(PDF) § 2.1. Стрессоустойчивость в повестке глобального и регионального управления

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ КОНЦЕПЦИЯ СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА АРТИКУЛЯЦИЯ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ РОССИИ Под редакцией Т. А. Романовой ИЗДАТЕЛЬСТВО САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА УДК 327 ББК 66.4(0) К65 Р е ц е н з е н т ы: д-р полит. наук, доц. С. В. Акопов (Высшая школа экономики); д-р наук (PhD), проф. Е. А. Коростелева (Кентский ун-т, Великобритания); д-р полит. наук А. А. Сергунин (С.-Петерб. ун-т); д-р ист. наук Л. А. Фадее- ва (Перм. гос. нац. исслед. ун-т) А в т о р ы: Т. А. Романова (предисловие, § 2.2, 2.3, 3.1, 5.1, 5.2, гл. 7), Н. Н. Гудалов (§ 1.1, 4.1, 4.3), Ю. Ю. Колотаев (§ 3.2), Г. В. Коцур (§ 1.2, гл. 7), С. В. Маза- ник (§ 6.1), А. Н. Малова (§ 3.3), Е. Б. Павлова (§ 1.1, 1.2, 2.3, 5.1, 5.2, 6.1, 6.2, гл. 7), Н. И. Соколов (3.2), Е. Ю. Трещенков (§ 2.1, 4.1, 4.2, 5.2), Д. С. Tулупов (§ 6.2, 6.3) Печатается по рекомендации кафедры европейских исследований СПбГУ Концепция стрессоустойчивости Европейского союза: К65 артикуляция и ее последствия для России / под ред. Т. А. Рома- новой. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2019. — 312 с. ISBN 978-5-288-05989-6 В книге говорится о стрессоустойчивости как о способности государств и обществ к реформам для противодействия внутренним и внешним кри- зисам и к  восстановлению после них. Обобщены теоретические аспекты изучения этого понятия и  определены принципиальные моменты для со- временных политических исследований. Выявлены исторические аспекты и  характерные особенности становления концепции стрессоустойчивости в  Евросоюзе. Исследованы ее проявления в  энергетике, дезинформации и  киберпространстве, а  также в  отношениях ЕС со странами-соседями и Россией. Определены возможности применения концепции стрессоустой- чивости как в политике незападных стран, так и при анализе их внешних стратегий (на примере Китая и  Бразилии), а  также инструменты исполь- зования категории в Арктике. Представлены рекомендации по внедрению стрессоустойчивости в сферу безопасности и внешнюю политику России. Издание предназначено политологам, специалистам по международ- ным отношениям, европейской интеграции и внешней политике, а также всем интересующимся проблематикой европейской интеграции, вопроса- ми внешней политики, отношениями России и ЕС. УДК 327 ББК 66.4(0) Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 17-18-01110) © Санкт-Петербургский государственный университет, 2019 ISBN 978-5-288-05989-6 © Авторский коллектив, 2019 ОГЛАВЛЕНИЕ Список сокращений ..................................................................... 5 Предисловие .................................................................................. 7 Глава 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМЫ ................ 11 §  1.1. Обзор литературы по стрессоустойчивости — §  1.2. Основные теоретические положения о стрессоустойчивости ..................................... 27 Глава 2. СТАНОВЛЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ В ЕВРОСОЮЗЕ............. 40 §  2.1. Стрессоустойчивость в повестке глобального и регионального управления — §  2.2. Исторические предпосылки концепции в Евросоюзе ........................................................ 54 §  2.3. Теоретические аспекты становления концепции в Евросоюзе .................................. 66 Глава 3. СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ ЕВРОСОЮЗА И ОСНОВНЫЕ РИСКИ ................................................ 80 §  3.1. Снабжение энергетическими ресурсами..... — §  3.2. Фейковые новости, или дезинформация..... 92 §  3.3. Проблемы киберсферы .................................... 103 3 Глава 4. СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ В ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКЕ СОСЕДСТВА ............................................ 117 §  4.1. Общие аспекты на южном и восточном направлениях .................................................... — §  4.2. Специфика восточного направления ........... 132 §  4.3. Специфика южного направления ................. 148 Глава 5. СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ ЕВРОСОЮЗА И РОССИЯ .................................................................... 166 §  5.1. Отношения России и Евросоюза сквозь призму стрессоустойчивости ............ — §  5.2. Конкуренция на пространстве общего соседства и концепция стрессоустойчивости ........................................ 180 Глава 6. СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ В ПОЛИТИКЕ НЕЗАПАДНЫХ ГОСУДАРСТВ И ОРГАНИЗАЦИЙ ..... 195 §  6.1. Видение Китая ................................................... — §  6.2. Стрессоустойчивость неолиберального мирового порядка и БРИКС (на примере Бразилии) ............................................................ 208 §  6.3. Концепция стрессоустойчивости в документах по Арктике ................................. 221 Глава 7. КОНЦЕПЦИЯ СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ И РОССИЯ .................................................................... 232 §  7.1. Стрессоустойчивость как новое слово в российской политической терминологии 233 §  7.2. Стрессоустойчивое общество. Возможно ли в России? .................................... 236 §  7.3. Стрессоустойчивость и некоторые угрозы современности .................................................. 240 ПРИМЕЧАНИЯ ................................................................................ 247 СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ .................................................................. 292 4 СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ АСЕАН — Ассоциация стран Юго-Восточной Азии (англ. Association of South East Asian Nations — АSEАN) БРИКС — международная организация крупнейших го- сударств с развивающимися рынками и эконо- микой: Бразилии, России, Индии, Китая и ЮАР (англ. Brazil, Russia, India, China, South Africa — BRICS) ВП — Восточное партнерство ВТО — Всемирная торговая организация ГА — Генеральная Ассамблея ГВЗСТ — Глубокая и  всеобъемлющая зона свободной торговли ГСЕС — Глобальная стратегия безопасности Европей- ского союза «Диалог ИБСА» — трехсторонний форум международного со- трудничества Индии, Бразилии и  Южной Аф- рики (англ. India, Brazil, South Africa — IBSA) ЗСТ — зона свободной торговли ЕАСИБ — Европейское агентство по сетевой и информа- ционной безопасности ЕАЭС — Евразийский экономический союз ЕПС — Европейская политика соседства ЕСВС — Европейская служба внешних связей ЕЭС — Европейское экономическое сообщество 5 КПК — Коммунистическая партия Китая МВФ — Международный валютный фонд МЕРКОСУР — субрегиональное южно-американское торго- во-экономическое объединение (исп. Mercado Común del Sur, португ. Mercado Comum do Sul — MERCOSUR) НМО — наука о международных отношениях ОБСЕ — Организация по безопасности и  сотрудниче- ству в Европе ОЭСР — Организация экономического сотрудничества и развития СПГ — сжиженный природный газ СПС — Соглашение о партнерстве и сотрудничестве Стратком — Оперативная рабочая группа ЕС по стратегиче- ским коммуникациям (Stratcom) СЭС — Стрессоустойчивый энергетический союз УНАСУР — Союз южноамериканских наций (исп. Uniоn de Naciones Suramericanas — UNASUR) ПРЕДИСЛОВИЕ В 2016  г. Европейский союз, ключевой экономический и  важный политический партнер России, а также ее непосредственный сосед, опубликовал два документа, определяющих его отношения с  Мос- квой на ближайшее время. Первый получил впоследствии название «Пять пунктов по отношениям с  Россией» [Mogherini, 2016]. Вто- рой был представлен как Глобальная стратегия ЕС (ГСЕС)1. В обо- их документах ключевой стала категория «стрессоустойчивость» (resilience), которая использовалась для выражения срединного пути между реализмом и  идеализмом, между продвижением цен- ностей и защитой интересов, между сотрудничеством и обороной. Оба документа обозначили не только эволюцию внешнеполитиче- ского мышления Евросоюза, но и изменение в восприятии проблем безопасности в  целом, признание неспособности государства лик- видировать все угрозы, невозможности изоляции и необходимости научиться жить в присутствии различных рисков. Категория «стрес- соустойчивость» также стала предметом оживленных дискуссий в широком спектре научных областей, включая политологию и меж- дународные отношения. Все это послужило отправной точкой для трехлетнего исследовательского проекта, тема которого вынесена в  заглавие книги: «Концепция стрессоустойчивости Европейского союза: артикуляция и ее последствия для России». Цель проекта состояла в выявлении содержания и значений кон- цепции стрессоустойчивости ЕС в  различных сферах (энергетике, борьбе с дезинформацией, обеспечении кибербезопасности) и раз- личных регионах. Особое внимание было уделено определению по- литических эффектов применения концепции стрессоустойчивости для внешней политики Евросоюза и  его взаимоотношений с  Рос- сией. Исследование теоретических аспектов стрессоустойчивости 7 продемонстрировало недостаточную ее разработку в науке о между- народных отношениях. В рамках проекта концепция стрессоустой- чивости была соотнесена с теориями секьюритизации [Buzan et al., 1998] и нормативной силы [Manners, 2002]. В процессе исследований была также выделена важность категории для внутренней политики и мирового развития, идентифицированы случаи применения кон- цепции в  государствах, не входящих в  ЕС (в  том числе в  АСЕАН, Китае, БРИКС). В свете полученных результатов были сформулиро- ваны рекомендации для России. Цель проекта определила и  структуру книги. В  ней семь глав. Первая посвящена существующим трудам по концепции стрессо- устойчивости, фундаментальным спорам относительно нее, а также формулированию базовых аспектов исследования. Во второй из- учены исторические особенности появления концепции стрессо- устойчивости в ЕС с учетом как поворотных моментов в развитии этого интеграционного образования, так и существующих концеп- тов, описывающих его деятельность на мировой арене. Третья глава исследует угрозы безопасности, в отношении которых ЕС деклари- рует необходимость стрессоустойчивости и  которые он связывает с Россией. В четвертой проанализирована роль концепции стрессо- устойчивости ЕС в развитии Европейской политики соседства (ЕПС) как сфере не только тестирования новых идей, но и соревнования с Россией. Пятая глава изучает проблематику стрессоустойчивости в  современных двухсторонних отношениях России и  ЕС, а  также в  их соперничестве на территории европейских постсоветских го- сударств. Шестая посвящена исследованию возможностей примене- ния концепции стрессоустойчивости за пределами ЕС, в том числе в  Арктике. Наконец, в  седьмой главе авторы выявляют потенциал применения стрессоустойчивости во внутренней и  внешней по- литике России, дают соответствующие рекомендации, ориентируя заинтересованного читателя не только на академические исследова- ния, но и на практику международной деятельности России. Совре- менный неолиберализм, на базе которого и  формируются концеп- ции стрессоустойчивости, выступает связующим элементом всех частей издания. В ходе реализации проекта исследователи столкнулись с опреде- ленными сложностями. Первая и во многом основополагающая — отсутствие официально принятого перевода слова «resilience» на русский язык, что потребовало долгой и  кропотливой работы по поиску наиболее точного аналога. На наш взгляд, это «стрессо- устойчивость». Такой перевод позволяет уйти от терминов точных наук и сложносоставных конструкций, избежать смешения с дру- 8 гими концепциями современного управления (например, устой- чивое развитие), а также подчеркнуть связь вызова и ответа на него, динамичность изучаемой концепции [Гудалов, Тулупов, 2018; Романова, 2017]. Вторая — фундаментальные отличия теоретиче- ских (академических) концепций стрессоустойчивости и дискурса Евросоюза о стрессоустойчивости, активное применение термина в практике, иногда без малейшей связи с теорией. Третье — плюра- лизм применения концепции стрессоустойчивости в разных сфе- рах деятельности ЕС, возрастающее (в  геометрической прогрес- сии) ее использование, в том числе вне Европы. Такое положение дел ведет и к появлению конкуренции между различными актора- ми за наполнение этой концепции и определение ее практического применения. Все это нашло свое отражение в  исследовательском проекте и представлено в данной монографии. В книге представлено многообразие подходов к  стрессоустой- чивости. Оттолкнувшись от дискурса ЕС о  стрессоустойчивости, мы обратились и к дискурсу других международных организаций, но  также к  стрессоустойчивости как характеристике системы и к  теоретическим концепциям по стрессоустойчивости. Эти три подхода сформулированы в § 1.2, а впоследствии они применяются либо в комплексе, либо по отдельности для анализа различных ре- алий современных международных отношений, например для вто- рой главы ключевым является дискурс ЕС о стрессоустойчивости. В третьей и четвертой главах мы анализируем дискурс ЕС и обра- щаемся к теоретическим концепциям стрессоустойчивости. В пя- той главе мы исследуем дискурс ЕС и последствия, к которым он приводит, но также пытаемся определить, как теоретические кон- цепции стрессоустойчивости и стрессоустойчивость как характе- ристика системы могут помочь в поиске новой модели отношений России и ЕС. В § 5.2 и 6.2 мы также рассматриваем стрессоустой- чивость как характеристику любой системы. Итоговая глава (по своей сути это практические рекомендации, разработанные для России) использует весь спектр подходов к стрессоустойчивости. Логика книги позволяет не только исследовать категорию с разных сторон, но и рассмотреть возможности, которыми она располагает в современном мире и международных отношениях, а также иден- тифицировать потенциальные сложности ее использования. Многие выводы, сформулированные в  книге, были представле- ны в  ходе работы над проектом на страницах различных научных журналов («Вестник Санкт-Петербургского университета», «Вест- ник международных организаций», «Международные процессы», «Мировая экономика и международные отношения», «Полис», «Со- 9 временная Европа», International Spectator, European Foreign Affairs Review и некоторые другие), а также в рамках международных кон- ференций в России и за рубежом. Настоящая монография резюми- рует проведенные исследования, сводит их воедино и в этом смысле является не повторением, а качественно новым этапом проделанной работы. Нам бы хотелось поблагодарить наших близких и коллег, кото- рые в течение нескольких лет помогали проекту, давали ценные ре- комендации, выступали с конструктивной критикой и просто под- держивали нас на этом пути. Мы особо признательны Российскому научному фонду, чье финансирование сделало это исследование возможным. Надеемся, что результаты, изложенные в данной кни- ге, получат дальнейшее развитие не только в научных работах, но и в политической практике. Санкт-Петербург, май 2019 г. Г л ава 1 ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМЫ § 1.1. Обзор литературы по стрессоустойчивости «Стрессоустойчивость» (англ. resilience)  — популярное междисци- плинарное понятие, которое используется в науке о международных отношениях (НМО) и широком спектре других дисциплин. В лите- ратуре существуют разные взгляды на то, в каких областях знания прежде всего формировалась концепция стрессоустойчивости и ка- кие из них оказали наибольшее влияние на понимание стрессоустой- чивости в  рамках НМО. Популярен взгляд Дж. Уокера и  М. Купер, которые однозначно увязывают появление понятия «стрессоустой- чивость» с  экологией, в  частности с  трудами К. Холлинга [Walker, Cooper, 2011]. В статье Холлинга 1973 г. стрессоустойчивость трак- товалась как мера стойкости систем и  их способности поглощать изменения и колебания и сохранять при этом прежние отношения между популяциями или переменными состояния [Holling, 1973, p. 14]. Уокер и Купер считают, что своим распространением в соци- альных науках экологическое понятие «стрессоустойчивость» обя- зано тому, что оно хорошо соответствовало неолиберальным идеям. Однако другие авторы указывают, что концепция стрессоустойчи- вости давно разрабатывалась и в  других дисциплинах. Например, Ф. Бурбо настаивает на том, что для понимания стрессоустойчиво- сти в НМО нужно учитывать разнообразие ее истоков, уходящих не только в экологию, но и в материаловедение, психологию, а также в область социальной работы [Bourbeau, 2018]. Дж. Л. Джонсон и со- авторы отмечают инженерные науки, помимо экологии и  социоэ- кологических исследований [Johnson et al., 2018, p. 8]. Дж. Мочизуки и  его коллеги пишут о  «широте дисциплинарных корней» стрес- соустойчивости и, соответственно, о  разных ее шкалах и  аспектах [Mochizuki et al., 2018, p. 365]. Включение концепции стрессоустойчивости в исследование ми- ровой политики происходило постепенно и изначально было также 11 связано с экологическим аспектом. Стрессоустойчивость стала важ- ным понятием в сфере международного развития примерно в 1980-х годах, то есть одновременно с  концепцией устойчивого развития [Johnson et al., 2018, p. 4, 16]. Тем не менее дискуссия о возможностях и границах применения теории стрессоустойчивости в социальных науках остается. А. Фитцджеральд отмечает следующие наиболее обсуждаемые спорные моменты: • уместно ли применение стрессоустойчивости в  социальных дисциплинах (ученый полагает, что стрессоустойчивость воз- никла исключительно в «физических науках»); • означает ли стрессоустойчивость «возврат к  первоначально- му положению» (bouncing back) или «переход к более позитив- ному состоянию» (bouncing forward); • каково значение «пространственности и  темпоральности» стрессоустойчивости; • как стрессоустойчивость зависит от внешних или внутренних относительно системы условий [Fitzgerald, 2018, p. 790] (см. также [Hickman, 2018]). Тем не менее сегодня концепция стрессоустойчивости применя- ется для анализа самого широкого круга явлений, имеющих между- народное значение. Это не удивительно, учитывая все возрастаю- щую междисциплинарность в подходах к изучению международных отношений. Свидетельством сказанному служит справочник «The Routledge Handbook of International Resilience», наиболее панорамное на сегодня издание по теме. В нем стрессоустойчивость рассматри- вается, например, в  контексте проблем безопасности, экономики, окружающей среды, развития городов [The Routledge Handbook…, 2017]. Концепция стрессоустойчивости прежде всего ориентирована не на анализ угроз, а на изучение ответов системы на вызовы, то есть тех ресурсов, которые позволяют системе выживать. Рассматриваемые с помощью концепции стрессоустойчивости сферы и ресурсы чрез- вычайно многообразны. С позиций стрессоустойчивости изучаются не только западные и не только современные общества. Существуют, например, социоэкологические исследования стрессоустойчивости социумов в Восточной Африке за последние два столетия [Resilience and Collapse…, 2018] и даже восточносредиземноморских обществ VI–XVII вв. [Izdebski et al., 2018; Xoplaki et al., 2018]. Стрессоустойчивость — качество системы; даже фокус на ресур- сах не отменяет необходимости выявления сопутствующих элемен- тов. Именно поэтому в научной литературе по социальным наукам 12 дебаты о стрессоустойчивости ведутся с самых разных позиций. На- чало работы всегда связано с первичным определением изучаемой системы, то есть с выявлением предмета обсуждения — «стрессоу- стойчивость чего» мы изучаем [Carpenter et al., 2001, p. 767]. Не ме- нее важным остается и определение вызовов (рисков, угроз), то есть о стрессоустойчивости «перед чем» идет речь [Carpenter et al., 2001, p. 767]. Поднимается и вопрос «стрессоустойчивость для кого», ко- торый заостряет внимание на том, в чьих именно интересах может укрепляться стрессоустойчивость [Johnson et al., 2018, p. 9]. А. Сан- чес и соавторы, например, исследуют вопросы, что понимается под стрессоустойчивостью в разных случаях и почему предпринимают- ся те или иные шаги по ее укреплению [Sanchez et al., 2018]. Дискуссии в  научной литературе можно скомпоновать вокруг следующих пяти вопросов: 1. Вопрос о  теории познания: какова значимость онтологии и эпистемологии концепции стрессоустойчивости в социаль- ных науках в целом и в исследовании политических процессов в частности? 2. Вопросы о пространстве и субъекте стрессоустойчивости: яв- ляется ли стрессоустойчивость качеством только индивидов или также коллективов людей; почему мы говорим о стрессо- устойчивости как о продукте внутреннего развития системы, и  как можно решить проблему внешнего? Иными словами, каковы уровни анализа (индивиды или социальные коллекти- вы) и каковы взаимосвязи этих уровней в рамках концепции стрессоустойчивости? 3. Вопросы о  соотношении концепции стрессоустойчивости и  временном аспекте: в  какой степени стрессоустойчивость допускает социальные изменения? 4. Вопросы об этике: дескриптивным или нормативным поняти- ем является стрессоустойчивость? 5. Во многом синтез всех дискуссий и  наиболее обсуждаемый вопрос: обязательно ли стрессоустойчивость — это неолибе- ральная техника управления? Как видно, в логическом плане эти вопросы покрывают онтоло- гическое, эпистемологическое и  этическое измерения концепции, а также их важные элементы и взаимосвязи. Итак, для обзора того, каковы подходы научного сообщества к  каждой из  обозначенных проблем, мы выбрали труды, ставшие классическими, отражающие современное состояние науки и наиболее репрезентативные в отно- шении имеющихся позиций. 13 1.1.1. Вопрос о теории познания Хотя происхождение концепции стрессоустойчивости связано пре- жде всего с  естественными науками, многие авторы полагают, что она вполне применима и в исследовании социальной сферы. Причем то, что в естественных науках видится как недостаток, в социальных становится плюсом. Как пример можно привести академические размышления о  размытости, неясности концепции стрессоустой- чивости. Такая дискуссия, по мнению представителей естествен- но-научного лагеря, порождает лишь проблемы в  понимании тео- рии стрессоустойчивости [Brand, Jax, 2007]. Ученые же, изучающие проблемы социума, видят подобный подход, фокусирующийся на метафоричности и  нечеткости стрессоустойчивости, скорее пози- тивно как открывающий широкие возможности для применения [Papageorgiou, Petousi, 2018, p. 149]. Б. Андерсон, предлагая свой ва- риант включения этой категории в  политические науки, считает, что стрессоустойчивость — это не что иное как эпистема [Anderson, 2015, p. 62]. Такой характер категории позволяет не просто приме- нять ее в самых разных областях научного знания, но и рассматри- вать ее как некую совокупность существующих, но совершенно раз- личных (на первый взгляд) дискурсов внутри структуры, которые могут быть задействованы для ее восстановления в условиях вызо- ва. Кроме того, ее концептуальная гибкость рассматривается как не- обходимая характеристика для продвижения междисциплинарных исследований и сотрудничества [Johnson et al., 2018, p. 10], что осо- бенно важно для НМО. В то же время позиция по рассматриваемому вопросу во многом зависит от того, где разные ученые видят дисциплинарные истоки стрессоустойчивости и как понимают специфику разных наук. Так, несмотря на то, что экологические корни стрессоустойчивости ча- сто считаются не соответствующими специфике общественных наук, в литературе появился очень интересный взгляд, что именно экология обладает критическим потенциалом, позволяющим пере- осмыслить ряд общественных проблем. Так, Х. Ревилья и  соавто- ры полагают: акцент на системе может быть позитивным, если его сфокусировать на ее внутренних недостатках, которые сами могут быть вполне стрессоустойчивыми. Это, по мнению Ревильи и соав- торов, откроет возможности для устранения «живучих» дефектов системы, для позитивных изменений [Revilla et al., 2018, p. 93–94]. Сходным образом поддерживает обращение к экологическому под- ходу при анализе политических процессов и Э. Бурман. В экологии, указывает она, стрессоустойчивость изучалась как специфика «кон- 14 текстов», а  не «индивидов». Это надо взять на вооружение и  учи- тывать социальный контекст для понимания стрессоустойчивости [Burman, 2018, p. 430]. Однако исследования истоков идей стрессоустойчивости не ограничиваются экологией. Ряд специалистов подчеркивают важ- ность инженерных наук и материаловедения, соотнесение которых с  социальными областями знания затруднительно. Многие ученые говорят также о психологии и сфере социальной работы как о точке отсчета исследований стрессоустойчивости. Этот ракурс более мно- гообещающ для социальной сферы, хотя психология и критикуется за излишний акцент на индивиде в ущерб социальному контексту. Итак, рассматриваемый вопрос во многом является вариацией дав- него спора о том, на что должна ориентироваться сама НМО: на им- порт концепций из естественных и точных наук или на сохранение своей специфики для объяснения общественных явлений. Число исследователей, которые стремятся переосмыслить кон- цепцию стрессоустойчивости, растет. Причем речь идет именно о  логике исследования политического. Тем не менее возникают опасения, что использование концепции стрессоустойчивости ве- дет к деполитизации, так как фокус на проблемы системы в целом может снизить внимание к  ее элементам. Прежде всего, подобные опасения возникают при анализе не столько концепции, сколько по- литики стрессоустойчивости. На сегодняшний момент преодоление этой потенциальной проблемы видится в адаптации теоретических наработок по проблеме стрессоустойчивости к конкретным случа- ям. Например, Д. Энзор, Н. Матин и Дж. Форрестер предлагают учи- тывать вопросы, связанные с правами человека и справедливостью, при укреплении стрессоустойчивости [Ensor et al., 2018; Matin et al., 2018]. Для этих авторов концепция стрессоустойчивости необяза- тельно игнорирует социальные и политические факторы. Наоборот, они полагают, что стрессоустойчивость позволяет лучше учитывать социальные проблемы, в  частности при исследовании природных катастроф. Иными словами, она возвращает социальное в  те обла- сти, которые до этого были сферой технического анализа рисков [Ensor et al., 2018, p. S287]. Природные катастрофы воспринимаются уже не как сугубо естественные, а  как явление, вписанное в  соци- альный контекст с характерными для него проблемами перераспре- деления власти, а  также затрат и  прибыли. Проблема деполитиза- ции формулируется и  учеными, фокусирующимися на излишнем внимании к индивидуальному действию в ущерб другим элементам системы. Например, говорится о риске преувеличить возможности отдельного человка по отношению к  действию и  игнорировать со- 15 циальные барьеры, которые могут этому действию помешать [Ensor et al., 2018, p. S290]. Другое исследование подчеркивает невнимание к внутренним несовершенствам самих систем, что также ведет к де- политизации социального действия, заменяемого самоуправляемы- ми индивидами [Revilla et al., 2018, p. 93]. Как было указано выше, применение стрессоустойчивости в со- циальных науках вызывает и  критику. Популярна точка зрения Л. Олссона и  соавторов, которые пишут о  несоответствиях между естественно-научной, системной, структурно-функциональной ло- гикой концепции стрессоустойчивости и  спецификой обществен- ных наук [Olsson et al., 2015]. Эти специалисты отмечают, что в обще- ственных науках проблемы вызывает применение таких концепций и  принципов, как онтология систем, граница системы, равновесия и пороги, механизмы обратной связи, самоорганизация и функция [Olsson et al., 2015, p. 1]. Другие исследователи следуют в этом же рус- ле, указывая на различные аспекты социальной жизни, которые, по их мнению, плохо объясняются концепцией, в большей степени под- ходящей для естественных наук. Осуждается неясность концепции, игнорирование таких сугубо социальных (и  социоэкологических) вопросов, как власть, справедливость, значение культуры, а также динамизм, присущий обществу [Johnson et al., 2018, p. 10–14]. Однако в результате выдвигаемая различными авторами критика становится не столько преградой для применения концепции стрес- соустойчивости при исследованиях в области социальной проблема- тики, сколько задает новые темы для академической дискуссии. Все большее количество ученых считают применение теории стрессо- устойчивости в изучении самых разных социальных и политических феноменов оправданным и плодотворным. Мы постараемся проде- монстрировать это в области исследования мировой политики. 1.1.2. Вопросы о пространстве и субъекте стрессоустойчивости Здесь можно выделить два вопроса: 1) что или кто стрессоустойчив; 2) сводится ли стрессоустойчивость к внутреннему развитию данной системы, и если сводится, то можем ли мы говорить о стрессоустой- чивости по отношению к внешним вызовам? Сразу нужно отметить, что в большинстве современных работ указывается, что правомерно говорить о стрессоустойчивости не только индивида (что во многом исходит из дискуссии в рамках психологии), но и коллектива людей, понимаемого как сообщество (community resilience) [Otsuki et al., 2018; Revilla et al., 2018]. Ничто не мешает ученому в  зависимости 16 от цели исследования рассматривать стрессоустойчивость как свой- ство любой социальной системы (или уровня системы)  — от ин- дивида до глобальной социальной (социоэкологической) системы. Это позволяет широко применять концепцию стрессоустойчивости в исследовании политических процессов. Тем не менее дискуссия по данным вопросам ведется крайне активно, что связано не только с теоретическими дебатами о стрессоустойчивости, но и с активным применением этой концепции в политике. Прежде всего, во многих работах подчеркивается, что стрессо- устойчивость — это продукт локальных процессов, и она не может быть выстроена без учета местных особенностей. Например, А. Хун- кос подчеркивает, что стрессоустойчивость производит поворот от международного к  локальному (правительствам, обществам, орга- низациям и индивидам) [Juncos, 2018, p. 562]. При этом акцент обыч- но делается даже не на уровне государства, а на более низких уров- нях общества, в  том числе на их взаимодействии с  государством (см., например: [Krüger, 2019]). Обращается внимание на важность социального контекста. Например, ученые полагают, что для пони- мания стрессоустойчивости нужно делать акцент на культурных, исторических, политических и  социальных условиях [Ensor et al., 2018; Dvorakova, 2018; Li Haibin et al., 2018; Liebenberg, Moore, 2018]. Одной из  интересных вариаций рассуждений о  локальном, как об устоявшихся практиках, способствующих стрессоустойчивости, является литература, в которой исследователи используют понятие социальный капитал [Errico et al., 2018, p. 1343; Revilla et al., 2018]. Так, на примере сообщества шотландских рыбаков и их возможно- сти влиять на государственную политику морского планирования, выведен целый ряд тезисов, который обладает, на наш взгляд, не- которым общетеоретическим значением. Ученые полагают, что опорой стрессоустойчивости сообщества рыбаков потенциально является социальный капитал. Его мобилизация помогает рыбакам обрести большее влияние на политику планирования, которая их касается, хотя такая мобилизация и сталкивается со сложностями. Под социальным капиталом понимаются практики, ценности и на- боры норм, находящиеся в  разных формах социальных сетей, ко- торые могут способствовать сотрудничеству, функционированию и коллективному действию сети [Bakker et al., 2019, p. 133]. При этом авторы пишут о  трех видах социального капитала. Во-первых, это «связность» (bonding), то есть внутренняя сплоченность данного сообщества. Во-вторых, это «наведение мостов» (bridging) — нала- живание связей с другими сообществами (например, рыбаки могли устанавливать связи с учеными, чтобы заручиться их поддержкой). 