хорошая земля говорят, удобренная (п. 435). Плодородная земля называется богатой, на богатой земле всё родится (п. 436). Чернозём у нас здесь, земля жирная, хорошая (п. 399). Земля-то жирная, чернозёмная (п. 472). Добрая землица, урожайная (п. 576). Земля у нас хорошая, родúмая (п. 907). Огород-то старый, земля там хорошая, родови́тая (п. 917) и мн. др. Если земля неудобрённая, считается пустая, то она голодная (п. 322). У нас земли-ти одна негодь, негодя́ща земля-то вовсе, неродя́ща: сей не сей, сади не сади, сё ровно получишь кукиш (п. 478). Земля запущена, дак бедная, неудо́бренна, надо подкармливать (п. 61). Неплодородна, она и есь неплодородна, а еще неуго́дье, потому и урожай никакой (п. 481). Тот год земля какая плохая была: вовсе не взошло ничего — земля голодная была (п. 527). Земля плохая, тощая — болоти́на (п. 270). Голоще́чина или солончак — это там, где ничего не родится, хочь удобряй, хочь пуши иё кажнай день (п. 1028). Голодная земля она пустая, ей обработать надо, чо там будет расти (п. 55). Белу́ха-то же, что беля́к, земля такая (п. 90). Где сосняк-то растет, там буза́, плохо растёт на бузе-то, на песках худая земля (п. 90) и мн. др. Системные отношения в лексике русских народных говоров... 203 Вернувшись к объему сравниваемых ЛСГ, мы еще раз констатируем тот факт, что более разработанным лексическим участком в русских диалектах является тот, в который входят номинанты неплодородной земли, почвы. Это закономерно, встраивается, вписывается в общую картину бытия человека и его языка: то, что соответствует норме, находится вне оценки, существует как само собой разумеющееся, а то, что выше или ниже нормы, оценивается по линии хорошо — плохо (аксиология), много — мало (экспрессивность), вызывает эмоции положительные или отрицательные (эмоциональность). Мы уже неоднократно убеждались в этом на разном языковом материале: на апеллятивной лексике, в частности на характеризующей человека, его физические и внутренние данные, черты характера, коммуникативные особенности; на диалектонимии — неофициальной антропонимии и топонимии [см.: Климкова 2008; 2019; 2020; 2022]. Неплодородная земля, почва как раз то явление, которое ниже нормы, мешает полноценной жизни человека, вызывает его негативную реакцию, которая отражается в языке, закрепляется и транслируется последующим поколениям. Она не имеет необходимого содержания веществ для выращивания хорошего урожая, не может прокормить человека, неудобная для возделывания, сельскохозяйственной обработки, требует приложения значительных, иногда неимоверных усилий, тяжелого труда, терпения, поэтому слова этой лексической парадигмы включают отрицательную рациональную сему, имеют отрицательную коннотативность. Названные ЛСГ входят в лексическую систему как ее микрокомпоненты, микросистемы. Они свидетельствуют о богатстве диалектной лексики, о ее многообразии, о многообразии и своеобразии системных отношений, буквально пронизывающих лексику как уровень языка, о многоаспектных различиях единиц — лексических, лексико-словообразовательных, семантических, грамматических, мотивационных, номинативных. Тем самым материалы рассмотренных ЛСГ (как объектов карт Л 435 и Л 436 раздела «Ландшафт» Программы ЛАРНГ) 204 Л. А. Климкова в полной мере подтверждает наблюдения, изложенные во Введении к 1-му тому ЛАРНГ [Вендина 2017: 8–9]. По большому счету лексика рассмотренных ЛСГ отражает этнические черты — русскость во всех ее проявлениях, в частности: трудолюбие, терпение, об этом свидетельствует уже сама разработанность данного участка лексики, ибо известно: такая разработанность отражает значимость соответствующего аспекта бытия (см., напр., работы А. Вежбицкой), любовь к родной земле: см., в частности, номинанты по отношению к плодородной земле, почве — зе́млюшка (вот недавно привезли землюшку: уж второй год все растёт — така́ плодородна, п. 478), земе́лька, земли́ца, корми́лица (на агароде всё так гажо́ растёт, агарод — кармилец, а земля — кармилица, п. 527), божья земля и, напротив, по отношению к неплодородной земле, почве — чёртов след: номинанта, связанная с поверьем (по этой земле ходил черт, оставил свои следы), как проявление языческого — одной из сторон двоемирия, двоеверия, т. е. христианско-языческого синкретизма, — деталь, но в этом смысле очень говорящая. Всё отмеченное относительно лексики двух ЛСГ, которая будет зафиксирована в ЛАРНГ, имеющее выход в глобальную проблематику, свидетельствует о значимости ЛАРНГ; сбор материала для него, систематизация, картографирование имеет непреходящее значение в условиях трансформации диалектов, сохраняет их лексическое и словообразовательное богатство для истории языка и народа, для потомков. Литература Вендина Т. И. Введение // Лексический атлас русских народных говоров. Т. 1. Растительный мир / отв. ред. Т. И. Вендина. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 7–11. Климкова Л. А. «Лексический атлас русских народных говоров» как источник информации об ассоциативно-деривационных связях слов // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2020 / отв. ред. С. А. Мызников. СПб.: ИЛИ РАН, 2020. С. 307–324. Системные отношения в лексике русских народных говоров... 205 Климкова Л. А. Региональное глагольное слово в аспекте национального риторического идеала // Россия народная: россыпь языков, диалектов, культур: сб. материалов Всероссийской с международным участием научной конференции, [23–25 апреля 2019 г., г. Волгоград] / [гл. ред.: Е. В. Брысина, В. И. Супрун; редкол.: Е. И. Алещенко и др.]. Волгоград: Фортесс, 2019. С. 264–270. Климкова Л. А. Нижегородская микротопонимия: разноаспектный анализ. М.-Арзамас: АГПИ, 2008. 261 с. Климкова Л. А. Системные отношения в окско-волжско-сурской неофициальной антропонимии // Ономастика Поволжья: материалы XX международной научной конференции, Элиста, 5–7 октября 2022 г. / сост. и ред. Н. А. Кичикова, В. И. Супрун. Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2022. С. 80–84. Systemic Relations in Russian Dialectal Vocabulary (a Study of Cartographic Material) Lyudmila A. Kimkova Independent researcher

The article deals with two lexico-semantic groups of words functioning in Russian dialects of European Russia which are used to name fertile and infertile land or soil and which are the object of mapping in the Lexical Atlas of Russian Dialects. The article presents the nomenclature of units in these paradigms, their semantic space, lexicographic and areal characteristics, examples of their functioning in Russian dialects and general linguo-geographical properties. Particular attention (while using comparative and componential methods of analysis) is paid to systemic relations between units: antonymy, parallelism, synonymy, overlapping of paradigms. A greater size of the group Infertile Land/Soil is the result of the extent of prior research into this area of vocabulary, which is to be expected, attributable to the naming of a phenomenon which is below the norm; this fact fits in the general picture of people’s life and language, reflecting ethnic features of Russian people, such as diligence, patience, love for their native land and world duality. 206 Л. А. Климкова Key words: dialectal vocabulary, lexico-semantic group, fertile soil, infertile soil, antonymy, synonymy, parallelism. References Klimkova L. A. «Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov» kak istochnik informacii ob associativno-derivacionnyh svyazyah slov [«Lexical atlas of Russian dialects» as a source of information about associative-derivational relations of words] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) 2020 [Lexical atlas of Russian dialects (Мaterials and research)] / otv. red. S. A. Myznikov. SPb.: ILI RAN, 2020. Pp. 307–324. Klimkova L. A. Nizhegorodskaya mikrotoponimiya: raznoaspektnyj analiz [Microtoponymy of Nizhegorodsky region: a multi-aspect analysis]. M.-Arzamas: AGPI, 2008. 261 p. Klimkova L. A. Regional’noe glagol’noe slovo v aspekte nacional’nogo ritoricheskogo ideala [Dialectal verb in the aspect of national speech ideal] // Rossiya narodnaya: rossyp’yazykov, dialektov, kul’tur: sb. materialov Vserossijskoj s mezhdunarodnym uchastiem nauchnoj konferencii [People’s Russia: abundance of languages, dialects and cultures: proceedings of All-Russia research conference with international participation], [23–25 aprelya 2019 g., g. Volgograd] / [gl. red.: E. V. Brysina, V. I. Suprun; redkol.: E. I. Aleshchenko i dr.]. Volgograd: Fortess, 2019. Pp. 264–270. Klimkova L. A. Sistemnye otnosheniya v oksko-volzhsko-surskoj neoficial’noj antroponimii [Systemic relations in unofficial anthroponymy in the Volga, Oka and Sura interfluve area] // Onomastika Povolzh’ya: materialy XX mezhdunarodnoj nauchnoj konferencii [Onomastics of Povolzhye: materials of XX international conference], Elista, 5–7 oktyabrya 2022 g. / sost. i red. N. A. Kichikova, V. I. Suprun. Volgograd: PrinTerra-Dizajn, 2022. Pp. 80–84. Vendina T. I. Vvedenie [Introduction] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov. T. 1. Rastitel’nyj mir [Lexical atlas of Russian dialects. Vol. 1. Plant life] / otv. red. T. I. Vendina. M.; SPb.: Nestor-Istoriya, 2017. Pp. 7–11. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 207–226 Семантика прилагательного «серый» в русских говорах Елена Валентиновна Колесникова Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН

Объектом исследования является семантическая структура общерусского прилагательного серый в русских говорах, материалом для анализа послужила выборка из Русского диалектного гизауруса. Семантическая картина прилагательного серый в современных говорах значительно шире, чем в литературном языке, цветообозначение обладает и иным набором парадигматических оппозиций. Прилагательные седой и серый можно считать междиалектными синонимами, сформировавшимися в результате семантической деривации. В диалекте прилагательное серый также может вступать в синонимические отношения с общерусскими прилагательными сивый, сизый, желтый, зеленый, синий. Диалектный материал показывает, что в говоре обнаруживается иное восприятие серого цвета. В большинстве случаев анализируемое цветообозначение характеризует негативное состояние в оценочной системе народного сознания, а не нейтральное, как считают некоторые исследователи. Ключевые слова: семантика, общерусское слово, цветообозначение, русские говоры. Имена колоративы получили широкое освещение в научной лингвистической литературе. По свидетельству ученых, данная группа слов прошла значительную семантическую эволюцию, сравниться с ней могут лишь глаголы движения и термины родства [Бородина, Гак 1979; Тер-Минасова 2000; Кульпина 2019]. Исследование семантики прилагательных со значением цвета в говорах практически не проводилось за исключением отдельных работ [Вендина 2001; Пищальникова 1982]. 208 Е. В. Колесникова Объектом нашего исследования является семантическая структура общерусского прилагательного серый в русских говорах, материалом для анализа послужила выборка из Русского диалектного гизауруса, разработанного в ИЛИ РАН под руководством С. В. Лесникова. Гизаурус представляет собой оцифрованный корпус всех диалектных словарей, которыми располагает на сегодня русская диалектная лексикография, снабженный поисковой системой. В этимологической литературе представлено единодушное мнение лингвистов по поводу происхождения лексемы серый: ее возводят к и.-е. корню *kʼei- (*kʼeiro: *koiro). Начальное ch, характерное для ранней стадии развития общеславянского языка, объясняют появлением его на экспрессивной почве из и.-е. *kh (Черных 2: 158). Родственно герм. *xaira, др.-исл. hárr, д.-в.-н. hêr ʻдостойный, величественныйʼ, ирл. ciar ʻтёмныйʼ (Фасмер 3: 610–611). Общеславянское *sĕrъ, давшее в современном русском языке цветообозначение серый, отмечено во всех славянских языках: укр. сiрий, в сочетаниях, когда речь идёт о погоде, выступает в значении ʻпасмурныйʼ, например: «сiрий холодний настае ранок», белорус. шеры. Болг. сяр, в современном болгарском языке малоупотребительно, общепринятым для обозначения данного цвета является прилагательное сив. Серб.х. — сӥjер (бот.) ʻржавчинаʼ (на растениях); слов. –sêr (sera glava); чеш. šerý ʻтёмный, полутёмныйʼ, ʻсерый, сумеречный, пасмурныйʼ, ʻнеясныйʼ. В современном чешском языке обычно употребляется šerе́ jilto ʻсерое утроʼ, zešeřilo se ʻстало темноʼ. Словацк. šerý ʻтёмно-серый, тёмныйʼ; польск. szary ʻсерыйʼ, часто обозначает масть и цвет глаз, но применительно к большинству предметов; в.-лужиц. šery ʻсерыйʼ (Черных 2: 158; Фасмер 3: 610). В древнерусском языке прилагательное сѣрый служило названием ʻцвета между черным и белымʼ (Срезневский 3: 899). Примеров употребления данного цветообозначения в памятниках XI–XIV вв. очень мало, лексема зафиксирована Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 209 только в двух источниках: в «Слове о полку Игореве» и Уставе Студийском конца XII в.: Сами скачуть, акы сѣрыи влъци в поле. […] растѣкашется сѣрымъ влъкомъ по земли. […] Гзак бѣжит сѣрымъ влъкомъ. О одѣнии мнишьстѣм […]. Никто же убо от нихъ въ льняну или въ каку любо да облѣчеиться одежю […] и то же чьрно или то само чьрмьно или сѣро наричяемое. Цит. по: [Бахилина 1975: 39]. П. Я. Черных отмечает: «Исключая «Слово о полку Игореве», сѣръ и сѣрый раньше XV века не встречается» (Черных 2: 158). М. А. Суровцова указывает, что несмотря на незначительное количество примеров, цветообозначение сѣрый было достоянием живой народной речи. Именно поэтому оно и могло выступать в качестве постоянного эпитета в фольклорных текстах [Суровцова 1967: 92]. В период XIV–XVI вв. прилагательное серый активно и достаточно часто встречается в памятниках письменности и характеризуется более широкими связями с другими словами: 1. Обозначает масть различных животных, преимущественно лошадей. 2. Широко используется для обозначения окраски птиц. 3. В новгородских кабальных книгах конца XVI в. для обозначения различных оттенков серых глаз. 4. В памятниках XVI в. серый фиксируется в сочетании с другими словами, обозначая цвет различных предметов: камня, шубы, одежды, дерева и др. [Суровцова 1967: 214]. В современном русском литературном языке выделяются следующие значения прилагательного серый: 1. Цвета, получающегося из смешения черного с белым; цвета золы: небо, цвет, бумага, чугун и др. || С шерстью цвета золы. О животных. || Бледный, с оттенком такого цвета. О лице, о человеке с таким лицом. 2. Пасмурный, облачный: день, утро, сумерки. 210 Е. В. Колесникова 3. Перен. Ничем не примечательный, бесцветный, безликий: захолустье, книга. 4. Перен. Разг. Необразованный, малокультурный: человек, мужик. 5. В составе зоологических и ботанических названий. (БАС 13: 714–715). Семантическая картина прилагательного серый в современных говорах иная, чем в литературном языке: его состав и сочетаемостные возможности значительно шире. Цветообозначение активно функционирует в значении ʻцвета пепла, цвета, получающегося при смешении черного с белым; цвета золыʼ: Сарафан был знашь, какой цвет? Счас такех нет: серый в зелёный ударя́т. урал. (Малеча 4: 307). Там чёрный ли, белый ли какой, ли синий, ли серый ли [материал], шали бе́лы с серыми кайма́ми, серы с чёрными, с белыми кайма́ми. А шерсь-то мале́нько, тут чёрна, тут как вроде чуточку посере четыре пальца не хватило [на перчатку], а он: «Ра́зна шерсть-то». томск. (ПСДЯЛ 4: 49). // Употребляется для характеристики некоторых животных с шерстью такого цвета (например, волка, зайца, лошади и др.). Серый долгоносый дятел шишки кедровые бросает. перм. (Акчим. сл. 1: 247). Они [поросята] каки́-то были… ну как чё? Как твой халат каки́-то се́ры; Скотина есть така́ сера корова скажут — бу́са. Красный был [кот]. Нет, однако, серый. томск. (ПСДЯЛ 4: 49). Обратим внимание, что в говорах прилагательное может использоваться и для характеристики чешуи некоторых рыб: Рыба на свет идёт, белая рыба: лещ, плотва, но серая больше клюёт. Лучили раньше, теперь по-другому, на огонь она горазд не боится. Серая [рыба] — щука, ёрш. Плотва — белая рыба; окунь, судак — серый. Серая рыба, рыба с серой чешуёй: окунь, щука, судак. тверск. (Селигер 7: 62–63). В литературном языке цветовое значение реализуется как в свободных, так и фразеологических сочетаниях, однако прилагательное серый играет незначительную роль в словосочетаниях последнего рода, в состав их входят устойчивые Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 211 сочетания очень узкого круга употребления: «серая бумага» (бумага низкого качества), «серое вещество», «серый чугун», «серый хлеб», «серые щи» (щи, приготовленные из верхних, зеленых листьев капусты), «серый медведь», «серый гусь», «серая вика» [Чирнер 1973: 74]. Цветообозначение серый как в литературном языке, так и в говорах употребляется как свободно, так и в составе устойчивых сочетаний, т. е., как было отмечено Т. И. Вендиной, «работает» в онтологическом регистре, т. е. выполняет денотативную, маркирующую функцию, выделяя предмет среди ему подобных [Вендина 2001: 14]. Прилагательное серый в говорах входит в состав терминологических сочетаний: В названиях птиц. Болотный серый кулик. Птица Fotanus stagnatitis Bechsh., сем. ржанок; поручейник. Оренб., 1895. Большая серая сова. Птица Syrnium uralense Pall., сем. филинов; неясыть длиннохвостая. Поволжье, 1895. Большой серый дрозд. Птица Furdus viscivorus L., сем. дроздов; дрозд большой. Казан., 1895. Серая баба (бабуся). Птица Pelecanus crispus Bruch., сем. пеликановых; пеликан кудрявый. Мензбир [обл.]. Серая карга. Птица Grus grus, сем. журавлиных; серый журавль. Оренб., 1905. Серая сова, сыч. Птица Syrnium aluco L., сем. филинов; неясыть серая. Казан., 1895. Серая утка. Птица Anas acuta L., сем. утиных; шилохвост. Петерб., Новг., 1895. Серый дрозд. Птица Furdus musicus L., сем. дроздов; дрозд певчий. Казан., 1895. Серый журавль. Птица журавль. Тюкал., Ишим. Тобол., 1903. Серый пуных. Птица Alauda alpestris L.; жаворонок рогатый, полярный, рюм. Арх., 1885. Серый слепух. Птица Poecile palustris auct., сем. синиц; гаичка. Оренб., 1895. (СРНГ 37: 218). В названиях рыб. Серая рыба. а) Рыба налим. Осташк. Калин., 1946. Печор. б) Рыба судак. Осташк. Калин., 1946. в) Рыба окунь. Осташк. Калии., 1946. Печор. г) Рыба щука. Печор., 1968. (СРНГ 37: 225). Серая шеклея. Рыба Alburnoides bipunctatus rossicus Berg; русская быстрянка. вятск (ОСВГ 10: 80–82). Серый карась. Рыба Carassius auretus gibelio; 212 Е. В. Колесникова серебряный карась. Уральск., 1972. Серая палья. См. Палия. Серый елец. Рыба пескарь. Ветл. Горьк., 1970. (СРНГ 37: 225–226). В названиях растений. Серая полынь. Растение Artemisia L., сем. сложноцветных; полынь. Осенью есть серая полынь; мороз ударит, она становится зеленой и стелется ковром. урал. (Малеча 4: 64). Серый горох. Горох для корма скота. На полях капуста, серый горох, он такой стручкастый. новг. (НОС 2010: 841). Серый полынец. Сорная трава. Майкоп. Кубан., Водарский, 1911. Серый тальник. Растение Salix rosmarinifolia L., сем. ивоцветных; ива розмаринолистная. Волог., 1883–1889. Серый цвет. Растение Helichrysum arenarium DC, сем. сложноцветных; цмин песчаный. Орл., Даль. В названиях грибов. Серый гриб. Подберезовик. Набрал одних серых. Сходила-то я всего на полчаса, да и принесла одних серых. Серые — подберёзовики. новг. (НОС 2010: 1079). Белозер. Новг., 1897. Яросл., Моск. б) «Все грибы, кроме белых». Некрас. Яросл., Яросл. Слов., 1990. Серый свинарь. Гриб, идущий на засолку, свинуха [?]. Парфеньев. Костром., Яросл. Слов., 1990. (СРНГ 37: 218). В названиях животных. Серая ж., в знач. сущ. Змея гадюка. Ходили за шишку, серую видели. Серая в рукав заползла. Камен., Красноуфим. Свердл., 1984. Серые мн., в знач. сущ. Мелкие оводы. Скоро-то оводов не будет, одни серы останутся, они хоть меньше оводов, а кусаются больно. Пинеж. Арх., 1974. (СРНГ 37: 218). В названиях почв, пород. Серая земля, почва а) Суглинистая почва. «Почва в Моложском уезде темная, иловатая (иловатый суглинок), по местному названию серая земля. В сущности это тот же чернозем, но только промытый, выбеленный водой и потерявший большую часть своих ценных элементов». Молож. Яросл., Мусин-Пушкин, 1902. Яросл., Иван., Костром, б) Супесчаная земля. Арзам. Нижегор., 1880. Юрьевец. Костром. в) Песчаная земля, почва. Рост. Яросл., 1990. г) Ил. Яросл., 1990. д) Плохая земля, Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 213 почва. В моем огороде земля серая, плохо родит. Данил., Рост. Яросл., 1990. (СРНГ 37: 225) В говорах в синонимическом значении употребляется прилагательное седой, которое служит для характеристики цвета широкого круга предметов и совпадает с основным цветовым значением прилагательного серый: Мыша седая. Азерб. ССР. (СРНГ 37: 117) У палицейскава была седа́я аде́жда. одесск. (СРГО 2: 163). Были седые нитки (для вышивания). Есть бела, седа́ земля, её и выбирали (для посевов). Линбурски шали хороши — пуховы, седые. Седа́ краска, за ней не завидывам, а она хорошо хвататцъ. урал. (Малеча 4: 52). Вон у Матрёнки ɣлаза сяды́ и. У Ра́йки κόфта сяда́я, фся вы́ тинулась. Есь сати́н чёрнай, йесть сядо́й. Грачи́ чёрнаи ани́, а йе́ти [вороны] сяды́ я. И чёрныи, и жёлтыи, и так пирьпиле́сыи, и сяды́ я [змеи], и йе́ти ме́дницы есть. рязан. (Деулино: 509). Это называ́ют се́дой (темно-серый), иш как на се́до нахо́дит. Не́ту се́дой уш шэ́рсти. арх. (БД АОС). Колоратив серый используется для характеристики масти животного, чаще лошади, таким образом, в говорах сохраняется архаическое значение, отмеченное в памятниках письменности (СлРЯ XI–XVII 24: 93). Масья (скотины) разные: карие, сивые, чёрные, серые. урал. (Малеча 2: 406) Масти лошадей: гнеды, мухорты, игреки, пеги, серы, буры. урал. (Малеча 4: 64). Кличка коня по масти. Серый у нас головником хорошо ходит, даже в буран не собьётся с дороги, накат чувствует. урал. (Малеча 4: 64). В литературном языке и в говорах данное значение с большей продуктивностью реализует прилагательное сивый. Нами было обнаружено широкое употребление в этом значении прилагательного седой, а также зафиксировано употребление прилагательных сивый и седой в одной позиции, где одна лексема поясняет другую: О Ильйину́ дьни сива́ коня́ пот ку́стом (в августе) не вида́ть: си́вой ко́нь — седо́й. арх. (БД АОС). Седа́я кошка у нас хороша была, мышеловка. Седо́й телёнок — он вперед отелёный. Никакую корову не покупай, кроме 214 Е. В. Колесникова черной. Прихожу — седа́я стоит. урал. (Малеча 4: 52) Се́дый — ну как стальной цвет. Коровы бывают. Ну серый, значит. перм. (Акчим. сл. 5: 68). Вчера Тихон седо́го за́йца домой принёс. вятск. (ОСВГ 10: 61). Собака седа́я такая, серая. карел. (СРГК 6: 47). Седа́я мась (масть лошади). Бо́льшэ се́дая поро́да ове́ц у на́с. Седу́ха кли́чут поста́ршэ са́мую. Она́ и бежы́ т, води́тель. Молоды́ х-то нетеле́й имена́ им дова́ли (коровам). Чёрныйе, да чёрнопёстрыйе, ра́сныйе (окраска коров), а тепе́ря се́дых не́т-то коро́ф. арх. (БД АОС). Цветовой диапазон, который реализует анализируемая лексема в говорах, широкий: серый может использоваться для обозначения как очень светлых, так и очень темных, практически черных оттенков. Так, в говорах нами были обнаружены примеры употребления прилагательного для обозначения неопределенного светлого цвета, не тёмного: Арбузы белаи были, сераи, чёрнаи. Цвяты святкины — краснаи, белаи, сераи. волгогр. (ССГКН: 386). Серая мука́. Ржаная с небольшой примесью пшеничной муки. Для хлеба нужна не сортовая мука, а серая. Серая мука — это ржаная, а пшеничная — белая. тверск. (Селигер 7: 62–63). Серый квас. Квас из серой муки. Пшённую кашу варили, ели с серым квасам. донск. (БТСДК: 482). Серый хлеб. Рожь, греча и овес., 1858. (Доп. Опыт: 263). И здесь речь идет скорее о светообозначении, а не характеристике цвета серый, который в данном случае далек от обозначения эталона — цвета золы, характеризуя предмет с точки зрения промежуточного положения между темными и светлыми оттенками. Таким образом, прилагательное в диалектном языке, будучи цветообозначением, сохраняет свойства светообозначения. Данная семантическая особенности реализуется в том числе и в следующей модификации значения: ʻокрашенный в любой тёмный цвет, без цветовой дифференциации (об одежде)ʼ: Да немного у меня бе́лого-о, всё се́рое (стирает бельё). арх (БД АОС). Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 215 В то же время цветообозначение серый способно обозначать оттенки сопредельного по спектру ахроматического черного цвета: ʻчерный, цвета угляʼ: Я запёкши, как цыганка серая, целый день на улице. Перец серый у меня есть. арх., карел. (СРГК 6: 74); ʻс черным отливомʼ: Есть нырковые утки, серые, нырковые, ныряют до дна, серые просто по цвету. Заговорю я вас, змей, змею бурую, змею серую, водяную змею. тверск. (Селигер 7: 62–63); ʻгрязныйʼ волог. (Герасимов 1910: 84). Факт появления в семантической структуре прилагательного серый подобных значений обусловлен семантическим потенциалом индоевропейских соответствий данного корня. Е. А. Кожемякова пишет: «Принимая точку зрения о происхождении *sĕrъ от того же корня, что и *sinjь, *sivъ, мы выделяем в значении его праформы *kʼei-ro компонент ʻсветящийсяʼ. Кроме того, значения индоевропейских соответствий к о.-с. *sivъ выделяется сема ʻтемныйʼ+ʻнасыщенныйʼ». [Кожемякова 2001: 24]. Хочется также обратить ваше внимание и на тот факт, что ни в одном из славянских языков данное прилагательное не используется в качестве характеристики цвета волос. В русских говорах отмечены следующие примеры: а) Русый (о цвете волос). Русская девочка — белые виски, серые виски, рыжие виски. волгогр. (ССГКН: 386). // Русый с серыми глазами (о человеке). Вот ана серая внучка пришла, кузлатая. — Ани у нас двайняты, ишо есь чёрнинькая, а ета серинькая, гласки у ней серинькии, а мы называим серинькая. волгогр. (ССГКН: 386). б) Седой (о цвете волос, о человеке с такими волосами). Сказывали молодой парень, а он, гляди, се́рый уже. Арх., 1885. Сравн. ст. Его голова уже сивая, только сере́й моей. Латв. ССР, 1964. (СРНГ 37: 218). Он се́рой стал. Похудел, посере́л, се́рой стал, худо́й. Там вот как ба́бушка, се́рые во́лосы. арх. (БД АОС). Прилагательное серый в нормированном языке обозначает бледный цвет лица и кожи человека, который по причине 216 Е. В. Колесникова болезни или эмоционального состояния приобретает землистый оттенок: серое лицо, серая кожа, серый от ужаса и т. п. В говорах нами не было обнаружено примеров подобного употребления, в отличие от прилагательных желтый, зеленый, синий [Колесникова 2021а; 2021б; 2022]. Как и в литературном языке, в говорах активно функционирует ЛСВ колоратива ʻпасмурный, облачныйʼ, реализующийся в сочетании с существительными, обозначающими явления природы и погоды: Кода серая погода, тода быть росе. урал. (Малеча 4: 64) Либо дождь, либо вёдро, либо серое погодье. Это серый день, моросит дождик. новг. (НОС 2010: 841). Серой туман закрыл нас в мо́ри. (Дуров 2011: 374). Се́ро ве́дрие, не заливно́й дошш, дак се́ро ве́дрие сего́дня. Се́рый день, тёмный день — худаа пого́да. Сейчас уже седа́я пого́да, вся о́сень будет тёмная, худая. Ра́но вы́ стала, а не́бушко се́рое. Если такая серая погода, что со́нца нет, да ве́тер, дак их и нет. Вецерком-то приходи́те, когда се́рый день-то. арх. (БД АОС). Цвет неба и окружающих предметов в пасмурный день лишен яркости, а прилагательное характеризует освещенность среды. В диалектном языке функционирует устойчивое сочетание серая ночь (серые ночи), которое обозначает период трансформации северных летних белых ночей, когда вечерние сумерки непосредственно переходят в утренние с постепенным нарастанием темноты. Ночь-то се́ра будет. С первого августа се́рые ночи пойдут. Ночи будут се́рые. Но́чи-то уж се́ры стали. Бе́лые но́чи — не те́мницца, а вот теперь уж се́ры начина́юцца, убыва́т, убыва́т. Когда сте́мницца? У вас те́мницца-то когда? Но́чи-то се́ры бу́дут. Се́рого коня из огоро́да не ви́дно. арх. (БД АОС). Переносное значение ʻничем не примечательный, бесцветный, безликийʼ используется как в литературном языке, так и в говорах для характеристики явлений и предметов действительности, ничем не привлекающих к себе внимания. Однако сочетаемость прилагательного в этом значении в говорах иная, чем в литературном языке: Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 217 Базар вот такой серый, как земля. Раньше виноград и всё [продавали]. А счас? Поля этот раз на базаре была: базар, как твоё платье, бу́сый, некрасивый, серый. томск. (ПСДЯЛ 4: 49). ʻБудничный, рабочий, повседневный (о платье, одежде)ʼ серое платье, лопотье и т. п. Шенк. Арх., 1850. (СРНГ 37: 227). ʻПромысловая рыба не ценных породʼ: Пройти на серую рыбу. ‘Заняться ловлей простой обычной рыбы’. Пройдут на заре на серую рыбу. Осташк. Калин., 1946. (СРНГ 37: 226). В сочет. Из серых серый ʻничего из себя не представляющий, неинтересный, незначащийʼ. донск. (СДГВО, 2-е изд.: 541). ЛСВ ʻбезликийʼ образуется путем семантического сдвига, т. к. колоратив служит характеристикой предмета, которому не свойственно понятие окраски, таким образом, в его образовании участвует сема ʻнеяркий, бледныйʼ и коннотативная оценка слова. В результате данного процесса в говоре формируются следующие переносные значения^ а) ʻПростой, грубый, примитивный, без отделкиʼ: Серая посуда. Глиняная посуда, не обливная, без глазури. Твер., 1926. Серая работа. Грубая, топорная работа. Работа-то серая у их, зато крепкая. Калуж., 1916. Серый квас. Постная, без мяса окрошка. Ели серый квас, не забеленый ништо. Аннин. Ворон., 1967. (СРНГ 37: 226). Серая нитка. Не беленый, суровый. Крепкая суровая конопляная нитка, из которой вязали сети. Серая нитка, ею сеть вязали, это конопляная нитка. урал. (Малеча 4: 64). б) ʻНеобразованный, малокультурныйʼ: Се́рый — о мужике. Псков. (Доп. Опыт: 263). Мужик он и не дурной на лицо, но се́рой совсем: не видал, видно, городской культурной жизни. (Дуров 2011: 374). Се́рый чёрт. Грубый, невоспитанный человек. Воротит тебе на «О», да и что ты хочешь; экой серый черт — вы́ воротень. яросл. (ЯОС 9: 28–29). в) ʻНе относящийся к литературной норме, не обработанный (о языке, наречии)ʼ: Серые слова. Да, браня́ тебя, говорят, отстань. Значит, надоел, то есть не понимаешь ничего, серые слова. 218 Е. В. Колесникова Серые слова — это некультурные, серо они разговаривают. тверск. (Селигер 7: 62–63). Не хочу я у вас учиться! Вы нарочно меня заманиваете, чтобы от меня самые серые-то слова выпытывать. Ямб. Петерб., Иваницкая. Серое наречие. Наречия была серее, ломоватее. Клин. Моск., 1910. Смол. (СРНГ 37: 226). Насмотре́лась э́тта, как се́рые лю́ ди живу́т, негра́мотные. У нас се́рый народ. Все де́ти се́рые, хоть оди́н гра́мотный вы́ шел. (БД АОС). Данное значение поддерживается многочисленными дериватами: Се́ро. В Ленинграде молодые думают, что мы се́ро говорим. Как повторит ребёнок се́ро «оны», так мне заметно. Сейчас всё серо так говорят, потускнел народ. Серо они разговаривают. Хуже нет, как у нас говоря, серее нету. тверск. (Селигер 7: 62–63). Серова́ тенький. Я сама была серова́тенькая, говорила «чего», «ничего». тверск. (Селигер 7: 62–63). Серя́к. ʻотсталый, необразованный человекʼ. Деревенские серяки́, и разговор у них серый. тверск. (Селигер 7: 62–63) и др. г) В сочетании серое место ʻглухая провинция, место, удаленное от культурных центров, захолустьеʼ: Из заби́жного местечка приехала, из глуши, из серого такого места. Се́ро место у нас. Генка говорит — там се́ро тако́ место. арх. (БД АОС). д) ʻБедный, скудный, тяжелый, сопряженный со страданиямиʼ реализуется в сочетании серая неделя ʻнеделя перед масляницейʼ. Смол., 1914. (СРНГ 37: 227). Сема ʻбедности, тяжелой жизни с отсутствием достаткаʼ также реализуется в дериватах: Се́ро́. Плохо, бедно. Ране все серо жили, богатеев-то мало было, в лаптях все ходили, в армяках. вятск. (ОСВГ 10: 80–82). Раньше жили сильно се́ро, и валенки валяли в той избе, где и жили. тверск. (Селигер 7: 62–63). Раньше серо́ жили. У нас-то сильно-то серо́ не жили. Жили люди серо́, работали, трудились, ничего перед собой не видели. арх., карел. (СРГК 6: 74). В сочет. Ни серо ни бело ʻни хорошо, Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 219 ни плохо, среднеʼ. Вот она [дочь] так и прожила с ним ни серо, ни бело. Так и живешь ни серо́, ни бело — как придётся. арх., карел. (СРГК 6: 74). Се́рость. У меня в деревне серость одна была, все бедно жили; всю жизь в серости были. новг. (НОС 2010: 1079). е) ʻОчень мрачный, без всякой радости, надежды на улучшениеʼ: Ой, го́ре-горе, се́рое го́ре. арх. (БД АОС). ж) ʻСтарый, давно бывший в употреблении, пользованииʼ: Се́ра такая одежа. Раньше всё в серой одеже ходили. Всё се́рое-се́рое, все старое, так и се́рое. (СРГК 6: 74). Необходимо также упомянуть, что в семантическом составе лексемы присутствует сема ʻпогребальный, траурныйʼ, реализующаяся в деривате серя́к. При описании траурного костюма в Рязанской области отмечалось, что его составлял «белый чистый платок, серя́ к чистый, белые онучи и лапти». Серяко́ м называли одежду будничную, обыденную, светлых оттенков. Н. И. Лебедева также указывала, что одежда «по горю» была светлая, без особых украшений [Русские 2009: 177]. Синонимическим значением обладает прилагательное седой: седой [цвет] и этот тоже по-печальному носится. А не по-печальному: красный, голубой, зеленый, розовый, желтый — это вот цвят уж носится по-красному. рязан. 