17 В-третьих, это «установление связей» (linking) между рыбаками и  различными административными структурами, то есть верти- кальных связей [Bakker et al., 2019]. Теоретическая важность этой работы для нас заключается в следующем. Во-первых, как и в дру- гих работах о стрессоустойчивости и социальном капитале, стрес- соустойчивость понимается, по определению, как нечто социальное и  (или) формирующееся в  обществе. Во-вторых, в  подходе Бакке- ра и  соавторов подчеркивается, что сообщество может повышать свою стрессоустойчивость во многом за счет того, что устанавли- вает горизонтальные и вертикальные связи с другими сообществами и уровнями управления, а не только за счет укрепления внутренней солидарности (см. также [Morris et al., 2019]). Подобная позиция тем не менее не мешает нам следовать дискуссии, трактующей стрессоу- стойчивость лишь как внутренний ресурс. Обращаясь к выше упо- мянутой работе, мы видим процесс формирования новой системы, куда включается уже не одно сообщество, а несколько. Тем не менее подобные трактовки стрессоустойчивости часто становятся серьезным аргументом в  дискуссиях о  возможности ее применения в политике. Например, когда речь идет о гуманитарных интервенциях, в  рамках которых часто говорят о  стрессоустойчи- вости как потенциальном ресурсе для урегулирования конфликтов [Chandler, 2014, p. 73–114]. Согласно концепциям стрессоустойчиво- сти, миротворческая деятельность состоит в изменении подхода к са- мому конфликту, который начинает мыслиться как проблемы окру- жающей среды, в которой заложены ответы на различные вызовы. Задачей интервентов становится не привнесение своих ценностей, но помощь в активизации местных способов решения конфликтов. Такой подход серьезно критикуют представители постмарксизма, которые утверждают, что это не что иное, как очевидная попытка продолжить деполитизацию населения в  рамках неолиберального курса [Bracke, 2016]. Подчеркивается, что, несмотря на активную ко- ординацию различных акторов, в целом граждане остаются исклю- ченными, лишь пассивными реципиентами [Rogers, 2017]. В то же время некоторые специалисты считают, что сводить стрессоустойчивость к  локальным процессам ошибочно [Ensor et al., 2018, p. S298]. Например, Р. Мартин и П. Санли хотя и применяют стрессоустойчивость к изучению относительно локальных процес- сов (региональной экономики), они настаивают, что эти процессы нельзя понять в отрыве от внешних по отношению к региону явле- ний. Самоорганизация сложных систем для этих авторов вовсе не означает, что эти системы не зависимы от внешней среды. Наоборот, они полагают, что границы отдельной социальной системы сложно 18 зафиксировать [Martin, Sunley, 2015, p. 8–11]. Интересна в  данном отношении работа Э. Двораковой, считающей, что стрессоустойчи- вость необязательно понимать в  границах какой-то одной культу- ры, поскольку, например, люди, сочетающие разные идентичности, могут успешно их использовать в  своем развитии (подтверждение тому — пример этнических индейцев). При этом оговаривается, что стрессоустойчивость надо понимать с учетом конкретного контек- ста, так как ничто не мешает людям опираться на разные контексты и идентичности, динамично сочетая их и используя для повышения своей стрессоустойчивости [Dvorakova, 2018]. Решение данной проблемы видится в выявлении разных уровней, на которых разворачиваются практики стрессоустойчивости, вза- имоотношения между которыми могут быть неоднозначными. Так, Д. Коффи и  П. Фасси полагают, что практики стрессоустойчивости крайне противоречивы. По их мнению, местный уровень (ключе- вой для концепции стрессоустойчивости) и национальный уровень, а также политика, оправдываемая заботами о национальной безопас- ности, и поощрение стрессоустойчивости местных сообществ могут вступать в противоречия друг с другом [Coaffee, Fussey, 2015]. Тем не менее, рассматривая стрессоустойчивость как внутреннее свойство, мы можем расширить свое видение системы до иного уровня, где внешние вызовы будут рассматриваться как внутренние. Перемещаясь таким образом между разными системами (уров- нями), мы можем взглянуть в  принципе на любой объект как на социальную систему (или уровень единой глобальной системы). Добавим, что эта дискуссия имеет несомненную важность для меж- дународных отношений как взаимодействий по определению меж- групповых. Во многом она вписывается в давние споры об уровнях анализа и их связях, а также, вероятно, о соотношении глобализа- ции и локальных особенностей (глокализации [Robertson, 2012]). В нашем исследовании мы расширим тематику дискуссии по во- просам стрессоустойчивости сообщества и  соответствующего ему пространства в  рамках исследования международных отношений, протестировав аргументы на примере отношений Европейского со- юза и России. 1.1.3. Вопросы о соотношении концепции стрессоустойчивости и временном измерении Хотя степень динамизма, вкладываемая в  концепцию стрессоу- стойчивости, зависит от соответствующей научной дисциплины, дискуссии на эту тему есть в каждой из них. Они активно ведутся 19 в психологии [Dvorakova, 2018, p. 349; Liebenberg, Moore, 2018, p. 3; Windle, 2011]; постепенно меняются подходы в инженерных науках [Johnson et al., 2018, p. 8]. В экологии стрессоустойчивость едва ли когда-нибудь отождествлялась со стабильностью. Уже в основопо- лагающей статье Холлинга стрессоустойчивость противопостав- лялась стабильности. По его мнению, экосистемы могли характе- ризоваться очень большими колебаниями, например популяций, однако сохраняться на протяжении довольно долгих периодов. Стрессоустойчивость предполагала необходимость быть откры- тым к  разным вариантам развития событий [Holling, 1973, p. 21]. Сейчас этот потенциал изменения и открытого будущего в подхо- де Холлинга развивается в социальных науках [Krüger, 2019, p. 64]. Однако даже с  учетом того, что в  экологии стрессоустойчивость отделяется от стабильности, в  разных областях знания стрессоу- стойчивость все равно критикуется за акцент на сохранении си- стемы. Сохраняя мысль о поддержании главных свойств системы, ученые указывают на существование не одной, а  многих точек равновесия, нелинейные черты, временную и  пространственную динамику, процессы адаптации или трансформации [Johnson et al., 2018; Mochizuki et al., 2018]. В результате интерпретации стрессоустойчивости как динамич- ного понятия стали развиваться в общественных науках. В понятие стрессоустойчивости включаются элементы значительных измене- ний, адаптации, трансформации или перехода к более позитивному состоянию (bouncing forward) [Bakker et al., 2019; Davoudi, 2018; Ver- teuil, Golubchikov, 2016; Fitzgerald, 2018; Laufer et al., 2018; Mochizuki et al., 2018; Revilla et al., 2018]. При этом некоторые авторы специ- ально связывают его с необходимостью структурных политических и социальных перемен, направленных на решение застарелых про- блем общества [Ensor et al., 2018, p. S298–299]. Впрочем, ставить знак равенства между понятиями «стрессоустойчивость» и, например, «трансформация» неправильно [Johnson et al., 2018, p. 15–16]. Тем не менее иногда стрессоустойчивость критикуют за неспо- собность учесть социальные изменения. Некоторые называют ее реакционной и  считают инструментом поддержания социального статус-кво [Verteuil, Golubchikov, 2016, p. 144]. Другие считают, что стрессоустойчивость может быть противопоставлена важным для социальных наук вопросам социальных изменений, которые выдви- гаются на первый план по сравнению со стабильностью [Olsson et al., 2015, p. 2]. Итак, несмотря на то что в самой идее стрессоустойчивости за- ложена определенная статичность и консерватизм, это не означа- 20 ет, что концепция исключает общественные перемены. Более того, как будет показано в нашем исследовании, именно активное взаи- модействие элементов системы поддерживает ее стрессоустойчи- вость. 1.1.4. Вопросы об этике В литературе все больше отвергается наивное нормативное прочте- ние стрессоустойчивости как исключительно положительной цели. Более того, популистский взгляд, который изображает стрессо- устойчивость как фактическую глобальную цель, весьма сомнителен [Mochizuki et al., 2018, p. 363]. Многие авторы напоминают, что стрес- соустойчивость в своей основе является не нормативным, а описа- тельным концептом. Она может применяться к любым «живучим» системам или их частям, включая те, которые рассматриваются как негативные [Johnson et al., 2018, p. 9, 16; Mochizuki et al., 2018, p. 374]. Отмечается, например, что часто деградация окружающей среды, политическая маргинализация уязвимых слоев, ловушки бедности и систематическая коррупция выступают стрессоустойчивыми про- явлениями некоторой системы [Mochizuki et al., 2018, p. 363]. Итак, стрессоустойчивость  — это описательное понятие, так как может применяться к любым объектам, получающим за свою деятельность как позитивные, так и  негативные оценки. Стрессоустойчивость здесь  — это характеристика любой системы, которая сохраняется достаточно долгое время. Однако это не означает отсутствие нормативных вопросов в ис- следовании стрессоустойчивости. Напротив, некоторые авторы счи- тают, что понятие «стрессоустойчивость» изначально нейтральное, но  если оно служит характеристикой объектов, оцениваемых по- ложительно или отрицательно, то и изучение стрессоустойчивости связано с нормативной оценкой этих объектов. Некоторые авторы, признавая нейтральный характер понятия «стрессоустойчивость», видят в этом повод не отказываться от нормативных оценок, а, на- оборот, говорить о  желательной и  нежелательной стрессоустойчи- вости конкретных систем [Mochizuki et al., 2018, p. 374]. Несколько иное, но тем не менее важное и интересное видение нормативных аспектов представлено в работе Джонсон и соавто- ров. Эти ученые также признают описательную природу концеп- ции стрессоустойчивости самой по себе [Johnson et al., 2018, p. 9]. Тем не менее они считают, что политика стрессоустойчивости в каждом конкретном случае обязательно подразумевает принятие нормативных решений  — стрессоустойчивость x относительно y 21 для группы z является хорошей вещью и предпочтительной перед стрессоустойчивостью p от q для группы r [Johnson et al., 2018, p. 9]. Иными словами, в конкретном применении стрессоустойчивости к обществу всегда встают сугубо политические вопросы, касающи- еся решений, предпочтений, распределения благ между разными группами. Джонсон и  соавторы полагают в  том числе, что само определение границ системы, стрессоустойчивость которой со- бираются поощрять, является нормативным актом [Johnson et al., 2018, p. 16]. Кроме того, политика стрессоустойчивости разраба- тывается заранее, что может повлиять на развитие системы (на- пример, быть выгодной одним группам, но не другим; или сделать одни риски более вероятными, чем другие). Зачастую, однако, по- литику стрессоустойчивости формируют люди, живущие вне дан- ного общества и в своих разработках мало учитывающие опыт его членов. Все эти аспекты позволяют сделать вывод о  нормативно- сти не самой стрессоустойчивости, но  политики ее поддержания и пропаганды [Johnson et al., 2018, p. 9, 16–17]. То, что все больше ученых задают вопросы о том, почему и в чьих интересах прово- дится политика стрессоустойчивости, говорит о  росте интереса к этическим аспектам. Именно положительное или отрицательное восприятие системы, обозначаемой как стрессоустойчивая, или этическая оценка поли- тики стрессоустойчивости позволяет говорить о «темной и светлой стороне» стрессоустойчивости [Bourbeau, 2018, p. 30]. Так, напри- мер, стрессоустойчивости как позитивной цели посвящена целая монография о  месте стрессоустойчивости в  условиях неолибера- лизма [Social Resilience…, 2013]. Д. Коннолли, изучающий стрессо- устойчивость городов, критикует противоречия между укреплени- ем экологической стрессоустойчивости и  тем, что эти меры ведут к большей социальной уязвимости некоторых групп. Однако он не отвергает саму концепцию стрессоустойчивости, а предлагает вари- анты ее улучшения, предполагающие сотрудничество между разным уровнями управления, учитывающие как экологические, так и соци- альные интересы [Connolly, 2018]. Итак, существующая литература позволяет смотреть на само по- нятие «стрессоустойчивость» как на логически нейтральное, но го- ворит о том, что политика стрессоустойчивости как минимум может вести к  анализу этических аспектов. Ясно, что ход этой дискуссии зависит от того, каким тот или иной ученый видит место норматив- ных моментов в социальных науках вообще. 22 1.1.5. Вопросы стрессоустойчивости как неолиберальной техники управления Эта дискуссия является наиболее обсуждаемым и значимым аспек- том для современных международных отношений. Так, в упомяну- том справочнике издательства Routledge [The Routledge Handbook…, 2017] бóльшая часть конкретных случаев применения стрессоустой- чивости рассматривается именно в  связи с  тем, является ли идея стрессоустойчивости инструментом укрепления неолиберализма. Подобная дискуссия, безусловно, связана не столько с доминиро- ванием неолиберальных ценностей, сколько с логикой неолибераль- ного управления, преобладающей на сегодняшний день. Именно по- этому разговор о стрессоустойчивости современных политических систем и  на государственном, и  на глобальном уровне неизбежно ведет за собой дебаты о том, как именно эти системы поддержива- ются, и  упирается в  анализ неолиберальной техники управления. В то же время было бы неверно сказать, что идея стрессоустойчи- вости как таковая связана исключительно с неолиберализмом. Как будет показано ниже, количество различных идей по его преодоле- нию и формированию альтернатив постоянно возрастает, и теория стрессоустойчивости играет тут немаловажную роль. Однако это скорее вопрос потенциального будущего. Пока же необходимость разобраться в стрессоустойчивости современных политических си- стем неизбежно возвращает нас к неолиберализму. Так в одной из самых цитируемых работ по стрессоустойчивости Дж. Джозеф сопоставляет стрессоустойчивость с  идей правитель- ственности М. Фуко [Joseph, 2013а; 2013b; 2016]. По мнению автора, фокус стрессоустойчивости на случайности и  сложности адаптив- ных систем заставляет отказаться от рассмотрения общества в целом и вместо этого представляет его как набор индивидуализированных граждан-потребителей со своей собственной ответственностью, адаптивными способностями и готовностью к испытаниям [Joseph, 2013а, p. 40]. Риторика стрессоустойчивости, подчеркивающая не- предсказуемость мира, пытается оправдать неизбежность прова- лов (failure) в политике и ограниченные возможности правительств [Joseph, 2016]. А это позволяет правительствам действовать в неоли- беральном ключе — снимать с себя ответственность как перед сво- ими гражданами, так и перед менее развитыми странами, оставляя их наедине с их собственными проблемами. При этом, по Джозефу, отказ от ответственности вовсе не означает отказа от управления. Наоборот, стрессоустойчивость представляет собой весьма эф- фективную форму контроля над субъектами [Joseph, 2016]. Только 23 этот контроль осуществляется на расстоянии, непрямым образом: он создает субъектов, готовых нести ответственность за себя и, та- ким образом, вполне соответствующих неолиберальному видению мира [Joseph, 2016, p. 375]. При этом Джозеф видит в стрессоустой- чивости и позитивный элемент: включение этого понятие в дискурс способствует признанию самостоятельных способностей людей. Проблема, однако, в том, что эти способности ограничены частной, узкой сферой жизни, в которой замыкается индивид. А это не по- зволяет ему активно менять окружающий социальный мир и опять- таки действует лишь в интересах неолиберализма [Joseph, 2016]. Продолжает идею сопоставления теории стрессоустойчивости с наследием М. Фуко и Дж. Рейд. В своих исследованиях устойчиво- сти современного неолиберализма Рейд опирается прежде всего на идею биополитики Фуко как управление биологическими аспектами жизни общества. По мнению Рейда, в рамках неолиберализма и ин- дивиды, и все общество как субъект должны быть готовы к измене- ниям и приспособлению в условиях опасного мира. Подчеркивая по- стоянные перемены и адаптацию, сам неолиберализм тем не менее выживает, а ключевым внутренним ресурсом этого выживания, по Рейду, является именно стрессоустойчивость [Chandler, Reid, 2016]. В то же время ученый полагает, что стрессоустойчивость, будучи но- вой версией биополитики, развивает темы, скорее характерные для классического либерализма. Так она позволяет управлять, подчер- кивая «неконтролируемую природу мира, бессилие человеческого субъекта и нигилизм жизни» [Haug, Reid, 2017, p. 255]. Таким обра- зом, по Рейду, воспроизводится «стрессоустойчивый субъект»  — субъект, смирившийся с (нео-)либеральной картиной мира и живу- щий по ее правилам [Haug, Reid, 2017, p. 255]. Для Д. Чендлера стрессоустойчивость вообще образует новую парадигму, которая преодолевает ряд ограничений либерализма и неолиберализма. Это, по его словам, первая постлиберальная, или постсовременная эпистема [Chandler, 2014, p. 47]. В  ее рамках под- черкиваются комплексность и  нелинейность современного мира. Обращается внимание на низовые политические процессы, а  воз- можность вертикального, внешнего управления ими в соответствии с либеральной логикой ставится под вопрос. С точки зрения эписте- мологии, устраняется дихотомия «субъект — объект», знание счита- ется ограниченным конкретным контекстом, а управление не может быть упрощенным и либеральным. Однако сложность общества не является препятствием для управления, как в неолиберализме. На- оборот, управление как раз может идти с учетом и в рамках самих сложных общественных процессов. Управление может корректиро- 24 ваться с учетом ошибок, неизбежных при подобной сложности со- циума [Chandler, 2014]. Однако Чендлер не ограничивается прочтением стрессоустой- чивости лишь через этапы либеральной мысли, а  предлагает аль- тернативный подход. В некоторых своих работах он (см., например: [Chandler, 2014, p. 53]), а также А. Хункос [Juncos, 2017] и Дж. Шмидт [Schmidt J., 2015] интерпретируют стрессоустойчивость сквозь при- зму прагматической философии. Достаточно репрезентативен и подход М. Крюгера, который кри- тикует неолиберализм, но  полагает, что стрессоустойчивость спо- собна выстроить гармоничные (в его понимании) отношения между государством и  нижними уровнями управления. Он рассматривает политику Германии в  области защиты населения от чрезвычайных ситуаций и  осуждает ее за игнорирование потребностей разных общественных групп. Однако ученый считает, что при скорректи- рованном подходе к стрессоустойчивости низовые потребности мо- гут преодолеть структурные искажения государственной политики [Krüger, 2019]. Крюгер и  другие ученые подчеркивают важную роль государства и всего «общественного договора» в укреплении стрес- соустойчивости [Ensor et al., 2018, p. S291; Martin, Sunley, 2015, p. 34]. В то же время Крюгер призывает к тому, чтобы государство поощряло «глубокое перераспределение богатства, что не согласуется с неоли- беральной парадигмой» [Krüger, 2019, p. 63]. Крюгер и многие другие ученые призывают к поддержанию излишков (redundancy) в системе для укрепления ее стрессоустойчивости. Такие излишки, не будучи задействованы в  спокойные периоды, могут пригодиться в  кризис- ных условиях. Однако логика поддержания излишков опять-таки противоречит неолиберализму [Krüger, 2019, p. 63–64; Martin, Sunley, 2015, p. 7, 27–29; Mykhnenko, 2016, p. 202–203; Van Veen, 2017, p. 38]. Категорическая неприемлемость популяризации стрессоустой- чивости как неолиберальной техники управления подчеркивается в работах авторов, придерживающихся постколониального подхода к исследованию современной политической системы. Так, С. Брэк на основе идей Г. Спивак и А. Грамши утверждает, что стрессоустойчи- вость губительна для групп, исключенных из современной системы (subaltern groups), так как они по определению не участвуют в произ- водстве системных практик и, следовательно, не могут действовать как часть этой системы [Bracke, 2016]. В  подобных исследованиях стрессоустойчивость предстает как еще один дискурс, способству- ющий дальнейшему закрепощению и подавлению уже исключенных групп, как дискурс, ключевая цель которого  — воспроизводство и поддержка неолиберальных практик. 25 Итак, на сегодня переосмысление и  критика стрессоустойчиво- сти как неолиберальной техники управления находится в  центре академической дискуссии. Обобщая, критику можно свести к  сле- дующему. Стрессоустойчивость современных обществ чаще всего связана с  неолиберальной техникой управления. Риторика стрес- соустойчивости снимает с  государства ответственность, перекла- дывая ее на индивида. Индивид изображается как самостоятельная единица, ответственная за собственное выживание и  за собствен- ные ошибки. Таким образом, его проблемы объясняются только его личным выбором, а их причины, лежащие в социальных условиях, затушевываются. Государство не помогает индивиду, но  при этом не ослабляет контроля за ним, в том числе идейного, а также не от- казывается от вертикального управления, игнорирующего низовые запросы. Господствует рыночная логика, которая только укрепляет- ся в условиях экономического кризиса и политики жесткой эконо- мии. Мир рисуется как источник постоянных опасностей, с которы- ми индивид должен научиться жить и  справляться [Burman, 2018; Fitzgerald, 2018, p. 790; Krüger, 2019; Rogers, 2018]. Логика стрессо- устойчивости во многом ориентируется на сциентизм [Burman, 2018, p. 431], власть «экспертов», количественные, экономические результаты [Rogers, 2018, p. 91]. Специалисты также указывают на неоднозначность связей самой концепции стрессоустойчивости с  неолиберализмом. Отмечается, что даже если сейчас стрессоустойчивость и применяется большей частью для оправдания неолиберализма, это не значит, что стрес- соустойчивость логически обязательно сводится к неолиберализму [Krüger, 2019, p. 55]. П. Роджерс считает слишком узким спор сторон- ников уже исчерпавшей себя марксистской критики неолиберали- зующих видов правительственности (рынок как зло) и сторонников политической экономии рыночных сил [Rogers, 2018, p. 82]. Более того, некоторые ученые полагают, что сама по себе слож- ность современного мира, на которую указывает концепция стрес- соустойчивости, объективно ограничивает возможности управ- ления, в  том числе неолиберального. Другими словами, если мы признаем, что мир крайне сложен, то нужно признать и то, что им сложно управлять. Следовательно, стрессоустойчивость трудно приспособить в  качестве инструмента управления: этот инстру- мент неподатлив, нередко оказывается палкой о двух концах. От- мечается также, что критические исследователи слишком часто ви- дят везде неолиберализацию всего и вся [Rogers, 2018, p. 82]. Более того, поскольку сама стрессоустойчивость очень неопределенна, затрагивает множество аспектов и  говорит о  сложности мира, ее 26 трудно использовать последовательно как инструмент политики, в частности Евросоюзу [Juncos, 2018]. Идею стрессоустойчивости трудно монополизировать — о ней может говорить не только За- пад, но и такие нетрадиционные международные доноры, как Ки- тай и Турция [Juncos, 2018, p. 567]. С. Давуди отмечает, что стрессо- устойчивость вполне созвучна и  консервативным ценностям са- мопомощи, и  коммунитарным идеалам самодостаточности, а  не только неолиберализму [Davoudi, 2018, p. 5]. Примечательно, что стрессоустойчивость привлекла симпатии, например, «различных зеленых социалистов, антикапиталистических энвайронментали- стов» [Mykhnenko, 2016, p. 203], то есть сил, явно критически на- строенных относительно неолиберализма. В качестве резюме отметим, что сама концепция стрессоустой- чивости и теория, ее описывающая, может быть частью любой иде- ологической базы. Поляризация и размытость дискуссий о стрес- соустойчивости указывает на необходимость четко оговаривать, о  чем именно идет речь, применять более нюансированный под- ход. В то же время современное преобладание неолиберальных подходов и  техники управления обществом делает неизбежным наше обращение к ним при изучении стрессоустойчивости совре- менных систем. Ключевые споры вокруг концепции стрессоустойчивости, про- анализированные выше, позволяют сделать несколько промежуточ- ных выводов. Во-первых, лишь 10 % работ по стрессоустойчивости, опубликованных к  середине 2015  г., относились к  общественным наукам [Mykhnenko, 2016, p. 198], а  доля науки о  международных отношениях еще ниже. Следовательно, требуется серьезная про- работка концепции в  НМО. В  частности, необходимо соотнести ее с  теориями секьюритизации [Buzan et al., 1998] и  нормативной силы [Manners, 2002]. Во-вторых, требуется исследование примене- ния этой категории во внешней деятельности различных акторов, в частности ЕС, сделавшего ее одним из своих руководящих прин- ципов. Этому посвящены дальнейшие главы монографии. § 1.2. Основные теоретические положения о стрессоустойчивости В данном подразделе суммированы ключевые теоретические поло- жения о стрессоустойчивости в рамках изучения политических про- цессов. Особое внимание уделено теоретическим наработкам авто- ров, которые далее протестированы на различных эмпирических 27 примерах. Комплексное осмысление проблематики международных отношений через призму приведенных ниже положений позволит нам раскрыть важнейшие особенности понятия и феномена стрес- соустойчивости. На сегодняшний день способы изучения категории «стрессоу- стойчивость» могут быть разделены условно на три группы. Пер- вая  — это исследования официального дискурса отдельных госу- дарств и  международных организаций, где стрессоустойчивость чаще всего применяется с нормативными коннотациями и служит для описания механизмов обеспечения общественной безопасно- сти и развития. Вторую составляет корпус теоретических подходов к стрессоустойчивости, он гетерогенен в концептуальном и методо- логическом смысле. Наконец, третья группа — это анализ конкрет- ных путей использования феномена стрессоустойчивости в полити- ческом и в социальном управлении. 1.2.1. Официальные заявления о стрессоустойчивости В последние десятилетия упоминания концепции стрессоустой- чивости в  официальных документах и  заявлениях разных акторов международных отношений резко возросли (см. также § 2.1). Интер- претации при этом существенно отличаются друг от друга. С одной стороны, стрессоустойчивость активно задействует- ся составителями основополагающих документов в  международ- ных организациях. Так, термин упомянут в  «Целях устойчивого развития»1 ООН, в  инициативах и  проектах Программы развития ООН2. Здесь доминирует экологическое понимание стрессоустой- чивости в  тандеме с  первичной ролью гуманитарного измерения. Кроме того, в рамках Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) разрабатывается дорожная карта3, где категория «стрессоустойчивость» занимает одно из  центральных мест в  об- ласти управления рисками. В этом тексте акцент сходным образом делается на экологической составляющей и ее влиянии на социаль- ную сферу. В  свою очередь, НАТО прибегает к  рассматриваемому понятию для выработки мер противодействия гибридным угрозам4. В соответствующих документах Североатлантического альянса цен- тральное место занимает военно-политическая компонента, а  так- же информационные технологии и  кибербезопасность. Акцент на угрозах, свойственный официальному дискурсу НАТО, заставляет обратиться к сложной и подчас противоречивой логике взаимодей- ствия стрессоустойчивости и секьюритизации (популярной концеп- ции в  теории международных отношений, обозначающей процесс 28 позиционирования угрозы как экзистенциальной, а следовательно, требующей серьезных политических мер по ее преодолению [Buzan el al., 1998, р. 25]). Особенное внимание осмыслению и  практическому использо- ванию стрессоустойчивости уделено в  заявлениях ЕС. Например, в ГСЕС она стала лейтмотивом документа, будучи упомянута более 40 раз5. Основная черта трактовки Брюсселем стрессоустойчивости — нормативность, то есть увязка с западными ценностями (см. подроб- нее § 2.3). По мнению авторов ГСЕС, лишь либеральные демократии на более-менее значительных временных промежутках отличаются стрессоустойчивостью, то есть стабильной социально-политической системой и способностью обеспечить своим гражданам высокий уро- вень материального достатка. Подобный подход заставляет нас обра- титься к переосмыслению нормативных теорий, таких, например, как теория демократического мира, и задуматься о методологии введения новых категорий в нормативный инструментарий. С другой стороны, понятие «стрессоустойчивость» задейству- ется на национальном уровне, в основном для описания стратегий обеспечения публичной безопасности (см. подробнее § 2.1). Вели- кобритания здесь выступила в  качестве пионера6, но  не остались в  стороне и  другие государства Евросоюза7. В  данном случае ка- тегория используется для концептуализации контртеррористиче- ских мер: от необходимости реализации превентивных средств до смягчения последствий трагических событий. Причем норматив- ная составляющая остается важным мотивом. На локальном уров- не концепция также задействуется. В качестве примера можно упо- мянуть программу «100 стрессоустойчивых городов» (100 Resilient Cities)8 или сеть из низовых организаций и активистов в Велико- британии «Местный форум стрессоустойчивости» (Local Resilience Forum)9. Здесь акцент ставится на защите социально уязвимых слоев. Прежде всего речь идет о  стихийных бедствиях, но  могут рассматриваться и угрозы широкого спектра. Таким образом, вы- явление способов управления политическими процессами в  кри- зисных ситуациях становится главной теоретической составляю- щей этих документов. Итак, концепция стрессоустойчивости активно задействуется при осмыслении безопасности и развития как международными ор- ганизациями, так и национальными и локальными органами власти. Это влечет необходимость выявления теоретических аспектов упо- требления категории. 29 1.2.2. Концепция стрессоустойчивости в политических науках: основные характеристики Стрессоустойчивость как категория применяется в самом широком спектре социальных наук, и зачастую в зависимости от области зна- ния теоретические подходы заметно отличаются друг от друга (см. также §  1.1). Она, в  частности, используется в  классических поли- тологических моделях [Bourbeau, 2015], в  городских исследовани- ях, в  том числе с  фокусом на роли критической инфраструктуры [Brassett et al., 2013; Leichenko, 2011], в  изучении путей реагирова- ния на стихийные бедствия [Milliano, Jurriens, 2017], для анализа контртеррористической деятельности [West, 2017]. При этом стати- стические данные свидетельствуют о  росте популярности понятия в академическом мире если не в геометрической, то точно в ариф- метической прогрессии [Dunn Cavelty et al., 2015, р. 5]. И это не уди- вительно, так как специфика современных политических исследо- ваний состоит в активном заимствовании категорий из разных об- ластей науки. Путь стрессоустойчивости из экологии в социальные дисциплины — яркий пример такой тенденции современной науки о политике и о международных отношениях, как междисциплинар- ный анализ процессов и событий в мире. Таким образом, поливариантность применения категории стрес- соустойчивости составляет ее концептуальное преимущество. Та- кая междисциплинарность способствует фиксации низовых прак- тик разного рода и уровня [Brassett et al., 2013]. Не случайно, как мы показали, концепция стрессоустойчивости задействуется различ- ными акторами международных отношений. В свою очередь, наука о международных отношениях описывает взаимодействие обществ между собой, которое происходит по множеству линий одновремен- но. Следовательно, стрессоустойчивость как аналитическая катего- рия здесь обладает еще большим потенциалом. Для продуктивного обращения к стрессоустойчивости в полити- ческих науках (в том числе о международных отношениях) выделим пять ее ключевых теоретических аспектов: 1) стрессоустойчивость — имманентная характеристика любой работающей системы, без которой последняя перестает су- ществовать; 2) стрессоустойчивость, как объективное свойство любой си- стемы, не носит нормативного характера; 3) необходимо методологически отличать концепцию стрессоу- стойчивости от теории секьюритизации, так как первая дела- ет акцент на ресурсах, а вторая — на угрозах; 30 4) любая система, с точки зрения стрессоустойчивости, высту- пает как источник и вызовов (рисков, угроз), и ресурсов; 5) существуют разные уровни системы, они взаимодействуют и зачастую противоречат друг другу в осуществлении прак- тик стрессоустойчивости. Начнем с первого теоретического аспекта — стрессоустойчиво- сти как системного свойства. Автор концепции К. Холлинг писал о стрессоустойчивости как о способности к восстановлению и адап- тации, которой обладает любая функционирующая система [Holling, 1973]. При отсутствии подобного качества система просто прекра- щает свое существование. Важный элемент, связанный с этим аспек- том,  — принцип эмерджентности. В  соответствии с  ним понятие системы не ограничивается суммой входящих в  нее компонентов, а включает в себя ряд характеристик, возникающих при их взаимо- действии. Этот и смежные с ним тезисы о самоорганизации пришли уже давно в  экологическую и  социальную теорию из  синергетики, где видную роль играют работы выдающегося российско-бельгий- ского ученого И. Пригожина [Пригожин, Стенгерс, 1986]. При рас- смотрении функционирования стрессоустойчивости в качестве си- стемы и ее подсистем может выступать что угодно — от капитали- стической мир-системы до отдельных социальных феноменов. Итак, стрессоустойчивость — это имманентное свойство любой системы, и  методологически некорректно говорить об адаптации тех или иных ее частей вне связи с системой. Второй аспект стрессоустойчивости связан с  невозможностью рассматривать эту категорию с  этических позиций. Любая функ- ционирующая система обладает запасом и  ресурсами стрессоу- стойчивости вне зависимости от ценностных установок общества. Следовательно, наша интерпретация стрессоустойчивости обуслов- лена лишь коннотациями, приписываемыми самой системе. Напри- мер, в  дискуссии о  стрессоустойчивости демократии, мы оценим стрессоустойчивость как позитивную характеристику, в  случае же обсуждения стрессоустойчивости коррупции скорее увидим в  ней серьезную проблему. Стрессоустойчивость  — это нормальное со- стояние любой функционирующей системы, ее внутренняя норма, но ни в коем случае не норма общественная, связанная с моралью или нравственностью. Третий аспект теории стрессоустойчивости, закономерно вы- текающий из вышесказанного, — это акцент стрессоустойчивости на ресурсах системы. В связи с этим принципиально методологи- чески отделять стрессоустойчивость от процесса секьюритизации. 31 Необходимость этого разграничения будет продемонстрирована в § 5.1, посвященном отношениям России и ЕС, в которых Брюс- сель рассматривает стрессоустойчивость через призму потенци- альных угроз, а не ресурсов. Идея секьюритизации состоит в дис- курсивном позиционировании некоего объекта как находящегося в  экзистенциальной опасности с  необходимостью активизации экстренных политических мер для его спасения [Buzan el al., 1998]. Угроза оказывается в  центре процесса, потому что игрокам дис- курсивного поля необходимо в  своих речевых практиках пред- ставить некий важный общественный объект как находящийся в экзистенциальной опасности, а стрессоустойчивость, хоть и фи- гурирует в  качестве важного элемента, низводится до состояния «пустого означающего». Академические концепции стрессоустой- чивости фокусируются не на угрозах (особенно внешних для си- стемы), а на системных ресурсах их преодоления. Стрессоустойчи- вость существует, так как любая работающая социоэкологическая система обладает своим ресурсом к восстановлению и адаптации к новым условиям. Этот тезис исходит из работ К. Холлинга. Сле- довательно, теоретики стрессоустойчивости заняты выявлением тех возможностей, которые позволяют системе выживать и разви- ваться. Применительно к общественной части социоэкологическо- го комплекса эти ресурсы чаще всего связаны с низовой самоорга- низацией граждан, стихийной солидарностью и их взаимосвязью с государственной логикой управления. Безусловно, между стрессоустойчивостью и  секьюритизацией существует сложная связь и на концептуальном, и на практическом уровнях. Не бывает абсолютно стрессоустойчивых или нестрессо- устойчивых социумов; поддержание стрессоустойчивости  — это процесс, а  также стадия секьюритизации. Системные шоки могут быть секьюритизированы в дискурсе, что способно сплотить обще- ства, повысить солидарность и, следовательно, активировать ресур- сы стрессоустойчивости. В  методологическом же плане категория «стрессоустойчивость» важна для прояснения вопроса о  степени секьюритизации: через изучение стрессоустойчивости мы фикси- руем как процессы адаптации общества к  потрясениям меняются в  зависимости от времени и  места [Bourbeau, 2015, р.  12]. Однако даже с учетом этих параллелей необходимо учитывать и кардиналь- ные различия. Например, можно выделить исследования, где стрес- соустойчивость фигурирует в  качестве противодействия секьюри- тизации. Так, ряд авторов указывает, что устоявшиеся практики перед угрозами пандемий или стихийных бедствий не только ста- нут ресурсом стрессоустойчивости общества, но и будут противо- 32 стоять формулированию новых в рамках процесса секьюритизации [Aaltola, 2015; Rogers, 2015]. Согласно четвертому аспекту академических концепций о стрес- соустойчивости, источник ресурсов и  угроз един  — это сама си- стема, которая поддерживается посредством нелинейного взаимо- действия элементов. То есть система порождает и вызов, и ресурсы для его преодоления. Более того, ресурс и вызов могут находиться в  отношениях непосредственной смежности. Например, функцио- нирование объектов критической инфраструктуры (сети водоснаб- жения или др.) выступает как возможность системы быть стрессо- устойчивой, однако в  случае их неисправности из-за удара стихии они превращаются в  проблему для безопасности. Причем здесь работает и  обратная логика: невозможно рассматривать никакую часть действительности как находящуюся вне так называемой со- циоэкологической системы. В связи с этим Д. Чендлер подчеркивает разграничение между классическими (либеральными) и  постклас- сическими концепциями стрессоустойчивости. В  рамках первых общество противопоставляется природе, согласно же вторым ди- хотомия «субъект — объект» исчезает. Внимание перемещается на взаимодействие субъекта и  природы, которые отныне мыслятся как единый комплекс. Причем никакая из его частей не может быть обозначена как внешняя по отношению к  другим [Chandler, 2014]. Похожая мысль содержалась еще в экологических теориях Холлин- га. Автор понятия «стрессоустойчивость» вместе с  коллегами так- же разрабатывал идею социоэкологических систем, где общество и  природа взаимосвязаны и  развиваются в  рамках общих стадий [Holling, Gunderson, 2002]. Подобная эволюция всего комплекса с множеством подсистем не осуществляется линейно и полностью синхронно. Следует признать парадоксальность развития системы в отдельных ее частях и слож- ность функционирования взаимосвязей между ними. Помимо это- го, положение о единстве ресурсов и вызовов в системе указывает на концептуальное противостояние стрессоустойчивости и  ста- бильности/сопротивления (stability/resistance) [Holling, 1973, р. 16]. Последнее отсылает нас к  картине мира с  наличием внешних шо- ков, где система пытается сохранить свою внутреннюю структуру после потрясений и вернуться к прежнему состоянию. В парадигме же стрессоустойчивости, напротив, никакие вызовы не видятся как внешние: все рассматривается в  качестве частей системы, а  после турбулентности она стремится адаптироваться к  новым условиям, а  не любыми способами сохранить первоначальную стабильность. Итак, дихотомия субъекта и объекта, общества и природы не удов- 33 летворяют эпистемологические запросы исследователей стрессоу- стойчивости: фокус их анализа — взаимосвязь разных частей еди- ной системы. Пятый аспект академических исследований стрессоустойчи- вости касается наличия разных уровней системы и  специфики их взаимодействия как метода осмысления проблемы системных вызо- вов. Теория стрессоустойчивости допускает обращение к явлениям разного уровня и масштаба, от глобальной системы до националь- ных государств, от локальных сообществ к  роли индивида. В  свя- зи с этой комплексностью С. Уолкейт и его соавторы выделяют не- сколько уровней реализации стрессоустойчивости в зависимости от масштаба: глобальный, региональный, национальный, институци- ональный, коммунальный, семейный и, наконец, индивидуальный [Walklate et al., 2014]. Таким образом, вызов на уровне, например, международной среды в парадигме стрессоустойчивости не может быть представлен как внешний по отношению к национальному го- сударству. Все это мыслится в качестве единой системы в расширен- ном понимании, лишь с различными взаимосвязанными подсисте- мами. Так, вызов коррупции на международном уровне заставляет нас обратиться не только к проблемам конкретных государств, но и к системе практик их взаимодействия, то есть к глобальной системе. Анализ же стрессоустойчивости коррупционных практик внутри страны всегда фокусируется на вызовах и ресурсах политико-эконо- мической системы самого государства. Соответственно, при обра- щении к концепции стрессоустойчивости для нас крайне важно по- нимать, о какой именно системе идет речь или как она может быть переосмыслена с учетом использования данной концепции. Однако проблема уровней анализа не ограничивается их нали- чием. Важной частью дискуссий является противоречивость разных практик стрессоустойчивости на разных уровнях, а изучение причин и обстоятельств этих противоречий вызывает немало споров. Так, на- пример, Дж. Коффи и П. Фасси показали, что часто государственные меры по обеспечению стрессоустойчивости населения затрудняют проявления гражданской солидарности, раскалывают общество, так как у чиновников отсутствует понимание специфики самоорганиза- ции граждан и их автономии [Coaffee, Fussey, 2015]. Сама идея стрес- соустойчивости предполагает самоуправление на низовом уровне, которое должно функционировать по умолчанию. Однако часто воз- никает противоречие низовой стрессоустойчивости с национальны- ми и международными стратегиями по укреплению системы. Внутри системы все элементы и практики взаимозависимы. Вы- зов, зародившийся в одной ее части, например, на глобальном уров- 34 не, может влиять на сообщества из противоположной части земного шара. Так, финансовый кризис, начавшийся в США в 2008 г., заста- вил локальные социумы прибегать к отказу от доллара и переходить на местные валюты [Hornborg, 2017]. Реакция такого рода свиде- тельствует как раз о взаимосвязанности всех уровней и особенно- стях их интеракции друг с другом. Уровни взаимодействуют между собой, возможны конфликты между ними, однако происходящее на каждом из них влияет на развитие событий в других ярусах системы. Итак, в академических исследованиях стрессоустойчивости воз- можно выделить пять ключевых аспектов, необходимых для иссле- дований политологических, в том числе международных отношений. Во-первых, стрессоустойчивость — имманентное свойство системы, без которого она прекращает свое существование. Во-вторых, как характеристика любой системы, она не связана с  нормативными коннотациями. Попытки приписать ее к определенной ценностной ориентации соответствуют политизированному взгляду на данную проблематику, а  не строгому академическому анализу. В-третьих, акцент именно на ресурсах системы позволяет отличать стрессоу- стойчивость от секьюритизации. В-четвертых, источник ресурсов и вызовов/рисков/угроз в системе един; общество и природа более не противопоставляются друг другу, а мыслятся в неразрывной свя- зи. Следовательно, дихотомия субъекта и объекта снимается, а дис- куссия о каком-то процессе или явлении как находящемся вне систе- мы становится некорректной. В-пятых, существуют разные уровни системы от глобального до индивидуального и, следовательно, яру- сы действия стрессоустойчивости. Благодаря подобному подходу решается основная проблема вызовов, они более не мыслятся как внешние. 1.2.3. Роль стрессоустойчивости в политическом управлении Сегодня концепция стрессоустойчивости все чаще появляется как неизменная составляющая социального и  политического управле- ния. Не случайно исследователи утверждают, что стрессоустойчи- вость быстро становится главным организационным принципом современной политической жизни [Brassett et al., 2013, р.  222], где доминирующей парадигмой является неолиберализм. Обозначая связь с неолиберальными идеями Ф. фон Хайека [Hayek, 1988] о са- моуправляющихся рынках, Дж. Уолкер и М. Купер подчеркивают по- пулярность парадигмы стрессоустойчивости в  экономике, где она стала ключевой темой в дискуссии об управлении природными ре- 35 сурсами [Walker, Cooper, 2011]. Точно так же стрессоустойчивость органическим образом дополняет неолиберальную логику управ- ления, атомизируя индивидов и  перенося бремя ответственности за обеспечение публичной безопасности с государства на граждан. Именно поэтому о стрессоустойчивости часто говорится как о нео- либеральной технике правительственности в современной системе. Правительственность, согласно М. Фуко, предполагает, что си- стема власти формируется посредством связи правителя со своим государством через многообразие практик, иными словами через управление так называемыми «вещами»: не просто территорией, а людьми в их взаимоотношениях с территорией, ресурсами, эпиде- миями, обычаями и тому подобным [Фуко, 2003, с. 11]. То есть меха- низмы низового самоуправления здесь становятся источником для формирования государственных практик управления. Следователь- но, возвращаясь к теме стрессоустойчивости, можно сделать вывод, что правительственность, как способность элит понимать эти прак- тики и сознательно или бессознательно их поддерживать и коррек- тировать, укрепляет стрессоустойчивость страны и режима. В процессе реализации техник правительственности централь- ное место занимает функционирование неолиберального субъекта с опорой на стрессоустойчивость. Большинство исследователей, за- нимающихся данной проблематикой, придерживаются структура- листских и  постструктуралистских онтологических позиций. Это означает, что, по их мнению, субъект образуется вследствие воз- никающего взаимодействия [Dunn Cavelty et al., 2015, р. 9–11], а не существует априори, как в большинстве позитивистских и эссенци- алистских моделей. В процессе возникновения стрессоустойчивого субъекта особая роль на декларативном уровне отводится низовым самоорганизующимся группам, что отражает общий концептуаль- ный сдвиг от государствоцентризма к ответственности индивида. Видные исследователи в  данной области Д. Чендлер и  Дж. Рейд выделяют три черты субъекта неолиберального общества. Первая — стрессоустойчивость, то есть способность принимать изменения среды, а не проявлять пассивность в случае системных вызовов. Вто- рая — адаптация как конкретная степень стрессоустойчивости субъ- екта, и третья — уязвимость, то есть свойство, указывающее на то, что у стрессоустойчивости есть свои пределы [Chandler, Reid, 2016]. В то же время критически настроенные по отношению к неолиберализму исследователи указывают на деполитизацию в процессе производства субъекта подобного рода [Heath-Kelly, 2017]. По их мнению, стрессо- устойчивость приводит к  тому, что живые социальные отношения между людьми подменяются или капиталистической логикой с  ее 36 стремлением к  чрезмерной рационализации и  коммерциализации, или сухим бюрократическим подходом. Тем не менее, несмотря на по- добную критику, обращение к стрессоустойчивости как к принципу неолиберального управления занимает немаловажное место в поли- тике самых разных стран и международных организаций. Схожая картина наблюдается и  при соотнесении стрессоустой- чивости с другим важным фуколдианским понятием — биополити- кой. Биополитика представляет собой политические механизмы, на- правленные на управление жизнью как таковой. Государство берет на себя ответственность за жизнь населения во всех ее проявлени- ях — увеличение рождаемости и продолжительности жизни, сниже- ние уровня заболеваемости и  смертности и  т. д. Причем объектом биополитики являются не отдельные индивиды, а население в целом [Фуко, 2005]. Так как социоэкологическая система включает в себя биологический фактор в  качестве центрального, биополитическое управление на базе стрессоустойчивости становится одним из глав- ных проявлений правительственности. В  подавляющем большин- стве случаев вышесказанное увязывается именно с неолиберальным управлением, когда на основе курса по укреплению стрессоустой- чивости Запад ограничивает автономию определенных групп на- селения и навязывает им надлежащий тип субъектности [Lindroth, Sinevaara-Niskanen, 2016]. Ряд ученых отмечают, что подобная неолиберализация жизни с  ее этикой заботы способна приводить к  биополитическому ра- сизму: выявляется источник риска, где неолиберальные правила не соблюдаются, после чего подобный субъект обречен на стигма- тизацию, исключение и  наказание [Mavelli, 2017]. Двойственность применения биополитических практик управления тем не менее не ведет к отказу от них. Более того, именно в рамках теории стрессо- устойчивости, во многом формировавшейся в условиях разработки стратегии спасения человеческих жизней, биополитика стала важ- ной составляющей. Все вышесказанное может подвести нас к выводу, что биополи- тические техники правительственности с  опорой на стрессоустой- чивость соотносятся лишь с неолиберальной парадигмой, но это не так. Согласно теоретическим построениям Фуко, правительствен- ность и биополитика появились и развивались как инструмент вла- ствования в государствах Нового времени вообще, то есть задолго до формирования неолиберальной системы [Фуко, 2003]. Точно так же и стрессоустойчивость — это свойство любой системы, и ее ресурсы могут быть задействованы абсолютно любой властью. Не случайно в политологии существует обширная область знания, где 37 объектом изучения выступает стрессоустойчивость авторитарных режимов [Nathan, 2003]. Биополитические практики являются ча- стью разных типов правительственности, они служат важным ре- сурсом для стрессоустойчивости обществ с  заметно отличающи- мися социальными институтами и  идеологическими установками [Павлова и др., 2018]. Более того, стрессоустойчивость как свойство системы шире правительственности как таковой и, разумеется, ее неолиберального воплощения. При этом у нее, как отмечает П. Род- жерс, даже в качестве неолиберальной техники может быть два типа артикуляции. С  одной стороны, это позитивный тип, когда обще- ственность участвует в управлении, а с другой стороны, негативный, при котором государство не в состоянии реально вовлечь в решение системных проблем социум, ограничивающийся ролью пассивного реципиента [Rogers, 2013]. Очень часто мы становимся свидетеля- ми реализации именно второго сценария, когда тот или иной актор международных отношений стремится привнести стрессоустойчи- вость извне. Так Европейский союз, опираясь на свою нормативную трактовку стрессоустойчивости, проводит политику укрепления данного свойства в обществах развивающихся стран. Говоря о  политике Запада в  отношении стрессоустойчивости, невозможно не упомянуть третий нюанс ее использования в управ- лении  — соотнесение с  интеллектуальной традицией прагматизма и осмысление важности категории опыта. Практической иллюстра- цией подобного тезиса может служить ГСЕС 2016 г.10, где стрессоу- стойчивость сочетается с  концепцией так называемого принципи- ального прагматизма. ЕС не отказывается от следования своим цен- ностям и  их распространения, но  обращает все больше внимания на реальную ситуацию в международной сфере и локальных средах. На более глубоком концептуальном уровне философский праг- матизм отсылает к  работам мыслителей первой половины XX  в., например, трудам Дж. Дьюи (Dewey). Рассмотрение стрессоустойчи- вости в связке с прагматизмом Дьюи позволяет увидеть в демокра- тическом управлении непрекращающийся процесс трансформации себя через получение опыта и обучение от самой жизни [Schmidt J., 2015, р. 416]. Таким образом, прагматизм привносит в теорию стрес- соустойчивости понимание важности опыта и результатов действия, противопоставленных причинной каузальности классических под- ходов (например, либеральных). Итак, стрессоустойчивость и  ее ресурсы активно используют- ся в  политическом управлении сегодня. А  так как в  современной мир-системе неолиберальный компонент является преобладаю- щим, стрессоустойчивость часто рассматривается именно в  связи 38 с неолиберализмом. Здесь можно выделить три сюжета. Во-первых, стрессоустойчивость может быть представлена как неолиберальная техника правительственности, где власть при взаимодействии с ни- зовыми практиками формирует соответствующий стрессоустойчи- вый субъект. Во-вторых, в ходе подобного процесса активную роль играют биополитические практики, где жизнь как таковая выступа- ет объектом властных отношений. В-третьих, важна связь стрессоу- стойчивости с философской категорией прагматизма, что указывает на важность опыта и  результатов действия в  практическом поли- тическом и  социальном управлении. Все три подхода тесно пере- плетены друг с  другом. Вместе с  тем стрессоустойчивость, будучи свойством любой работающей системы, шире правительственности, тем более в ее исключительно неолиберальном виде. В свою очередь, биополитические практики могут быть задействованы в  качестве ресурса стрессоустойчивости разных обществ и режимов. *** Соотнесение теории стрессоустойчивости с конкретными приме- рами из действительности позволяет комплексно оценить масштабы влияния концепции и феномена стрессоустойчивости не только на политическую сферу или международную среду, но и на социоэко- логическую систему вообще. Применение категории «стрессоустой- чивость» может быть исследовано с  нескольких позиций, каждая из  которых обладает своей спецификой. Во-первых, стрессоустой- чивость фигурирует в  официальном дискурсе международных ор- ганизаций, национальных государств, а также городов и локальных сообществ. Во-вторых, внутри гетерогенного корпуса исследований стрессоустойчивости можно выделить пять рассмотренных выше ключевых аспектов, которые помогают ориентироваться в  много- образии концептуальных подходов. В-третьих, понятие «стрессоу- стойчивость» возникает при его соотнесении с  возможностями не только политического, но и социального управления. Г л ава 2 СТАНОВЛЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ В ЕВРОСОЮЗЕ § 2.1. Стрессоустойчивость в повестке глобального и регионального управления Одной из первых сфер, где терминология стрессоустойчивости на- шла свое прикладное политическое применение, стала проблемати- ка глобального управления. Под последним понимаются усилия по регулированию глобальных процессов и  коллективному решению мировых проблем разнообразными акторами  — от государств до международных неправительственных организаций. На современ- ном этапе глобальное управление олицетворяет прежде всего си- стема ООН (включающая, помимо прочего, ВТО, МВФ, Всемирный банк), а  также такие организации развитых стран, как ОЭСР. Эта система формировалась после окончания Второй мировой войны и  под существенным идеологическим воздействием стран Запада, а предлагаемые ею рецепты часто характеризуются наблюдателями в терминах неолиберализма [Алексеева, 2011]. Не случайно понимание стрессоустойчивости в повестке систе- мы ООН также зачастую может приобретать неолиберальные чер- ты. Эти черты находят отражение и в дискурсе ЕС. Последний, буду- чи примером регионального режима управления, поддерживает со- хранение за институтами и организациями системы ООН ключевых позиций в  вопросах поддержания мира и  формирования глобаль- ной повестки развития. Однако, как справедливо отмечают исследо- ватели, региональное управление не обязательно должно находить- ся в  гармонии с  глобальным [Kacowicz, 2018]. Регионализация до определенной степени является ответом на вызовы глобализации, а  сами современные системы глобального и  регионального управ- ления переживают непростые времена. Неолиберальные рецепты подвергаются критике, а международная обстановка характеризует- ся большим количеством труднопредсказуемых и взаимосвязанных вызовов. 40 В этом контексте активное проникновение понятия «стрессо- устойчивость» в дискурсы не только ряда государств, но и между- народных организаций вряд ли случайно. В  системе ООН оно не- однократно упоминается в  ключевом политическим документе на ближайшее десятилетие — Целях устойчивого развития1. Эксперты ОЭСР занимаются разработкой подробных инструкций и рекомен- даций по экономической стрессоустойчивости государств, являю- щихся объектами международной помощи развитию2. Европейский союз в 2016 г. сделал понятие ядром своей новой Глобальной страте- гии3. Стрессоустойчивость заняла свое место и в дискурсе безопас- ности НАТО4. В настоящем параграфе проанализирована трактовка стрессоу- стойчивости в дискурсах глобального и регионального управления. В  первом случае речь идет об организациях системы ООН (вклю- чая МВФ и группу Всемирного банка), а также об ОЭСР. С учетом возможных противоречий между способами противостояния вызо- вам, выдвигаемыми на глобальном и  региональном уровнях, в  ис- следование введены два контрастных кейса регионального управле- ния — Европейский союз и Ассоциация стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН). Евросоюз  — пример «старого» регионализма, ставшего образцом интеграции для многих других региональных группиро- вок. В годы холодной войны государства Западной Европы вместе с США занимали ключевое место в формировании современных ин- ститутов глобального управления, а Европейские сообщества были составной частью одного из двух противоборствующих блоков. Со- временный ЕС не только придает ключевое место системе ООН, но и претендует на самостоятельное активное участие в трансфор- мации современного мироустройства путем придания глобали- зации «моральных рамок»5. АСЕАН создавалась как объединение стран, стремящихся определять свою судьбу без вмешательства ве- ликих держав и внерегиональных сил. АСЕАН относят к «новому», или «незападному» регионализму [Михайленко, 2014]. При этом по- нятие «стрессоустойчивость» присутствует в дискурсе АСЕАН при- мерно так же давно, как и в дискурсе ЕС. Эти особенности придают сравнению двух кейсов особую актуальность в  свете заявленной темы. Рассмотрение трактовки стрессоустойчивости на разных уров- нях (глобальном и региональном) и в разных контекстах (европей- ский и  азиатский) представляет хорошую возможность для того, чтобы не только оценить серьезность и глубину присутствия соот- ветствующего понятия в  международной политической повестке, но и специфику сочетания региональных режимов управления (ЕС 41 и  АСЕАН) с  глобальной повесткой в  части стрессоустойчивости. Поскольку речь идет о дискурсах, основным материалом для изуче- ния стали официальные документы и  другие материалы соответ- ствующих международных организаций. 