1960–1963. (СРНГ 29: 313). Лексема серый способна реализовывать в говорах значение ʻне соответствующий по качеству существующим требованиям; плохого качества, не первого сортаʼ, которое, отметим, также является архаическим и отмечено в памятниках XVII в.: Климко… взялъ у того Костянтина Кармакина три половинки сукна ластовъ соли сѣрой. 1654 г. Явилъ Пётръ Ивановъ снъ Канецкои немчинъ.н. стоп бумаги писчеи,.и. бочекъ соли сѣрой. 1663 г. От коросты и свербежу у малых детеи на главе тем же мазать да обвязать серою бумагою. XVII в. Также в сочет.: серая заячина, серая капуста, серое сукно, серый ладанъ. (СлРЯ XI–XVII 24: 93). 220 Е. В. Колесникова В говорах данное значение представлено в следующих ЛСВ: Серая икра. Икра белорыбицы — белуги и севрюги. Серая икра белуги и севрюги менее вкусна и скорее портится, чем … зернистая рассыпчатая черная икра от осетра и шипа. Р. Урал, 1975. Серая крупка. Мука низшего сорта [?]. «Из перекройки, из которой идет мелкая крупка, отделяется серая крупка (наверх заносится только белая крупка, а серая употребляется в серокуличную». Орл., 1851. Серая мука. Пшеничная мука, смолотая обыкновенным способом на ветряной мельнице. Белг. Курск., 1926. Серый воск. Воск второго сорта. Серый воск всегда темного цвета. Кубан., 1973. Серое молоко. Водянистый, слабоокрашенный (о цвете молока). Молоко стало серое, как вода. Верхнелен., 1965. (СРНГ 37: 226–227). Се́рые яблоки. Недозрелые яблоки. Новгородцы серые яблоки привозили, кислые, невызревшие. тверск. (Селигер 7: 62–63) Серая капуста. а) Верхние зеленые листья капусты. Даль. Серую капусту изрубил всю. яросл. (ЯОС 9: 28–29). Листья капусты не вполне созревшие, слабо или вовсе не завитые в кочан. Капуста только серая, это сварила я серой капусты, сметаны ложку положу, так не наешься. Костром., 1975. (СРНГ 37: 227). Как клубок маленький, так там белой [капусты] мало, не дошла, серая еще. Кочан сам серый, ну, зелёный, а клубень сам завивается белый. (СРГК 6: 74). Се́рое сено. Сено, которое в процессе заготовки попало под дождь, не первого сорта. Наста́вят се́рого се́на, и всё. Как не намо́цит, ско́ро всыха́ёт, а намо́цит — не зелёно, се́ро. арх. (БД АОС). б) Серая сечка. Квашеная капуста из верхних зеленых листьев, употребляемая обычно на щи. Серой сечки на щи сделаю. Любим. Яросл., 1990. То же, что серая сечка. Вот зеленую нарубят, получается квашеная серая капуста. Яросл., Костром., Калуж., Ряз. Серые листья. Верхние зеленые листья капусты. Раньше нарубали кадку серых листьев на зиму, щи только из серых листьев варили. Новосиб., 1978. Серые щи. То же, что серые листья. На базаре продают серые Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 221 щи. Яросл. Яросл., 1990. (СРНГ 37: 227). Очень вкусно серые щи; осенью капусту тюкают, одни зелёны листья. Варили всё время щи, щи из серой капусты и сухая рыба, полубелые серые щи. Хряпа — лист зелёный капустный. В магазине чистая капуста, а хряпу на щи серые… они с мясом со свинины. тверск. (Селигер 7: 62–63). Серые щи с зелёного крошева делаются, с капусты не белой лист, а зелёное листовье. Серые щи варили с крошева, варишь мяса, картошку. Серы шти-то, капусту сажают, режут, теперь названье-то им силос. волог. новг. (СРГК 6: 74). Сера капуста. Прозвище. «Так зовут гимназистов». Влад. Влад., Второе Доп., 1905–1921 (СРНГ 37: 227) Подчеркнем, что данное значение в говорах активно реализуют прилагательные желтый, зеленый, синий [Колесникова 2021а; 2021б; 2022]. Прилагательное серый способно реализовывать в диалекте сему ʻмутный, непрозрачныйʼ в устойчивом сочетании серая вода ʻнеизлечимая слепота у лошадейʼ (СРНГ 37: 227), и также входит в семный состав прилагательных синий и зеленый в диалектном языке [Колесникова 2021а: 135; Колесникова 2022: 201]. Отдельно отметим сочетание серое вино ʻводкаʼ яросл. (ЯОС 9: 28–29). Известно, что во Франции серый цвет часто используется для характеристики выпившего человека, «серым» называют того, кто много выпил и у кого произошло «затемнение рассудка» [Барышева 2010: 104]. В говорах сочетание «серое вино» полностью совпадает по значению с сочетаниями «синее вино», «белое вино», «зеленое вино» [Колесникова 2021а: 135; Колесникова 2022: 201]. Прилагательное серый в говорах обладает иным семантическим потенциалом, чем в литературном языке: большим составом сем, широкой сочетаемостью, другим набором парадигматических оппозиций. Прилагательные седой и серый, по терминологии Е. А. Нефедовой [Нефедова 2008], можно считать междиалектными синонимами, сформировавшимися в результате семантической деривации. В диалекте прилагательное серый также может вступать и в синонимические Е. В. Колесникова 222 отношения с общерусскими прилагательными сивый, сизый, желтый, зеленый, синий. Колоратив серый в большинстве случаев обозначает достаточно светлые, близкие к белому, оттенки цвета, однако диалектный материал показывает, что в говоре обнаруживается иное восприятие серого цвета. В большинстве случаев анализируемое цветообозначение характеризует скорее негативное состояние в оценочной системе народного сознания, а не нейтральное, как считают некоторые исследователи: эпитет серый имеет значение ʻнекийʼ, ʻкакой-тоʼ, ʻнейтральныйʼ, ʻне имеющий отношения ни к «своим», ни к «чужим»ʼ [см. Пименова 1985: 129]. Литература Барышева Я. А. Когнитивный механизм серого цвета в культуре народов мира // Вестник Бурятского государственного университета. Философия. 2010. № 10. С. 101–106. Бахилина Н. Б. История цветообозначений в современном русском языке. М.: Наука, 1975. 287 с. Бородина М. А., Гак В. Г. К типологии и методике историкосемантических исследований (на материале лексики французского языка). Л.: Наука, 1979. 232 с. Вендина Т. И. Символика цвета сквозь призму словообразования // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 1998 / отв. ред. И. А. Попов. СПб.: ИЛИ РАН, 2001. С. 11–31. Кожемякова Е. А. История формирования семантики прилагательных-цветообозначений в русском языке: дис. … канд. филол. наук. Нижний Новгород, 2001. 209 с. Колесникова Е. В. Некоторые особенности семантики прилагательного зеленый в русских говорах // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН. Вып. 2. Диалектология / отв. ред. выпуска О. Е. Кармакова. М.: Нестор-История, 2021а. С. 132–142. Колесникова Е. В. Семантика прилагательного желтый в русских говорах // Лексический атлас русских народных говоров (Ма- Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 223 териалы и исследования) 2021 / отв. ред. С. А. Мызников. СПб.: ИЛИ РАН, 2021б. С. 207–224. Колесникова Е. В. Семантика прилагательного «синий» в русских говорах // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2022 / отв. ред. С. А. Мызников. СПб.: ИЛИ РАН, 2022. С. 188–216. Кульпина В. Г. Лингвистическая цветология: от истории к современности цветовых концептосфер. М.: Макс Пресс, 2019. 285 с. Лесников С. В., Мызников С. А., Королькова М. Д. Русский диалектный гизаурус: основные источники // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2019 / отв. ред. С. А. Мызников. СПб.: ИЛИ РАН, 2019. С. 425–497. Нефедова Е. А. Многозначность и синонимия в диалектном пространстве. М.: Макс Пресс, 2008. 464 с. Пименова М. В. Цветовой фольклорный эпитет в контексте «Слова о полку Игореве» // Язык русского фольклора. Петрозаводск: Изд-во ПГУ, 1985. С. 125–131. Пищальникова В. А. Некоторые особенности функционирования цветовых прилагательных в русских говорах // Исследования по семантике: Лексическая и фразеологическая семантика. Вып. 8. Уфа: БГУ, 1982. С. 126–131. Русские Рязанского края / отв. ред. С. А. Иникова: в 2 т. М.: Индрик, 2009. Суровцова М. А. К истории выражения цветовых значений в древнерусском языке XI–XVI вв.: дис. … канд. филол. наук. М., 1967. 253 с. Тер-Минасова С. Г. Язык и межкультурная коммуникация. М.: Слово, 2000. 624 с. Чирнер Х. Семантический объем прилагательных, обозначающих цвет, в русском языке в сопоставлении с немецким: дис. … канд. филол. наук. М., 1973. 214 с. 224 Е. В. Колесникова The Semantics of the Adjective Seryj (‘Grey’) in Russian Dialects Еlenа V. Kolesnikova V. V. Vinogradov Institute of Russian Language, RAS

The object of the research is the semantic structure of the All-Russian adjective “seryj” (‘grey’) in the Russian dialects, sampling from the Russian dialectal hypertext thesaurus serving as the data source for analysis. The semantic scheme of the adjective “seryj” (‘grey’) in the modern dialects is significantly larger than in the Standard Russian language, the color naming has another range of paradigmatic oppositions. The adjectives “sedoj” (‘silver-haired’) and “seryj” (‘grey’) may be considered as the inter-dialectal synonyms which were formed as a result of semantic derivation. In dialects the adjective “seryj” (‘grey’) may also enter into synonymic relationship with the All-Russian adjectives “sivyj” (‘gray’), “sizyj” (‘dove-colored’), “želtyj” (‘yellow’), “zelenyj” (green), “sinij” (‘blue’). The dialectal material shows that yet another perception of grey color is revealed in the Russian dialects. In most cases the analyzed color naming characterizes more likely the negative state in the evaluation system of the ethnic consciousness and not neutral as some researchers believe. Key words: semantics, all-Russian word, color designation, Russian dialects. References Bahilina N. B. Istoriya cvetooboznachenij v sovremennom russkom yazyke [History of color designations in Modern Russian]. M.: Nauka, 1975. 287 p. Barysheva YA. A. Kognitivnyj mekhanizm serogo cveta v kul’ture narodov mira [The cognitive mechanism of gray color in the culture of the peoples of the world] // Vestnik Buryatskogo gosudarstvennogo universiteta. Filosofiya [Buryat State University Herald. Philosophy]. 2010. № 10. Pp. 101–106. Семантика прилагательного «серый» в русских говорах 225 Borodina M. A., Gak V. G. K tipologii i metodike istoriko-semanticheskih issledovanij (na materiale leksiki francuzskogo yazyka) [On the typology and methodology of historical and semantic research (based on French data)]. L.: Nauka, 1979. 232 p. CHirner H. Semanticheskij ob”em prilagatel’nyh, oboznachayushchih cvet, v russkom yazyke v sopostavlenii s nemeckim: dis. … kand. filol. nauk [Semantic volume of adjectives denoting color in Russian in comparison with German: PhD thesis]. M., 1973. 214 p. Kolesnikova E. V. Nekotorye osobennosti semantiki prilagatel’nogo zelenyj v russkih govorah [Some semantic peculiarities of the adjective zelenyj ‘green’ in Russian dialects] // Trudy Instituta russkogo yazyka im. V. V. Vinogradova RAN. Vyp. 2. Dialektologiya [Proceedings of the Institute of the Russian Language of the Russian Academy of Sciences. Issue 2. Dialectology] / otv. red. vypuska O. E. Karmakova. M.: Nestor-Istoriya, 2021a. Pp. 132–142. Kolesnikova E. V. Semantika prilagatel’nogo «sinij» v russkih govorah [The semantics of the adjective sinij (‘blue’) in Russian dialects] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical atlas of Russian folk dialects (Materials and research)] 2022 / otv. red. S. A. Myznikov. SPb.: ILI RAN, 2022. Pp. 188–216. Kolesnikova E. V. Semantika prilagatel’nogo zheltyj v russkih govorah [The semantics of the adjective zheltyj ‘yellow’ in Russian dialects] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical atlas of Russian folk dialects (Materials and research)] 2021 / otv. red. S. A. Myznikov. SPb.: ILI RAN, 2021b. Pp. 207–224. Kozhemyakova E. A. Istoriya formirovaniya semantiki prilagatel’nyh-cvetooboznachenij v russkom yazyke: dis. … kand. filol. nauk [The formation history of the color designation semantics in the Russian language. PhD thesis]. Nizhnij Novgorod, 2001. 209 p. Kul’pina V. G. Lingvisticheskaya cvetologiya: ot istorii k sovremennosti cvetovyh konceptosfer [Linguistic colorology: from History to modernity of color conceptospheres]. M.: Maks Press, 2019. 285 p. Lesnikov S. V., Myznikov S. A., Korol’kova M. D. Russkij dialektnyj gizaurus: osnovnye istochniki [Russian dialect hypertext thesaurus and its primary sources] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical atlas of Russian folk dialects (Ma- 226 Е. В. Колесникова terials and research)] 2019 / otv. red. S. A. Myznikov. SPb.: ILI RAN, 2019. Pp. 425–497. Nefedova E. A. Mnogoznachnost’ i sinonimiya v dialektnom prostranstve [Polysemy and synonymy in the dialect space]. M.: Maks Press, 2008. 464 p. Pimenova M. V. Cvetovoj fol’klornyj epitet v kontekste «Slova o polku Igoreve» [Color folklore epithets in the context of “The Tale of Igor’s Campaign”] // YAzyk russkogo fol’klora [The language of Russian folklore]. Petrozavodsk: Izd-vo PGU, 1985. Pp. 125–131. Pishchal’nikova V. A. Nekotorye osobennosti funkcionirovaniya cvetovyh prilagatel’nyh v russkih govorah [Some functional features of color adjectives in Russian dialects] // Issledovaniya po semantike: Leksicheskaya i frazeologicheskaya semantika [Semantic research. Lexical and phrasal semantics]. Vyp. 8. Ufa: BGU, 1982. Pp. 126–131. Russkie Ryazanskogo kraya [Russians of the Ryazan region] / otv. red. S. A. Inikova: v 2 t. M.: Indrik, 2009. Surovcova M. A. K istorii vyrazheniya cvetovyh znachenij v drevnerusskom yazyke XI–XVI vv.: dis. … kand. filol. nauk [On the history of the expression of color values in the Old Russian language from the 14th to the 16th century. PhD thesis]. M., 1967. 253 p. Ter-Minasova S. G. YAzyk i mezhkul’turnaya kommunikaciya [Language and intercultural communication]. M.: Slovo, 2000. 624 p. Vendina T. I. Simvolika cveta skvoz’ prizmu slovoobrazovaniya [Color symbolism in word formation] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical atlas of Russian folk dialects (Materials and research)] 1998 / otv. red. I. A. Popov. SPb.: ILI RAN, 2001. Pp. 11–31. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 227–244 Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР (ШАРЫ) в диалектной лексике Елена Валентиновна Колосько Институт лингвистических исследований РАН