2.1.1. Глобальный уровень: стрессоустойчивость в повестке ООН Основной сферой применения категории «стрессоустойчивость» в  дискурсе глобального управления выступает политика развития. Не случайно она вынесена в  девиз Программы развития ООН  — «Empowered lives. Resilient nations»6. На русский язык девиз официаль- но переводится как «Полноправные люди, устойчивые страны», что лишь еще раз указывает на отсутствие целостного понятия «resilience» в российском сегменте дискурса международного развития. Несмотря на то что стрессоустойчивость как понятие присут- ствует в  дискурсе институтов системы ООН давно, ее активное проникновение в международную повестку дня приходится на по- следнее десятилетие. Это связано с неудовлетворенностью доноров международного развития тем, как существующий инструментарий глобального управления справляется со сложными, взаимосвязан- ными и  зачастую труднопредсказуемыми вызовами. В  условиях, когда кризисы серьезным образом затрагивают самих доноров, под- рывая их финансовые возможности (например, мировой экономи- ческий кризис и страны Запада), желание обеспечить сохранность инвестиций, уже сделанных в  развивающиеся страны, становится естественным. В результате возникает идея переложить на реципи- ентов помощи часть ответственности за их собственное будущее. Сделать это возможно за счет самостоятельного развития ими вну- тренних ресурсов стрессоустойчивости перед лицом чрезвычайных ситуаций и  кризисов. Такая мотивация коррелирует с  базовыми идеями концепции стрессоустойчивости. Можно выделить две группы категорий, в  связке с  которыми стрессоустойчивость чаще всего употребляется. Первая — безопас- ность, кризисы, риски и управление рисками. В системе ООН, похо- же, разделяют идею о том, что само современное общество порож- дает риски. Как указывал Н. Луман, риски — это неизбежная состав- ляющая рационально принимаемых решений [Луман, 1994]. В этом контексте введение понятия «стрессоустойчивость» становится спо- собом обрести уверенность перед лицом неизбежных рисков. Вторая группа категорий касается устойчивости и  устойчивого развития. В резолюции Генеральной ассамблеи ООН 2015 г., содер- 42 жащей цели устойчивого развития для планеты на среднесрочную перспективу, стрессоустойчивость упоминается около 20 раз (в свя- зи с  инфраструктурой, развитием городов, беженцами и  стихий- ными бедствиями)7. Вместе с тем по набору задач и подходов к их решению документ трудно охарактеризовать как некий принципи- ально новый взгляд на проблематику развития. Стрессоустойчи- вость не заменяет концепцию устойчивого развития, а  дополняет ее. Смещается лишь акцент на необходимость более внимательной работы организаций системы ООН с внутренними ресурсами и воз- можностями объектов глобального управления. Стрессоустойчивые и сплоченные общества предлагается строить на основе трех взаи- мосвязанных опор деятельности ООН — мира, устойчивого разви- тия и прав человека8. Англосаксонское происхождение понятия «стрессоустойчи- вость» и  интерес к  этой категории со стороны прежде всего экс- пертного сообщества и управленцев серьезным образом влияют на специфику ее локализации в  системе ООН. Понятие продвигается в институтах и программах, связанных с англоязычной экспертизой и  интенсивной кадровой ротацией между экспертными сообще- ствами и международной системой управления. Речь идет о Между- народной стратегии ООН по уменьшению последствий стихийных бедствий (UNISDR), о Программе развития ООН (UNDP), о группе Всемирного банка и  МВФ. Как понятие стрессоустойчивость при- сутствует и в документах ВТО9. И напротив, в повестке институтов ООН, служащих для согласо- вания политических интересов отдельных стран-членов, стрессоу- стойчивость практически не упоминается (резолюции Генеральной Ассамблеи и Совета Безопасности ООН). Существенно чаще, даже применительно к  проблематике безопасности, употребляется тра- диционная категория «устойчивость» (подробнее см.: [Трещенков, 2019б]). В  политическом и  экспертном дискурсе некоторых клю- чевых стран — членов ООН «стрессоустойчивость» как целостная категория и вовсе отсутствует. Речь идет, например, о России: в рус- скоязычном переводе резолюции Генеральной Ассамблеи, посвя- щенной целям глобального развития, «resilience» переводится и как жизнестойкость (городов, малоимущих), и  как стойкость (инфра- структуры), и как устойчивость (сельскохозяйственных систем)10. Россия слабо представлена в экспертной работе таких институ- тов, как Всемирный банк и МВФ, в то время как именно здесь пред- принимаются попытки разработать инструментарий для измерения стрессоустойчивости. Оба института не без основания воспринима- ются в мире в качестве опоры неолиберального подхода к решению 43 глобальных и региональных проблем. Это сказывается и на артику- ляции стрессоустойчивости. В их дискурсе повсеместно признается, что индивиды, социальные группы, местные сообщества обладают внутренними ресурсами устойчивости перед лицом кризисов и вы- зовов. Задача международного сообщества и  доноров  — помочь выявить эти ресурсы. Так, Генеральный секретарь ООН, восхища- ясь стрессоустойчивостью сирийских беженцев, приводит пример лагеря, где люди сами создали с нуля практически всю привычную им инфраструктуру  — от магазинов и  ресторанов до галереи искусств и спортзала11. Всемирный банк называет укрепление стрессоустойчивости перед лицом глобальных шоков и угроз в числе трех приоритетов своей деятельности (два другие  — ускорение устойчивого эконо- мического роста и  инвестиции в  человеческий капитал)12. Инве- стиции в  человеческий капитал призваны развивать внутренний потенциал и  ресурсы индивидов. Особое внимание экспертов банка привлекает разработка понятия социально-экономической стрессоустойчивости. В  соответствующих докладах содержится подробная методология и  система индикаторов для ее измере- ния13. Стрессоустойчивость определяется как способность со- обществ или общества адаптироваться при столкновении с  нега- тивным воздействием, которая достигается сопротивлением или изменением системы, направленным на поддержание приемлемого уровня функционирования и структуры. Особо отмечаются такие аспекты стрессоустойчивости, как способность системы к  само- организации и  обучению [Prasad et al., 2009, p. 33]. Образованию в развитии стрессоустойчивости и стрессоустойчивого мышления отводится важное место [Reyes, 2013]. Присутствует в  дискурсе Всемирного банка и  представление о  том, что сложные и  разно- образные социально-экологические системы обладают большей стрессоустойчивостью [Prasad et al., 2009, p. 34], что созвучно иде- ям К. Холлинга [Holling, 1973]. Эксперты Всемирного банка обра- щают внимание на такие ресурсы стрессоустойчивости, которые ранее игнорировались на фоне традиционных дискуссий об ино- странных инвестициях или финансовой помощи, например на де- нежные переводы трудовых мигрантов [Ratha et al., 2008]. В дискурсе МВФ понятие «стрессоустойчивость» встречается как минимум с  1990-х годов. При этом контекст упоминания тер- мина остается неизменным: стрессоустойчивость экономик и  фи- нансовых систем перед лицом кризисов. Эксперты организации признают, что не существует единого шаблона для формирования стрессоустойчивости14. Однако само понятие упоминается в связке 44 с традиционными для дискурса и политической практики МВФ ка- тегориями (структурные реформы, макроэкономическая стабилиза- ция), сигнализирующими о наличии и применении универсальных рецептов для всех случаев. Примыкает к Всемирному банку и МВФ по глубине проработки категории «стрессоустойчивость», а также по упору на ее экономиче- скую составляющую еще один институт глобального управления — ОЭСР. Организация не входит в  систему ООН, однако занимает в особое место в формировании повестки глобального управления. Она представляет собой клуб «развитых экономик», то есть целевую аудиторию для рекомендаций по стрессоустойчивости. Экспертиза является одним из ключевых форматов деятельности организации, что объясняет, почему под эгидой ОЭСР проводится предметная и  углубленная работа по формированию из  стрессоустойчивости прикладного инструмента глобального, регионального и  нацио- нального развития15. Экспертами ОЭСР разрабатывается инстру- ментарий измерения стрессоустойчивости систем16, продвигается идея о  хрупкости как противоположном стрессоустойчивости со- стоянии17, делается акцент на отношениях между обществом и госу- дарством как на основе формирования стрессоустойчивой государ- ственности [Grävingholt, 2017]. 2.1.2. Региональный уровень: стрессоустойчивость в повестке ЕС В современном дискурсе ЕС системе ООН отводится ключевая роль. В  Евросоюзе рассматривают опыт многостороннего решения про- блем Европейского континента как доказавший свою эффектив- ность. Это придает Брюсселю особую уверенность в необходимости продвижения соответствующих подходов в  мире. Согласно ГСЕС, система ООН — ядро продвигаемого Евросоюзом глобального по- рядка, основанного на нормах права и принципах многосторонно- сти18. Кроме того, в своих действиях на международной арене Союз руководствуется теми принципами, на которых он сам основан. Это демократия, верховенство права, универсальность и  неделимость прав человека и основных свобод, уважение человеческого достоин- ства, принципы равенства и  солидарности, уважение Устава ООН и принципов международного права19. Не случайно указанный на- бор имеет универсальный характер. Страны Западной Европы вме- сте с США стояли у истоков ключевых современных институтов гло- бального управления. Соответственно, дискурс последних сложно отделить от дискурса ЕС. 45 В целом повестка организаций системы ООН совпадает с интере- сами Брюсселя. В своих отношениях с третьими странами Евросоюз продвигает принципы и правила, установленные институтами гло- бального управления. Без членства в  ВТО третья страна не может заключить с ЕС более или менее продвинутое торговое соглашение. Макрофинансовая помощь выделяется Брюсселем только в том слу- чае, если у страны-реципиента есть действующая программа сотруд- ничества с МВФ. Нарушение третьей страной конвенций Междуна- родной организации труда может повлечь за собой ее исключение из системы торговых преференций ЕС. При этом сам Евросоюз не только поддерживает деятельность существующих институтов глобального управления, но  и  занима- ет самостоятельную активную позицию в  вопросах трансформа- ции мирового порядка в соответствии со своими представлениями о  должном. Евросоюз  — это не просто международная организа- ция, а актор, который использует другие организации для достиже- ния своих целей [The European Union…, 2009, p. 3–6]. Политическое влияние ЕС в  институтах глобального управления подкрепляется многими факторами. Во Всемирном банке и в МВФ около трети го- лосов принадлежит странам — членам ЕС, что в  два раза больше, чем у  США. В  ВТО Брюссель выступает от лица всего Евросоюза. На полях системы ООН в Нью-Йорке, Женеве и Вене ежегодно про- водится более тысячи координационных заседаний ЕС [Schmidt M., 2015, p. 35]. После принятия Лиссабонского договора ЕС также су- щественно расширил свой статус наблюдателя в Генеральной Ассам- блее ООН. В частности, этому событию посвящена отдельная резо- люция Генассамблеи, принятая в мае 2011 г.20 На современном этапе редкий документ институтов ЕС, затрагивающий стрессоустойчи- вость в контексте глобального управления и политики развития, не ссылается на соответствующие инициативы ООН (Цели устойчиво- го развития, Сендайская рамочная программа по снижению риска бедствий и др.). Таким образом, ключевыми чертами европейского регионализма в  лице ЕС, оказывающими влияние на взаимодействие дискурсов Евросоюза и системы ООН по стрессоустойчивости, являются: • деятельное участие стран Западной Европы в формировании западных институтов глобального управления, а также актив- ная их поддержка Евросоюзом на современном этапе; • декларирование Брюсселем своей ответственности за будущее планеты, и, соответственно, участие в формировании совре- менной глобальной повестки исходя не только из принципов 46 ООН, но и из идеи о необходимости распространения в мире успешного опыта и ценностей самого ЕС; • сложность проведения четкой грани между универсальными и  европейскими ценностями и  подходами, что не исключает определенных разногласий в подходах к глобальному управ- лению, продвигаемых ЕС и  США. В  частности, речь идет об упоре со стороны ЕС на многосторонность при решении гло- бальных вызовов, а  также о  попытке связать национальный суверенитет нормативными рамками21. Как отмечают исследователи, понятие «стрессоустойчивость» в  политической повестке ЕС эпизодически появлялось в  области экологической политики и  экономики с  80-х годов прошлого века [Романова, 2017] (см. также § 2.2). В дальнейшем нерегулярное упо- требление терминологии стрессоустойчивости происходило также в контексте взаимодействия дискурсов ЕС и ООН в таких сферах, как политика развития, проблемы восстановления после стихийных бедствий, чрезвычайных ситуаций и конфликтов. Принятие и  вступление в  силу Лиссабонского договора, закре- пляющего за Евросоюзом международную правосубъектность, при- дало взаимодействию ЕС и ООН дополнительный импульс. В 2011 г. начинается активное проникновение понятия «стрессоустойчи- вость» в дискурс Европейской комиссии в контексте проблематики глобального и регионального развития. В соответствующем докладе Еврокомиссии говорится о стрессоустойчивости перед лицом и гло- бального экономического кризиса, и изменений климата. Примеча- тельно, что развивающимся странам предлагается искать решения относительно укрепления их стрессоустойчивости в  сотрудниче- стве с  МВФ и  Всемирным банком22. Насколько можно судить, на- правленность дискурса и  контекст упоминания стрессоустойчиво- сти в  начале 2010-х годов в  ЕС полностью совпадает с  дискурсом системы ООН. Повестка Евросоюза в  области политики развития формируется на основе Целей устойчивого развития. На этом этапе происходит экспорт знаний о  стрессоустойчивости из  секретариа- тов организаций системы ООН в институты ЕС. В 2012 г. Европейская комиссия публикует сообщение, в котором раскрывает подход к  стрессоустойчивости23. По мнению авторов документа, укрепление стрессоустойчивости предполагает участие в  этом процессе всех уровней управления (национального, регио- нального, местного), а задачей является сокращение риска наступле- ния кризиса вкупе с улучшением механизмов адаптации, если кри- зис все-таки наступит. Подход, предложенный Еврокомиссией, был 47 закреплен в последующем заключении Совета ЕС. В качестве основ- ного объекта применения концепции стрессоустойчивости были обозначены развивающиеся страны, затронутые тем или иным кри- зисом24. В апреле 2014 г. Генеральный директорат по развитию Ев- рокомиссии подготовил целое руководство по стрессоустойчивости в сфере политики развития25. Таким образом, на этом этапе концеп- ция стрессоустойчивости в  повестке ЕС носила преимущественно характер инструмента, применяемого развитыми странами-донора- ми помощи по отношению к развивающимся странам-реципиентам. Использование понятия применительно к  внутренней ситуации в ЕС ограничивалось отдельными сферами (см. также § 2.2). Появление ГСЕС 2016  г. является той вехой, от которой можно отсчитывать изменение трактовки понятия «стрессоустойчивость» в  дискурсе Евросоюза. Во-первых, во главу угла в  документе по- ставлено будущее европейского проекта, его внутреннее единство и способность преодолевать множественные внутренние и внешние кризисы. Во-вторых, обеспечение внутренней стрессоустойчивости ЕС четко увязывается с  его действиями по формированию стрес- соустойчивости в соседних регионах и в глобальной повестке раз- вития26. ГСЕС 2016 г., а за ней и Совместное сообщение Комиссии и Высокого представителя 2017 г.27 связывают внешние усилия ЕС по продвижению стрессоустойчивости третьих стран и регионов со стрессоустойчивостью всего европейского проекта. Анализ формулировок текстов ГСЕС 2016 г. и Сообщения 2017 г. также косвенно указывают на влияние Всемирного банка и  ОЭСР на содержательное наполнение подходов ЕС к  стрессоустойчиво- сти. Речь идет об определении стрессоустойчивого государства как основывающегося на эффективном социальном контракте, об ис- пользовании термина «хрупкость» (fragility) в  качестве антонима стрессоустойчивости и т. п. Примечательно, что одной из первых на наработки ОЭСР в сфере стрессоустойчивости обратила внимание Исследовательская служба Европейского парламента28. Спустя не- которое время и в резолюции самого Европарламента, посвященной стрессоустойчивости как стратегическому приоритету внешней по- литики ЕС, появляется предложение опираться на соответствующие методические наработки ОЭСР, адресованное другим институтам Союза и странам-членам29. Кроме того, неотъемлемой частью дискурса о  стрессоустойчи- вости европейского проекта становится российский фактор. Рос- сия воспринимается как источник угроз, в особенности гибридных, для ЕС и его соседей30 (об этом подробнее будет говориться в гла- вах 3  и  5). Не случайно в  сфере безопасности дискурс ЕС о стрес- 48 соустойчивости смыкается с  повесткой по стрессоустойчивости НАТО31. В этом плане артикуляция стрессоустойчивости в повестке ЕС начинает отличаться от относительно нейтральных трактовок организаций системы ООН. Характеризуя восприимчивость государств — членов ЕС к дис- курсу стрессоустойчивости, следует выделить несколько аспектов. Во-первых, есть страны, в  национальных дискурсах управления которых стрессоустойчивость присутствует давно и без связи с им- пульсами, поступающими из Брюсселя. Так, она давно стала одной из ключевых категорий в области управления рисками в Соединен- ном Королевстве32. При этом, в отличие от ЕС, в британском случае стрессоустойчивость прочно встроена в неолиберальные практики децентрализации и индивидуальной ответственности. Не случайно академические трактовки стрессоустойчивости в качестве неолибе- рального понятия основываются на осмыслении британского опыта [Anderson, 2015; Joseph, 2013b]. Французская система госуправле- ния также активно использует терминологию стрессоустойчивости в сфере риск-менеджмента безопасности, однако возникает в усло- виях, обратных британским. Во Франции государственный аппарат рассматривается в  качестве выражения политической воли нации. Соответственно, его роль в обеспечении стрессоустойчивости явля- ется определяющей33. Во-вторых, для дискурсов значительного количества стран — членов ЕС стрессоустойчивость является новым понятием. Среди этой группы есть страны, правящие элиты и  госуправление ко- торых проявляют мало интереса к  продвижению терминологии Брюсселя во внутриполитической повестке (например, Польша). Но есть и  такие государства, как Германия, для современной на- циональной идентичности которых участие в  ЕС и  продвижение объединенной Европы являются важнейшей опорой. Восприим- чивость таких стран к  дискурсу Брюсселя высока. Естественным в этом контексте выглядит обращение министра финансов В. Шой- бле к членам бундестага с призывом научиться использовать термин «стрессоустойчивость»34. Третий аспект касается специфики артикуляции стрессоустой- чивости в  европейском наднациональном дискурсе и  возможной реакции на нее со стороны стран и отдельных политических групп, настроенных скептично по отношению к  брюссельской политике. Внедрение концепции стрессоустойчивости Брюсселем происхо- дит в связке с продвижением идеи о необходимости еще большего сплочения стран — членов ЕС перед лицом многочисленных вызо- вов и  угроз. Такой подход может быть воспринят евроскептиками 49 и критиками Брюсселя как очередная попытка навязать через над- национальный дискурс рекомендации, не соответствующие нацио- нальным интересам. 2.1.3. Региональный уровень: стрессоустойчивость в повестке АСЕАН В отличие от Евросоюза, АСЕАН35 формировалась как объ- единение стран, преодолевающих проблемы, типичные для бывших колоний. Их сходство, а  также культурная самобытность региона способствовали сближению государств. В  условиях холодной вой- ны и растущих амбиций Китая в регионе базовым принципом меж- государственной интеграции в рамках АСЕАН стала поддержка су- веренитета, государственности и  невмешательства во внутренние дела стран-участниц. Последнему способствовала и необходимость коллективного разрешения внутрирегиональных споров и  тре- ний [Байков, 2012, с. 107–108]. Сближение происходило в  формате межправительственного сотрудничества, в то время как в ЕС рано начала формироваться традиция передачи отдельных вопросов со- трудничества на наднациональный уровень. АСЕАН, несмотря на оформление у объединения институциональной структуры, до сих пор является более мягкой и гибкой формой регионализма, чем Ев- росоюз. Таким образом, основные черты, влияющие на специфику при- сутствия стрессоустойчивости в дискурсе АСЕАН, — это: • межправительственный характер сближения, во главу угла ко- торого поставлен национальный суверенитет стран-участниц и принцип невмешательства в сферу государственного инте- реса; • преобладание в  повестке стран Юго-Восточной Азии про- блематики развития, интерес к региону со стороны программ ООН и других доноров развития, например США, привнося- щих вместе с помощью соответствующий дискурс; • упор на экономику и  безопасность как две ключевые темы межправительственного сотрудничества. Понятие «стрессоустойчивость» в дискурсе АСЕАН можно про- следить до 1976  г. Тогда состоялось договорное оформление объ- единения в виде подписания Договора о дружбе и сотрудничестве в Юго-Восточной Азии. В документе национальная и региональная стрессоустойчивость упоминались несколько раз в  контексте не- вмешательства во внутренние дела государств региона, продвиже- 50 ния ими регионального сотрудничества, основанного на взаимном уважении, самодостаточности и солидарности36. В дальнейшем стрессоустойчивость упоминается редко, но имен- но применительно к двум взаимосвязанным уровням, укрепляющим друг друга — национальному и региональному. Так, в Соглашении АСЕАН об энергетическом сотрудничестве 1986  г., экономическая стрессоустойчивость отдельных стран-членов увязывается со стрес- соустойчивостью всего сообщества37. С самого начала в АСЕАН за- кладывается традиция понимать укрепление стрессоустойчивости как совокупность действий, предпринимаемых на правительствен- ном и межправительственном уровнях. Уровни ниже государствен- ного серьезно не рассматриваются38. В  АСЕАН признают рост не- определенности на глобальном уровне, включая увеличивающуюся сложность нетрадиционных и  транснациональных вызовов без- опасности39. Решать их предлагается конвенциональным межправи- тельственным сотрудничеством40. Наблюдатели отмечают, что с принятием в 2007 г. Устава АСЕАН наметилась тенденция к  большему акценту на общественное из- мерение интеграции [Михайленко, 2014]. В частности, среди задач объединения указывается продвижение ориентированной на людей АСЕАН, в  которой все слои общества нацелены на участие, полу- чая выгоды от процесса интеграции и формирования сообщества41. Между тем стрессоустойчивость в  тексте Устава продолжает рас- сматриваться в  терминах межправительственного сотрудничества. Устав можно охарактеризовать как текст, воспроизводящий мно- гие понятия западного дискурса глобального управления (хорошее управление, верховенство права, защита прав человека, единство в многообразии), но без немедленного и безусловного их воплоще- ния в политической практике. АСЕАН, как и  ЕС, придает системе ООН большое значение. В  2006  г. Ассоциация получила статус наблюдателя в  Генассамблее ООН. Сама ООН имеет статус партнера АСЕАН по диалогу. В со- ответствующей совместной декларации стороны заявляют о  наме- рении укреплять экономическую стрессоустойчивость Ассоциации перед лицом глобального экономического и финансового кризиса42. Значительный объем материалов АСЕАН, содержащих упоминание стрессоустойчивости, касается сотрудничества с ООН в сфере борь- бы с изменением климата, ликвидации последствий стихийных бед- ствий, борьбы с экстремизмом, преодоления бедности. Взгляд на стрессоустойчивость в контексте перераспределения от- ветственности между правительствами, с одной стороны, и местны- ми сообществами, бизнесом и гражданским обществом — с другой, 51 продвигается в регионе донорами развития (например, программами ООН) через структуры АСЕАН (например, через Секретариат). В та- ком ключе формулируются задачи Ассоциации в  области противо- действия стихийным бедствиям. Предлагается формировать культуру стрессоустойчивости, развивать ресурсы не только на национальном, но  и  на субнациональном уровне, перераспределять полномочия от центра местным сообществам, лучше осведомленным о потребностях людей. Уровни стрессоустойчивости (региональный, национальный, локальный) предлагается связать посредством более эффективной коммуникации43. Однако на практике, с учетом примата принципов незыблемости суверенитета и невмешательства во внутренние дела, реализация предлагаемых подходов всецело зависит от воли отдель- ных стран — участниц Ассоциации. Среди этих государств существует разная степень восприим- чивости к  дискурсу о стрессоустойчивости. Относительно высока она у Сингапура, бывшего в свое время британской колонией. Как и в Великобритании, здесь стрессоустойчивость проникла в сферу управления рисками безопасности. Не случайно стрессоустойчи- вость была вынесена в  заголовок программы сингапурского пред- седательства в  АСЕАН44. В  этот же период происходит оживле- ние дискуссий среди организаций гражданского общества стран региона на тему их участия в  реализации приоритетов АСЕАН45. Стрессоустойчивость заявляет о себе в информационной повестке органов исполнительной власти Вьетнама. Вместе с тем, в отличие от Сингапура, значительное количество упоминаний касается дан- ной стратегии в контексте помощи развитию Вьетнама со стороны международных доноров (ООН, США, Кувейт, Германия). Наличие стрессоустойчивости в официальной повестке Таиланда также огра- ничивается либо упоминаниями в связи с программами ООН, либо в контексте участия страны в АСЕАН. Лаос и Индонезия, напротив, практически не обращаются к терминологии стрессоустойчивости. *** В дискурсе глобального управления стрессоустойчивость при- сутствует давно, однако в  последнее десятилетие можно говорить о  росте интереса к  понятию. Это связано с  неудовлетворенностью международного сообщества (прежде всего доноров политики раз- вития) существующим инструментарием и  подходами к  глобаль- ному управлению кризисами и международному развитию. В этом смысле авторство стрессоустойчивости в  качестве категории гло- бального управления принадлежит западным институтам. За раз- вивающимися странами остается решение о  принятии соответ- 52 ствующего дискурса, либо о  его игнорировании. Внедрение стрес- соустойчивости связано с  таким мотивом доноров развития, как стремление более эффективно использовать средства, выделяемые на помощь развитию, но ограниченные из-за международного эко- номического кризиса и  других вызовов, с  которыми сталкиваются сами развитые страны. В дискурсе ООН стрессоустойчивость не заменяет, а дополняет существующие подходы, например устойчивое развитие. Англосак- сонское происхождение стрессоустойчивости, а также быстро уста- новившееся сотрудничество экспертов и национальных бюрократий по прикладному применению концепции, влияют на ее локализа- цию в  системе ООН. Наибольший интерес к  внедрению стрессоу- стойчивости проявляют институты и  подразделения, работающие в англоязычной экспертизе (Всемирный банк, Программа развития ООН). Вне ООН особый интерес к разработке стрессоустойчивости в качестве прикладного инструмента проявляет ОЭСР. Именно эти организации оказали существенное влияние на экс- порт знаний о стрессоустойчивости в институты ЕС. Евросоюз, уча- ствовавший в  формировании современной системы глобального управления и деятельно поддерживающий авторитет системы ООН в  качестве основы современного миропорядка, первоначально за- имствовал подход к  стрессоустойчивости как составной части по- вестки развития. Однако вскоре под воздействием многочисленных внутренних и внешних вызовов в ЕС переходят к более активному использованию категории «стрессоустойчивость» в качестве харак- теристики внутренней сплоченности объединения. Более того, по мере углубления кризиса в  отношениях между Россией и  Западом российская политика все чаще фигурирует в  числе угроз стрессо- устойчивости европейской модели. Для ЕС стрессоустойчивость становится также термином, связанным с преодолением существу- ющих вызовов за счет дальнейшего сплочения интеграционного объединения вокруг Брюсселя. Если государства Западной Европы являлись создателями клю- чевых принципов и  норм современного глобального управления, то государства АСЕАН долгое время были скорее реципиентами. В АСЕАН стрессоустойчивость используется в двух направлениях. В первом случае — это категория глобального управления, связан- ная с реализацией в регионе соответствующих программ ООН и су- ществующая только в  этом контексте. Во втором  — стрессоустой- чивость вписана в межправительственный подход, господствующий в  Ассоциации и  не допускающий передачу на наднациональный уровень национальных полномочий. 53 И Евросоюз, и АСЕАН в толковании стрессоустойчивости ушли далеко от существующих академических трактовок. При этом в обе- их организациях зачастую эта категория используется как погра- ничное понятие (boundary object), способствующее коммуникации между различными сферами политики, но не обладающее концеп- туальной целостностью и  однозначностью. Также оба случая под- тверждают значимость лингвистических причин распространения стрессоустойчивости как англоязычного понятия46. § 2.2. Исторические предпосылки концепции в Евросоюзе Рассмотрим генезис категории «стрессоустойчивость» в  Европей- ском экономическом сообществе (ЕЭС) и  его последователе Евро- союзе. Ее путь был довольно долгим, от мимолетных упоминаний в  1980-х годах, что было скорее данью тогдашним научным разра- боткам (см. § 1.1 и 1.2), а также лингвистической моде, до укорене- ния во внешнеполитической лексике Евросоюза с 2016 г. В этом про- цессе выделяются три частично пересекающихся этапа. На первом термин «стрессоустойчивость» появляется в  различных областях внутренней деятельности ЕЭС и Евросоюза. На втором этапе катего- рия укрепилась в политике развития. Наконец, на третьем этапе она стала центральной для внешней деятельности ЕС в целом, но также вернулась в обновленном виде в его внутреннюю деятельность. Рас- смотрим эти этапы подробнее. 2.2.1. Стрессоустойчивость и внутренняя политика: появление термина Первые упоминания термина «стрессоустойчивость» в документах ЕЭС (предшественника ЕС) относятся к  1980-м годам. Слово ис- пользуется главным образом в  сфере экономического регулирова- ния. В частности, Еврокомиссия и Совет министров (позднее Совет ЕС, далее — Совет) говорили о стрессоустойчивости в период коле- бания нефтяных цен, кризисов в банковской сфере, экономического спада, инфляции47. В это же время ЕЭС начинает подчеркивать важ- ность стрессоустойчивости экосистем в контексте нерационального использования природных ресурсов48. В  1990-х годах появляются упоминания о стрессоустойчивости баз данных в Евросоюзе, однако основной сферой применения слова остаются экономика и  охрана окружающей среды. 54 Возникновение термина в документах ЕЭС связано с появлением самого концепта (см. глава 1). Его ввел в оборот К. Холлинг, опреде- лив его применительно к  окружающей среде [Holling, 1973], тогда как Ф. Хайек задействовал его в  работах о  рыночных механизмах и  сложности их системных взаимосвязей [Hayek, 1988] (см. также [Walker, Cooper, 2011]). Эти работы способствовали распростране- нию термина не только в теории, но и на практике. Приоритету использования термина «стрессоустойчивость» в экономике и охране окружающей среды способствовало то, что именно в этих сферах преимущественно развивалась европейская интеграция в  1980-х годах. Экономика  — традиционная сфера интеграции. Росту внимания Старого Света к  природоохранной деятельности способствовало появление новой научной инфор- мации, возрастающая активность общества, а  также осознание глобального влияния любого негативного воздействия на при- роду. В  результате в  ЕЭС появляются первые наднациональные программы в области охраны окружающей среды. Неоспоримость действий сообществ в  экономике и  экологии важна, поскольку дает институтам ЕЭС, прежде всего Еврокомиссии, возможность ввести термин, сформировать для него контекст, а также инстру- менты реализации поставленной цели. В то же время никакой це- ленаправленной проработки стрессоустойчивости как категории не последовало. Слово больше использовалось как модный на тот момент термин. ЕС продолжает употреблять термин для описания своих вну- тренних процессов в  1990-х годах и в  новом веке. Экономическая сфера выдвигается вперед по частоте употребления слова «стрессо- устойчивость» в ЕС в начале нынешнего века. Речь идет и о стрессо- устойчивости малого бизнеса49, и об экономике вообще в связи с ин- фляцией50 или проблемами на рынке труда51. Используется термин для того, чтобы показать необходимость реформ52, а также отметить крепость ЕС перед лицом внешних экономических шоков и  вну- тренних потрясений53. Не сдавало позиции и  более традиционное использование термина «стрессоустойчивость» в  области охраны окружающей среды54. Замыкает триаду употребления стрессоустой- чивости к началу нынешнего века сфера информационной безопас- ности, которая стала представлять проблему именно в  новом веке в связи с распространением компьютерных технологий и глобализа- цией. Термин стал широко употребляться не только Еврокомиссией и Советом55, но и специализированным Европейским агентством по сетевой и информационной безопасности (ENISA)56. Более того, по- следнее определяет одно из направлений своей работы как стрессо- 55 устойчивость и безопасность коммуникационной инфраструктуры, сетей и услуг57. Во втором десятилетии нынешнего века термин «стрессоустой- чивость» утвердился в ЕС в области охраны окружающей среды58. Особенно часто он встречается в документах Европейского агент- ства по окружающей среде59. Активное употребление термина специализированными агентствами показывает его популярность среди узких технических специалистов. Одновременно термин бы- стро распространяется в энергетике. Он употребляется преимуще- ственно в  связи со снабжением Евросоюза ресурсами, снижением зависимости от внешних шоков, особенно в поставках природного газа60 (см. подробнее: § 3.1). Однако встречается и его использова- ние в контексте повышения экологичности энергетики61. Расширя- ется использование термина «стрессоустойчивость» в финансовой сфере62, а также в информатике и кибербезопасности63 (см. подроб- нее: § 3.2). В начале нынешнего века категория «стрессоустойчивость» по- степенно проникает и в другие социальные сферы на национальном уровне. Основной причиной послужили изменения концепции обще- ственной безопасности в  Великобритании [Rogers, 2017], вырази- вшиеся в  идее повышения ответственности общества и  индивидов, в акценте на способности социальной системы трансформироваться и сохранять свои основные функции в условиях непредсказуемости и вызовов. Этот подход стал использоваться и другими странами (см. § 1.2 и 2.1). В то же время ни ЕЭС, ни Евросоюз до Лиссабонского до- говора (ратифицированного в 2009 г. и изменившего многие нормы учредительных документов ЕС) не занимался вопросами безопасно- сти, они оставались в сфере ведения стран-членов. Соответствующее применение термина практически отсутствовало в  ЕС, но  наблюда- лось в некоторых его государствах-членах, прежде всего в Великобри- тании. Пожалуй, единственным исключением стала борьба с терро- ристической деятельностью: невозможность разрешить эту проблему сделала насущным для стран ЕС поиск способа жить в присутствии риска, и ЕС выпустил рамочный документ, способствующий сближе- нию национальных практик государств-членов64. Таким образом, употребление термина «стрессоустойчивость» в  ЕС на начальном этапе характеризуется тремя особенностями. Во-первых, он использовался четко в тех сферах, где наднациональ- ные институты обладали компетенциями, причем только для опи- сания внутренней политики (или той, которая имеет и внутреннее, и  внешнее преломление). Вначале это экономика и  экология, а  за- тем информационная сфера. Во-вторых, Евросоюз не развивал свое 56 собственное видение стрессоустойчивости, не прорабатывал специ- ально эту категорию. В-третьих, в этот период употребление стрес- соустойчивости в  целом соответствовало и  академической тради- ции. Никак не поднимались ценностные аспекты (проблематика демократии и прав человека). Отчасти этому способствовало то, что ценности закрепляются как важный компонент деятельности Евро- союза только в Маастрихтском договоре 1992 г. Однако и после его подписания нормативные соображения еще долго не влияли на по- нимание термина «стрессоустойчивость» в ЕС. 2.2.2. Стрессоустойчивость и политика развития: от термина к концепции В конце 1990-х годов  — начале нынешнего века ЕС начинает ис- пользовать термин в  отношениях с  третьими странами. Брюссель заговорил об экологической стрессоустойчивости развивающихся стран и необходимости ее улучшения65. Его тревогу также вызвали финансовые кризисы в России, Бразилии и странах Азии в 1998 г., напомнив о важности стрессоустойчивости при мировых экономи- ческих потрясениях. Здесь проявляется традиционный для ЕС и за- фиксированный Судом ЕС принцип параллелизма: если какая-то сфера интегрирована внутри ЕС, то у  наднациональных институ- тов появляется право экстраполировать соответствующие правила и на внешних партнеров, взаимодействовать по этим направлениям с ними. Таким образом, укоренение термина внутри ЕС влечет и его использование в отношении внешних партнеров. Причем все более четким становится намерение транслировать опыт ЕС другим (раз- вивающимся или проблемным) странам. Переломным в  практике использования термина в  Евросою- зе стал 2005  г., когда Брюссель заговорил о  стрессоустойчивости институтов государства и  гражданского общества третьих стран перед лицом различных опасностей. Была также отмечена особая ответственность ЕС за стрессоустойчивость малых развивающих- ся стран66. С  этого момента использование термина для описания процессов в развивающихся странах активизируется. Этому способ- ствовало то, что ЕС уже накопил огромный опыт взаимодействия с ними. Постепенно стрессоустойчивость стала элементом дискурса различных международных организаций, особенно системы ООН (см. § 2.1) в отношении развивающихся стран. Это также вело к уко- ренению термина в данной области деятельности Евросоюза. Политические компоненты (в форме риторики о поддержке ин- ститутов государства и  гражданского общества) постепенно на- 57 полняют содержание категории «стрессоустойчивость». Однако нормативность стрессоустойчивости невелика. В  «Европейском консенсусе по политике развития», который институты ЕС и стра- ны-члены приняли в  2006  г., вначале акцентируется уязвимость перед природными катастрофами, проблемами окружающей седы и внешними экономическими шоками, с которыми следует помочь развивающимся странам, и лишь потом упоминается долгосрочное видение ЕС — содействовать строительству легитимных, эффектив- ных и стрессоустойчивых государственных институтов и активно- го, организованного гражданского общества67. Наиболее любопытные подвижки происходят в политике разви- тия во второй декаде нынешнего века. В  2012  г. Еврокомиссия пу- бликует сообщение, где не только обобщает уроки борьбы с продо- вольственными кризисами в развивающихся странах, но и впервые основополагающей становится категория «стрессоустойчивость», которой дается четкое определение. Как утверждает непосредствен- ный автор сообщения, сотрудник Еврокомиссии Филипп Тома, сфе- ра продовольственных кризисов была выбрана не случайно. Здесь компетенции Евросоюза (в сопоставлении со сферой ведения стран- членов) ни у  кого не вызывали вопросы. Однако целью было соз- дание единого определения стрессоустойчивости для всех областей деятельности ЕС, а  также последующей инструментальной и  ин- ституциональной ее поддержки68. Более того, данное сообщение прямо упоминает, что стрессоустойчивость применима не только к продовольственным кризисам, но и к проблемам, связанным с из- менением климата и уменьшением опасности стихийных бедствий. Документ, однако, обошел вниманием вопросы прав человека и де- мократии в целом. Сообщение определило стрессоустойчивость как способность индивида, домашнего хозяйства, сообщества, страны или региона противостоять стрессам и  шокам, адаптироваться к  ним и  быстро восстанавливаться после них69 (ГСЕС 2016  г. использует, но  до- полнительно пояснит это определение). Таким образом, стрессоу- стойчивость обозначает одновременно и изменения (приспосабли- ваемость к  новым обстоятельствам), и  стабильность (способность возвращаться в изначальное состояние). Эта двойственность не слу- чайна. Политика развития на тот момент (да и сегодня) колеблется между поощрением стабильности, прежде всего государственных институтов партнеров для предотвращения хаоса, и  изменений, необходимых для демократизации авторитарных режимов и  фор- мирования сильных гражданских обществ. Противоречие между статикой и  динамикой существует и в  теоретических подходах 58 к стрессоустойчивости (см. подробнее: § 1.2). Эта неопределенность сохранится и в ГСЕС. Заключения Совета на основе сообщения Еврокомиссии подчер- кивают всеохватывающий характер стрессоустойчивости, а  также ссылаются на длинный список документов, связанных с реализацией этой концепции. Он включает документы по экологической пробле- матике, продовольственным кризисам, а также по правам человека и взаимодействию с местными общинами и группами гражданско- го общества70. Таким образом, в  понимании Евросоюзом стрессо- устойчивости укрепляется нормативный компонент, который от- сутствует и в академической дискуссии, и в том, как концепцию ин- терпретируют международные организации (см. § 2.1). Постепенно кристаллизуется связь стрессоустойчивости и демократии. Совет ЕС принимает основные принципы стрессоустойчивости: ответственность национального правительства за стрессоустойчи- вость, совместную работу над стрессоустойчивостью ЕС и  стран- членов с учетом национальной специфики, долгосрочность, сотруд- ничество с  международными организациями, учет национального и регионального контекста, интеграцию стрессоустойчивости во все связи ЕС с соответствующими странами, работу с гражданским об- ществом и местными сообществами партнеров, уважение гендерно- го равенства71. Здесь понимание стрессоустойчивости ближе тому, которое было разработано в  международных организациях, а  во- прос демократии и прав человека отходит на второй план. В то же время ЕС подчеркивает важность работы с гражданским обществом и  местными сообществами, создавая таким образом возможность для продвижения и нормативной повестки, минуя государственные структуры. Затем ЕС одобряет план действий по стрессоустойчивости склон- ных к кризисам стран, цель которого — создать комплексный под- ход к «строительству стрессоустойчивости», помогающий не толь- ко справиться с  острыми проблемами, но  и  не создать угрозу для долгосрочного развития. При этом ЕС постулирует «эффективную интервенцию» как свою стратегию72. Иными словами, фиксируется возможность поощрения стрессоустойчивости извне, внешнего на- правления развития стран-партнеров. Наконец, в 2014 г. в ЕС прини- мается руководство по маркерам стрессоустойчивости, которые на- правлены на оценку эффективности политики гуманитарной помо- щи ЕС в части содействия стрессоустойчивости стран-реципиентов и их обществ73. Стрессоустойчивость в результате становится базо- вым элементом, под который подстраиваются различные элементы политики развития ЕС и его членов. 59 Таким образом, во втором десятилетии нынешнего века в  ЕС сформировалось второе употребления слова «стрессоустойчи- вость», связанное с его внешней деятельностью. Вначале речь шла о  трансляции опыта Евросоюза на проблемные страны. Однако постепенно приоритетной сферой применения термина стало вза- имодействие с  развивающимися странами, которым ЕС оказывал активную помощь. При этом, как и  во внутренней политике, рас- пространение термина (и  проработка соответствующей концеп- ции) задавалась в значительной мере распределением компетенций между странами-членами и наднациональными институтами. В от- личие от употребления термина во внутренней политике, описан- ного выше, здесь ЕС определяет «стрессоустойчивость». Более того, охрана окружающей среды остается одной из  сфер приложения стрессоустойчивости, но  перестает быть центральной для нее. ЕС идет в фарватере развития знаний о стрессоустойчивости, ведь не- давние исследования акцентируют социальные, политические и ин- ституциональные измерения стрессоустойчивости, оставляя все больше в стороне природоохранные аспекты (Brand, Jax, 2007, р. 10). Наконец, в политике развития концепция стрессоустойчивости по- степенно начинает приобретать нормативное измерение, хотя во- просы прав человека и демократии пока не занимают центрального положения. 2.2.3. Стрессоустойчивость и Глобальная стратегия 2016 года Работа по подготовке ГСЕС началась в 2015 г. и продолжалась поч- ти два года. В этот период Евросоюз столкнулся с огромным коли- чеством как старых, но качественно преобразившихся, так и новых рисков и  угроз. Острота их была настолько велика, что заставила говорить об экзистенциальных вызовах ЕС. К ним относили и вну- тренние экономические проблемы (особенно нестабильность ва- лютного союза), и наплыв беженцев, который поставил под вопрос солидарную ответственность в  Евросоюзе, и  дисбалансы внутрен- него развития, и евроскептицизм, и Брексит, который многие ассо- циировали с началом распада ЕС. Во внешних связях ЕС все больше упрекали в неспособности отвечать на вызовы современного мира (в том числе терроризм, кибербезопасность), в малой результатив- ности его международных усилий, в разрыве между ценностной ри- торикой и практикой деятельности, в отсутствии координации дея- тельности на внешней арене в экономике, политике, вопросах без- опасности и  помощи развитию. Более того, в  восприятии авторов 60 ГСЕС сам мировой консенсус относительно либерального порядка оказался под вопросом [Tocci, 2017, р. 61–63]. В предисловии к  книге Н. Точчи о  процессе подготовки ГСЕС верховный представитель по внешней политике ЕС Ф. Могерини вспоминает, как после голосования по Брекситу спешно принима- лось решение о  публикации Глобальной стратегии, воспринимав- шейся как инструмент сопротивления атмосфере «неизвестности» [Mogherini, 2017, р.  vii]. А  сам документ начинается с  фразы: «Мы живем во время экзистенциального кризиса, внутри ЕС и  за его пределами», после которой перечисляются различные проблемы от экономики и демографии до терроризма и разрушения европейской системы безопасности74. Таким образом, концепция стрессоустой- чивости появляется в  ЕС в  кризисный период, что обуславливает некоторое снижение амбиций ЕС во внешней деятельности (см. так- же [Mälksoo, 2016]), но желание при этом сохранить уже достигну- тые позиции в мире. Выбор термина «стрессоустойчивость» в качестве центрального для ГСЕС (а он повторен в ней более 40 раз) обусловлен в значитель- ной мере кризисными явлениями и стремлением ЕС найти их реше- ние. Н. Точчи, как ключевой координатор подготовки текста, приво- дит три причины, по которым выбор пал на это слово. Первая состо- яла в том, чтобы найти баланс между продвижением нормативной повестки и  реалистическими, геополитическими соображениями, роль которых в Европе резко возросла. Здесь стрессоустойчивость становится преломлением принципиального прагматизма (см. так- же §  2.3). Второй причиной стало то, что стрессоустойчивость ис- пользуется в различных сферах международных связей, прежде все- го в политике безопасности стран-членов и, как было описано выше, в политике развития ЕС. Термин, таким образом, должен был спо- собствовать сближению различных инструментов внешней деятель- ности ЕС, хотя сама Точчи признает, что он понимался по-разному [Tocci, 2017, р. 70]. Наконец, она отмечает комплексный характер изменений, непредсказуемость развития, неспособность публичных властей все предугадать и  предотвратить опасности75. Эта послед- няя причина наиболее полно отражает современную академическую теорию стрессоустойчивости (см. § 1.2), но явно была добавлена уже постфактум, по результатам академического обсуждения ГСЕС; даже в книге о подготовке Стратегии ее нет [Tocci, 2017]. Иными сло- вами, определяющими был именно опыт и интересы Евросоюза, а не устоявшиеся знания о стрессоустойчивости в социальной сфере. Таким образом, стрессоустойчивость становится ключевым тер- мином для всей внешней деятельности Евросоюза. ГСЕС четко обо- 61 значает своей целью укрепление стрессоустойчивости государств и  обществ в  ЕС и  вокруг него. Это намерение конкретизируется: 1) укреплением стрессоустойчивости демократий Евросоюза, в том числе уважением его ценностей; 2) «инвестициями» в стрессоустой- чивость государств и обществ вокруг ЕС до Центральной Африки на юге и Центральной Азии на востоке; 3) поддержкой стрессоустой- чивости других партнеров ЕС в мире. Евросоюз при этом берет обя- зательство поддерживать различные пути к  стрессоустойчивости, воздействуя на правительственные, экономические, общественные и климатические/энергетические уязвимости, а также развивать эф- фективные миграционные политики для ЕС и его партнеров76. Усиление роли концепции стрессоустойчивости во внешней де- ятельности потребовало от Европейского союза уточнения форму- лировок. Стрессоустойчивость была определена как способность государств и  обществ реформироваться, сопротивляясь внешним и внутренним кризисам и восстанавливаясь после них77. Сохраняя сложившийся паттерн, ЕС вырабатывает дефиницию для своих пар- тнеров — третьих стран, но не для себя; свою стрессоустойчивость он воспринимает как данность. В то же время ГСЕС конкретизирует и  усиливает норматив- ную составляющую стрессоустойчивости: только демократия мо- жет быть стрессоустойчивой, согласно тексту (см. также §  2.3). Акцентируется также пришедшее из  политики развития разде- ление между государствами и  обществами, каждый играет свою роль в  стрессоустойчивости, оба позиционируются как равные партнеры Евросоюза в  третьих странах. В  2017  г. Европейская служба внешних связей (ЕСВС) и Еврокомиссия подготовили со- вместное сообщение, в котором дополнительно разъяснили кате- горию «стрессоустойчивость», выделив следующие ее компонен- ты: демократия, вера в  институты, устойчивое развитие, а  также способность к  реформам78. Эта нормативность  — результат рас- пространения концепции на внешнеполитическую деятельность ЕС. Последняя остается в  ведении стран-членов, это предмет их межгосударственного сотрудничества. Однако уже с 1970-х годов основой координации усилий здесь стала нормативная повестка, которая значительно укрепилась в 1990-х после ратификации До- говора о ЕС, где ценности провозглашены основой деятельности ЕС (см. также § 2.3). ГСЕС также определяет для Евросоюза и  его соседей основные угрозы, стрессоустойчивость в отношении которых надо развивать. Это терроризм и миграция (особенно на юге), киберугрозы, пробле- мы в  энергоснабжении и  стратегическая коммуникация (особенно 62 на востоке от ЕС). Сообщение 2017 г. уточняет этот список: отмечена уязвимость Европейского союза из-за гибридных угроз, опасностей информационных технологий и стратегической коммуникации (то есть дезинформации), терроризма и экстремизма, а также сложно- сти критической инфраструктуры, в том числе энергетики. В Сообщении подчеркнуто, что ЕС может содействовать стрес- соустойчивости третьих стран (путем поддержки гражданских об- ществ, укрепления экономической стабильности, большего внима- ния к нуждам, возникающим в ходе длительных кризисов, предот- вращения вооруженных конфликтов, борьбы с изменением климата и  деградацией окружающей среды, работы с  миграцией и  насиль- ственным переселением людей). Документ продолжает и традиции Евросоюза в  части намерений работать как с  государствами, так и с  гражданскими обществами и  индивидами третьих стран. При этом отмечается, что стрессоустойчивость  — это изменения, а  не стабильность, то есть выбор делается в пользу реформ, предполага- ющих демократизацию, а не стабильности, ассоциирующейся с ав- торитаризмом. Таким образом, Сообщение 2017  г. укрепляет связь внешней и  внутренней политики ЕС: его деятельность на мировой арене должна упрочить стрессоустойчивость на его территории за счет устранения рисков и  угроз. Кроме того, отмечено, что ЕС исходит как из своего опыта продвижения стрессоустойчивости в развива- ющихся странах, так и из опыта, полученного из поощрения Евро- союзом стрессоустойчивости при работе с комплексными вызовами внутренней политики79. Иными словами, компонент трансляции опыта ЕС в  третьи страны усиливается, дополнительно легитими- рует вмешательство Брюсселя в дела третьих стран. Наконец, общие угрозы становятся ресурсом сотрудничества ЕС и  его соседей (см. также § 4.2). По сути, ГСЕС впервые свела воедино стрессоустойчивость ЕС и его внешних партнеров, а Сообщение 2017 г. углубило и разъясни- ло этот новый подход. В контексте, когда Евросоюз болезненно ищет новые цели для углубления интеграции, а также пути преодоления экзистенциальных кризисов, стрессоустойчивость становится не только концепцией диалога внутреннего развития ЕС и его положе- ния в мире, но и новой «точкой сборки» всего процесса европейской интеграции. В ГСЕС и Сообщении 2017 г. Евросоюз сформулировал также ос- новы институциональной поддержки стрессоустойчивости. Пред- полагается два направления действий. Первое  — горизонтальная координация между различными службами и  программами ЕС. 63 Речь идет о гуманитарной помощи и политике развития, миграци- онных и  здравоохранительных программах, торговле и  инвести- циях, поощрении образования и  научного сотрудничества. Это позволяет Брюсселю избежать новых трат, перегруппировав уже существующие финансовые и  проектные линии для поддержки стрессоустойчивости. Второе — это усиление диалога между уров- нями ЕС и стран-членов в части информации и аналитики по раз- личным странам, экспертизы и стратегического мышления. В целом институциональная поддержка стрессоустойчивости окрашена в типичные для ЕС тона и скорее находится под влиянием традиций его внешней деятельности, нежели является радикальной новацией. Это позволяет естественным образом интегрировать стрессоустой- чивость во внешнюю деятельности, но одновременно ограничивает потенциал новой категории в ЕС. Центральность категории «стрессоустойчивость» во внешней де- ятельности ЕС сохраняется. Это демонстрируют доклады о выпол- нении ГСЕС, где стрессоустойчивость проанализирована как одна из  основных целей (наравне с  интегрированным подходом к  кон- фликтам и  кризисам и  безопасностью/обороной в  2017  г.80, а  так- же с  безопасностью и  оборонной, кооперативными региональны- ми порядками и очерчиванием контуров многосторонней системы ХХI столетия в 2018 г.81). Таким образом, на третьем выделенном нами этапе стрессоу- стойчивость стала центральной концепцией для внешней деятель- ности ЕС. Такой выбор был ответом на вызовы, с  которым блок столкнулся во втором десятилетии нынешнего века. Концепция основывается на трансляции опыта Союза вовне и на опыте поли- тики развития, но распространяется на все аспекты его деятельно- сти на мировой арене, а результаты этой работы оказываются зна- чимы для внутренней деятельности. Если на начальном этапе опыт ЕС по стимулированию стрессоустойчивости экспортировался, то теперь демонстрируются потенциал и последствия этого экспорта (и расширения его масштабов) для внутренних процессов интегра- ции. Расширение применения категории «стрессоустойчивость» во внешней деятельности потребовало дополнительного ее разъясне- ния (весьма кратко в ГСЕС и более детально в Сообщении 2017 г.). При этом по сравнению с более ранним использованием категории в  политике развития была усилена нормативность стрессоустой- чивости, что является результатом интеграции категории с  уста- новками, ранее возникшими и укрепившимися во внешнеполити- ческой деятельности ЕС. 64 *** Термин «стрессоустойчивость» появляется в  деятельности ЕЭС в 1980-х годах для описания процессов, связанных со сложностями и  обновлением регулирования в  экономике и  охране окружающей среды. Постепенно термин закрепляется в  политике развития ЕС, чему способствовала и  трансляция его опыта в  соответствующие страны, и опыт международных институтов в использовании кон- цепции стрессоустойчивости. Наконец, эта концепция становится центральной для всех внешних связей Евросоюза, но ее последствия обозначаются как значимые и для внутреннего развития ЕС. В ре- зультате стрессоустойчивость становится новой точкой сборки ев- ропейской интеграции, действий институтов и стран-членов внутри ЕС и за его пределами. Важную роль в распространении категории играло разделение компетенций внутри ЕЭС и Евросоюза. Термин получает распро- странение в сферах ведения наднациональных институтов. В упо- треблении в  отношении третьих стран четко прослеживается принцип параллелизма: он задействовался там, где ЕС мог транс- лировать коммунитарный опыт регулирования, а  также в  непре- рекаемых сферах его ведения (как, например, политика развития). Эту традицию нарушила ГСЕС, которая сделала концепцию стрес- соустойчивости центральной для всех внешних связей, в том чис- ле для тех, где основные компетенции по-прежнему принадлежат странам-членам. В распространении категории ЕЭС на начальном этапе строго следует за лингвистической модой, академическими сферами ис- пользования этого термина. Однако по мере повышения значи- мости этой категории ЕС все больше внимания уделяет его кон- цептуальной проработке. Вначале она определяется в  сфере ра- боты с продовольственными кризисами, а потом ЕС выстраивает цельную, особую концепцию для внешней деятельности. Приме- чательно, что Европейский союз пытался ее определить для тре- тьих стран, а не для внутреннего использования. При этом по мере углубления работы над концепцией стрессоустойчивости ЕС по- вышается значение нормативной составляющей. В  значительной степени это обусловлено внешнеполитическим опытом Евросоюза. Идейная преемственность концепции подробно рассматривается в следующем параграфе. 65 § 2.3. Теоретические аспекты становления концепции в Евросоюзе Специфику использования концепции стрессоустойчивости в  Ев- росоюзе определяет то, что она была заимствована и затем интегри- рована в поле уже существующих в европейской интеграции устано- вок и их теоретического осмысления. Они включают прежде всего концепции «гражданская сила» (региональная модификация кон- цепта «мягкая сила») и «нормативная сила»82. Если логика заимство- вания Брюсселем категорий извне обусловлена прежде всего воз- растающей междисциплинарностью современного политического дискурса, диалогом между глобальной и региональной повестками, то логика смыслового наполнения предопределена евроцентризмом современной действительности, в том числе международных отно- шений, историческим статусом Европы как нормативного лидера. Это дает ЕС возможность наполнять своим содержанием заимствуе- мые категории и далее распространять уже собственное видение как единственно правильное, а  также встраивать эти новые категории в  существующую систему международных связей, с  тем чтобы со- хранять сложившиеся параметры отношений, поддерживать и далее авторитет ЕС. Подобная логика артикуляции различных концепций все чаще становится предметом постколониальных исследований, основу ко- торых заложила работа Д. Чакрабарти «Провинциализация Европы: постколониальное мышление и историческая разница». В этом тру- де, ставшем практически классикой теории международных отно- шений, автор справедливо указывает, что, рассматривая любую ев- ропейскую идею, претендующую на универсальность (а именно так теперь подает ЕС свое видение стрессоустойчивости), мы не можем отбрасывать условия возникновения этой идеи, то есть время, а так- же сопутствующие исторические и  интеллектуальные традиции [Chakrabarty, 2000]. Применение такой логики к новым категориям и их последующее использование не зависят от того, находились ли страны  — партнеры Евросоюза в  колониальных отношениях с  его членами. Главное, что такая логика повторяет колониальную модель взаимодействия, дает ЕС право наполнять новые категории своим содержанием, а  также структурировать с  их помощью отношения с партнерами, оставаясь в центре воссоздаваемой системы. Рассмотрим подробнее, как ЕС интегрировал концепцию стрес- соустойчивости под влиянием существующих концепций «граждан- ская сила» и  «нормативная сила», а  также логики евроцентризма. 66 Для этого вначале мы сравним исторические особенности появле- ния категорий «гражданская сила», «нормативная сила» и  «стрес- соустойчивость» (в  том числе используя материалы §  2.2), затем обратимся к нормативности содержания категории «стрессоустой- чивость» в  ЕС и к  принципиальному прагматизму, проанализиру- ем проблему ресурсов, угроз и секьюритизации и, наконец, систем- ность как характеристику стрессоустойчивости, взаимоотношение внутреннего и внешнего. 