В данной публикации освещаются некоторые аспекты лексикографического представления просторечно-диалектного слова в диалектном словаре. Проводится анализ устойчивых сочетаний и идиоматических выражений с целью выяснения правомерности их помещения в диалектном словаре вопреки правилам словарной работы, поиска обоснования порядка расположения слов в исходной форме устойчивого сочетания, порядка расположения производных форм и переносных значений некоторых продуктивных сочетаний. Нами приводится пример семантико-мотивационного анализа устойчивых выражений и фразеологизмов со словом шары́ — ‘глаза’ на базе значений, образующих мотивационные основы для переосмысления действий человека, выражения эмоций и оценки действий человека. Ключевые слова: диалектная лексикография, устойчивые словосочетания, мотивационный анализ, просторечная лексика. В методологии лингвистической науки XXI в. прочно закрепился системный подход к описанию и изучению лексических средств языка, который «подразумевает наличие сложной и многоцветной гаммы переходных, пересекающихся явлений. Системный анализ вследствие этого предполагает в первую очередь выявление элементов исследуемой системы, затем описание структуры, а на завершающем этапе выяснение функциональных свойств системы» [Бабенко 1995: 6]. В этом направлении движется и современная диалектология 228 Е. В. Колосько и диалектная лексикография: «отказ от прежнего атомистического (в том числе дифференциального) подхода к изучению диалектной лексики, ориентация на системность делает реальной возможность по-новому взглянуть на ономасиологическое и словообразовательное устройство отдельных участков лексический системы языка» [Мызников 2011: 20]. Согласно Проекту Словаря русских народных говоров, «единственным объектом дифференциального диалектологического словаря является слово, имеющее локальное распространение и в то же время не входящее в словарный состав литературного языка в любую его разновидность» (Проект СРНГ: 22). Но если раньше словарники-диалектологи старались провести четкие разграничения между литературной, просторечной и диалектной лексикой, то в настоящее время превалирует функционально-системный подход, при котором выделяется в «особое производство» диалектно-просторечная лексика. По определению О. И. Блиновой, под этим термином понимается лексика, используемая в системе диалекта и в просторечии [Блинова 1972: 102]. Особенно ярко синтагматическая целостность литературной, просторечной и диалектной лексики проявляется в устойчивых словосочетаниях с нейтральной оценочностью (наименования растений, игр, различных изделий и др.) и в эмотивной, в частности идиоматической лексике. Устойчивые сочетания — наименования игр со словом шар — ‘мяч’ По результатам составления Словаря русских народных говоров (СРНГ) на базе картотеки и диалектных словарей слово шар имеет в говорах восемь омонимов. Это существительные, междометия и несколько фонетических вариантов заимствованной лексики. Первый омоним представляет собой большую группу слов, объединенных понятием, наиболее близким к литературному значению слова шар ‘всякий предмет, имеющий форму геометрического тела, образующего круг возле своего диаметра’. Так назывались в говорах различные предметы круглой формы: игральный мяч, ловушка на медведя, бочонок для винограда и другие. В БАС имеется Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР... 229 указание на значение ‘предмет из дерева, слоновой кости и т. п. для игры в крокет, бильярд и т. п.’ (БАС 17: 1271). Игра с мячом занимала немаловажное место в крестьянском обиходе, поэтому в составе диалектной лексики распространены названия различных игр. В материалах пермского краевого сборника читаем о популярной в конце XIX — начале XX в. игре: «Лет 30 назад можно было видеть женатых мужиков, играющих в бабки, в мяч или в шар и бабу». Охан. Перм., 1924. В диалектных материалах можно найти наименования популярных игр: игра в шара́ , игра в шара́ и ба́ бу, игра ша́ром в котле́, игра ша́ ром в уго́н, игра ша́ ром по ла́ нам, игра шар-мазло́ и др. В этих устойчивых словосочетаниях употребляется литературное слово шар в значении ‘деревянный игральный мяч’, но вместе с тем используется и диалектная лексика, например, котёл, мазло́, лан — ‘ямка, в которую закатывают шары’ (СРНГ 15: 102; 17: 298). Некоторые из этих слов и словосочетаний отсутствуют в СРНГ. Например, слово лан не приводится, но есть производное слово ла́ нка; в статье на слово ба́ ба отсутствует наименование игры в шар. Мы можем предположить, что слово ба́ ба в сочетании игра́ ть в шар и ба́ бу является наименованием водящего, на которого пал жребий. По данным СРНГ, слово ба́ ба «в играх обозначает последнего, на которого пал выбор прислуживать» Тихв. Петерб., 1850 (СРНГ 2: 14). Слова уго́н в сочетании игра́ ть шаром в уго́н мы не находим в словарной статье на слово уго́н. Единственная подсказка — сочетание гна́ ть в уго́н, которое у Даля обозначает ‘налетая, настигая, сильно преследуя, догонять кого-л.’ (Даль 4: 943). При указании на наименования игр в диалектном словаре мы приводим пространные цитаты из архивных материалов, так как там имеются интересные этнографические данные о том, когда и в каких условиях, с какими правилами проводились эти игры. Кроме того, в текстах присутствует диалектная лексика, пропущенная ранее при составлении СРНГ. Причиной пропусков часто является недостаточная первичная обработка обширных картотечных материалов. В данном случае 230 Е. В. Колосько тексты с описанием игр в шар имеются в карточках только на слово шар. Приведем отрывки иллюстративного материала из рукописи собирателя Городцова, предоставлявшего в начале XX в. сведения для Этнографического отдела императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. «Играющие вооружаются калдаями и кочережками, бросают в котёл деревянный шар» Ряз. Ряз., Городцов, 1902. Кочере́жка, вероятно, является словообразовательным вариантом слова кочерга́ в значении ‘палка с загнутым нижним концом для игры в шары’. Слово кочерга́ взято явно из того же источника — Ряз. Ряз., 1902 (СРНГ 15: 126). Но словоформа кочере́жка отсутствует в тексте словаря. Далее: «Играющие делятся на две партии. Один из начинающей партии (самый ловкий) берет шар и кладет его на черту. Прочие становятся улицею одна сторона против другой». Сочетание станови́ться у́лицею отсутствует в СРНГ. «Когда шар дойдет до какой-нибудь черты, то выигравшие партию кричат шла». Этот возглас — слово с затемненной мотивировкой — является, вероятно, усеченной фразой, данные о которой отсутствуют. Еще один пример из уральского словаря: «Провинившегося в игре казачонка берут на шары, на палы [ударение отсутствует], хватают за руки и за ноги и опускают на ряд разложенных на земле палок и как валёк по скалочке катают виновника по палочкам; при таком наказании важна не физическая боль, а нравственная». За наукой дело не стало — тут же в кругу, при всём честном народе, разложили Терского на шары, на палы и откатали голубчика. Урал., Железнов, 1899. Малеча, 1978. Устойчивое сочетание брать на шары́ , на палы́ отсутствует в статье на слово па́ ла (па́ лы). Оно будет дано в статье на слово шар. Интересно, что слово отката́ ть отмечено в СРНГ, но только со значением ‘наказать розгами’ (СРНГ 24: 198). Таким образом, помещая в диалектном словаре сочетания со словом шар с расширенными иллюстрациями, мы вводим в научный обиход дополнительную диалектную лексику, относящуюся к определенной тематической группе ИГРА В МЯЧ. Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР... 231 К значениям ‘игральный деревянный мяч’ и ‘футбольный мяч’ примыкают фразеологические выражения — диалектные варианты известного выражения хоть шаро́м покати́ — ‘ничего или никого нет, совершенно пусто’ (БАС 10: 845). Шар шаро́м покати́. Да у его никого [никакого имущества] нету, шар шаром покати. Омск, 1993. Шаро́м кати́ и шаро́м покати́сь. Не могу я те возвернуть деньги, нет их у меня, шаром кати. Приурал. Уральск., 1946. Небель — шаром покатись. Чапаев. Уральск.,1947. И, наконец, усеченное шар шаро́м. Барина обокрали. Прибежали, посмотрели: шар шаром. Тавд. Свердл., 1926. Фразеологизм подка́ тывать шары — ‘подлизываться, втираться в доверие’ отмечен во владимирских говорах. Ты мне шары не подкатывай! Шуйск. Влад., 1932. Несмотря на единичную фиксацию, эта идиома не является полностью окказиональной. В СРНГ представлено синонимичное выражение с глаголом подка́ тывать — подка́ тывать колёса — ‘подлизываться, подольщаться с корыстнымии целями’. Свердл. (СРНГ 28: 28). Эти диалектные фразеологизмы, возможно, имеют еще незафиксированные варианты или они появятся в будущем. Это вполне вероятно, так как они являются результатом расширения метафоры подкатывать к кому-л.— ‘угодливо обращаться к кому-либо, добиваясь, домогаясь чего-либо’, распространенной в современном просторечии (БАС 10: 385). В Акчимском словаре пермских говоров фразеологизм понести́ шары́ отнесен к значению слова шар ‘глаз’ и толкуется как ‘пойти к кому-л., куда-л.’. Но существует, судя по содержанию иллюстрации, вероятная связь с фразеологизмом подка́ тывать шары́ . Если разругаемся, так зачем я шары-те понесу?! Должна же совесть гражданская быть! А есть такие: выругает, выругает и к тебе же идет. (Акчим. сл. 6: 218). Возможно, здесь говорится о недопустимости лицемерного поведения с корыстными целями. Свободные и устойчивые сочетания со словом шар — ‘глаз’ 232 Е. В. Колосько К первой группе значений слова шар относится и наименование глаза человека, которое в Словаре современного русского языка отмечено только в форме множественного числа шары́ с пометой грубо простореч. Диалектные и фольклорные источники свидетельствуют о бытовании формы единственного числа шар — ‘глаз’ с нейтральной эмоциональной оценочностью, впервые зафиксированой в Пермской губернии в 1830 г., а затем и в пермском словаре современных говоров: Глаза косые: один шар в потолок, другой на волок. Красновишер. Перм., 2011. Очевидно, что появилось это слово значительно раньше, в разговорной речи, в фольклоре. Например, в былине: Ты лети моя стрела да всё калёная. Разлетись Соловеюшку во правый шар, Раздроби его всю буйну голову. Низ. Печор., Астахова, 1951. В форме множественного числа слово шары́ — ‘глаза’ употребляется во многих говорах и зачастую с нейтральной оценочностью, без повышенной экспрессии. Возможно, присутствует слегка ироничная самооценка. Шары мои не видят, много тут напорешь. Сам спать хошь: шары уж закатываются. Низ. Печора., 2005. Положительную оценку слово имеет в таких контекстах, как: Галя красива, глазищи большие, шары. Медвежьегор. Карел., 2005. Однако подавляющее большинство фиксаций связано с бранной лексикой, где слово шары́ обозначает широко раскрытые, выпученные глаза. Бу́льки, бу́ркалы, бу́ркалки, гляде́лки, глазена́ пы, зе́нки и шары́ — неполный список просторечных и диалектных слов, являющихся полными синонимами. В арсенале бранной лексики находится большое количество устойчивых сочетаний с глаголами и словом глаза́ и грубо-просторечным словом шары́ . Эта группа объединяет лексику, отражающую чаще негативное отношение к человеку с большими навыкате глазами (эстетическая оценка), к человеку, бесцеремонно разглядывающему кого-, что-л. (этическая оценка) или к человеку, подозреваемому в сглазе, навлекающему несчастье (прагматическая оценка). Первичная эстетическая оценка влечет за собой прагматическую оценку. По данным диалект- Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР... 233 ных контекстов, вызывает порицание невнимательный, рассеянный человек, смотрящий по сторонам, праздный зевака. Дальнейшее семантическое расширение у сочетаний с глаголами, обозначающими бесцельное рассматривание чего-л., происходит за счет резко негативного отношения к безделью, непослушанию. Эти наиболее распространенные представления тесно связаны между собой, что позволяет использовать целый комплекс значений, применяя один из словообразовательных вариантов слова или фразеологизма. Так, бранному разговорному слову пучегла́ зый — ‘имеющий большие, выпученные глаза’ и ‘в знач. сущ. о человеке, рассматривающем кого-, что-л.’ (БАС 11: 1768) соответствует диалектное пучеша́ рый — 1) ‘имеющий большие, выпученные глаза’. Каин. Том., 1913. Краснояр., Тобол. Кого он экой пучешарый? Не тарашь свои зенки пучешарые! Свердл., Урал. О, стерва пучешарая! Урал., 1939. // Пучеша́ рый, в знач. сущ. Бранно. ‘О человеке рассматривающем кого-, что-л.’ Всё подглядывает пучешарый. Хакас. Краснояр., 1970; 2) ‘Беззастенчивый, бесцеремонный’. Тобол., 1917; 3) ‘Рассеянный, невнимательный человек, разиня’. Стоит пучешарый и не смотрит — вылил молоко-то. Нижнетавд. Тюмен., 1984. (СРНГ 33: 168). Устойчивые выражения и фразеологизмы со словом шары́ — ‘глаза’ Приведем пример семантико-мотивационного анализа устойчивых выражений и фразеологизмов со словом шары́ на базе значений, образующих мотивационные основы для переосмысления действий человека, выражения эмоций и оценки действий человека. Для анализа используются сочетания, обозначающие движения глаз: широко раскрыть глаза, поднять глаза вверх, вращать глазами и др. Некоторые из них имеют литературный аналог, отличаются только заменой компонента глаза́ на просторечное слово шары́ . Но есть и отличия в семантике диалектных сочетаний. Так, свободное сочетание закры́ ть шары́ в результате переноса на основании смежности значений получило новое значение ‘задремать, заснуть’ с нейтральной оценкой Приангар., 1926. Перм. Объединенные 234 Е. В. Колосько в семантические группы по мотивационным основам устойчивые сочетания образуют комплексы взаимозаменяемых или объединенных деривационными отношениями сочетаний. Первая выделенная группа сочетаний мотивирована эмоциональной напряженностью (удивлением, испугом), сопровождаемой широким раскрытием глаз. Синонимический ряд ведущих глаголов таких сочетаний включает множество разговорных и просторечных слов, выражающих экспрессию и оценку: вы́ катить, вы́ лупить, вы́ пучить, вы́ пятить, вы́ таращить, разу́ть и др. Сочетаниям вы́лупить шары́, вы́пучить шары́, пя́лить шары́ соответствуют литературные аналоги со словом глаза, отмеченные в БАС как просторечные (БАС 2: 1098; БАС 11: 1817). Грубо-просторечному разу́ть глаза́ соответствует выражение разу́ть шары́ . К выражению пя́лить глаза́ есть диалектный вариант пе́лить шары́. Чего ты шары-те пелишь? Что за невидаль? Перм., 1856. Не имеют литературных аналогов сочетания вы́ пятить шары́ , вы́ ставить шары́ , ши́ рить шары́ , вы́ свистать шары́ . Поди-ко, шары высвистал Чё-ко понимат! Красновишер. Перм., 2011. Отмечен развернутый фразеологизм выпучить шары, хоть коли — ‘смотреть не мигая на что-л.’ Пинеж. Арх., 1852. Развитие семантики подобных выражений в говорах приводит к появлению таких значений, как ‘принимать грозный или бравый вид, широко раскрыв глаза’: Шары-ти ширит, ругается. Перм., 2008. Очевидно, связано с суеверными представлениями крестьян о сглазе выражение довылупа́ ть шары́ в контексте: Доходила, довылупала шары-то. А вот портят такие. Красновишер. Перм., 2011. К этой группе сочетаний тесно примыкает и даже накладывается на нее группа с идентичной лексикой и семантикой, но с расширенной синтаксической моделью — сочетание слова шары́ и глагола с дополнением на кого-л. в значении ‘смотреть (посмотреть) на кого-л. широко раскрытыми глазами’. В литературном языке это сочетания уставить глаза, таращить глаза. Этим сочетаниям полностью идентично вы- Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР... 235 ражение выпучить шары́ на кого-, что-л. Однако в литературном языке нет таких выражений со словом глаза, как: выворотить шары́ на кого-л., выкругливать шары́ на кого-л., вылупить шары́ на кого-л. Я как увидела, так и шары вылупила на такую невидаль. Усол. Перм., 2002. Менее широко распространена (отмечена только в печорских и пермских говорах), но имеет разветвленную семантическую структуру группа устойчивых выражений с глаголами, обозначающими движение глаз в разные стороны. Выражения шары́ на про́волоке у кого-л., шары́ на про́волоке бегают, шары́ ве́ртятся у кого-л. и верте́ть шара́ ми имеют общую исходную семантику, основанную на неодобрительной оценке того, у кого «бегают» глаза, но развивают свой собственный семантический потенциал. Шары́ на про́волоке (бегают) — говорят в пермских говорах о человеке с неестественно выпученными глазами и о бойком человеке. Шары́ ве́ртятся у кого-л.: а) кто-л. быстро переводит взгляд с одной стороны на другую; б) кто-л. высматривает что-л., задумывая кражу или другое преступление; в) о ветреном, легкомысленном человеке. Верте́ть шара́ ми: а) смотреть по сторонам, высматривая кого-, что-л.; б) смотреть по сторонам вместо того, чтобы смотреть в нужную сторону; в) отводить глаза, отворачиваться от кого-л.; г) изворачиваться, лгать. А она не признается, вертит шарами, будто и не брала Словообразовательный и семантический варианты объединились в выражении отверте́ть шара́ ми — не признать свою вину, изворачиваясь, лжесвидетельствуя. Я и свидетеля привела, а она отвертела шарами и осталась права. Она шарами отвертела, отморгалась да и все. Низ Печора, 2008. Параллельное семантическое развитие шло под влиянием негативной оценки действия человека, который не смотрит в нужную сторону. Замкнутая в определенном лексическом составе группа идиом загибать (загнуть) глаза (шары) основана на семе ‘движения глаз в сторону или вверх’. Движение глаз в сторону кого-л. мотивирует значение ‘засматриваться’. За- 236 Е. В. Колосько гиба́ ть глаза́ — ‘засматриваться’. Охан. Перм., 1930 (СРНГ 9: 360). Загиба́ ть шары́ — ‘засматриваться, обращать внимание на кого-л.’. Чё шары-то загибашь на вечёрках, на парней глазеть. Пышм. Свердл., 1996. Загну́ть шары́ — ‘пристально поглядеть на кого-л.’. Я то и гляжу — идут каки-то все, шары загнули, знают, видно, меня. Усол. Перм., 2002. Вариант этого фразеологизма залупи́ть шары́ — ‘засмотревшись на что-л., проявить невнимательность’ занимает промежуточное положение, объединяющее две семантические модели. Иду, шары-те залупила — тресь! На бабу-то налетела. Красновишер. Перм., 2011. Ср. Залупа́ ть — ‘поднимать, задирать что-л.’ (СРНГ 10: 224). Движение глаз вверх мотивирует значение ‘высоко подняв голову, не замечать что-л. перед собой’. Загну́ть шары́ : Ниче не видит! Шары загнёт и бегат. Красновишер. Перм., 2011. Под ноги не глядит, шары-те загнул, дак то и расшибся. Перм. 2002. В этом значении отмечен фразеологизм с лексическим расширением Загну́ть шары́ на баню. Загнул шары на баню, вот и не слыхал. Добрян. Перм., 2002. Значение ‘перестать обращать внимание на кого-, что-л.’ является производным. Шары загнул, загулял, загулял, к другой ушел. Перм. 2002. Дальнейший семантический сдвиг произошел от значения ‘перестать обращать внимание на кого-, что-л.’ к значению ‘перестать слушаться кого-л.’. Одновременно варьируется и глагол Заломи́ть шары́ . О проклята! Заломила шары-те и полетела! Красновишер. Перм., 2011. Возможно, второе значение фразеологизма залупи́ть шары́ — ‘согласиться с чем-л. без раздумий’ включает сему ‘перестать обращать внимание на традиции’. Нынче и хорошо делают, что замуж не идут. А то жених невесту не знает, невеста жениха. Залупит шары и идет (замуж). Красновишер. Перм., 2011. Последующее переосмысление данной семантической модели — значение ‘бездельничать’. Внук-от мой втору неделю шары загибат. Пышм. Свердл., 1996. В одном из вариантов используется синонимичный и созвучный глаголу загиба́ ть глагол задира́ ть. Задира́ ть Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР... 237 шары́ — ‘бездельничать’. Раньше-то шары не задирали, некогда было. Паря этот задират шары, когды все на покосе. Пышм. Свердл., 1996. Довольно разнообразны сочетания с глаголами физического воздействия. Фразеологизмы все шары вытрясти — ‘о плохом самочувствии после тряской дороги’; все шары потерять, все шары выреветь по кому-л. — ‘испортить зрение от частых слез’ имеют одинаковый набор компонентов, смысл меняется благодаря глаголам. Здесь очевидна единая фразеомодель и ее разнообразное наполнение. Наиболее распространены сочетания со значением ‘ударить по лицу’, дать по шара́ м или дать ша́ ра — ‘ударить по лицу’ (Шара дать — дать по морде. Шуйск. Влад., 1920) и более широким значением ‘побить, наказать кого-л.’: наби́ть шары́ кому-л., напласта́ ть шары́ кому-л., насвиста́ ть по шара́ м кому-л., тыкать (наты́ кать) в шары́ кому-л., отбуткать шары, отбучкать шары, насгиба́ть шары́ кому-л. Ты опять, углан не слушаешься! Мать-та опять насгибат тебе шары-те. Раньше отбуткают шары-те чем попало, а все равно робишь, хоть ревешь, плохо видишь, а робишь. Вот если я бегу по воду, взад-вперед, ни на кого не гляжу, а то мне отбучкают шары-те. Соликам. Перм., 1973. Фразеологизмы нали́ть в шары́ кому-л. — ‘сказать правду в глаза кому-л.’, тыкать шары́ кому-л. — ‘говорить правду кому-л.’, чи́стить шары́ кому-л. — ‘сильно ругать, бранить кого-л.’ имеют семантические различия и различные глагольные компоненты, но их объединяет сема ‘словесное воздействие лично на кого-л., в лицо, в глаза’. К этой небольшой группе фразеологизмов принадлежит и поговорка хоть в шар тычь кому-л, а он всё своё! — ‘о бесполезности внушения кому-л. чего-л.’ Урал, 1934. Интересное развитие в печорских говорах получило сочетание обморо́зить шары́ от свободного сочетания в значении ‘переохладить, заморозить глаза’ (Хорошенько одевайся, шары-ти не обморозь. Гли, как шары-ти обморозила, ресницы белы. Низ. Печора, 2008) к устойчивому сочетанию с перенос- 238 Е. В. Колосько ными значениями ‘напиться спиртного, опьянеть’ и ‘сделать что-л. не глядя, неловко, неосторожно’. Поди налей олифы в краску, а он налил нашатырный спирт, шары-ти обморозил что ли. Параллельно развилось значение ‘потерять стыд, совесть’: Ему уже ничего не стыдно, шары-ти обморозил. Дальнейшая трансформация видимо популярного выражения обморо́зить шары́ — шары́ обморо́жены у кого-л. с переносными значениями ‘о неловких движениях кого-л.’ (Ну, ведро пролил, шары-ти обморожены ли что) и ‘о том, кто потерял стыд, совесть’. Шары-ти у его обморожены, бесстыжий, глаза бесстыжие у его. А этому ничего не стоит, соврет, шары-ти отморожены (Ставшина 2008: 54). В словаре печорских фразеологизмов представлено также многозначное устойчивое сочетание, демонстрирующее различные стадии фразеологизации: от близкому к свободному сочетанию до классической идиомы. Шары́ добы́ть — а) выколоть глаза; б) побить, наказать кого-л.; в) доказать чью-л. вину, потребовать ответа у кого-л. Вилкой-то не маши, шары-ти добудешь. Будешь ещё драться — шары добуду. Выломали окно, дак шары у них не добудешь, никто не видал. Чё толку с им говорить, шары-ти у его добыдешь? (Там же). Следующая группа фразеологизмов связана семой ‘бесполезность действия’, которая является мотивирующей для значения ‘без толку проводить время’. Сочетание провылупа́ ть шары́ в словообразовательном отношении близка к группе устойчивых сочетаний вы́ катить шары́ , вы́ лупить шары́ , вы́ пучить шары́ и др., с одной стороны. А в семантическом отношении оно смыкается с рядом выражений загиба́ ть шары́ , задира́ ть шары — ‘бездельничать’ Как так! Я простою, шары провылупаю тут! Красновишер. Перм., 2011. С этим же значением отмечен фразеологизм шара́ ми трясти́. Не ходи в школу, если охота шарами трясти — иди. Тюм. Алт., 1998. Выражения шары́ продава́ ть и шара́ ми торгова́ ть имеют значение ‘бесполезно проводить время’. Нечего там ходить, шарами торговать, работать надо. — Молодка, моя бабка не у вас Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР... 239 шары продавает? — Тут она, тут, шары продават, щёки мозолит. Низ. Печора, 2008. Я вчера… в магазин-то ушла. Стою там, шары-то продаю. Красновишер. Перм., 2011. И, наконец, самый развернутый фразеологизм шары́ валя́ть да к стене́ прислоня́ть обозначает ‘заниматься пустяками. бездельничать’. Мочал нет и работы нет, счас шары валям да к стене прислоням. Починк. Горьк., 1978. Эти фразеологизмы являются вариантами использующегося в речи диалектоносителей с XIX в. выражения продава́ ть глаза́ (гла́ зы, гляде́лы) — ‘бесцельно, с праздным любопытством глядеть на кого-, что-л., глазеть, ротозейничать’ и ‘ничем не заниматься, бездельничать’. Народ на их глазы продавает. У Добровольского в смоленском словаре 1890 г.: На рынке глаза продавала. Ворон. Я не любителька продавать глазы. Пск. Чё пришел глаза продавать. Омск., Среднеобск., Кемер., Иркут. (СРНГ 32: 119). Гляде́лы продава́ ть — ‘бездельничать’. Тобол., 1917 (СРНГ 6: 227). Возможно, первоначальным источником было пословичное выражение Своих денег нету, поехал глаза продавать, отмеченное в омских говорах (СРНГ 32: 119). А отсюда уже отделились укороченные фразеологизированные единицы с развитием значения ‘бездельничать’. В разделе словарной статьи на слово шары в значении ‘глаза’ приводятся и малораспространенные фразеологизмы, которые тем не менее несут эмоциональный заряд благодаря ярким метафорическим значениям, отсылающиv к известным фразеологизмам. Шары́ драть кому-л. — ‘завидовать’ (ср. раздирать от зависти). Чео ему в получку дают? Копийки. Но людям-то эсто-то шары дерёт. Великоуст. Волог., 2007. Шары́ замара́ ть и шары́ зама́ раны у кого-л. (ср. замарать честь кого-л.). Вон выбился в новы русски, а шары-ти когда ещё замараны: и пил, и дрался, и с девками возился. Он ещё тогда шары-ти замарал. Низ. Печора, 2008. Шары́ на спи́чках — ‘о непробудном сне’ (ср. глаза хоть спички вставляй). У тебя где шары-то были, на спичке? Кирен. Иркут., 1960. Шары́ наду́ть кому-л. — ‘обмануть, провести 240 Е. В. Колосько кого-л.’ (ср. простореч. надуть — ‘обмануть кого-л.’). Она как хочет шары ему надует, гуляла с другими, а муж ни о чем не догадывался. Соликам. Перм., 1973. Сочетания с наречным значением ‘слишком много, чересчур много’ мотивированы расположением глаз в верхней части тела человека. бо́льше шар (Кирен. Иркут., 1970), за шары́ (Красновишер. Перм., 2011), завали́ть все шары́ чем-л.(Там же). Определение в Акчимском словаре выражения в шары́ кому-л. ‘кому-л. в личную собственность’ кажется неполным, если сопоставить два контекста: Наберешь больше шар да надсажаешься, тащишь. Картошки аж за шары наварганила. Ему всё в шары-то надо горлохвату, всё хапает чужое (Акчим. слов. 6:218). Здесь очевидно присутствует общая сема ‘слишком много’, которая предопределяет выбор лексических компонентов идиоматических выражений. Таким образом, мы видим, что рассмотрение обширного фразеологического материала в составе лексико-семантических групп по мотивирующим признакам ведущего слова или исходного словосочетания дает возможность объединить в рамках одной семантической модели фразеологизмы с различными лексическими компонентами, связанными, как выясняется, тесными деривационными отношениями. О порядке слов в устойчивых сочетаниях со словом шары́ — ‘глаза’ Обращает на себя внимание тот факт, что в устойчивых выражениях слово шары стоит чаще всего перед глаголом. Это, возможно, обусловлено прагматической целью — повышение экспрессии бранного выражения, которому грубо просторечное слово шары́ придает значительное усиление. Но по правилам составления словаря исходная форма устойчивого сочетания строится по синтаксическому принципу — ведущим словом является глагол. Поэтому, даже если более частотными являются сочетания, начинающиеся словом шары, такие сочетания в тексте словаря подвергаются синтаксическому упорядочиванию, на первое место ставится глагол. Это дает возможность более четкого расположения регулярно воспроизводимых моделей словосочетаний и их вариантов. Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР... 241 В случае, если устойчивое сочетание имеет образное идиоматическое значение, сохраняется зафиксированный примером порядок слов. Например, выражение шары́ вы́ клевать именно в таком виде является способом выражения крайнего возмущения, недовольства кем-, чем-л. Кака-то гонится корова, шары выклевать! Красновишер. Перм., 2011. Цельное высказывание как кому-л. шара́ м-то не со́вестно также сохраняет именно в этой форме способность выражать негодование по поводу бессовестного поведения кого-л. Поэтому в выражениях шары́ драть — ‘завидовать’, шары́ надуть кому-л. — ‘обмануть, провести кого-л.’ или в исходных формах целой группы фразеологизмов: шара́ ми торгова́ ть, шара́ ми трясти́, шары́ продава́ ть — ‘бесполезно проводить время, бездельничать’ лучше сохранить именно такой порядок слов. Кроме того, некоторые словосочетания отличаются степенью фразеологизации, имеют различные значения. Например, сочетания обморо́зить шары́ и шары́ обморо́зить, шары́ обморо́жены у кого-л. Неизменный характер расположения лексических компонентов характерен для: фразеологизмов, описывающих особенности строения глаз: в шара́ х кто-л. стои́т ‘о больших глазах кого-л.’; шары́ в я́ме у кого-л. — ‘о глубоко посаженных глазах’; шары́ на́ прочь — ‘о широко раскрытых глазах’; фразеологизмов, обозначающих состояние человека при помощи описания состояния его глаз: шары́ отлётывают — ‘об очень сильной тряске’; шары́ под лоб — ‘о сильной усталости от тяжелой работы’; хоть шары́ сшей — ‘о бессоннице’. бранных сочетаний, характеризующих человека: а́ шные шары́ — ‘об очень жадном человеке’, ба́ бьи шары́ , спи́чьи шары́ , стрясённые шары́ — ‘о бойком, непослушном ребенке’. Углан, непоседа ты, стрясенные шары, посиди хоть маленько тихо. Чердын. Перм., 2002.; 4) бранных выражений-ругательств: ку́кишки (ку́кишечки) в шары́ кому-л., пятна́ й тебя в шары́ , тьфу 242 Е. В. Колосько тебе в шары́ , чтоб у кого-л. шары́ ло́пнули. Бранное сочетание чугу́нные шары́ сопровождается пояснением о том, что это просто усиленное ругательство. Шары — глаза в уничижительном смысле. Для усиления прибавляют еще чугунные. Никол. Волог., 1883; 5) устойчивых выражений, используемых в заговорахпроклятиях: спи́ча в шары́ кому-л. Спича в шары черному, черемному, двоеженому, пережжоному. Чердын. Перм., 1927; 6) восклицательных предложений: Где у кого-л шары́ бы́ ли?! Как кому-л. шара́ м-то не со́вестно! Хотя́ шары́ вы́ копай! Шары выклевать! 7) поговорок: Живи́, не ту́хни, хоть после́дний шар запу́хни — пожелание оптимизма в жизни. Шары́ как чаши́, а не ви́дят ка́ ши — о том, кто не замечает того, что лежит на виду. Как показало проведенное исследование, слово шар содержит в своей обширной семантической структуре значения, относящие это слово к литературному языку, к разговорной речи, просторечию, к диалектной речи. В отдельных контекстах это слово имеет различную оценочность и эмоциональную насыщенность. В некоторых случаях имеет место двуплановая функционально-стилистическая окраска. Например, в форме множественного числа в значении ‘глаза’ слово шары́ может употребляться как грубо просторечное бранное слово или диалектное слово с экспрессивной выразительностью, нейтральной, пренебрежительной или даже положительной оценкой. Большое значение данный материал имеет для решения вопросов лексикографического представления устойчивых сочетаний и фразеологизмов с опорным просторечно-диалектным словом в диалектном словаре. Анализ лексических компонентов устойчивых словосочетаний, в которых употребляется литературное слово шар в значении ‘деревянный игральный мяч’, показывает правомерность размещения в диалектном словаре обширного иллюстративного материала с этими сочетаниями, так Устойчивые словосочетания и фразеологизмы со словом ШАР... 243 как в них используется диалектная лексика, отсутствующая в СРНГ. Самое большое количество ярких эмоционально экспрессивных устойчивых сочетаний и фразеологизмов, отмеченных СРНГ, относится к группе сочетаний, одним из основных компонентов которых является слово шары́, обозначающее ‘глаза’. Несмотря на наличие множества просторечных и диалектных синонимов (бу́ркалки, гляде́лки, глазена́пы, зе́нки и др.), словосочетания со словом шары́ занимают самый обширный сегмент фразео-семантического поля. На основе материала группы диалектных устойчивых выражений со словом шар/шары́ можно проводить исследования системных связей словообразовательного и семантического плана, функционально-стилистических особенностей диалектной и просторечной лексики. Так, в результате мотивационного анализа проявляются наиболее распространенные представления, тесно связанные между собой, что позволяет использовать целый комплекс значений, применяя один из словообразовательных вариантов слова или фразеологизма. Для данной работы использованы материалы картотеки Словаря русских народных говоров и диалектных словарей, данные которых вносятся в СРНГ в процессе составлениясловарных статей. Литература Бабенко Л. Г. Функциональные свойства лексических систем (на материале эмотивной лексики) // Семантика слова, образа, текста. Архангельск: Изд-во Поморского межд. пед. ун-та им. М. В. Ломоносова, 1995. С. 6–9. Блинова О. И. Лексика диалекта (с точки зрения ее соотношения с формами национального языка) // Лексические и грамматические проблемы сибирской диалектологии. Барнаул: Изд-во БГПИ, 1972. С. 102–109. Мызников С. А. Диалектная академическая лексикография и лингвогеография // Филологическая регионалистика. 2011. № 2 (6). С. 15–22. 244 Е. В. Колосько Set Expressions and Idioms Containing the Word ŠAR (ŠARY) in the Dialect Vocabulary Elena V. Kolosko Institute of Linguistic Studies, RAS

This publication highlights some aspects of the lexicographic representation of a vernacular dialect word in a dialect dictionary. The analysis of stable combinations and idiomatic expressions is carried out in order to clarify the legitimacy of their placement in the dialect dictionary contrary to the rules of dictionary work, in order to find a justification for the arrangement order of words in the original form of the set expression, as well as the arrangement of derivative forms and figurative meanings of some productive combinations. We give an example of a semantic and motivational analysis of set expressions and idioms containing the word šary — ‘eyes’ on the grounds of the meanings that form the motivational basis for rethinking human actions, expressing emotions and evaluating human actions. Key words: dialect lexicography, set expressions, motivational analysis, vernacular vocabulary. References Babenko L.G. Funkcional’nye svojstva leksicheskih sistem (na materiale jemotivnoj leksiki) [Functional properties of lexical systems (based on emotive vocabulary)] // Semantika slova, obraza, teksta [Semantics of the word, image, text]. Arhangel'sk: Izd-vo Pomorskogo mezhd. ped. un-ta im. M. V. Lomonosova, 1995.Pp. 6–9. Blinova O.I. Leksika dialekta (s tochki zrenija ee sootnoshenija s formami nacional’nogo jazyka) [Dialect vocabulary (from the point of view of its correlation with the forms of the national language)] // Leksicheskie i grammaticheskie problemy sibirskoj dialektologii [Lexical and grammatical problems of Siberian dialectology]. Barnaul: Izd-vo BGPI, 1972. 1972. Pp. 102–109. Myznikov S.A. Dialektnaja akademicheskaja leksikografija i lingvogeografija [Dialect academic lexicography and linguogeography] // Filologicheskaja regionalistika [Philological regional studies]. 2011. No. 2 (6). Pp. 15–22. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 245–253 К выходу второго тома ЛАРНГ «Животный мир» (содружество свершенного и познание нового в народной речи) Лариса Яковлевна Костючук Псковский государственный университет

Выход тома 2 «Животный мир» — большое событие в отечественной гуманитарной науке. Основатель идеи многотомного ЛАРНГ — И. А. Попов. Образованный диалектолог, прекрасный «полевик», он следил за положением в науке, публикациями, узнавал о научных событиях довоенных, военных лет. В 1974 г. издал проект ЛАРНГ. Несмотря на запоздалое разрешение работы над атласом, И. А. Попов умело создал коллектив желающих учиться и тех, кто мог обучать других. Опытнейший, тактичный, терпеливый редактор Т. И. Вендина после ухода И. А. Попова стала и научным руководителем каждого из нас. Удачным оказалось решение назначать нескольких ответственных для окончательного просмотра готовых карт перед сдачей тома в типографию. В томе 2 закрепилось пять разновидностей типов карт: пятый носит не буквенное сокращение, а просто словесное название: «мотивационная карта». Это очень удачное предложение Т. И. Вендиной, как и ранее «карта-дубль». Ключевые слова: коллективная научная работа, лингвокартографирование, традиция и новое, исходные типы карт (Л, СЛ, ЛСЛ, СМ), новые типы карт (дубль, мотивационная). На ежегодной традиционной зимней встрече рубежа января-февраля 2023 г. в ИЛИ РАН участники получили волнующее известие: вышел «Животный мир» — второй том первого раздела «Природа» (ЛАРНГ 2022). Каждый автор (новый и старый без учета / с учетом возраста) радуется коллективному успеху. Каждый составитель, безусловно, 246 Л. Я. Костючук благодарен главному редактору, творческому, неутомимому руководителю-наставнику за возможность в рамках картографического семинара начала февраля (в ИЛИ РАН), а затем — круглый год по необходимости получить ответ на неизбежный очередной вопрос. Татьяна Ивановна Вендина, зная теоретически и практически славянские языки, сумела своими вступительными докладами на пленарных заседаниях по проблемам ЛАРНГ убедительно показать, как важно подчас с помощью этимологии, сравнения понять смысл и место отдельных лексем. Автору карт (тем более, если он и историк языка) это учитывать чрезвычайно важно. Через неоднократные советы, проверки, беседы и обсуждения прошли материалы каждого создателя карт. Значимо, что уникальный лингвокартографический труд имеет умелого, неравнодушного и тактичного руководителя: «сочлена» в общей коллективной работе. Это напоминает поведение Б. А. Ларина в подобных творческих научных трудах, что высоко оценивал Д. С. Лихачев [Лихачев 1977: 9]. Удачно Татьяна Ивановна назначила на заключительной ступени готового тома атласа перед представлением в типографию нескольких помощников по проверке оформления материалов к каждой карте («Глаз хорошо — два лучше!»). Старшему поколению ларнговцев наряду с естественной радостью (наконец «в густых зарослях кустарника» в томе 1 «найден большой медведь» в томе 2: в далекое время рубежа 80–90-х гг. были выбраны пункты из двух первых разделов «Программы») приходится встретиться и с тяжелой грустью по ранее ушедшим коллегам и по создателю идеи именно такого оригинального лексикокартографического труда — по Игорю Александровичу Попову, опытному диалектологу и лексикографу. Ведь им подробное обоснование идеи подготовлено и издано под редакцией Ф. П. Филина 49 лет назад [Попов 1974]. Но руководство не разрешало почти до самого конца 80-х гг. «открыть тему». Не только потеряно время для значимого научного труда, но и для здоровья уче- К выходу второго тома ЛАРНГ «Животный мир»... 247 ного. И. А. Попов, преданный замечательной научной идее, успел в малый промежуток времени заинтересовать разновозрастных диалектологов из многих учебных, академических учреждений разных городов. Сразу начал складываться коллектив: после серьезных обсуждений были разработаны документы-путеводители, позволяющие вносить некоторые дополнения с учетом неожиданно обнаруживаемого диалектного материала. Вспомним некоторые моменты в судьбе отечественной филологической науки в конце первой половины и в середине XX в., без которых не могло бы быть и настоящего, того, что радует в науке сегодня. В 1940 г. образованнейший, разносторонний ученый, академик Л. В. Щерба был назначен председателем Диалектологической комиссии в Академии наук. Необходим был именно такой руководитель: Лев Владимирович хорошо знал диалекты славянских языков, европейских, был заинтересован и в работе над атласами и словарями. Жестокая война приостановила коллективные научные труды. В 1944 г., еще военном, но уже близком к победе, в Вологде состоялась легендарная диалектологическая конференция по обсуждению послевоенной диалектной работы. Руководил конференцией, выступал с докладом, провел и специальный ценный семинар Л. В. Щерба, хотя и был смертельно болен. Ему помогал в организационных хлопотах Б. А. Ларин, который, находясь еще в эвакуации в северном регионе, фактически наметил актуальные вопросы для обсуждения, тем более что ученый, несмотря на нездоровье и эвакуационные трудности, совершил несколько экспедиций по изучению северных русских говоров. В ходе заседания в Вологде в аудиторию неожиданно в воинской шинели вошел с трудом добравшийся прямо с фронта (разрешение было получено) Ф. П. Филин. К послевоенной диалектной работе все готовились: проверяли начатое и задумывались о новом. Сошлюсь на рассказ 248 Л. Я. Костючук З. М. Петровой об экспедиции студентов с руководителем из ЛГУ в разрушенную Псковскую область через разрушенный Псков летом 1945 г. Продолжался сбор материала для «Диалектологического атласа русского языка» (ДАРЯ) [Костючук 2022: 235–236]. И невозможно не задать вопрос: почему же в мирное время на уникальную коллективную работу над ЛАРНГ не давалось разрешения так долго? Ведь в научной среде серьезно обсуждались гуманитарно-филологические проблемы. В 1962 г., 15 января, на объединенном ученом совете филфака ЛГУ выступил Б. А. Ларин с прекрасным докладом о свершенном и реально прогнозируемом по проблеме «О филологии близкого будущего» с последующей публикацией [Ларин 1963: 189–196]. Среди многих народноценностных направлений в науке автор подчеркнул: «Филологи нашего времени, как медики или инженеры, служат народу, удовлетворяя его повседневные нужды и вековые запросы. Многие из них даже свою работу над памятниками давно минувших эпох смогли обратить в актуальную, острую волнующую борьбу за воскресение будущего» [Там же: 194]. Необыкновенно точно и значимо звучит «воскресение будущего». Исследователь обязан помнить и умело соотносить синхронию и диахронию, даже при работе над некоторыми ларнговскими картами. Сказанное уже подтверждалось коллективными трудами под руководством ученого в ЛГУ (в Межкафедральном словарном кабинете, созданном Б. А. Лариным и официально в 1960 г. признанном особой структурной единицей университета) с привлечением специалистов из вузов других городов (например, из Пскова), желающих участвовать в коллективном решении научной проблемы: «Симптоматично и заметно расширение в филологии круга больших проблемных работ. Все шире распространяется убеждение, что коллективные научные труды скоро станут основным видом творчества ученых» [Ларин 2003: 714]. Речь шла и об уже начатых трудах: К выходу второго тома ЛАРНГ «Животный мир»... 249 лексикокартографических атласах (ДАРЯ), лексикографических словарях (ПОС). Тем более трагична история с началом ЛАРНГ, но это история со счастливым продолжением. Получив компьютерную версию тома 2 ЛАРНГ, я не один раз просмотрела, прочитывая выборочно, все страницы, включая и официальную «Аннотацию», и интересное, полезное, подробное «Введение». Отметила в этом томе результаты известные и новые для меня. Для понимания нового соотносила номер и количество карт под этим же номером и указание имени автора. Так становилось мне все понятным. (Вынуждена пояснить: некоторые обстоятельства не позволяют мне, к большому сожалению, присутствовать на картографических семинарах). Работа над вторым томом (специфика материала при выработке навыков для всех ступеней его использования; стремление к ускорению создания карт) и неиссякаемая творческая мысль, умение и желание не только заметить проблему, но и, осмыслив, проверить выводы, привели прежде всего Т. И. Вендину к новшествам, очень заметным. С самого начала известны были и остались четыре типа карт: 1) Л — лексические («от значения к названиюлексеме»); 2) СМ — семантические («от названия-лексемы к значению»); 3) ЛСЛ — лексико-словообразовательные («от значения к названию-лексеме с разными аффиксами»); 4) СЛ — словообразовательные («разные словообразовательные средства при тождестве корня и средств деривации»). При сплошном знакомстве с картами обращали на себя внимание уже известные по тому 1 интересные и разнообразные карты-дубли к «своему» заданному номеру, но для части лексем еще и по какому-нибудь неожиданному, дополнительному свойству. И вдруг бросились в глаза у какого-то автора под одним и тем же номером и основная, и «дубль» карты, а далее тут же карта с незнакомым мне подзаголовком. Вчиталась: «мотивационная», в исполнении Т. И. Вендиной. Значит, 250 Л. Я. Костючук надо найти объяснение в теоретически-итоговом «Введении»: «5) мотивационные карты: этих карт в томе сравнительно немного, так как их составление не предполагалось первоначально «Программой» Атласа, они появились в процессе работы над картами <…>. Цель их — выявить различия в мотивационных признаках картографируемых номинаций одного и того же референта» [Вендина 2022: 7]. Такое творческое решение, безусловно, делает представление о содержательной стороне народной речи полнее. Пока эта разновидность карт разных авторов выполнена только Т. И. Вендиной, кроме единичного случая. В ЛАРНГ 2017, по-моему, только у одного автора встретилась следующая разновидность карт, описанная во «Введении» так: «6) номинативные карты имеют своей целью эксплицировать различия в способах номинации реалии: 1. однословные номинации (способы их словообразования, характер деривационной базы и словообразовательных средств); 2. описательные синтаксические конструкции (частеречная принадлежность и характер синтаксических связей входящих в их состав имен), см., например, карты Л 14 ‘здоровый, высокий, прямой строевой лес’, Л 15 ‘больной, низкий, кривой нестроевой лес’» [Вендина 2017: 8]. Автор, помимо исходной карты «ЛСЛ 15 Большой, низкий кривой нестроевой лес», предложил еще и вид «номинативная карта» с разновидностями значений: ‘дериват’; ‘композит’; ‘описательная конструкция’; ‘композит и дериват’; ‘композит и описательная конструкция’; ‘дериват и описательная конструкция’. Судя по тому, что и в томе 1 у других авторов не встречалась такая разновидность карты, тем более в томе 2 нет упоминания о такой возможности, это довольно трудное для восприятия новшество осталось пока экспериментом. В отличие от мотивационной карты, ставшей привычной в обоих томах, хотя и не ставшей частотной. Из документов к томам 1 и 2 стало известно и имя того специалиста, который разработал специальную компьютер- К выходу второго тома ЛАРНГ «Животный мир»... 251 ную картографическую версию томов ЛАРНГ — доцент А. Е. Алтынов: по просьбе Т. И. Вендиной специалист разработал алгоритм картографической программы. А Татьяна Ивановна создала систему знаков. Фактически наш ЛАРНГ благодаря системе excel встретился и с «искусственным интеллектом» не без помощи человеческого. Работа над третьей частью «Ландшафт» в структуре объединяющей темы «Природа» тоже оказалась значимой в познании «своего» в говорах в сравнении с «чужим». Завершая статью, хочется напомнить, как всегда, справедливые слова Б. А. Ларина из указанной статьи 1963 г.: «Коллективные творческие труды скоро станут основным видом творчества ученых» [Ларин 2003: 714]. Литература Вендина Т. И. Введение // Лексический атлас русских народных говоров. Т. 1. Растительный мир / отв. ред. Т. И. Вендина. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 7–11. Вендина Т. И. Введение // Лексический атлас русских народных говоров. Т. 2. Животный мир / отв. ред. Т. И. Вендина. М.; СПб.: Нестор-История, 2022. С. 6–11. Костючук Л. Я. Содружество гуманитарных дисциплин в помощь каждой из них // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2022 / отв. ред. С. А. Мызников. СПб.: ИЛИ РАН, 2022. С. 233–239. Ларин Б. А. О филологии близкого будущего // Филологические науки: Научные доклады высшей школы. 1963. № 1. С. 189–196. Лихачев Д. С. О Борисе Александровиче Ларине // Б. А. Ларин. История русского языка и общее языкознание (Избранные работы). М.: Просвещение, 1977. С. 5–10. Попов И. А. Лексический атлас русских народных говоров (Проспект) / под ред. Ф. П. Филина. Л.: Наука, 1974. 45 с. 252 Л. Я. Костючук On the Publication of the Second LARFD Volume (‘Animal Kingdom’): The Harmony of Deeds and the Struggle for New Knowledge in the Field of Dialect Studies Larisa YA. Kostyuchuk Pskov State University

The publication of the book ‘Animal Kingdom’, the 2nd volume of the Lexical Atlas of Russian Folk Dialects (henceforth LARFD), is a noteworthy event in Russian humanities. The idea of the multivolume LARFD belongs to I. A. Popov, who was a skilled dialectologist and a brilliant field researcher, well aware of the cutting edge issues in his research domain from the very pre-war period. In 1974 Popov published the prospect of LARFD. Despite the fact that the permission for starting the Atlas project was granted after a considerable amount of time, Popov skillfully built up a brilliant team of students and teachers. After I. A. Popov’s untimely decease his place was allotted to T. I. Vendina. Being a practiced, well-bred and tolerant editor, she became our common beloved supervisor. We believe it was a good decision to entrust singular specialists with the task of final proofreading the maps before sending the materials to the printing office. The 2nd volume features five map tipes, the fifth one lacking letter abbreviation and being called “motivational map”. This idea proposed by T. I. Vendina is as felicitous as the idea of the so called “doubling map”. Key words: collective research activities, linguistic mapping, traditions and innovations, initial map types, new map types. References Kostyuchuk L. YA. Sodruzhestvo gumanitarnyh disciplin v pomoshch’ kazhdoj iz nih [Community of humanitarian subjects contribution to each of them] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Materialy i issledovaniya) [Lexical atlas of Russian folk dialects (Materials and research)] 2022 / otv. red. S. A. Myznikov. SPb.: ILI RAN, 2022. Pp. 233–239. К выходу второго тома ЛАРНГ «Животный мир»... 253 Larin B. A. O filologii blizkogo budushchego [On the philological studies of the nearest future] // Filologicheskie nauki: Nauchnye doklady vysshej shkoly [Philological studies. University research papers]. 1963. № 1. Pp. 189–196. Lihachev D. S. O Borise Aleksandroviche Larine [On Boris Aleksandrovich Larin] // B. A. Larin. Istoriya russkogo yazyka i obshchee yazykoznanie (Izbrannye raboty) [History of Russian language and General Linguistics]. M.: Prosveshchenie, 1977. Pp. 5–10. Popov I. A. Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov (Prospekt) [Lexical Atlas of Russian Folk Dialects. Booklet] / pod red. F. P. Filina. L.: Nauka, 1974. 45 p. Vendina T. I. Vvedenie [Introduction] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov. T. 1. Rastitel’nyj mir [Lexical atlas of Russian dialects. Vol. 1. Plant life]/ otv. red. T. I. Vendina. M.; SPb.: Nestor-Istoriya, 2017. Pp. 7–11. Vendina T. I. Vvedenie [Introduction] // Leksicheskij atlas russkih narodnyh govorov. T. 2. ZHivotnyj mir [Lexical atlas of Russian dialects. Vol. 2. Animal kingdom]/ otv. red. T. I. Vendina. M.; SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. Pp. 6–11. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 254–269 Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья)*1 Валерий Михайлович Мокиенко Санкт-Петербургский государственный университет