2.3.1. Возникновение концепций: сравнительный анализ Первая попытка сформулировать концептуальные основы внешней деятельности ЕС предпринял в 1973 г. Ф. Дюшен (советник отца-ос- нователя Европейских сообществ Ж. Монне), предложив концепцию «гражданская сила» [Duchene, 1972; 1973]. Идея возникла в период замедления развития ЕЭС, но  когда был уже очевиден его эконо- мический вес, дающий внушительный рычаг влияния на междуна- родные отношения и  их акторов. Суть концепции состояла в  том, что, не имея военной силы, используя главным образом торговые инструменты, ЕС способен продвигать свое видение мира. Послед- нее было сформулировано в Декларации о политической идентич- ности83, а затем получило развитие в ст. 21 Договора о Европейском союзе84 и  Копенгагенских критериях85. Это видение часто сводят к  триаде «демократия  — права человека  — верховенство закона». Концепция гражданской силы имеет два компонента: невоенные инструменты и  нормативные цели. Она была основана на практи- ке ЕЭС, но стимулировала научные дебаты. Вклад в ее дальнейшее теоретическое осмысление внес М. Тело [Telò, 2007], чьи работы опирались на концепцию мягкой силы [Най, 2006]. В результате ин- тенсифицировались дебаты о  возможностях ЕС воздействовать на партнеров путем экономического и культурного влияния [Bull, 1983; Hill, 2010; Matlary, 2006; Michalski, 2005; Nielsen, 2013; Nielsen, Vilson, 2014; Rostoks, 2015; Tulmets, 2007]. Концепция «гражданская сила» иногда использовалась в  речах официальных представителей Со- юза. Например, Р. Проди в 2000 г. говорил, что ЕС намерен стать гло- бальной гражданской силой на службе глобального развития [Prodi, 2000], однако никаких документов, разъясняющих эту категорию, не появлялось. Использовал ЕС в некоторых случаях и категорию «мяг- кая сила» (cм., например: [Rehn, 2007]). Концепция «нормативная сила» появляется в начале нынешнего века, когда выходит в свет базовая статья И. Маннерса. Согласно ей, 67 в отличие от гражданской силы нормативная сила фокусируется на ценностях, которые ЕС не только выработал для себя, но и, действуя своим примером, может продвигать за своими пределами, опреде- ляя понятие «нормального» в  мировой политике [Manners, 2002, р. 236]. Именно это составляет новизну категории. Важный аспект нормативной силы  — ее неинструментальность, невозможность рационально использовать ее для достижения каких-то внешнепо- литических целей. Другая ключевая характеристика  — включение реципиентов в нормативное ядро в долгосрочной перспективе, на- деление их возможностью участвовать в обсуждении норм, в фор- мулировании нормального [Павлова, Романова, 2017]. Концепция «нормативная сила» вызвала жаркие дискуссии в  академической среде. Оспаривались и  теоретические положения этой концепции [Игумнова, 2017; Zutter, 2010; Diez, 2013; Hyde-Price, 2006; Merlingen, 2007; Normative Power Europe…, 2011; Sjursen, 2006], и то, насколько практика ЕС соответствует нормативной силе [Balducci, 2010; Bicchi, 2006; Casier, 2013; Harpaz, Shamis, 2010; Haukkala, 2008; Laidi, 2007; Langan, 2012]. Представители ЕС термин «нормативная сила» употребляли ред- ко. Один из примеров — фраза Ж. Баррозу, что ЕС — одна из самых важных, если не самая важная, нормативная сила в мире [Peterson, 2007]. Однако концепция «нормативная сила», как и ее предшествен- ница, появилась на основе осмысления опыта Евросоюза и  только для него. В 1990-х годах ЕС постепенно все больше интегрирует цен- ности в свою внешнюю деятельность, подчеркивая, что они состав- ляют основу его решений при выстраивании диалога с партнерами в  мире. Этому способствовали активное углубление интеграции, сохраняющийся высокий спрос на вступление в ЕС среди соседей, а  также в  целом непротиворечивость ориентации на мировой ли- беральный порядок как конечную точку развития. Иными словами, развитие концепции нормативной силы приходится на период успе- ха европейской интеграции. Таким образом, в  процессе исторического развития сформиро- валось несколько важных отличий концепций «гражданская сила», «нормативная сила» и «стрессоустойчивость». Во-первых, различно состояние европейской интеграции в  период возникновения этих концепций. «Гражданская сила» была артикулирована в период за- медления европейской интеграции, но  когда ценность экономиче- ских контактов с  ЕЭС возросла. Концепция «нормативная сила» формулировалась в период активного углубления европейской ин- теграции и  экспансии ЕС в  мире. Символично, что первая страте- гия безопасности ЕС, подготовленная в 2003 г., одновременно с воз- 68 никновением концепции «нормативная сила», начинается фразами: «Никогда ранее Европа не была столь процветающей, столь безопас- ной и столь свободной… Создание Европейского союза было цен- тральным для этого развития. Оно трансформировало отношения между государствами, а также жизни граждан»86. В этом тексте зву- чит оптимизм относительно будущего и уверенность в стабильно- сти позиций ЕС как внутри, так и на мировой арене. Стрессоустой- чивость же выходит на авансцену, как подробно отмечалось в § 2.2, в период глубокого экзистенциального кризиса Евросоюза. Во-вторых, первые две концепции употреблялись без необходи- мой официальной детализации в  ЕС, за них говорили экономиче- ская мощь Брюсселя, а  также активная артикуляция ценностей во внутренней и внешней политике. Концепция же стрессоустойчиво- сти сразу укоренилась в официальных текстах, потребовала разъяс- нений и смысловой нагрузки, а также действий со стороны ЕС и его партнеров. Она также активно используется официальными пред- ставителями Евросоюза. В-третьих, первые две концепции были разработаны теоретиками на основе опыта ЕС, отправной точкой которого закономерно был европоцентризм. Стрессоустойчивость же как аналитическая категория сложилась вне ЕС и имеет длитель- ную, в том числе междисциплинарную и международную, историю. Таким образом, впервые концептуальная схема, лежащая в  основе внешней деятельности ЕС, описывающая его действия, импортиру- ется и затем адаптируется. Именно поэтому требуются специальные официальные разъяснения того, как ЕС видит стрессоустойчивость. Рассмотрим теперь конкретные параметры адаптации категории «стрессоустойчивость» в Евросоюзе, где проявляются следы преды- дущих концепций, а также исторический европоцентризм. 2.3.2. Нормативность категории Как уже отмечалось в §  1.2, по своему изначальному значению, стрессоустойчивость — имманентное качество системы, лишенное какого-то нормативного значения. Наличие стрессоустойчивости лишь подчеркивает жизнеспособность системы, но  не наделяет ее нормативными качествами. Стрессоустойчивость в  существующей академической литературе не предполагает прямой связи с идеями демократии, прав человека или другими декларируемыми ценностя- ми ЕС [The Routledge Handbook…, 2017; Joseph, Juncos, 2019]. И де- мократический, и  тоталитарный режим могут ей обладать. Совре- менное социально-экономическое использование термина в между- народных организациях предполагает участие граждан и локальных 69 сообществ, делегирование ответственности гражданам, которые мо- гут стихийно самоорганизоваться, способность жить в ситуации ри- ска и непредсказуемости [Bahadur et al., 2010; Milliano, Jurriens, 2016]. В то же время Евросоюз внедряет концепцию стрессоустойчи- вости специфическим образом. ГСЕС прямо заявляет о намерении ЕС продвигать глобальный порядок, основанный на ценностях, приверженность Союза международному праву, гарантирующе- му права человека, устойчивое развитие и  долгосрочный доступ к  глобальным общим благам87. Более того, Стратегия утверждает, что стрессоустойчивое государство — это безопасное государство, а безопасность — ключ к процветанию и демократии88. Таким обра- зом, стрессоустойчивость и  демократия связываются воедино, по- следняя фиксируется как стрессоустойчивая по определению. ГСЕС также подчеркивает, что стрессоустойчивое общество, демонстри- рующее демократию, доверие к институтам и устойчивое развитие, лежит в сердце стрессоустойчивого государства89. То есть формули- руется взаимосвязь демократии и стрессоустойчивости. Аналогич- ные доводы можно прочитать и в  воспоминаниях Н. Точчи о  том, как разрабатывалась стратегия [Tocci, 2017]. Таким образом, из  аналитической категории стрессоустойчи- вость становится в ЕС категорией нормативной, и вся дискуссия о ее поддержании смещается на идеологический уровень. Брюссель тес- но связывает новую норму с ценностями, продвигаемыми им в по- следние 25 лет. Стрессоустойчивость становится средством, а не ко- нечной целью90, способом поддержания нормативной повестки ЕС. Эта нормативность обусловлена влиянием концепций «граждан- ская сила» и «нормативная сила», которые характеризовали деятель- ность ЕС ранее и сформировались на основе исторического опыта Старого Света. Именно ценности были ядром обеих концепций, а вот инструменты их продвижения несколько отличались. В граж- данской силе это было прямое стимулирование экономическими связями и культурным влиянием. Нормативная сила в качестве от- правной точки брала уникальный опыт Евросоюза, его способность преодолевать конфликты, управлять на благо гражданам, гаранти- ровать демократию и права человека [Manners, 2002]. При этом су- тью нормативной силы была способность ЕС не только жить на ос- нове этих ценностей, но и собственным примером распространять ценности за свои пределы. Акцент на привлекательности ЕС как стимуле для трансформации партнеров ЕС сохраняется и в стрессо- устойчивости. ГСЕС прямо говорит, что его проверенная временем привлекательность может стимулировать трансформации91. Оче- виден и  акцент на долгосрочности изменений, характерный и  для 70 гражданской, и для нормативной силы. Таким образом, задача но- вой концепции — защитить и поддержать уже сформулированные Европой и подхваченные ЕС ценности. В то же время по сравнению с нормативной силой меняются два аспекта: инструменты продвижения норм вовне и  взаимодействие Евросоюза и третьих стран. Инструменты продвижения становятся более явственными, целенаправленными; это движение назад, к кон- цепции гражданской силы. В то же время они более технократичны по сравнению с  последней. Например, предполагается интеграция стрессоустойчивости во все сферы сотрудничества ЕС с  третьими странами, в  программы помощи, во взаимодействие с  междуна- родными организациями. Некоторые исследователи характеризуют этот процесс как технократическую интервенцию, которая будет ге- нерировать меньшую оппозицию соседних великих держав [Juncos, 2017, р. 12]. ЕС почти умышленно стимулирует трансформацию пар- тнеров под прикрытием риторики о  стрессоустойчивости [Juncos, 2017, р. 13], встроенной во взаимодействие на всех уровнях. Уместно также процитировать и саму Стратегию, говорящую об определении пути между Сциллой изоляционизма и Харибдой поспешной интер- венции92. Технократизм — это тактика мелких шагов по преобразо- ванию партнеров. Но главное  — меняется взаимодействие между ЕС и  третьими странами. Базовое отличие нормативной силы от гражданской (мяг- кой) силы состояло в  способности преодолевать различия между тем, кто распространяет нормы и ценности, и теми, кто их воспри- нимает, то есть ликвидировать границу между агентами и рецепи- ентами. В  конечном счете предполагалось, что реципиенты норм и  ценностей станут равными агенту и  получат право на распро- странение нормативной силы, а  также на интерпретацию базовых ценностей и их переосмысление в контексте развития [Павлова, Ро- манова, 2017]. Концепция стрессоустойчивости возвращается к раз- делению между теми, кто «излучает» нормы и поощряет их распро- странение, и теми, кто их воспринимает, то есть к положению дел, характерному для гражданской (мягкой) силы [Най, 2006; Романова, Павлова, 2018]. Хотя ГСЕС говорит об этом вскользь, такая цель звучит в публи- кациях, посвященных работе над документом. Так, в  своей статье, появившейся в 2016 г. практически одновременно с ГСЕС, Н. Точчи ни разу не упоминает стрессоустойчивость, но указывает на концеп- цию «мягкая сила» [Tocci, 2016]. Есть отсылка к мягкой силе и в са- мой ГСЕС, согласно которой Евросоюз всегда гордился своей мяг- кой силой — и будет продолжать это делать, потому что он лучший 71 в  этой сфере93. Хотя создается ощущение, что и  эта концепция на сегодня себя исчерпала, дальнейшие рассуждения авторов импли- цитно возвращают читателя именно к ней как к инструменту повы- шения влияния субъекта международных отношений через услов- ную нормативную привлекательность. Следовательно, стрессоустойчивость можно обозначить как обороняющуюся нормативную силу. В этом качестве она определяет блок заявленных ценностей, а также ЕС как агента этих ценностей. Исследователи справедливо отмечают, что стрессоустойчивость послужила неким компромиссом между слишком амбициозным либеральным строительством мира и  недостаточно амбициозной стабильностью [Wagner, Anholt, 2016, p. 4]. Эта «промежуточность» стрессоустойчивости касается именно инструментов и статуса Ев- росоюза в  распространении норм, призванных в  конечном счете законсервировать европоцентризм и  позиции ЕС в  отношени- ях с  другими акторами. Сам же блок ценностей никак не изме- нился. 2.3.3. Прагматизм Для сохранения стрессоустойчивости и  либеральной демократии, а также ЕС как лидера Глобальная стратегия предлагает новый ин- струмент  — «принципиальный прагматизм». Идеи прагматизма присутствовали при подготовке ГСЕС с самого начала. В книге, по- священной разработке Стратегии, Н. Точчи вспоминает, что одной из причин выбора категории «стрессоустойчивость» была возмож- ность сделать акцент на прагматизме нового этапа внешней деятель- ности Евросоюза [Tocci, 2017, p. 70] или, в терминах ГСЕС, на праг- матизме, основанном на принципах (что в  официальном переводе Стратегии на русский язык названо бескомпромиссным прагматиз- мом94). Логическую связь между идеей стрессоустойчивости и теориями прагматизма проводили еще до появления ГСЕС (см. также §  1.2). Например, Дж. Шмидт, опираясь на работы Дж. Дьюи, отмечала меньшую идеологичность идей прагматизма, нежели неолиберализ- ма, что помогает раскрыть существующие практики стрессоустой- чивости полнее [Schmidt J., 2015]. Антиидеологичность прагматизма Дьюи — момент дискуссионный, но многие прагматисты подчерки- вают важность материалистического взгляда на мир, который и об- разует либеральное сознание, а также то, что прагматизм можно по- нять только в  рамках определенного государственного устройства и истории [Rorty, 1991]. С другой стороны, Дж. Рагги ввел концеп- 72 цию принципиального прагматизма. Она выражается в неуклонной приверженности принципу распространения и поддержки прав че- ловека (как это проявляется в бизнесе), соединенной с прагматиче- ской приверженностью тому, что лучше работает в изменении там, где это востребовано больше всего, — в ежедневных жизнях людей [Ruggie, 2010]. В  данной плоскости работают и  другие ученые, го- воря, что для успешного продвижения ценностей демократии, прав человека, верховенства закона, надо создать необходимую поддер- живающую конфигурацию силы и интересов в государствах-реци- пиентах [Snyder, Vinjamuri, 2012, p. 438]. Концепция «принципиального прагматизма», заявленная в ГСЕС, представляет собой симбиоз двух подходов к прагматизму, очеред- ное креативное переосмысление академических концепций в  ЕС с  учетом его исторического багажа и  заинтересованности в  сохра- нении позиций в мире. С одной стороны, подчеркивается, что она (концепция)  — результат реалистичной оценки нынешней страте- гической среды и  идеалистичных надежд на лучший мир95. Прин- ципиальный прагматизм в  этом случае можно трактовать и  как ликвидацию противоречия, ранее диагностированного в ЕС между теми членами, кто ориентировался на поддержку ценностей любы- ми способами, и теми, кто на первый план выдвигал практическое сотрудничество, потенциально содействующее социализации и по- степенному изменению партнеров ЕС в соответствии с принятыми нормами. С другой стороны, вслед за теоретической дискуссией не- опрагматизма ГСЕС выделяет важность опыта как источника фор- мирования дальнейшей стратегии действий. Прагматизм здесь  — в  продвижении норм с  учетом предыдущего опыта ЕС. Этот опыт состоит в  переосмысливании своей собственной роли в  процессе, где нормативная сила привела к логичному спаду влияния ЕС через включение новых участников в дискуссию. Опыт диктует необходи- мость перехода к концепции, которая гарантирует авторитет Евро- пы и ЕС как его носителя. Эту двойственность в  отношении прагматизма подтвержда- ет и  Н. Точчи. Она вначале отмечает, что прагматизм проявляется в  диагностике геополитических сложностей Евросоюза, что он со- звучен прагматичной философии, которая включает отрицание универсальной правды, акцент на практических последствиях акта, фокус на практике и динамике. Однако почти сразу говорится о том, что хотя пути, рецепты и  модели могут быть различными, между- народное право и его базовые нормы должны быть точкой отсчета для ЕС в  определении того, что приемлемо [Tocci, 2017, р. 64–65]. Иными словами, универсальность норм, поставленная под сомнение, 73 исчезает, оставляя нас все с теми же идеями универсальности норм, поддерживаемых и продвигаемых ЕС, означающими его лидерство в этом процессе, а в конечном счете — европоцентризм. 2.3.4. Ресурсы и угрозы Согласно академической теории, ключевой элемент, поддерживаю- щий стрессоустойчивость, складывается из  внутренних ресурсов системы, находящихся в прямой взаимосвязи с вызовами и угрозами этой системе (см. § 1.2). Понятие угрозы вторично для стрессоустой- чивости, она не означает борьбу с внешним врагом, а фокусирует- ся на способности (обозначенной как ресурс) индивида и общества жить в новых условиях, развивать новые навыки, эксплуатировать вновь возникающие возможности, которые неминуемо создают беспорядок [Duffield, 2012, р. 480]. В этом состоит главное отличие теории стрессоустойчивости от теории секьюритизации [Buzan et al., 1998]. Если последняя сфокусирована на исследовании процес- са артикуляции угрозы референтному объекту, то смысл теории стрессоустойчивости  — в  изучении низовых практик (grass rooted practices) системы, которые могут преобразовываться в  ресурсы. Подобный подход возвращает нас к  идеям правительственности М. Фуко и к неолиберальной системе, где благодаря «производству свобод» происходит артикуляция низовых практик, становящихся ресурсами системы [Joseph, 2013а]. Таким образом, фокус должен быть именно на ресурсах. Однако и  тут Евросоюз адаптирует концепцию специфическим образом. ГСЕС, в отличие от принятых способов изучения стрессо- устойчивости, сосредоточена именно на угрозах, а  не на развитии ресурсов, не на способности жить в условиях риска и соответству- ющих техниках управления. Контекст подготовки ГСЕС, описанный в предыдущей главе, заставил ЕС уделить внимание разнообразным опасностям. Документ описывает проблемы терроризма, гибридных угроз, климатических изменений, экономической нестабильности, энергетических рисков, а  также стремление тех, кто действует ис- ходя из  политики угроз, бросить вызов европейским ценностям и европейскому образу жизни96. Задачей становится защита и про- движение ценностей в  небезопасной среде. В  то время как акаде- мический взгляд на стрессоустойчивость подчеркивает единство источника вызовов и  ресурсов по их устранению, ГСЕС говорит другое. Стрессоустойчивость определяется ею как способность го- сударств и обществ к реформам для противодействия внутренним и  внешним кризисам и  восстановления после них97, то есть под- 74 черкивается, что стрессоустойчивость призвана противостоять не только внутренним, но и внешним угрозам. Причем вес последних выше. В отношении же ресурсов и ГСЕС, и Сообщение 2017 г. расплыв- чаты. Для Евросоюза речь идет о стрессоустойчивости его демокра- тии и интеграционного проекта, о способности сохранять ценности и качество институтов, а также о последовательном и едином под- ходе во внешних связях, особенно в отношении России. Для стран- соседей ЕС говорит о  стрессоустойчивости государств, обществ, а также (в Сообщении 2017 г.) индивидов. Стрессоустойчивые об- щества определены как имеющие в основе устойчивое и сбаланси- рованное социально-экономическое развитие, которое предвидит социально-экономические неравенства, риски и  работает с  ними и  их причинами98. Сам Евросоюз признает, что стрессоустойчи- вость предполагает различные ресурсы в  разнообразных контек- стах и во множестве стран и обществ99. Примечательно также, что ресурсы, которые были отмечены ЕС в странах-соседях, — это то, развитию чего ЕС пытается содействовать в рамках сотрудничества с  ними, в том числе через программы экономического и  техниче- ского содействия, разработанные для них (см. также главу 4). Та- ким образом, если заявляемая цель — поддержка стрессоустойчи- вости внутри этих стран, то ресурсы, к  которым ЕС обращается, скорее свидетельствуют о  намерении Брюсселя сохранить устой- чивость своего лидирующего положения. Именно поэтому евро- пейская концепция стрессоустойчивости попросту подстраивается под существующее качество связей с партнерами, консервируя его. Наконец, вопрос взаимодействия этих ресурсов и  угроз остается нераскрытым. Фокус смещен на перечисление объектов, которые находятся в зоне риска, на угрозы, что также ведет скорее к секью- ритизации, нежели к улучшению техник управления и повышению стрессоустойчивости. Акцент ЕС на угрозах, а  не на ресурсах стрессоустойчивости и техниках управления ими также демонстрирует преемственность внешнеполитического мышления Брюсселя, а не новацию. Стрессо- устойчивость не становится целостным новым мышлением, она ис- пользуется инструментально для того, чтобы обосновать существу- ющие институты, закрепить созданные отношения. Она также слу- жит тому, чтобы по-новому подчеркнуть угрозы и  необходимость смены тактики, подчеркивает важность и  неизбежность перехода от классической нормативной силы к ее обороняющемуся варианту с помощью секьюритизации. 75 2.3.5. Системность стрессоустойчивости, внешняя и внутренняя Как уже неоднократно отмечалось (см. § 1.2), концепция стрессоу- стойчивости берет свои истоки в статье К. Холлинга [Holling, 1973], утверждавшего, что это качество системы, ее способность к  само- сохранению и  поддержанию ключевых функций. Иными словами, говоря о стрессоустойчивости, мы всегда говорим о системе, о том, что происходит внутри нее. Попытки привнесения стрессоустойчи- вости извне активно критикуются исследователями [Bracke, 2016; Rogers, 2017]. Однако и тут Евросоюз отходит от теоретических установок по стрессоустойчивости. Прежде всего, ГСЕС четко заявляет намере- ние Брюсселя поощрять стрессоустойчивость своих соседей, а так- же соседей их соседей. В качестве легитимации этой категории отме- чается интерес граждан ЕС к тому, чтобы инвестировать в стрессо- устойчивость соответствующих государств и обществ. По сути, ЕС открыто декларирует намерение активно участвовать во внутрен- них делах других стран для достижения демократической стрессоу- стойчивости, которая представлена как общая и для ЕС, и для стран соседства. Если стрессоустойчивость — это качество системы, то та- кие заявления де-факто означают признание наличия единой систе- мы между Евросоюзом и его соседями, а также и соседями соседей вплоть до Центральной Африки и Центральной Азии. При этом речь идет не о равноправных отношениях в этой системе, а об отношениях между центром (источником норм и экономической помощи), полупериферией (соседями, воспринимающими соответ- ствующие, правильные с  точки зрения ЕС практики) и периферией (источником рисков, каковым видится Брюсселю, например, Россия, страны Африки и Ближнего Востока). По своей сути это и есть типич- ная постколониальная система, которая защищает ЕС как источник норм, охраняя европоцентризм в отношениях (см. также главу 5). Поддерживается эта система благодаря трем аспектам. Первый заключается в однонаправленности продвижения стрес- соустойчивости. ЕС постулирует готовность стимулировать стрес- соустойчивость партнеров, но  не свою открытость для обратного процесса. Де-факто ГСЕС говорит, что все ресурсы стрессоустойчи- вости в ЕС уже созданы и нуждаются лишь в укреплении и обороне. Однако сама формулировка стрессоустойчивости возникает благо- даря взаимодействию с условно колонизируемыми. Второй аспект состоит в  том, что партнером Евросоюза в  этом продвижении становятся гражданские общества третьих стран, ко- 76 торые четко отделяются от соответствующих государств100. Измене- ния эти в отношении партнеров вызревали постепенно. Официаль- ный диалог дополнялся контактами с  гражданскими обществами, о чем свидетельствуют и стратегические документы по различным странам — партнерам ЕС. Стрессоустойчивость же формализовала это. Ныне ГСЕС четко постулирует намерение установить взаимо- действие с культурными организациями, религиозными общинами, социальными партнерами и защитниками прав человека и высказы- ваться против уменьшения пространства для гражданского обще- ства, включая нарушение права на свободу слова и  ассоциаций101. Идея стрессоустойчивости, сфокусированная на ресурсах, исхо- дящих из внутренних, низовых практик, дает здесь ЕС, на первый взгляд, неплохую возможность отмежеваться от дискурса о «вмеша- тельстве извне» [Juncos, 2017, p. 8], от упреков в неоколониализме. Однако в реальности Евросоюз просто перекладывает на граждан- ское общество тех стран, в политику которых вмешивается, ответ- ственность за происходящее [Juncos, 2017]. В сущности, ЕС пытает- ся призвать правительства стран-партнеров к более ответственному поведению, к демократизации, но не путем международного диало- га, а  через производство неолиберальных граждан, которые будут социализированы в  нормы Евросоюза и  дисциплинируют [Joseph, 2013a, p. 47] свои правительства. Наконец, третий аспект состоит в  интересном преломлении проблемы стабильности и  изменений. В  академическом прочте- нии стрессоустойчивость изначально подразумевала сопротивле- ние и способность системы поглощать риски и восстанавливаться. Однако постепенно термин эволюционировал, и  ныне его упо- требление сигнализирует скорее способность системы абсорби- ровать шоки, сохраняя основные характеристики, идентичность, работоспособность (о многообразии термина см.: [Brand, Jax, 2007]). Некоторые исследователи выделяют «инженерную стрессо- устойчивость», где доминирует идея стабильности и  равновесия; «экологическую стрессоустойчивость», ценность которой состоит в  способности сохраняться и  восстанавливать свои функции по- сле шоков; и, наконец, «социально-экологическую стрессоустой- чивость», акцентирующую новые возможности для самооргани- зации и  возникновения новых траекторий [Bourbeau, 2018, p. 27]. В  теоретической дискуссии сохраняется проблема соотношения стабильности и изменений, жесткости и адаптации [Brassett et al., 2013], они не всегда бесконфликтны. Однако в  социальной сфере акцентируется все больше трансформационные аспекты стрессоу- стойчивости [Folke, 2006, p. 262]. 77 Определение Евросоюза в  Сообщении по стрессоустойчивости 2017 г. акцентирует и способность к противостоянию (стабильности), и умение адаптироваться, восстанавливаясь после стрессов и шоков. Сообщение в  конце подчеркивает, что стрессоустойчивость  — это трансформация, а не поддержание статуса-кво102. Фраза, которая сле- дует далее, правда, несколько противоречит этому, поскольку говорит о  поддержании ядра идентичности и  способностей государств, об- ществ, сообществ перед лицом разрушительного давления; о способ- ности адаптироваться и реформироваться для того, чтобы отвечать на новые нужды103. Однако внимательный анализ показывает, что из- менения ожидаются от партнеров ЕС. Сам же Брюссель де-факто по- стулирует, что он пришел к концу пути, к концу истории, а ключевая цель — сохранять и защищать достигнутое, то есть его стабильность. Это коренным образом отличает концепцию стрессоустойчивости от нормативной силы, которая подразумевает дальнейшее развитие в  процессе переосмысления ценностей. В  этом четко читается пре- емственность традиций гражданской (мягкой) силы (а ранее — коло- ниальных империй), акцента на праве подчеркивать различия между собой и другими, ранжировать других по качеству институтов, гаран- тиям прав и свобод, обеспечению верховенства закона. Однако еще важнее то, что таким образом укрепляется статус Евросоюза, а также неравенство между ним и его партнерами. Возникает и  новый интересный момент. Сообщение 2017  г. от- мечает в качестве важного измерения стрессоустойчивого подхода укрепление связей между интервенциями ЕС в  соседние страны, а  также в  регион «соседей соседей»104. Иными словами, речь идет о  возрастании интереса ЕС к  удаленным странам, о  необходимо- сти большего его присутствия там для обеспечения стабильности его непосредственных соседей, о важности поощрения устойчиво- сти там для интересов граждан ЕС и жизненных интересов самого Союза105. И если Центральная Африка — территория относительно знакомая ЕС по политике развития, то Центральная Азия до послед- него времени находилась на периферии, а теперь возникает как один из приоритетов продвижения стрессоустойчивости (хотя и в менее интенсивном ключе по сравнению с соседями или кандидатами на вступление в ЕС). В результате все три аспекта ведут к стратификации партнеров и  возникновению иерархии между ними и  ЕС, системы из  центра и  периферии, которая не только фиксирует авторитет Евросоюза как источника норм, но и определяет (или, скорее, укрепляет) струк- туру пространства взаимодействия как минимум двух континентов (Евразии и Африки). 78 *** Термин «стрессоустойчивость» многозначен и  размыт, что по- могло его принятию в  политической практике [Wagner, Anholt, 2016, p. 417]. Однако эта многозначность помогла ЕС адаптировать всю концепцию стрессоустойчивости к его внешней деятельности, сложившейся на основе гражданской и нормативной силы. Импорт категории «стрессоустойчивость» извне лишь потребовал дополни- тельных разъяснений для того, чтобы получить необходимый ЕС смысл. Как и  предыдущие концепции, стрессоустойчивость оказалась наполнена нормативным содержанием. В то же время стрессоустой- чивость означает откат от нормативной силы в сторону гражданской (мягкой) силы. Это проявляется прежде всего в желании закрепить статус ЕС как источника норм, в отказе принимать новых игроков в нормативное ядро. Откат к гражданской (мягкой) силе также ви- ден в  инструментальности использования ценностного и  эконо- мического потенциала ЕС. Прагматизм при этом состоит как в со- хранении нормативности, так и в осмыслении опыта продвижения ценностей на основе нормативной силы. Стрессоустойчивость так- же продолжает акцентировать угрозы, а не ресурсы, демонстрируя таким образом скорее секьюритизацию, а не стрессоустойчивость, в центре которой, согласно академической концепции, должны быть ресурсы. Наконец, возникает система постколониальных отношений, со- стоящая из центра (ЕС), полупериферии (где ЕС поощряет стрессо- устойчивость) и периферии (источника угроз). Этой системе спо- собствует не только сохранение незыблемости и  уникальности ЕС как нормативного лидера, но  и  однонаправленность продвижения стрессоустойчивости, контакты с  гражданами стран-реципиентов норм, а также требование от партнеров изменений, движения к ев- ропейским нормам при защите сложившегося положения, стабиль- ности на территории ЕС в ответ на внутренние вызовы от условно «нормативно колонизированных» соседей. В результате внедрения концепции стрессоустойчивости пози- ции Евросоюза как нормативного гегемона, определяющего основ- ные категории и  не желающего делиться этим правом, были укре- плены. Более того, Евросоюз усилил стратификацию пространства вокруг себя, дополнив экономическое и политическое сотрудниче- ство, программы технического содействия однонаправленным по- ощрением стрессоустойчивости. 79 Г л ава 3 СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ ЕВРОСОЮЗА И ОСНОВНЫЕ РИСКИ § 3.1. Снабжение энергетическими ресурсами Россия сохраняет ключевые позиции на энергетическом рынке Евросоюза, несмотря на взаимное охлаждение, которое возникло в отношениях партнеров с 2014 г. Согласно последним статистиче- ским данным, доля российских поставок в импорте ЕС составляет 39,9 % по природному газу, 31,6 % по нефти и  30,2 % по твердому топливу1. Кроме того, Евросоюз импортирует до 40 % ядерных ма- териалов из России2. Вопреки озабоченности ЕС зависимостью от российских поставок и резкому ухудшению отношений, удельный вес поставок энергоносителей из России с 2014 г. возрос. Соглас- но прогнозам Брюсселя на период до 2050  г., потребление нефти и твердого топлива в ЕС будет падать, ядерная энергетика останет- ся на прежнем уровне, а доля и объемы потребляемого газа (око- ло 26 % в  энергобалансе ЕС сегодня) сохранятся. Следовательно, возрастет и  импорт голубого золота в  Евросоюз из-за снижения объемов собственной добычи3. Таким образом, в  среднесрочной перспективе будет оставаться относительно стабильной и зависи- мость ЕС от поставок извне. Несколько факторов способствуют сохранению взаимозависи- мости России и  ЕС в  энергетике. Первый  — географическая бли- зость, которая делает транспортировку углеводородов более деше- вой в  сравнении с  поставками из  более удаленных регионов (это отражается и  на конечной стоимости). Второй  — существующая инфраструктура трубопроводов, связывающих нефтяные и газовые месторождения в России и потребителей в ЕС. Инфраструктурный фактор особенно важен для газовых рынков, где, несмотря на раз- витие мощностей по сжижению природного газа, трубопроводная транспортировка остается наиболее распространенной и  дешевой, а глобальный рынок по-прежнему отсутствует. Не случайно М. Шеф- 80 кович, вице-президент Еврокомиссии по энергетике в 2014–2019 го- дах, регулярно подчеркивает, что ЕС по-прежнему хочет покупать газ в России, и верит в силу диалога [Шефчович, 2016]. Нефтепро- водная сеть также способствует поддержанию существующих свя- зей. Третий фактор, который содействует сохранению торговых отношений России и ЕС в энергетике, — это технологическая зави- симость: многие мощности по переработке углеводородов, а также ядерных материалов созданы в ЕС под сырье, поставляемое из Рос- сии. Их технологическая адаптация под поставки из  других стран потребует времени. Наконец, сохранению взаимозависимости Рос- сии и ЕС в энергетике способствуют существующие долгосрочные контракты, особенно для природного газа. В то же время ЕС опасается использования поставок энергоноси- телей как инструмента внешнеполитического давления со стороны России. Опасения эти особенно возросли с  2014  г., когда события на Украине и различия в их трактовке Москвой и Западом перевели отношения России и ЕС из соперничества, но поиска взаимоприем- лемой модели сотрудничества к  открытой конфронтации. В  част- ности, Евросоюз опасается прерывания поставок энергоносителей, которые могут повлечь негативные последствия как для их потреби- телей, так и для экономики в целом. Кроме того, тревогу вызывает возможное повышение цен на российский газ. При этом существуют различия в  положении стран — членов Союза. Во-первых, они в разной степени зависят от поставок энер- гоносителей из России. Во-вторых, разнится их способность к ди- версификации источников (что связано как с  инфраструктурой, так и с зависимостью от конкретного вида сырья). В-третьих, стра- ны ЕС по-прежнему недостаточно связаны друг с  другом, не вы- ступают как единый рынок, поэтому более мелкие (и менее важные для России) рынки могут оказаться под бóльшим ударом в сравне- нии с  крупными покупателями голубого топлива России, являю- щимися для нее важными клиентами (например, можно сравнить Литву и Германию). Наконец, на восприятие зависимости от Рос- сии влияют исторические факторы, провоцирующие более резкую реакцию в  Центральной Европе, нежели в  Западной или Север- ной. В этом контексте необходимо разобраться с основными тенден- циями политико-правового процесса в  энергетике ЕС, восприяти- ем российских угроз и  путями обеспечения стрессоустойчивости стран-членов. 81 3.1.1. Энергетическая политика Евросоюза: между рынком и геополитикой Противопоставление рынка и  геополитики стало популярно в  ис- следовании политико-правовых процессов в  энергетике на совре- менном этапе. Авторы используют различные термины: регионы и империи против рынков и институтов [Clingendael International…, 2004; Correljé, Linde, 2006], геостратегические подходы против ры- ночного управления [Youngs, 2007], геополитика против многосто- роннего управления [Westphal, 2006], геополитика (неореализм) против рыночных сил (неолиберализма) [Finon, Locatelli, 2008]. Э. Стоддард справедливо и  емко заметил, что и  геополитическая, и рыночно-экономическая перспектива на международные энерге- тические отношения воспроизводит, часто имплицитно, намного более старые дебаты между реалистами-пессимистами и либерала- ми-рационалистами в международных отношениях [Stoddard, 2013, p. 446]. В самом общем виде геополитический подход связан с  неореа- листской традицией в международных отношениях, которая укоре- нена в силовой политике, борьбе за выживание с минимальным вни- манием к национальной политике или транснациональным отноше- ниям [Waltz, 1986; 2003]. Он связан с  государственными формами организации пространства, а также предполагает, что энергетика — это стратегический ресурс, а не товар. Следовательно, требуется ак- тивное вмешательство государства в управление инфраструктурой, в  поставки, во все энергетические сделки для обеспечения энерге- тической безопасности [Correljé, Linde, 2006; Finon, Locatelli, 2008; Westphal, 2006; Klare, 2008; Peters, Westphal, 2013]. Взаимозависи- мость воспринимается как негативное явление, требующее мини- мизации [Casier, 2011]. По сути, государство ограничивается соб- ственным пространством, стремится самостоятельно производить соответствующие ресурсы (в  том числе неэкологичные, такие как уголь), а также минимизировать потребление и зависимость извне. Дополнительным инструментом могут стать поставки из стран, ко- торые пользуются доверием, являются долгосрочными партнерами или контролируются соответствующим импортером тем или иным способом (от колониального до культурного влияния). Рыночный подход, в свою очередь, основан на неолиберальном видении международных отношений [Keohane, 2001; Keohane, Nye, 1977; Stoddard, 2013], на позитивном восприятии зависимости [Cor- reljé, Linde, 2006; Casier, 2011], на неоклассическом видении рынков как способе управления спросом и предложением [Stoddard, 2013]. 82 Этот подход отталкивается от предположения, что энергетические ресурсы — просто товары, а значит, рынок — правильное средство управления ими для обеспечения взаимного выигрыша [Goldthau, Witte, 2010]. Вмешательство же государства должно быть огра- ничено предоставлением прозрачных и  универсальных для всех правил, созданием правовых инструментов, работающих на про- странстве, выходящем за пределы отдельных государств [Bielecki, 2002; Goldthau, Sitter, 2014; Goldthau, Witte, 2010; Mitchell et al., 2001]. Это также предполагает долгосрочное сотрудничество государств и  интеграционных образований, а  не игру с  нулевой суммой. Ры- ночный подход означает и  взаимодействие транснациональных игроков (компаний, рынков, потребителей, неправительственных организаций, экспертных кругов), технократические решения, кон- такты между чиновниками среднего и низшего уровней [Haas, 1992; Keohane, Nye, 1974; Raustiala, 2002; Romanova, 2014; Slaughter, 2004]. В рамки рыночного подхода попадает и сотрудничество по природо- охранным вопросам (в том числе снижение газов, провоцирующих парниковый эффект). Традиционно принято считать, что поставщики исходят из второй модели, а потребители — из первой; более развитые и демократиче- ские страны — из второй, а развивающиеся и авторитарные — из пер- вой [Correljé, Linde, 2006; Finon, Locatelli, 2008; Klare, 2008; Kuzemko, 2014; Peters, Westphal, 2013; Siddi, 2018; Westphal, 2006]. Но все не так однозначно. Например, в России можно проследить и рыночный под- ход, и геополитический [Romanova, 2016; Siddi, 2018]. Ее также часто упрекают в  стремлении сделать поставки природных ресурсов ин- струментом влияния, особенно на постсоветские страны. Сам Евро- союз балансирует между двумя моделями. Например, в 1990-х годах он пропагандировал рыночный подход. Однако озабоченность дей- ствиями России и  расширение Евросоюза 2004  г. вызвали геополи- тизацию энергетической политики ЕС [Романова, 2013; 2016; Siddi, 2018]. Третий законодательный пакет по либерализации газа4 создает возможности ограничить присутствие Газпрома на рынке ЕС, форми- рует систему мониторинга поставок природного газа в ЕС5. В 2009 г. вновь возобладала рыночная парадигма, ей способствовали реформа рынка природного газа ЕС, прояснение компетенций Лиссабонским договором6, избрание Д. Медведева на пост президента в  России. А с 2012 г. можно говорить о новой волне геополитизации энергетиче- ской политики ЕС [Романова, 2016]. Однако подлинным катализа- тором стали события 2014 г. на Украине. В результате появилась Ев- ропейская стратегия энергетической безопасности, которая во главу угла ставила российские угрозы стабильности снабжения ЕС газом 83 и ядерными материалами и призывала к действиям, радикально со- кращающим зависимость Брюсселя от Москвы7. Таким образом, Россия, ее внутренняя политика и действия на ми- ровой арене явились фактором, способствовавшим переключению ЕС с рыночной парадигмы на геополитическую. Россия также стано- вится полигоном для отработки механизмов той или иной парадигмы. Дополнительным фактором переключения между двумя системами взглядов были мировые цены на углеводороды: когда они находились на высокой отметке, геополитический вектор превозобладал. При этом интересна легкость, с которой ЕС переходит от одной парадигмы к другой. Сторонники и компоненты обоих подходов присутствуют в ЕС все время, но та или иная модель актуализируется в зависимости от происходящих событий (что ведет не к нивелированию рыночного или геополитического подхода, а лишь к его минимизации). За рыночную парадигму традиционно выступают Европейская комиссия, старые члены ЕС и бизнес, за геополитическую — новые страны ЕС и отчасти ЕСВС. Разделение на «старых» и «новых» ус- ловно; это упрощение. Например, Чехия, вступившая в ЕС в 2004 г., смогла диверсифицировать свои поставки и скорее ратует за рыноч- ный подход. Франция же традиционно выступает за активное вме- шательство государства в отношения с поставщиком (хотя это боль- ше касается поставок нефти с Ближнего Востока, чем России). Ана- логичным образом отдельные представители бизнеса (например, в области возобновляемой энергии или угля) будут заинтересованы в  геополитизации как факторе, способствующем дополнительным инвестициям или более благоприятным регулятивным условиям для  них. Удельный вес сторонников рыночного подхода повышает то, что Еврокомиссия, будучи источником всех законопроектов, за- интересована в рыночной парадигме, а для изменения ее предложе- ний и проектов необходимо единогласие стран-членов. Кроме того, рыночная либеральная идеология лежит в основе действий Евросо- юза как во внутренних делах, так и на внешней арене. В то же время на сторонников геополитического видения работает напряженность в отношениях с Россией как основным поставщиком, особенно ког- да угроза давления на страны-члены возрастает. 3.1.2. Стрессоустойчивый энергетический союз: между рынком и геополитикой? Сообщение Еврокомиссии по стратегии энергетической безопас- ности, опубликованное в мае 2014 г., стало первым документом со- временного этапа развития энергетического регулирования в  ЕС8. 84 Текст закономерно содержал меры геополитического характера (на- правленные на предотвращения проблем с поставками, укрепление механизма использования кризисных запасов, уменьшение спроса и увеличение доли местных источников энергии, диверсификацию поставщиков). В то же время имели место механизмы, укладываю- щиеся в рыночную парадигму: завершение строительства внутрен- него, интегрированного рынка, развитие инфраструктуры поставок извне, улучшение согласованности действий внутри ЕС (усиление его акторности). Значительный вес геополитического компонента был обоснован внешним контекстом, неожиданностью и  непред- сказуемостью действий России. Почти одновременно старт созданию Стрессоустойчивого энер- гетического союза (СЭС) дал Д. Туск, тогда еще премьер-министр Польши. 21 апреля 2014 г. он написал, что Европа должна встретить монополистическую позицию России единым европейским орга- ном, который бы покупал газ [Tusk, 2014]. Д. Туск видел компонентами энергетического союза: 1) механизм солидарности на случай отключения тех или иных стран; 2) создание транспортной инфраструктуры между странами ЕС и газохранилищ (с финансированием до 75 % из бюджета ЕС); 3) полное использование всех источников энергии в ЕС (в том числе угля); 4) диверсификацию поставщиков; 5) усиление Энергетического сообщества (организации, вклю- чающей ЕС и его соседей и основанной на правовых нормах ЕС). Статья Д. Туска стала квинтэссенцией геополитического виде- ния. Однако разработка будущего СЭС оказалась в руках Европей- ской комиссии. Ее сообщение по СЭС появилось 25 февраля 2015 г. и  существенно отличалось от идеи Туска. Документ провозгласил в качестве цели Стрессоустойчивого энергетического союза, в осно- ве которого оказалась амбициозная политика предотвращения из- менения климата, обеспечение потребителей — домашних хозяйств и  бизнеса  — безопасной, устойчивой, конкурентоспособной и  до- ступной энергетикой9. Центральное место потребителей и экологи- ческой повестки делало рыночный, регулятивный подход ключевым как внутри ЕС, так и за его пределами. Геополитический подход так- же нашел свое отражение в тексте. Документ выделил пять опор: безопасность энергетических по- ставок, улучшение функционирования внутреннего энергетического 85 рынка ЕС, рост энергоэффективности, сокращение выбросов газов, провоцирующих парниковый эффект, а также научные исследования и инновации. Наиболее полно раскрыты первые два аспекта, вопло- щающие различные парадигмы энергетической политики. То, что без- опасность поставок была упомянута первой, можно оценить как по- пытку наиболее полно учесть мнение сторонников геополитического видения. Диверсификация поставщиков также остается, но  страны и  компании не теряют права заключать соглашения о  поставках на рыночных условиях (им вменяется лишь обмен информацией). За- логом безопасности становится полная реализация концепции вну- треннего рынка в  энергетике (в  качестве их индикаторов приняты динамика цен и  емкость межстрановых соединений электросетей и трубопроводов). Вторым краеугольным камнем безопасности ока- зывается энергоэффективность, то есть сокращение потребления (и, следовательно, закупок извне). Третьим — развитие возобновляемых источников энергии, что позволяет уменьшить импорт, увеличить долю местных источников энергии. Прописывается также и ограни- чение выбросов парниковых газов, что лимитирует разработку твер- дого местного топлива. Таким образом, концепция СЭС синтезирует рыночный и геополитический подходы, но приоритет отдает первому. Примечательно, что видение СЭС было представлено одновременно с предложениями в связи с переговорами о глобальном соглашении по изменению климата10, что дополнительно подчеркнуло важность международного регулирования и взаимодействия, неизбежность от- крытости, т. е. рыночного подхода. В дальнейшем видение CЭС, основанное на синтезе рыночной и  геополитической парадигм, было развито. В  зависимости от кон- кретных задач, на первый план выходили то геополитическая, то ры- ночная парадигма. Летом 2015 г. приоритет был отдан рынку и потре- бителям11, а также экологическим аспектам12. Одновременно в русле геополитического подхода Совет ЕС принял решение интенсифици- ровать энергетическую дипломатию, главным образом в части обме- на информацией13. Первый обзор о состоянии СЭС, опубликованный в ноябре 2015 г.14, поставил во главу угла декарбонизацию экономики, повышение энергоэффективности и завершение строительства вну- треннего рынка. Энергетическая же безопасность переместилась на последнее место, причем акцент был сделан на необходимости соз- дания инфраструктуры внутри ЕС, что способствует как рыночной парадигме в  Евросоюзе и  за его пределами, так и  геополитической, поскольку консолидирует его в качестве актора. В начале 2016 г. был предложен пакет из четырех мер геополити- ческого характера. Регламент по обеспечению безопасности поста- 86 вок природного газа, одобренный в 2017 г.15, предполагает мягкую координацию действий стран, в  том числе по строительству ин- фраструктуры. Проект решения об активизации обмена информа- цией по новым межправительственным соглашениям в энергетике с третьими странами дал Еврокомиссии ограниченный доступ к до- кументам на стадии до подписания16. В Сообщении Еврокомиссии по сжиженному природному газу (СПГ) и мощностям хранения газа было предложено строить соответствующие объекты в новых стра- нах ЕС17. Терминалы СПГ стали потенциальным инструментом ди- версификации поставок природного газа, уменьшения зависимости от России. Наконец, стратегия по отоплению/охлаждению направ- лена на повышение энергоэффективности и таким образом содей- ствует уменьшению зависимости от внешних поставок18. К  концу 2016 г. Комиссия также предложила регламент, повышающий готов- ность к различным рискам в электроэнергетике19 и одобрила серию кодексов, прописывающую использование инфраструктуры, в  том числе в период кризисов20. Впрочем, в конце 2016 г. Еврокомиссия представила новый пакет законопроектов уже по экологическим аспектам. Меры были направ- лены на ограничение государственной поддержки новых мощностей и на дальнейшее ужесточение обязательств ЕС в экологической сфере (доля возобновляемой энергии должна составить к 2030 г. 32 %21, рост энергоэффективности — 32,5 %22). Второй доклад по прогрессу в СЭС однозначно подтвердил приоритеты экологических и  рыночных аспектов. Это выражается как в подведении основных результатов по 2016 г., так и в том, что именно рыночные и экологические аспекты Европейский союз намерен экспортировать, а геополитические риски упомянуты лишь вскользь23. В 2017–2018 гг. основное внимание ЕС уделил одобрению соот- ветствующих законопроектов, а  также выработке новой, климати- чески нейтральной, стратегии развития ЕС, отдающей ключевую роль в  энергетике эффективности потребления, снижению выбро- сов парниковых газов и  развитию возобновляемых источников24. Масштабные проекты диверсификации (Южный газовый коридор, разработка запасов Средиземноморья, развитие инфраструкту- ры СПГ) оставались на повестке ЕС, но внимание им уделялось по остаточному принципу. Большей конкретикой обладали планы раз- вития инфраструктуры в ЕС (в 2017 г. Еврокомиссия опубликовала сообщение, анализировавшее приоритеты развития основных маги- стралей ЕС25). Критериями для определения трендов развития были улучшение функционирования внутреннего рынка, переориента- ция на более экологичную энергетику (в том числе за счет снижения 87 потебления и  увеличения роли возобновляемых источников энер- гии) и только в последнюю очередь безопасность поставок, включая диверсификацию транспортировки и поставщиков. Наконец, Еврокомиссия приняла ряд мер, направленных на под- держку экспорта газа из России. Решение о расширении возможно- сти использования системы OPAL Газпромом позволяет ему увели- чить объемы экспорта по Северному потоку26. Были также урегу- лированы конкурентные претензии Еврокомиссии к  российскому газовому гиганту27. Продолжилось и  строительство Северного по- тока — 2, несмотря на недовольство со стороны государств Балтии и Польши. Все это также свидетельства сильных позиций рыночной парадигмы в  рамках СЭС. Третий28 и  четвертый29 доклады о  про- грессе в СЭС также почеркнули примат рыночного и регулятивного (в том числе экологического) подхода. К их особенностям надо от- нести упор на социальную компоненту изменений, а  также на вы- страивание отношений с третьими странами, направленных на по- ощрение распространения норм ЕС за его пределами. Таким образом, Евросоюз с 2014 г. демонстрирует сочетание ры- ночной (регулятивной) и  геополитической парадигм в  выстраива- нии СЭС. Несмотря на сложности во взаимоотношениях с Россией, на первых позициях бóльшую часть времени находилась рыночная парадигма. Это соответствует ценностным установкам Евросоюза, приоритету рынка и охраны окружающей среды. Кроме того, такая стратегия неизбежна в контексте невозможности изолироваться от существующих рисков, курса ЕС на открытость, его неолиберальной природы. В то же время геополитическая парадигма также присут- ствовала в действиях Европейского союза. По сути, две парадигмы поддерживают друг друга. Во-первых, развитие рыночных отношений, особенно в  ЕС, позиционируется как один из факторов усиления позиций Евросоюза в мировых энер- гетических отношениях. Во-вторых, рынок призван создать условия и для местного производства энергоресурсов (прежде всего возоб- новляемых), и для энергоэффективности (которая за счет уменьше- ния потребления повлечет снижение импорта). Кроме того, для со- хранения конкурентоспособности Евросоюзу надо распространить эти приоритеты и  на партнеров, стимулировать внедрение своих норм в  регулятивные системы партнеров. В-третьих, развитие ин- фраструктуры создавало физическую основу и для рыночных отно- шений в ЕС и за его пределами, и для диверсификации, уменьшения зависимости ЕС от одного поставщика или ресурса. Эта специфиче- ская взаимосвязь рыночной и геополитической логики и создавала основу динамичного стрессоустойчивого видения ЕС в энергетике. 88 3.1.3. Концепция стрессоустойчивости в контексте противостояния рыночной и геополитической парадигм Несколько аспектов использования термина «стрессоустойчивость» в энергетике примечательны: 1. Евросоюз главным образом говорит о  стрессоустойчивости собственной энергетики (а  лишь затем и в  меньшей степе- ни — о стрессоустойчивости соседей). При этом контекст упо- требления связан именно с поставками, а не с экологической сферой (хотя последняя и  традиционна для термина «стрес- соустойчивость»). Стратегия энергетической безопасности 2014  г. провозгласила, что ЕС нуждается в  таком подходе к энергетической безопасности, который поощряет стрессо- устойчивость к  различным шокам и  прерыванию энергети- ческих поставок в  краткосрочной перспективе, а  также со- кращение зависимости от конкретного топлива, поставщика энергии и  каналов поставки в  долгосрочной перспективе30. Это, с  одной стороны, контрастирует с  использованием тер- мина «стрессоустойчивость» в  Глобальной стратегии 2016  г., делающей акцент на открытости, а с  другой — подтвержда- ет, что ЕС использует концепцию стрессоустойчивости и для себя в связи с теми угрозами, которые перед ним встают. При этом Евросоюз пытается в  своей энергетике найти ресурсы, которые помогут ему стать стрессоустойчивым, сохраняя от- крытость, реализуя рыночный подход. 2. Стрессоустойчивость связана с  поиском компромисса между рыночным и геополитическим видением. В Стратегии энерге- тической безопасности стрессоустойчивость не объясняется, но  очевидно противопоставляется собственно безопасности, трактуемой сугубо в геополитическом русле. Сопровождающий стратегию энергетической безопасности документ четко отсы- лает к  разработкам Международного энергетического агент- ства по стрессоустойчивости, где последняя также противопо- ставляется классической безопасности нефти, природного газа или электроэнергии31. Кроме того, анализируя краткосрочную стрессоустойчивость, сопровождающий стратегию энергобе- зопасности документ подчеркивает важность ценовой динами- ки, а  также регулятивные провалы, которые могут поставить под вопрос рыночную стрессоустойчивость32. Таким образом, еще раз акцентируется приоритет открытости и рыночных от- ношений для стрессоустойчивости, ее динамичность. 89 3. Ключевым аспектом примирения рыночного и  геополити- ческого видения становится диверсификация33. Сообщение о СЭС выносит термин «стрессоустойчивый» в заглавие, но не разъясняет его дополнительно (более того, он упомянут в тек- сте только четыре раза помимо заголовка). В то же время он со- храняет в качестве ядра стрессоустойчивости диверсификацию ресурсов, поставщиков и путей транспортировки как фактор, обеспечивающий интересы потребителей в доступной и конку- рентной по ценам энергетике34. Таким образом, разнообразие (пусть и не полностью коммерчески обоснованное) контактов, рынков, путей транспортировки, а  не действия государствен- ных структур должны обеспечить стрессоустойчивость. 4. Ключевую роль при этом играет инфраструктура, ее развитие внутри ЕС, а также между ним и третьими странами. Это, с од- ной стороны, физический костяк внутреннего рынка, а с дру- гой — возможность снизить зависимость от одного поставщи- ка. Доклады о  прогрессе СЭС использовали термин «стрессо- устойчивый» главным образом для анализа инфраструктуры (газопроводов и  линий электропередачи), динамики развития энергосистем внутри ЕС, а также связей между ним и основны- ми поставщиками35. Примечательно, что Международное энер- гетическое агентство связывает стрессоустойчивость именно с  развитием инфраструктуры36. Это служит дополнительной легитимацией использования термина в ЕС в данном контексте. 5. Важно нормативное измерение. Во всех документах как дань уважения базовых норм ЕС сделан акцент на рыночных от- ношениях. Евросоюз также сохраняет уверенность в  том, что именно его нормы должны распространяться за пределы его территории и служить регулятивным костяком для выстраива- ния как торговли и инвестиций, так и мер по повышению эко- логичности в энергетике (в том числе по сокращению эмиссий парниковых газов). Это красной нитью проходит через все до- кументы и также примиряет рыночную парадигму (собственно нормы и их распространение Евросоюзом вовне) с геополити- кой (тем, кто является источником правил, как односторонне они распространяются, фиксируя центральное положение ЕС). 6. Термин «стрессоустойчивость» стал активно появляться в до- кументах ЕС по энергетике в  2014  г., с  началом кризиса на Украине, который перевел конфронтацию России и ЕС в от- крытое русло. Европейский союз использовал этот термин в Стратегии по энергетической безопасности37 и сопровожда- 90 ющих ее документах38, а затем заявил и о создании СЭС. Од- нако частота употребления термина «стрессоустойчивый» по- степенно снижалась, в том числе в докладах о прогрессе СЭС и  была сведена до нуля в  третьем докладе. Можно говорить о  том, что термин использовался особенно активно в  пери- оды секьюритизации энергетической политики Евросоюза, для того чтобы умерить влияние геополитической парадиг- мы, представить ей альтернативу, которая в действительности была в значительной степени основана на рыночной и регуля- тивной логике, открытости к изменениям. *** Зависимость ЕС от поставок нефти и природного газа извне посто- янна и с течением времени возрастает. Брюссель это воспринимает как угрозу безопасности, возникающую в  первую очередь из-за России, которая выступает основным и мало предсказуемым на современном этапе поставщиком. Изолировать угрозы, связанные с  поставками энергоресурсов невозможно; самостоятельно свои потребности ЕС сегодня покрыть не может, несмотря на усилия по повышению энер- гоэффективности и выработке возобновляемых источников энергии. В энергетической политике ЕС можно выделить соревнование двух парадигм, геополитической/реалистической и  рыночной/ либеральной. Первая ориентирована на национальные границы, максимальную автаркию (или взаимодействие с подконтрольными странами), вторая  — на трансграничные правила, сотрудничество и взаимозависимость. Анализ регулирования за последние пять лет демонстрирует, что ЕС делает акцент на рыночный подход, однако некоторые элементы геополитической парадигмы также имеют место. В  результате две парадигмы взаимно поддерживают друг друга. Этот симбиоз стано- вится контекстом для оформления концепции стрессоустойчивости в энергетике ЕС. Стрессоустойчивость в энергетике способствует синтезу рыноч- ной и геополитической моделей (при доминировании первой). Син- тез осуществляется на основе одностороннего распространения ре- гулятивных норм, сформулированных в ЕС, на его партнеров. Важ- ную роль в этом синтезе также играет концепция диверсификации ресурсов, но в особенности путей их транспортировки. Концепция стрессоустойчивости актуализируется, когда опасения в отношении стабильности поставок ресурсов возрастают. Тогда она позволяет нарастить геополитический компонент, не давая ему поглотить ры- ночные основы. 91 § 3.2. Фейковые новости, или дезинформация В последние годы в  странах ЕС актуализировался феномен дезин- формации, сводимый зачастую до более узкого термина «фейковые новости». Причина остроты этой угрозы не в искажении новостей (это не новое явление), а в глобальном, свободном и открытом ин- формационном пространстве (прежде всего на основе интернета), в  децентрализации процесса создания новостей и в  популярности социальных сетей. Все это в совокупности с усовершенствованием цифровых технических средств привело к  масштабному распро- странению дезинформации. Несмотря на однозначность восприятия фальсифицированной информации как угрозы общественному пространству, существуют концептуальные сложности в  понимании ее сущности. В  научных исследованиях отмечается, что фейковая информация  — это це- лый спектр феноменов, включающий дезинформацию (сознатель- но распространенная ложь с  целью воздействия на национальную безопасность, зачастую извне), два типа распространения ложной информации на национальном уровне (преследующая широкие или узкие политические цели), искажение информации в целях пародии или сатиры, а также ложную информацию из соображений финан- совой выгоды [Vasu et al., 2018]. Отмечается также, что термин «фей- ковые новости» политизирован и  ограничивает широкий спектр проблем, связанных с  недостоверной информацией, предполагаю- щий взаимодействие на многих социальных платформах [Bargaoanu, Radu, 2018], различную мотивацию [Morgan, 2018] и разнообразных акторов. Эксперты Еврокомиссии также считают термин ошибочным и даже несостоятельным. Это привело к замене в официальных доку- ментах ЕС категории «фейковые новости» на понятие «дезинформа- ция», определяемое как ложная, неточная, вводящая в заблуждение информация, созданная, распространяемая и продвигаемая с целью намеренного нанесения общественного вреда или получения вы- год39. Термин «дезинформация» трансформирует характер понима- ния фейковой информации, делает его более широким и  по своей сути не новым. В ответ на угрозу искажения информации ЕС наме- рен использовать стратегическую коммуникацию, определяемую как систематическая серия устойчивых и  последовательных действий, осуществляемых на стратегическом, оперативном и  тактическом уровнях, позволяющих понимать целевые аудитории и  определять 92 эффективные каналы для продвижения и  поддержания определен- ных типов поведения [Cornish et al., 2011]. В этом плане Россию ЕС рассматривает как важнейший источник угрозы. По заявлению А. Ансипа, заместителя председателя Евроко- миссии, существуют серьезные доказательства, указывающие на то, что Россия — первичный источник дезинформации в Европе. Такая оценка связана прежде всего с приписываемым Москве интересом к воздействию на выборы в ЕС на всех уровнях (от локального до наднационального). Ансип считает, что выборы проявили себя как ключевые и наиболее уязвимые цели для гибридных угроз40. В ходе избирательной кампании все циркулирующие в обществе данные имеют потенциальное влияние (в том числе на предпочте- ния избирателей). Дезинформация способствовала и  росту попу- лизма на Западе, причем независимо от Москвы, но  фейковые но- вости в политическом дискурсе ЕС сегодня четко связаны с Россией как основным их источником. Ценность свободы слова и  глобальной информационной среды требует открытости медийного поля ЕС и означает невозможность изолировать граждан от дезинформации как таковой. Следователь- но, необходимо осмысление путей противодействия дезинформа- ции при уважении прав и свобод человека, фундаментальных норм демократического общества. Это становится основной дилеммой для стратегий ЕС в противодействии угрозе дезинформации, кото- рые мы и рассмотрим. 