В статье предлагается анализ русской паремиологии с компонентами — библейскими именами Адам и Илья. Имея общий сакральный источник, эти имена развивают в живой народной речи совершенно различные коннотации, запечатленные в пословицах и поговорках и имеющие определенную региональную специфику. Исходная семантика имени Адам — «первичность», «приоритетность» — сохранилась в характеристике глубокой старины, древности происходящих событий, а также — в представлениях об Адаме как «прачеловеке» огромного роста и здоровом или ком-л., живущем беззаботно и счастливо. Второе же библейское имя — Илья, в отличие от имени Адам, коннотативно развивалось в ином направлении. Его исходный сакральный смысл, заложенный в представлении о ветхозаветном Илье-пророке, претерпел трансформации в связи с русским народным двоеверием. Это имя стало, с одной стороны, важным ориентиром народного календаря, его переломного, «жатвенного» периода, с другой — характеристикой авторитетного или властного, рассерженного человека. Региональная паремиология, отразившая описанные коннотации, может, как кажется, стать объектом характеристики в «Лексическом атласе русских народных говоров». Ключевые слова: библеизмы, паремиология, пословицы и поговорки, паремия, имена Адам и Илья в составе паремий. * Исследование выполняется за счет гранта Российского научного фонда (проект № 23–18–00252, реализуемый в Санкт-Петербургском государственном университете) в рамках проекта «Библейское наследие восточнославянских языков в лингвокультурологической и лексикографической интерпретации (Большой русско-белорусско-украинско-русинский словарь библеизмов)». Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) 255 Всероссийские диалектологические совещания «Лексический атлас русских народных говоров», проходящие уже 37 лет, давно стали смотром достижений отечественной диалектологии и диалектографии. Достижений по исследованию самой разной тематики, запечатленной русской региональной лексикой. Масштабность этой лексики весьма широка, а тематический ее набор достаточно многообразен. Он включает не только «классические» диалектизмы, но и лексемы из литературных источников, обретшие в живой народной речи особый семантический и коннотативный колорит. Подобные изменения, например, приобрела церковная и обрядовая лексика в говоре казаков-некрасовцев [Желябова 2013]. К такого рода лексике относятся и слова и выражения, источником которых является Библия. При всей сакральности этого источника мифологемы, нашедшие словесное обозначение в переводах Книги книг, в живой речи по-своему актуализируются и регионализируются, тем самым становясь объектом описания в «Лексическом атласе русских народных говоров». Покажем это на примере фразеологической и паремиологической судьбы двух знаковых библейских имен — Адама и Ильи. Окунувшись в «плавильный котел» широкого диалектного пространства, они в целом сохранили свой глубинный сакральный смысл, но при этом развили и особые ассоциативные переосмысления, воплощенные в пословицы и поговорки. Имя Адам в современном русском именослове характеризуется низкой частотностью в отличие от его известности в германских и романских языках. Это косвенно подтверждается и старой шутливой пословицей, зафиксированной В. И. Далем: Нeмeц Ивaн Ивaныч, Aдaм Aдaмыч. ДП 1: 271.122Не случайно это имя отсутствует в известном словаре русских личных имен Н. А. Петровского (Петровский 1966), 1 В целях экономии места точные данные об источниках (в сокращении) читатель найдёт в нашем «Большом словаре русских пословиц» (Мокиенко, Никитина, Николаева 2010). 256 В. М. Мокиенко хотя не исключено, что на это повлияла атеистическая идеология советского времени. Редкость, а тем самым в какой-то мере исключительность имени Адам в современном ономастиконе русского и других славянских языков, парадоксально противоречат его семантической, словообразовательной и фразообразовательной активности. Нет языка, где это имя не обросло бы разнообразными вариантами и коннотациями, истоки которых — в Библии, а устье — в необозримом океане живой народной речи. Причиной этого многообразия является и многократное употребление этого имени в самой Книге книг, и его собственно теологические толкования, и многочисленные метафорические переосмысления в литературных произведениях и фольклоре. Уже само первичное, этимологическое значение имени Адам дает возможность достаточно широкой теологической и образной его интерпретации. Др.-евр. ‘adam по одним толкованиям — ‘человек’, по другим — ‘созданный из земли («персти земной»), землянин’ (ср. арабск. Adám в тех же значениях). Авторитетность и общеизвестность этих толкований закреплена Ветхим Заветом, где Адам — первый человек на земле, обитатель рая и отец всего рода человеческого — «генетически» связывается с др.-евр. adamah ‘земля, прах’ (ср. лат. homo ‘человек’ и humus ‘земля’): «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою. И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке; и поместил там человека, которого создал» (Быт. 2:7–8). Такое представление об Адаме сохраняется тремя мировыми религиями — иудаизмом, христианством и мусульманством, поэтому это имя известно всем соответствующим народам. При этом, естественно, в каждой из этих религий есть и некоторые его модификации. Так, по мусульманским верованиям, Адам — не только первый человек, но и первый Божий глашатай, а сотворение Адама в Коране описывается более детально. Аллах здесь поступает как опытный ваятель-гончар: «Он взял всякой краски, которые были в глине, по горсти, смешал их в разных водах Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) 257 и вылепил человеческое подобие». После этого изваяние было сорок дней выставлено на солнце, чтобы приобрести подлинно человеческую кондицию. Как видим, древнейшим семантическим акцентом имени Адам является его «первичность», «приоритетность». Эту сему оно пронесло через века и закрепило в различных коннотативных употреблениях во многих литературных языках христианского мира. Таковы фразеологизмы рус. от Адама, бел. ад Адама ‘с глубокой древности, с очень давних пор, издревле’, начинать с Адама ‘вести изложение с самого начала, с основополагающих положений или фактов (обычно — о подробном рассказе, объяснении неясного события, сложной истории, начинающихся с излишне затянутого предисловия)’; укр. починати вiд Адама; польск. od [czas¥w] Adama i Ewy; od Adama i Ewy zaczynaæ; чеш. začínat od Adama; словацк. začínat’ of Adama; в.-луж. wot Hadama; словен. od Adama naprej; х.-с. od Adama i Eve; нем. bei Adam und Eva anfangen; фр. remonter à Adam et Eve и др. Немало можно найти в этих языках и вариантов, некоторые из которых уже маркированы национальной спецификой — как собственно языковой, так и экстралингвистической. Ср. болг. от [времето на] Адам [и Ева], по времето на Адам и Ева, в адамово време ‘в очень давние времена, в глубокой древности, очень давно’, от [времето на] Адам [и Ева], от дяда Адама, от [дядо] адамово време ‘с незапамятных времен, с древности’. Таким литературным фразеологизмам была посвящена специальная статья [Мокиенко 1998]. Подобные выражения, запечатленные литературной традицией, убедительно свидетельствуют как об их древности, так и о стойкой освоенности в разных языках. Русский же диалектный материал здесь особо показателен. Таковы, напр., колымск. при Адамщине, при Адамовых веках ‘очень давно, в незапамятные времена’ (Богораз 1901: 20) — ср. диал. Адамщина — ‘глубокая старина’. СРНГ 1, 206. Некоторые из таких вариантов с особой экспрессивной остротой подчеркивают исходную семантическую доминанту фразеологии с ономастическим компонентом Адам. 258 В. М. Мокиенко Видимо, с древностью, к которой восходит генеалогия Адама, связан и оборот Адамова голова, известный в значении ‘изображение черепа с двумя накрест лежащими под ним костями (символическое обозначение смерти, яда и т. п.)’, имеющий и терминологические значения ‘крупная ночная бабочка сем. бражников; мёртвая голова’; ‘тропическое растение сем. пасленовых, мясистые корни которого несколько напоминают фигуру человека’ (БАС-2 1: 88). Не случайно это словосочетание в народной речи прямо связывается с Адамом: костром. Адамова голова ‘о человеке с большой головой’. Ср. и употребление прил. Адамов в названиях различных растений (Адамова борода, Адамова голова, Адамова головка, Адамова кость. СРНГ 1, 205–206 или других народных наименованиях типа астрах. Адамова овца ‘верблюд’; астрахан. Адамова пола ‘парус’; диал. Адамова вилка ‘пальцы’; диал. Адамова ложка ‘горсть’ СРНГ 1, 206 и др. Представление об Адаме как «прачеловеке», а следовательно, — огромного роста и здоровом, отражены в таких русских народных выражениях, как самар. Адам-Адамом ‘о человеке огромного роста’ (моск. «Здоровая барыня — просто — Адам-Адамом; у неё лапища, кажется, она убьёт человека сразу» 1901, Чернышев — СРНГ 1, 205; СГП 1969, 32; Отин 2004, 32; симб., тамб. Адамина ‘об огромного роста человеке’ (1858, 1908); владимир. ‘о большой прожорливой лошади’ (1912 — СРНГ 1: 205); сарат., тамб. Адамище ‘о человеке огромного роста’. СРНГ 1: 205. Несколько алогичным на этом фоне и, видимо, индивидуальным следствием забвения библейского текста является ленинград. Адамом сидеть (лежать и т. п.) ‘быть больным’ (Обнорский, 1928 — СРНГ 1: 205). Диалектная и просторечная фразеология с компонентом Адам, как видим, может строиться на весьма оригинальных, не схожих с литературными коннотациями этого имени представлениях. Ср. также помор. шутл. детей у кого как у Адáма ‘о множестве детей у кого-л.’ [Меркурьев 1997: 69] Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) 259 или брян. устар. Адамовы слёзы ‘водка’ [Тиханов 1904: 3], ассоциативно перекликающемся с англ. Adams ale (wine) ‘вода’. Но немало и таких диалектных фразеологизмов, которые являются лишь формальными вариантами литературных оборотов интернационального происхождения. Таково, например, псковское выражение с-под Адама (ПОС 1: 51), представляющее собой вариант устаревшего иронического фразеологизма от (с) Адама ‘с древности, издавна’ (БТСРЯ: 29; ФСРЯ: 29; СРФ: 19). Ср. книжн. устар. с Адама и Евы ‘то же’ (БТСРЯ: 29; ФСРЛЯ 1: 13). Ещё труднее охватить всё многообразие фольклорных и народно-речевых осмыслений имени Адам, которые несут отпечаток как традиционно библейских, так и «апокрифических» его истолкований. Таковы, например, его осмысления в составе русских пословиц (Мокиенко, Никитина, Николаева 2010: 45–46): Aврaм гулял пo гoрaм a Aдaм крылcя пo нoрaм. Cим. 73; Aд coтвoрeн, и Aдaм вoдружeн. Бaрc. 1770, 3; Cнeг. 1848, 2; Aдaм грex coтвoрил — рaй зaтвoрил. ДП 1, 162; Aдaм дa Aврaм жeнaми cлaвны eдин cмexoм a другoй грexoм. Cим. 1899, 73; Aдaм дa Aврaaм жeнaми cлaвны: eдинa cмexoм, a другaя грexoм. Cнeг. 1848, 2; Aдaм Eву пocлушaл, дa яблoчкo cкушaл. Cнeг. 1848, 2; Aдaм Eвы пocлушaл, дa яблoкo cкушaл. Бaрc. 1770, 3; Адам женою, а жена змиею, а оба вон из рая. Левичкин 2020, 0007; Aдaм зaключи дрeвoм, a Eвa выcтoнaлa чрeвoм. ДП 1, 275; Aдaм злo coтвoрил и рaй зaтвoрил. Cим., 73; Aдaм злo coтвoрил, рaй зaтвoрил. Cнeг. 1848, 2; Aдaм плoтию нaдeлил, Eвa грexoм. Д 3, 129; ДП 1, 162; Aдaм прeльcтилcя чтo з гoры cкoтилcя. Cим., 77; Aдaм прeльщeн жeнoю, a жeнa Змeeю. ДП 1, 135; Aдaм прeльщeн жeнoю, a жeнa змeeю, a oбa вoн из рaя. Снeг. 1848, 2; Aдaм прeльщeн жeнoю, жeнa змeeю, и oбa из рaя изгнaлиcя. Бaрc. 1770, 3; Aдaм привычeн к бeдaм. Cнeг. 1848, 2; Aдaм привычoн к бeдaм. Cим., 75; Aдaм co- 260 В. М. Мокиенко грeшил, a мы вoздыxaeм. ДП 1, 162; Aдaм coтвoрeн и рaй oтвoрeн. НРП, 4291; Cим., 73; Aй Aй Aдaм грex coтвoрил. РC Пeтр., 77; Жeнoю Aдaм из рaя изгнaн. Cим., 104; Жeнoю и Aдaм из рaя изгнaн. Снег. 1848, 119; И ты aдaм, и я aдaм; вce мы aдaмы. Д 1, 5; Нe рoдилcя, a умeр? (Aдaм или Eвa). Д 3, 9; Умрe Aдaм, быть тaм и нaм. Cнeг. 1848, 417; Cим., 146, 431; Хозяин в дому, что Адам (Авраам) в раю. Снег. 1848, 431; Бoг coздaл Aдaмa, a чeрт — мoлдaвaнa. ДП 1, 272; Eвa Aдaмa прeльcтилa, вecь рoд пoтoпилa (или: пoгубилa). ДП 1, 162; У Адама (Адаму) не было выбора в жене. Сок., 129, 344; Aдaмe, Адaмe, ты coгрeшил нaши ceрдцa coкрушил. РC Пeтр., 77; Aдaму кaпaют яму a мы нe xoтим a туды жe глядим. Cим., 75; Aдaму кoпaют яму, a мы нe xoтим, дa тудa жe глядим. Cнeг. 1848, 2; Eвa Aдaму идти кaжeт в яму. Cнeг. 1848, 111; Aдaмoв грex излилcя нa вcex. Cнeг. 1848, 2; Aдaмoвы лeтa и нaчaлa cвeтa. РC Пeтр., 77; Бaрc. 1770, 3; ДП 1, 279; Cнeг. 1848, 2; Вce Aдaмoвы дeтки. Д 1, 438; ДП 1, 162; Вce Aдaмoвы дeтки, вce нa грex пaдки. ДП 1, 135. За этими пословицами — и длительная книжная культура, и мудрое самостоятельное осмысление библейского текста, и творческая, иногда — и «апокрифическая», шутливо-ироническая переработка мифа об Адаме и Еве. При этом, сколь бы загадочным ни казался тот или иной паремиологический вариант на «Адамову тему», разгадать его помогает структурно-семантическая модель, выстроенная диалектной речью. Так, шутливая компаративная пословица из песни колядовщиков, записанная в Якутии [Наш] хозяин в дому — [как] Адам во яру и характеризующая спокойную, благополучную и обеспеченную жизнь настоящего хозяина у себя дома (СРСГЯ 1: 15), становится понятной на фоне ее варианта Хозяин в дому — [как] Адам в раю, известного в пермских и печорских говорах. СРГНП 1, 519; СРНГ 5, 121. Ср. также устойчивое сравнение жить как библейский Адам в раю ‘о беззаботной, обеспеченной, счастливой жизни холостяка, Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) 261 одинокого мужчины’. Зимин, Спирин 1996, 303, прямо апеллирующее к известному сюжету из Книги книг. Второе интересующее нас библейское имя — Илья, в отличие от Адама, давно попало в официальный список русских личных имен. О его частотности и полной адаптации в нашей языковой среде свидетельствуют производные: Ильюха, Ильюша, Иля, Иляха, Илюха, Илюша, Илюся, Люся, Илюна, Люня, Люля… (Петровский 1966: 121). Все они восходят к др.-евр. имени ‘Ēlliah [Элийя, Элийяху] — «Яхве — мой Бог»). В Ветхом Завете это, прежде всего, имя пророка Фесвитянина, т. е. родом из Фесвы в Галааде (3 Цар. 17:1). Илия и Моисей, пророк и законодатель, явились Иисусу при его преображении (Мк. 9:4 и сл.). Этим именем в Библии также назывались вениамитянин, сын Иерихама, живший в Иерусалиме (1 Пар. 8:27), священник из рода Харима, взявший себе иноплеменную жену (Ездр. 10:21) и израильтянин из рода Едама, расставшийся с иноплеменною женой (Ездр. 10:26) (БЭБ: 304–395). Именно имя пророка Фесвитянина с сакральным этимологическим смыслом «Яхве — мой Бог» обрело в русском языковом сознании особую значимость, обрастая в народной речи многоплановыми коннотациями и порождая многообразные обряды и верования (СД 2: 405–407). Причина этого — в народном «двоеверии». «В русской православной традиции отчетливо прослеживается отождествление христианских святых с некоторыми языческими божествами, — констатирует В. И. Коваль. — Например, святой Илья воспринимался простым народом как христианское “продолжение” языческого бога Перуна; роль и функции святого Георгия (Георгия-Победоносца) соотносились с культом языческого бога Ярилы; почитание святого Николая или святого Власия — с культом “народного” бога Велеса, святой Параскевы (Параскевы-Пятницы) — с культом богини Мокоши» [Коваль 2021: 17]. Благодаря таким языческим реминисценциям имя Илья активно обогащало русский фольклор, нередко далеко отходя от исходного сакрального канонического смысла. 262 В. М. Мокиенко Об активности народного осмысления этого имени ярко свидетельствует недавно (в 2022 г.) вышедший 23 том «Архангельского областного словаря», в котором имя Илья и его производные (АОС 23: 350–360) получили скрупулезную лексикографическую разработку (составители А. Б. Коконова, О. Г. Гецова). В словарной статье Илья (Там же: 357–358) обильно и с яркими контекстными иллюстрациями представлены многие паремии — например, в приметах об окончании белых ночей: Пётр и Павел час убавил, а Илья пророк два уволок; Пётр и Павел час убавил, а Илья пророк два чиса светлово уволок; Илья пророк фсе деньки уволок и др. Некоторые из таких «приметных» пословиц образуют мощные структурно-семантические модели: В Ильинов день белого коня в поле не видно. АОС 23, 351. < Ильинов день. День памяти пророка Илии, отмечаемый 2 августа (20 июля); В Ильинов день серого коня за огородой не видно. АОС 23, 351; Об Илина да сива коня из-за огорода не видать. АОС 23, 350; В Ильинску ночь сива коня не за кажным кустом соньце опекё. АОС 23, 353. < Ильинска ночь — ночь после праздника Пророка Илии; Ильинь пошел — сива коня под кустом не видно. АОС 23, 355; Ильинь-день быват — сивого коня не видать. АОС 23, 355; После Ильи-дни сивого коня не видать за огородой. АОС 23, 358; Ср.: В Ильин день серого коня из-за огороды не видать. Помор. Мерк. 1997, 14; В Ильин день сивого коня из-за куста не видать. Помор. Мерк. 1997, 14; В Ильинов день белого коня в поле не видно; В Ильинов день серого коня за огородой не видно; В Ильинов день белого коня в поле не видно. АОС 23, 351; Об Илина да сива коня из-за огорода не видать. АОС 23, 350; Ильинь пошел — сива коня под кустом не видно; Ильинь-день быват — сивого коня не видать. АОС 23, 355; После Ильи-дни сивого коня не видать за огородой. АОС 23, 358. Ср. также В Ильинску ночь сива коня не за кажным кустом соньце опекё. АОС 23, 353, Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) 263 где Ильинска ночь — ночь после праздника Пророка Илии. Особенно популярно в народной речи представление об Илье как громовержце, разъезжающем в небесной колеснице и управляющего дождевыми хранилищами: До Ильи дождь в закром; после Ильи из закрома. Д 2, 41; До Ильи поп дождя не умолит; после Ильи баба фартуком нагонит. Д 2, 41; Вознесенье с дождем, Илья с грозой. Д 2, 41; Илья великий. Нижегор., Пенз. Гром. СРНГ 12, 187; Илья подъезжает. Кар. О надвигающейся грозе. СРГК 5, 14; Илья-пророк на печи промок. Урал. (Яицк.) Мал. 2002, 3, 182. Будучи, по народной традиции, повелителем грома и дождя, от которого зависит плодородие и урожай, св. Илья логично вписался и в соответствующий период народного календаря. Естественно, что День памяти Ильи-пророка приходится на самый разгар лета — 20 июля, т. е., по ст. стилю, на 2 августа. Кор. 2000, 1, 92. Отсюда — масса пословиц и поговорок на «календарную» тему. Типична, например, уже приводимая архангельская пословичная констатация, записанная и в диалектной речи псковичей и уральцев, что с 12 июля (т. е. когда отмечают дни св. Петра и Павла) по 2 августа (т. е. когда отмечают день св. Ильи) дни идут на убыль, а после св. Ильи приближается осень: Павел час убавил, а Илья-пророк и два уволок. Кар. СРГК 4, 573; 5, 200; Пётр и Павел час убавил, [а] Илья-пророк [на] два уволок. Пск. (Пытал.), Урал. Кор. 2000, 1, 92; Бир. 1960, 24; Илья-пророк два часа уволок к ночи, а Пётр и Павел денёк убавил. Орл. СОГ 10, 26; Пётр и Павел час ночи прибавил, а Илья-пророк два часа уволок; Пётр и Павел час ночи прибавил, а Илья-пророк два часа дня уволок. Р. Урал (1976), Твер. СРНГ 46, 183; ТПП 1993, 13; Первый Спас час припас, Петр и Павел два прибавил, а Илья-пророк три приволок. Д 2, 41; Пётр и Павел полдня прибавил, а Илья-пророк и совсем уволок. Пск. ПОС 26, 88; Пётр да Павел день убавил, а Илья-пророк два уволок. 264 В. М. Мокиенко Кубан. ППЗК 2000, 69; Пётр да Павел день уплавил, а Илья-пророк дак и совсем уволок. Ленингр. (2005). СРНГ 47, 258. < День уплавить — о сокращении продолжительности дня; Пётра-Павел день убавил, а Илья-пророк час уволок. Пск. ПОС 26, 88; Пётр-Павел дня убавил, а Илья-пророк и упряжку уволок. Селигер. Селигер 2017, 7, 364; Илья-пророк дыру прожёг, а Петр и Павел ещё поприбавил. Помор. Мерк. 1997, 16. < Сказано шутливо о прожжённой дыре на одежде. Мерк. 1997, 133; Петру и Павлу день уноси, а Илья пророк ночь приноси. Пск. ПОС 26, 88. Некоторые пословицы прямо характеризуют день св. Ильи как рубеж, разделяющий лето и осень: На Илью до обеда лето, после обеда осень. Д 2, 41. Ср. также: Илья бараний рог. Народн. О дне Св. Ильи (2 августа). ДП, 889. Отсюда — календарные предупреждения о первых холодах, граде и даже появлении льда: Пётр с колоском, Илья с холодком. Сергеева 2016, 177; Илья опускает в речку камешек холодный. Пск. (Пытал.) Кор. 2000, 1, 92. < Примета; Илья даёт гнилья. Пск. (Пытал.) Кор. 2000, 1, 92; Илья принесёт гнилья. Селигер. Селигер 2004, 2, 180. < О непогоде после Ильина дня; Придёт Илья, принесёт гнилья. Д 2, 41; Твер. ТПП 1993, 17; Илья-пророк выбивает градом хлеб у тех, кто обмеряет. ДП 2, 31; В Илью Господь ильдинку бросает — холодно. Пск. (Латгал.). Примета. Королёва 2017, 229; После Ильи Бог в воду кидает пуд льда. Пск. (Кун.) СПП 2001, 131. < Илья — день св. Ильи (Ильин день) — 2 августа. СПП 2001, 131; На Илью Бог в воду лядунку пущает. Ряз. (Мещ.) Сл. Мещ. 1, 205. < Лядунка — льдинка; Илья-пророк лединку (ледышинку) пускает (пускат). Урал. (Яицк.) Мал. 2002, 2, 352. < На Ильин день (02.08) начинается похолодание и нельзя купаться. Если до Ильинок можно было ходить, не думая о холодах, ходить легко одетым (ср.: До Ильи хоть хлыстом захлещи. Д 2, 41; До Ильи хоть одним зубом подери. Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) 265 Д 2, 41), то после них, при таких погодных изменениях, необходимо одеваться потеплее: До Ильи — хоть разденься, после Ильи — в шабур оденься. Д 4, 29. День св. Ильи также являлся ориентиром полевых работ, особенно — окончания жатвы: Илья-пророк копны считает. Д 2, 41; Пророк Илья лето кончает, жито зажинает. Сергеева 2016, 177; Не скоро Илья — дожну и я. Брян. СБГ 5, 26. < Дожать — окончить жатву, дожать до конца; Не сегодня Илья — справлюсь и я. Пск. (Кр.) СПП 2001, 131; Днейто не решето, и не сегодня Илья, справлюсь и я. Пск. СПП 2001, 129; Как Илья, так и я. Сок., 186; Троица с листом, а Илья с просвирой (на сенокос просвирки). Сев. Примета. СГРС 7, 298; Придёт Илья — пройдёт моя гульня, пройдёт Спас — не увидишь моих глаз. Помор. Мерк. 1997, 127; Пройдёт Илья — пройдёт моя гульня, пройдёт Спас — не увидишь моих глаз. Помор. Мерк. 1997, 26. Пора завершения жатвы именно в это время отражена в метафорических терминах, особенно — в сочетании завивать/ завить (завязывать/ завязать) Илье бороду, известном в разных вариантах: Завивать/ завить бороду. 1. Арх. (1858), Сиб., Яросл. Старинный обычай окончания жатвы, когда оставляют несжатым небольшой участок, завязывая колосья узлом, делая последний сноп урожая. СРНГ 3, 109; АОС 15, 347–348, 369; СФС, 74; ЯОС 4, 58. 2. Арх. Праздновать окончание сбора урожая или одного из этапов сельскохозяйственных работ. АОС 15, 348, 369. 3. Арх., Сиб. Заканчивать полевые работы. СРНГ 3, 109; СФС, 74; Вить бороду. Арх. То же. АОС 15, 347; Завевать бороду. Арх. То же. АОС 15, 347; Завивать/ завить бороду Иисусу (Илье, Христу). Курск., Яросл. То же, что завивать бороду 1. БотСан., 97; ЯОС, 58; Завязать бороду Илье. Ворон., Курск. То же, что завивать бороду 1. ДП, 888; БотСан., 83; Заплетать/ заплести бороду Илье. 1. Арх. (1896), Волог., Костром., 266 В. М. Мокиенко Новг., Сев.-Двин. (1928), Твер. 1. То же, что завивать бороду 1. СРНГ 3, 109–110. 2. То же, что завивать бороду 2. СРГБ 1, 145; Завивать/ завить [Ильину] бородку. Вят. (1882), Ср. Урал. То же, что завивать бороду 1. СРНГ 3, 111; СРГСУ 1, 166; ОСВГ 1, 102; 1–2, 93; Оставить на бородку (на бороду) Илье (Иисусу, Христу, Николе). Башк., Вят., Казан., Кар., (Ленингр.)., Костром., Пск., Яросл. То же, что завивать бороду 1. СРНГ 3, 111; СРГБ 1, 164; СРГК 4, 253; ЯОС 7, 58; ОСВГ 4, 232. При многообразии вариантов (СД 1: 232) завивание бороды Илье означало единый магический прием: последний не сжатый кружок колосьев загибался к земле, завивался по кругу и иногда присыпался землей, чтобы вернуть земле потраченную силу. Этот ритуал совершался с целью способствовать (положить начало) урожаю будущего года (СД 2: 232). Сам же обряд осмыслялся как жертва Богу, святому — покровителю урожая, Христу и под. Отсюда — разные его наименования в славянских языках, в том числе русском: Божья борода (бородка), Илье-пророку борода, Илье борода, Илье на бороду, Ильюшкина борода, Николе на бородку, Христу на бородку, борода Флорам-Лаврам, Волосу борода, Спасова борода, Спасу на бороду и т. п. (СД 2: 233). С представлением об Илье как боге-громовержце, видимо, связано его сравнение с сердитым, рассерженным человеком: Сердит что Илья-пророк, а дерзок что Пётр-апостол. Ан. 1988, 283; Сердит, что Илья, а дерзок, что Пётр. Пск. Об очень сердитом человеке. ПС, 325; СППП 2001, 97. В то же время в народных пословицах и поговорках Илья предстает как авторитетный человек, ведущий себя с достоинством и уважением к окружающим. Но при этом таково его поведение лишь на людях, в гостях. В домашнем же кругу он ведет себя распущенно, как грозный и неукротимый самодур: В гостях — Илья, а дома — свинья. ДП 2, 84; Мих. 1, 151; Рыбн. 1961, 79; В гостях — Илья, а дома — свинья. Народн. Неодобр. О человеке, ведущем себя достойно при Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) 267 людях, но недостойно в собственной семье. Рыбн. 1961, 79; У людей Илья, а дома свинья. Смол. (1914). Неодобр. О лицемерном человеке, притворщике. СРНГ 1, 253; У людей Илья, а дома свинья. Смол. (1914) СРНГ I, 253; ССГ 1, 75; Ср. В людях Илья, [а] дома — свинья. Тат. нач. XVIII в., 48; Петр. галер. нач. XVIII в., 25; ДП 2, 239; СР 1, 216; Соб. 1956, 55; Раз. 1957, 71; Ан. 1988, 36; ППЗК 2000, 18; Сок., 403. Правда, в силу народной диалектики, поведение Ильи может оказаться и диаметрально противоположным, и тогда он выступает как домашний праведник, а общественный самодур: Дома — Илья, а в людях — свинья. Д 2, 284; Твер. ТПП 1993, 40. В любом случае в народном сознании такое поведение порицается как лицемерное. Как видим, имена Адам и Илья, имея общий сакральный источник, развивают в живой народной речи совершенно различные коннотации, запечатленные в пословицах и поговорках и имеющие определенную региональную специфику. Исходная семантика имени Адам — «первичность», «приоритетность» — сохранилась в характеристике глубокой старины, древности происходящих событий, а также — в представлениях об Адаме как «прачеловеке» огромного роста и здоровом или ком-л., живущем беззаботно и счастливо. Второе же библейское имя — Илья, в отличие от имени Адам, коннотативно развивалось в ином направлении. Его исходный сакральный смысл, заложенный в представлении о ветхозаветном Илье-пророке, претерпел трансформации в связи с русским народным двоеверием. Это имя стало, с одной стороны, важным ориентиром народного календаря, его переломного, «жатвенного» периода, с другой — характеристикой авторитетного или властного, рассерженного человека. Региональная паремиология, отразившая описанные коннотации, может, как кажется, стать объектом характеристики в «Лексическом атласе русских народных говоров». 268 В. М. Мокиенко Литература Желябова И. В. Лингвокультурологические особенности церковной и обрядовой лексики в говоре казаков-некрасовцев // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2013 / отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Нестор-История, 2013. С. 193–202. Коваль В. И. Язычество в языке и тексте. Гомель: ГГУ им. Ф. Скорины, 2021. 285 с. Меркурьев И. С. Пословицы и поговорки Поморья. СПб.: ЛГОУ, 1997. 154 с. Мокиенко В. М. Адам в славянских языках // Число — язык — текст. Сб. статей к 70-летию Адама Евгеньевича Супруна / ред. А. А. Киклевич. Минск: Белгосуниверситет, 1998. С. 14–28. Тиханов П. Брянский говор. Заметки из области русской этнологии // Сборник Отделения русского языка и словесности Имп. Акад. наук. Т. 76. № 4. СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1904. IV, 263 с. Some Fragments of the Biblical Nomenclature in Folk Speech (Adam and Elijah) Valery M. Mokienko Saint Petersburg University

The article proposes an analysis of Russian proverbs and sayings with the biblical names Adam and Ilya (Elijah) as their components. Having a common sacred source, these names develop completely different connotations in live folk speech, embodied in proverbs and sayings and having a certain regional specificity. The original semantics of the name Adam — «primarity», «priority» — has been preserved in the characterization of ancient times, the antiquity of the events taking place, and also in the ideas about Adam as a «great man» of enormous growth and healthy or someone living carefree and happy. The second biblical name — Ilya, in contrast to the name Adam, connotatively developed in a different direction. Its original sacred meaning, embedded in the idea of the Old Testament prophet Elijah, has undergone transformations in connection with the Russian folk dual faith. This name has Из библейского именослова в народной речи (Адам и Илья) 269 become, on the one hand, an important landmark of the folk calendar, its turning point, «harvest» period, on the other hand, a characteristic of an authoritative or imperious, angry person. Regional paremiology, reflecting the described connotations, can, as it seems, become an object of characterization in the Lexical Atlas of Russian Folk Dialects. Key words: biblical idioms, paremiology, proverbs and sayings, proverbs, names Adam and Elijah as part of proverbs. References Koval’ V. I. YAzychestvo v yazyke i tekste [Paganism in language and text.]. Gomel’: GGU im. F. Skoriny, 2021. 285 p. Merkur’yev I. S. Poslovitsy i pogovorki Pomor’ya [Proverbs and sayings of Pomorie]. SPb.: LGOU, 1997. 154 p. Mokiyenko V. M. Adam v slavyanskikh yazykakh [Adam in Slavic languages] // Chislo — yazyk — tekst. Sb. statey k 70-letiyu Adama Yevgen’yevicha Supruna / red. A. A. Kiklevich. Minsk: Belgosuniversitet, 1998. Pp. 14–28. Tikhanov P. Bryanskiy govor. Zametki iz oblasti russkoy etnologii [Bryansk dialect. Notes from the field of Russian ethnology] // Sbornik Otdeleniya russkogo yazyka i slovesnosti Imp. Akad. nauk. T. 76. № 4. SPb.: tip. Imp. Akad. nauk, 1904. IV, 263 p. Zhelyabova I. V. Lingvokul’turologicheskiye osobennosti tserkovnoy i obryadovoy leksiki v govore kazakov-nekrasovtsev [Linguistic and cultural features of church and ritual vocabulary in the dialect of the Nekrasov Cossacks] // Leksicheskiy atlas russkikh narodnykh govorov (Materialy i issledovaniya) 2013 / otv. red. A. S. Gerd. SPb.: NestorIstoriya, 2013. Pp. 193–202. Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2023. С. 270–299 Названия мелкой рыбы в русских говорах Часть 1 Сергей Алексеевич Мызников Институт лингвистических исследований РАН

Мария Денисовна Королькова Институт лингвистических исследований РАН

В русских говорах присутствует значительное число (более 400 единиц) названий для обозначения мелкой рыбы. В настоящей статье рассматриваются наименования мелкой рыбы на основе мотивационного, морфемно-словообразовательного и этимологического анализа. Наиболее важные мотивации в зафиксированных лексических манифестациях основаны на репрезентации небольшого размера рыбы. Выделяются как единичные фиксации, так и весьма обширные данные, например, лексемы с корнем мал-, мел-, мелк-, мол-, мул-, а также заимствованные корни майм- и меев-. В ряде случаев в качестве мотивационной основы фигурирует цвет, также отмечены номинации, указывающие на время появления рыбы на свет (сего лета или сего года) и на тип ловушки, которой ловят рыбу мелких размеров. Выделены ареалы с фиксациями неисконной лексики тюркского происхождения. Проанализированные материалы представляют весьма сложную картину наименований мелкой рыбы и единиц, которые контекстуально могут быть с ними связаны. Ключевые слова: диалектология, ЛАРНГ, мотивация, ихтиологическая лексика, названия рыб. Ихтиологическая лексика русского языка представляет собой богатейший материал для анализа с лингвогеографической и с диахронической точек зрения. Названия мелкой рыбы в русских говорах 271 Подробно особенности этой лексики на примере всей тематической и лексико-семантической группы, а также отдельных единиц, их семантики и лингвогеографии рассмотрены у [Березовская 2006; Герд 1970а, 1970б, 1988; Горюнов 1976; Крапивина 2012; Кривицкий 1968; Куйдина 2012; Мызников 2018; Орестова 1972; Сабанеев 1982–1984; Соболев 2016; Халюков 2008; Шевченко 2019]. Составлено не единственное лексикографическое описание названий рыб на русском и славянском материале (Дуров 1929; Клыков 1968; Копылова 1984; Кузнецов 1915; Линдберг, Герд; Мызников 2003, 2021; Петроченко 1994; Пономарев 1996; РСП; СНРРА 2, ч. 1; Усачева 1973, 1975, 1976, 2003). В рамках работы с материалами тома «Лексического атласа русских народных говоров. Животный мир» были проанализированы названия для ряда широко распространенных на территории России рыб. Такого рода вопросов было заявлено незначительное число, поскольку лексическая манифестация обычно связана с типами водоемов и довольно плохо дифференцируется по ареалам. Вопросы, посвященные наименованию рыб, включают названия для видов рыб — карпа (Л 380), налима (Л 381), окуня (Л 382), пескаря (Л 383), плотвы (Л 384), щуки (Л 385) и её детёныша (ЛСЛ 386), а также названия для рыбы, используемой в качестве приманки (Л 387) и для мелкой рыбы (Л 379). Карта № 23 Л 379. Мелкая рыба уже была составлена в Пробном выпуске ЛАРНГ (ЛАРНГ 2004: 124–126) с показом ареалов на основе выделения корней исконного происхождения и ареалов с заимствованными основами. Во 2-м томе ЛАРНГ эта карта также представлена, однако раз