3.2.1. От патерналистского к адаптивному подходу С момента своего появления угроза распространения фейковой ин- формации привела к формированию двух различных по своей сути, но комбинируемых на практике подходов по противодействию ей. Их можно охарактеризовать как адаптивный и  патерналистский. Каждый из них имеет соответствующие идейные основы и практи- ческое выражение. Адаптивность связана с  либеральным мышле- нием, правами и  свободами граждан. Для патернализма характер- ны различные формы государственной и наднациональной интер- венции в общественную жизнь, носящие оградительный характер. Каждый из подходов имеет выражение на уровне ЕС при противо- действии дезинформации. Патерналистский подход связан с  исторически устоявшейся формой противодействия угрозе в  контексте стрессоустойчиво- сти, а  именно с  концепцией гомеостатичности, или нормализации (bouncing back) [The Routledge Handbook…, 2017, p. 5–6], предусма- 93 тривающей воссоздание равновесия посредством особого внимания к внутренним ресурсам общества при явном определении внешне- го характера угрозы. Патернализм подразумевает вмешательство в  личные свободы человека посредством действий, обоснованных причинами, соотносимыми с  благосостоянием, счастьем, потреб- ностями, интересами или ценностями данного человека [Dworkin, 1972, p. 65]. Именно в  рамках такой логики и  осуществляют свою деятельность большинство государственных институтов, связыва- ющих внешний характер угрозы с необходимостью защитить своих граждан от нее путем вмешательства в патерналистской форме. В контексте угрозы фейковой информации это подразумевает прямую или косвенную защиту от намеренно распространяемых данных ложного характера с целью поддержания сложившегося ба- ланса в обществе. Основными формами проявления подхода явля- ется государственное вмешательство через ограничения и запреты [Yatid, 2019; Haciyakupoglu et al., 2018]. Такого рода регулирование имеет координирующее и символическое значение, поскольку право не только обрамляет определенную сферу в законодательные рамки, но и указывает на ее важность для правительственных институтов [Wood, Ravel, 2018, р. 1247]. С патернализмом могут быть связаны и другие меры, например контрпропаганда [Baade, 2018], основанная на создании противо- положного, не менее политизированного информационного фона, предназначенного для снижения воздействия первичной угрозы дезинформации. Отдельной разновидностью патернализма может выступать все чаще предлагаемое вмешательство со стороны раз- личных интернет-платформ (Google, Facebook и т. п.), через которые идет распространение фейковой информации [Lazer et al., 2018]. Речь идет о  выработке специальных алгоритмов предоставления информации и различных видах ее контроля, предполагающих вме- шательство в создание и распространение контента. Адаптивность в  противовес патернализму выступает собира- тельной категорией, подразумевающей противостояние угрозе че- рез адаптацию общественных структур с  последующим выходом на качественно новый уровень приспособления к опасности. В рам- ках стрессоустойчивости эта категория соотносима с аутопоэзисом (autopoietic approach) и саморегуляцией, либо с микрополитическим регулированием и деконструированием угроз [The Routledge Hand- book…, 2017, p. 6–7]. В рамках данного подхода речь идет не о вос- становлении равновесия, а о последовательном процессе самотранс- формаций (bouncing forward) [The Routledge Handbook…, 2017]. В  результате равновесие обретается в  новых точках, за счет иной 94 комбинации элементов системы. Центральными признаками ста- новятся качественные преобразования с целью выработки именно устойчивости социума к угрозе вне временного контекста. Этот под- ход акцентирует внимание не на ответном реагировании на угрозу, а на ресурсах, на выработке постоянных механизмов сдерживания воздействия посредством адаптации к угрозе. В практике противодействия фейковым новостям особо важны для адаптивности примат свободы слова, зафиксированный в  раз- личных национальных и  международных актах. Для американской практики это первая поправка к Конституции, которая, с одной сто- роны, не позволяет вводить какое-либо прямое ограничение на цир- куляцию информации, а с  другой  — делает попытки нормативного регулирования этой сферы в  целом неэффективными [Dorf, Tarrow, 2017; Hundley, 2017; Verstraete et al., 2017]. В  европейской практике юридической основой выступает Хартия ЕС по фундаментальным правам человека (особенно ее статья 11.1)41. В европейских реалиях сама идея верховенства свободы самовыражения и  слова вынуж- дают политические институты на наднациональном уровне искать альтернативу ограничениям, осуществляемым в  том числе государ- ственными структурами, которые могут поставить свободу слова под удар [Morgan, 2018, p. 42]. Альтернативой становится стимуляция механизмов критического мышления посредством цифровой грамот- ности [Niklewicz, 2017] и проверки фактов (фактчекинга) [Burkhardt, 2017], создание новых норм общественного поведения [Verstraete et al., 2017], а также методы саморегуляции [Levi, 2018], повышение от- ветственности социальных сетей и СМИ [Alemanno, 2018], примене- ние дисклеймеров (оповещений об угрозе фейковой информации) на социальных интернет-платформах [Klein, Wueller, 2017]. Каждый из подходов нашел свое отражение в деятельности инсти- тутов ЕС. Вначале инициативы шли преимущественно от Европей- ского парламента и ЕСВС. С конца 2017 г. Еврокомиссия приступает к более активным мерам в данной сфере. За этот период обозначилась склонность ЕСВС следовать патерналистскому подходу. Еврокомис- сия привнесла адаптивную логику. Европарламент же постепенно эволюционировал от патерналистского к адаптивному подходу. 3.2.2. Нормативная практика ЕС по противодействию фейковым новостям Триггером борьбы с  дезинформацией в  ЕС стали события 2014  г. Они стимулировали Европарламент принять резолюцию по Укра- ине, где был прописан призыв избегать пропаганды, ненавистни- 95 ческих высказываний и риторики, в том числе из России, которые могут усугубить конфликт42. При этом основные документы, каса- ющиеся проблемы фейковых новостей и Евросоюза, появились зна- чительно позже. В 2015 г. Европейский парламент обвинил Россию в ведении про- тив Украины необъявленной гибридной, в  том числе информаци- онной, войны. Депутаты также призвали Еврокомиссию подгото- вить стратегию коммуникации для противодействия российской пропаганде, рассчитанной на ЕС, его членов и восточных соседей43. Из документа следует, что фейковые новости Европарламент отно- сит к  гибридным угрозам, требующим неконвенционного ответа. При этом EС угрозу фейковых новостей видит не только для себя, но и для своих соседей, региона Восточного партнерства (ВП). Это подтверждает и подготовленный Еврокомиссией план действий, от- мечающий, что целью стратегической коммуникации ЕС в  2015  г. стало Восточное партнерство44. Тут можно видеть зачатки патерна- листского подхода Европейского парламента к проблеме фейковых новостей не только в самом ЕС, но и в странах ВП. На это указыва- ет определение внешнего характера угрозы и попытка посредством стратегической коммуникации воссоздать равновесие среди граж- дан стран ВП путем активизации альтернативной и  противодей- ствующей России информационной кампании. Политические цели ЕС были обобщены в Декларации, принятой на саммите ВП в Риге, где в качестве цели было определено создание общего пространства, разделяющего принципы демократии, про- цветания, стабильности и расширения сотрудничества на основе су- веренного права каждого партнера свободно выбирать уровень ам- биций и цели, к которым он стремится в отношениях с Европейским союзом45. С этим определением в плане по стратегической коммуни- кации связаны следующие направления действий: 1)  эффективная коммуникация и продвижение политики и ценностей ЕС; 2) усиле- ние СМИ, включая поддержку независимых изданий; 3) повышение информированности общественности о деятельности внешних ак- торов по дезинформации и улучшение способности ЕС предвидеть такую деятельность и реагировать на нее46. В то же время видны и элементы адаптивного подхода: ЕС наме- рен не ограждать граждан от дезинформации, а указывать на ее ис- точник, что должно помочь гражданам постепенно приспособиться к угрозе, научиться самостоятельно распознавать ее. В марте 2015 г. Европейский совет создает Оперативную рабочую группу по стратегическим коммуникациям (Стратком, Stratcom). В  заключительном документе встречи глав государств и  прави- 96 тельств отмечена необходимость оспаривать проводимые Россией дезинформационные кампании, а Высокому представителю предло- жено подготовить план действий по стратегической коммуникации, где создание Страткома будет первым шагом47. В Сообщении Еврокомиссии и ЕСВС 2016 г. впервые (если гово- рить о проблеме дезинформации) появляется термин «стрессоустой- чивость» как способность противостоять стрессу и  набирать силу в  решении проблем, а  сами фейковые новости классифицируются как часть гибридных угроз48. Более того, этот документ четко обо- значил угрозу дезинформации не только для стран-соседей, но для самого ЕС. С одной стороны, в тексте очевиден акцент на адаптив- ном подходе. Повышение осведомленности относительно дезин- формации, ее каналов и  источников призвано улучшить стрессоу- стойчивость граждан, общин и общества в целом. С другой стороны, видны нотки патернализма в намерении устранить уязвимости в об- ществе, что может подразумевать вмешательство наднациональных структур в общественные процессы. Это вмешательство, однако, как показывает текст, рассматривалось только в части противодействия радикализации общества и вербовки в ряды террористических ор- ганизаций. В 2016 г. Европерламент принимает резолюцию по противодей- ствию пропаганде третьих стран, теперь уже в ЕС. Документ поста- вил информационное воздействие России и  ИГИЛ (террористиче- ской организации, запрещенной в России) в один ряд. В частности, в нем отмечалось, что отсутствие нормативной базы в сфере кибер- безопасности и  какой-либо подотчетности в  сфере регулирования деятельности медиа используется российской стороной в своих ин- тересах. В  связи с  этим Европейский парламент подчеркнул край- нюю необходимость обеспечить стрессоустойчивость информаци- онной системы на уровне ЕС и стран-членов и определил стрессо- устойчивость средств массовой информации как стратегический приоритет49. При этом никакой конкретизации, что именно понима- ется под стрессоустойчивостью медиа, предоставлено не было. Со- ображения Европарламента о  регулировании сферы информации получили свое развитие в резолюции 2017 г. об онлайн-платформах. В  ней депутаты отметили необходимость анализа существующей нормативной базы с  целью возможных юридических интервенций для сокращения распространения фейкового контента50. Эта идея подтверждает сохранение патерналистского подхода Европарламен- та к решению проблемы дезинформации. Интересен доклад Института ЕС по исследованиям безопасно- сти (EUISS) «Стратегические коммуникации ЕС: В целях противо- 97 действия пропаганде»51. В  тексте, выработанном этим агентством Евросоюза, ответственным за внешнеполитическую экспертизу, от- мечается, что стратегические коммуникации России сложны как по отношению к идеям, так и по отношению к институтам. Проводи- мые как напрямую, так и через посредников, они формируют вос- приятие людьми ЕС (будь то внутри России, странах ВП или самом ЕС, а также в странах-кандидатах) и используют слабости Европей- ского союза52. Для противодействия авторы предлагают ЕС прово- дить собственную стратегическую коммуникацию, что можно рас- сматривать как контрпропаганду. Здесь можно также идентифици- ровать элементы патерналистского подхода. В 2017 г. Еврокомиссия выпустила сообщение, где стратегическая коммуникация ЕС и  стрессоустойчивость связываются напрямую. В тексте отмечено, что Европейский союз и некоторые из его стран- партнеров подвергаются воздействию внешней дезинформации. В  качестве ответа предлагается повышение стрессоустойчивости граждан путем лучшей осведомленности, поддержки большего плю- рализма и  профессионализма в  средствах массовой информации, а  также путем передачи положительных нарративов, основанных на фактах53. Этот комплекс действий ЕС предлагает распространить и  на государства ВП. Документ отдает предпочтение адаптивному подходу, поскольку предполагает не изоляцию, не стигматизацию отдельных средств массовой информации, а повышение образован- ности граждан и  улучшение качества работы профессиональных СМИ. В то же время Стратком продолжает действовать под эгидой ЕСВС. Более того, он преследует установленные в 2015 г. цели: раз- вивать коммуникационные продукты и  кампании для пояснения действий ЕС в  странах ВП, устанавливать основные направления российской дезинформации и  нейтрализовать их54. В  частности, регулярно публикуются различные обзоры российской дезинфор- мации. В  деятельности этой структуры можно идентифицировать выраженный патернализм. При этом задача состоит не столько в повышении медиаграмотности населения, сколько в формирова- нии недоверия в отношении российских источников информации. В своих обзорах для иллюстрации тезисов о дезинформации Страт- ком опирается главным образом на маргинальные СМИ России. По сути, деятельность Страткома формирует негативное восприятие любой информации, если ее источник — Россия. Наиболее плодотворным в выработке стратегий ЕС по противо- действию дезинформации и повышению в этой сфере стрессоустой- чивости был 2018 г. 98 Доклад «Многомерный подход к  дезинформации», подготов- ленный независимой группой высокого уровня по заказу Евроко- миссии, характеризует меры адаптивного подхода как единственно правильные в современном мире. В рамках этих мер предполагается комплекс действий: 1) повысить прозрачность систем цифровой ин- формации; 2)  развивать информационную грамотность населения и  помогать пользователям ориентироваться в  цифровой среде ЕС; 3) разработать инструменты для расширения прав и возможностей пользователей и  журналистов и  способствовать их позитивному взаимодействию с  информационными технологиями; 4)  защищать разнообразие и  стрессоустойчивость СМИ Европы; 5)  повышать эффективность реагирования на дезинформацию путем проведения текущих исследований ее влияния в  Европе55. Несмотря на то что документ подготовлен группой экспертов, он де-факто формулирует адаптивную программу самой Европейской комиссии, а  независи- мое авторство лишь повышает легитимность этого набора действий. Интересно также, что в тексте ни разу не упоминается ни стратеги- ческая коммуникация как ответ на дезинформацию, ни Стратком. Важным шагом стал Кодекс практики по дезинформации56, при- нятый в сентябре 2018 г. Его подписали Facebook, Google и другие крупные платформы. Для противодействия дезинформации опера- торам предлагается создать сервисы, призванные помочь гражда- нам разобраться, где дезинформация. Например, Facebook создает инструменты определения правдивой информации, возможности жаловаться на фейковые аккаунты, распространяющие дезинфор- мацию, и выработать стратегию для пользователей по определению ложных новостей57. Кроме того, должен быть усилен контроль по- литической рекламы. Эти меры также соответствуют адаптивному подходу. Во-первых, в  них акцентируется неспособность предотвратить соответству- ющие угрозы. Во-вторых, ответственность передается гражданам, общественным игрокам и  компаниям. В-третьих, поощряются ни- зовые практики. Хотя вмешательство платформ может повлечь не- который патернализм, предполагается, что созданные с  государ- ственной подачи сервисы будут скорее способствовать большей эффективности адаптивного подхода. Их цель — не изолировать от- дельные источники информации, а  обучить граждан распознавать угрозу и бороться с ней. В то же время новый план по противодействию дезинформа- ции, принятый в  2018  г., указывает, что в  ЕС будут разные линии борьбы с  дезинформацией58. План включает четыре направления деятельности: 1)  обнаружение, анализ и  разоблачение дезинфор- 99 мации; 2)  необходимость большего сотрудничества и  совместные меры реагирования на дезинформацию; 3)  мобилизация частного сектора для борьбы с дезинформацией; 4) содействие росту инфор- мированности и усилению социальной стрессоустойчивости. Здесь адаптивная линия выстроена на основе рекомендаций экспертов, приведенных выше. Она заключается в  действиях по повышению медиаграмотности граждан и  их способности критически воспри- нимать информацию, а также в добровольных практиках различных платформ и совершенствовании СМИ. Патерналистская парадигма в лице Страткома и ЕСВС нацелена на выработку у общества «им- мунитета» к дезинформации за счет ее обнаружения на конкретных (главным образом российском) направлениях. В  результате консо- лидируется недоверие к российским источникам информации. Еврокомиссия в целом смогла настоять на адаптивной повестке в  рамках Первого глобального плана по противодействию дезин- формации59. В целом этот документ выдвигает открытость, разноо- бразие, доверие и инклюзивность в качестве ключевых принципов, которыми необходимо руководствоваться в  противодействии де- зинформации. Отдельно выделяется важность надежного и  стрес- соустойчивого электорального процесса. Показателен также до- клад Европейской комиссии о  дезинформации, распространяемой в  Глобальной сети, который рекомендует не принимать излишних ограничительных действий60. Доклад экспертов, подготовленный по заказу Европарламента для оценки регулирования дезинформации в ЕС, оценивает адаптивный подход и инструменты его реализации положительно, а  также критикует цензуру. В  то же время этот до- клад призывает к большим усилиям по обозначенным для адаптив- ного подхода направлениям действий [Renda, 2018, p. 24]. Активная экспертная дискуссия способствовала тому, что Евро- пейский парламент стал демонстрировать отход от патернализма. Во-первых, это проявляется в постепенном отказе от термина «фей- ковые новости» в пользу понятия «дезинформация». Во-вторых, ме- няется сущность предлагаемых мер, а возможная цензура начинает подвергаться критике. В частности, в резолюции от 2018 г. «О плю- рализме медиа и свободе СМИ в ЕС» депутаты подчеркивают опас- ность ограничения свободы самовыражения и необходимость опо- ры на саморегуляцию, прозрачность и фактчекинг61. Таким образом, в современной ситуации в ЕС очевидны две ли- нии противодействия дезинформации. Первая  — стратегическая коммуникация, находящаяся в  ведении ЕСВС и  соответствующая патерналистскому подходу. Ее также поддерживает Европарламент. Она призвана улучшать стрессоустойчивость путем формирования 100 определенного (часто негативного) мнения у населения о некоторых источниках информации (преимущественно российских). Вторая линия противодействия дезинформация  — просветительская, на- правленная на повышение стрессоустойчивости граждан  — нахо- дится в  русле адаптивного подхода. Она видит своей задачей ка- чественные трансформации в  обществе путем обучения граждан и  развития их критического мышления. Ее главным образом про- двигает Еврокомиссия, но она также отвечает и озабоченностям Ев- ропейского парламента относительно свободы слова. Баланс на уровне ЕС сдвигается в сторону адаптивного подхода. Делается акцент на вовлеченности граждан, их образовании для этих целей, на обращение к внутренним ресурсам системы, а не к угрозе как таковой. Это поддерживает динамику, самообучение, стрессоу- стойчивость системы в рамках постоянных трансформаций. Таким образом, снижается зависимость от случайного информационного вброса или воздействия вне зависимости от его характера. Кроме того, преследуется общая цель создать стрессоустойчивую среду в отношении любой информации. Роль социальных сетей (зачастую имеющих большее влияние, чем традиционные СМИ) как источ- ника распространения дезинформации требует более адаптивного подхода, так как информация распространяется все более децентра- лизовано. Таким образом, приоритетными становятся не патерна- листское вмешательство, а  создание условий для самостоятельной адаптации; не стабильность, а динамичное изменение; не изоляция от угрозы, а приспособление к жизни в контексте угрозы. 3.2.3. Стрессоустойчивость и противодействие фейковым новостям (дезинформации) В сообщении по стрессоустойчивости 2017 г. указано, что ответные меры, направленные на повышение устойчивости граждан к враж- дебной дезинформации, будут развиваться путем повышения их ос- ведомленности, путем поддержки большего плюрализма и профес- сионализма в СМИ и путем передачи положительной информации на основе фактов62. Можно выделить несколько аспектов стрессоустойчивости ЕС в контексте дезинформации: 1. Стрессоустойчивость, появившись в документах ЕС по фейко- вым новостям в 2014 г., активно употребляется и сейчас. При этом она маскирует в документах патерналистский и адаптив- ный подходы. 101 2. ЕС понимает стрессоустойчивость как защитный механизм ин- ститутов и ценностей. В этом контексте дезинформация заклю- чается в использовании слабых мест Европейского союза и его партнеров, тиражируемых в СМИ и с помощью различных со- циальных сетей. В ответ ЕС предлагает основанную на фактах информацию. При этом он намерен не вводить запретительные меры, а предоставлять противовес критике извне. Этот проти- вовес может быть результатом адаптивного подхода (обучение граждан) или патерналистского (выявление ложной информа- ции и доведение «правильной» версии до общества). 3. ЕС стимулирует не только собственную стрессоустойчивость, но и стрессоустойчивость соседей. В данном контексте стрес- соустойчивость понимается не как способность общества ре- агировать и восстанавливаться после кризисов или дезинфор- мации, а как умение следовать заданному курсу (на сближение с ЕС). Основной упор сделан на страны ВП, воспринимаемые как следующие за ЕС, но  являющиеся ареной столкновения с Россией. 4. Под стрессоустойчивостью в ЕС, в том числе в ЕСВС, понима- ется умение критически мыслить. Однако подход Страткома и ЕСВС в целом является наиболее патерналистским. Разобла- чение фейков может быть одним из инструментов для созда- ния стрессоустойчивости, так как оно показывает гражданам ложную и верную информацию. Но ориентированность имен- но на Россию ведет скорее к статичной стрессоустойчивости, а  также к  стигматизации российских СМИ. Основная точка приложения патерналистского подхода — страны ВП и угро- зы, источником которых видится Россия. 5. ЕС понимает, что проблему дезинформации полностью ре- шить или исключить из повестки дня невозможно. Делегиро- вание определенного ряда действий частному сектору и обще- ству становится необходимой мерой стрессоустойчивости. Это проявляется в ряде добровольных практик СМИ, в раз- витии качественной журналистики, принятии правил для он- лайн-платформ, фактчекинге, обучении граждан и  заклады- вает основу для доминирования адаптивного подхода. 6. Адаптивный подход к  стрессоустойчивости в  отношении фейковых новостей наиболее приемлем для ЕС в связи с ли- беральными ценностями, которые лежат в  его основе. Этот подход нацелен на качественные изменения в обществе и на постоянное развитие. 102 *** В XXI столетии изолироваться от информации полностью не- возможно. Несмотря на напряжение в отношениях между Москвой и Брюсселем в свете событий на Украине и санкций, взаимодействие между ними будет продолжаться. Угрозу стрессоустойчивости ЕС, по его мнению, составляет в основном недостоверная информации, которую транслируют третьи страны (прежде всего Россия) о  ЕС как на его территории, так и на территории его партнеров. Можно выделить два подхода к противодействию фейковым но- востям (дезинформации) в  ЕС. Первый (адаптивный) основан на рыночном подходе и подразумевает обучение граждан ЕС, взаимо- действие госструктур, игроков информационного рынка и  обще- ства. Он продиктован либеральными свободами самого ЕС. Второй подход патерналистский, предполагающий активное вмешательство государства в информационное пространство. Его суть — через на- глядные примеры показывать гражданам дезинформацию и проти- водействовать ей через стратегическую коммуникацию, продвигая точки зрения ЕС. В итоге это ведет к стигматизации отдельных ис- точников информации, а цель стимулировать критическое мышле- ние у граждан может оказаться под угрозой. Анализ документов показывает, что в ЕС используются оба подхо- да к противодействию фейковым новостям. Однако баланс сдвигает- ся в пользу адаптивного подхода. Его пропагандирует Еврокомиссия, а  также экспертное сообщество. В  последнее время озабоченность правами граждан на самовыражение и свободу слова заставила и Ев- ропейский парламент встать на защиту этого подхода. В то же время Стратком (и в целом ЕСВС) поводят патерналистскую линию, особен- но в отношении российских СМИ и в ВП. Вряд ли патерналистская линия возобладает в ЕС на наднациональном уровне. Этому противо- действуют и его либеральные ценности, и ограниченность ресурсов для контроля информационного поля, и ставка на глобальное инфор- мационное пространство. В то же время патерналистский подход мо- жет нанести ущерб не только стимулированию критического мыш- ления населения Европы, но и долгосрочным отношениям с Россией. § 3.3. Проблемы киберсферы Вопросы кибербезопасности проникли практически во все сферы деятельности ЕС. Европол выделяет не только рост киберпреступле- ний, но и расширение сфер, а также изменение мотивации преступ- ников от финансовой к политической63. Глобальные экономические 103 потери от нарушений в цифровой среде оцениваются в 400 милли- ардов евро в год64. ЕС активно развивает регуляторную базу кибербезопасности. В марте 2019 г. Европейский парламент одобрил Акт по кибербезо- пасности (Cybersecurity Act)65 — пакет документов, направленных на законодательное усиление системы кибербезопасности ЕС. Оста- ется последний шаг: одобрение Совета министров. Акт внедряет стандарты кибербезопасности в правила функционирования едино- го рынка, а также усиливает акторность Европейского агентства по сетевой и информационной безопасности (ЕАСИБ), гарантируя ему постоянный мандат. Несмотря на активность чиновников и определенный успех при- нятых законодательных и политических инициатив, полная защита от киберугроз невозможна. Транснациональная архитектура гло- бальной информационной сети делает национальные границы про- ницаемыми. Одни и те же информационные технологии с незначи- тельными изменениями могут использоваться как для гражданских, так и  для военно-политических нужд. Доступность технологий и информации приводит к перераспределению власти и возможно- стей, включая в игру огромное количество акторов, намерения кото- рых непредсказуемы [Dunn Cavelty, Brunner, 2007]. Опираясь на официальные документы ЕС, можно говорить о не- скольких важных киберугрозах. Во-первых, это угрозы внутреннему рынку. Кибератаки и нелегальная коммерческая деятельность в ин- тернете угрожают целостности и успешности проекта общего рын- ка. Нарушения авторских прав, кража данных и интеллектуальной собственности наносят ущерб компаниям. Все это ведет к экономи- ческим потерям, а также к фрагментации единого пространства из- за разницы стандартов и разного отношения к уровню опасности со стороны стран-членов. В целом такие атаки обычно финансово мо- тивированы или следуют логике простой возможности совершить атаку. Во-вторых, это киберпреступления, которые являются вир- туальным продолжением конвенциональной криминальной актив- ности. В-третьих, это угрозы критической инфраструктуре, от кото- рой зависят как частные игроки, так и государственные структуры. Атаки на критическую инфраструктуру могут быть политически мотивированы и осуществляться государствами или аффилирован- ными с ними лицами. В-четвертых, кибератаки могут нести угрозу институтам демократии и  прав человека. Информационные сети становятся инструментом вмешательства в выборы или давления на политиков (см. § 3.2). Неприкосновенность частной жизни ставится под вопрос в связи с кражей данных ради коммерческого использо- 104 вания или в угоду акторам, отвечающим за безопасность. Евросоюз, в частности, говорит о государствах, которые, преследуя свои гео- политические цели, ведут гибридные и информационные войны или иными способами вмешиваются в демократические процессы66. Россию Евросоюз представляет как источник многих из  этих угроз и более всего политически мотивированных атак, а также как спонсора киберпреступников. Начиная с 2007 г., когда были совер- шены хакерские атаки на правительственные учреждения Эстонии, приписываемые России, во время кризиса в Грузии и вплоть до со- временных гибридных войн, российский фактор играл важное зна- чение для осознания Евросоюзом серьезности киберугроз [Dunn Cavelty, 2018; Barrinha, 2018]. Заключение Совета ЕС недвусмыслен- но намекает на вовлеченность России в  процессы дестабилизации киберпространства через использование вредоносной программы NotPetya67. Эту атаку осудили несколько стран Европейского союза, обвинив Россию в  разжигании информационной войны, а  также в  попытках дестабилизировать ситуацию на Украине, сильно по- страдавшей от инцидента68. В связи с попыткой взлома компьюте- ров международных организаций в Нидерландах представители ЕС заявили о неприемлемости нарушения норм международного пра- ва69. А комиссар А. Ансип призвал страны — члены ЕС не бояться формировать совместную позицию, которая приписывает (атрибу- тирует) атаку тому или иному актору, и вырабатывать санкции в от- ношении нарушителей [Ansip, 2018]. Наконец, в марте 2019 г. Евро- парламент привел вмешательство России в  выборы, референдумы с целью дестабилизации европейских обществ, кибер- и гибридные атаки в качестве подтверждения того, что Москва не является более стратегическим партнером70. Воспринимаемая как источник угроз, Россия, однако, является соседом ЕС и  амбициозным участником международных отноше- ний, с которым Евросоюзу так или иначе приходится считаться [Bar- rinha, 2018]. Разная степень зависимости стран — членов ЕС от Рос- сии, глобальность цифровой среды и преимущества для экономики и  общества, которые несет в  тех или иных сферах сотрудничество с  Москвой, ограничивают возможности ЕС по изоляции от рос- сийских угроз. Брюссель вынужден разрабатывать альтернативные методы обеспечения кибербезопасности. Один из них — это увели- чение стрессоустойчивости киберсферы и самого Евросоюза перед лицом цифровых угроз. 105 3.3.1. Политика кибербезопасности ЕС: от либерализма к реализму Существуют два подхода к  управлению киберпространством, ус- ловно их можно представить как либеральный и  реалистический. Они по-разному представляют феномен киберсреды и  оценивают вероятность управления ею и роль новой технологии в мировой по- литике. Либеральный подход, в свою очередь, составляют утопизм/ киберлибертарианство и прагматизм / регулятивная позиция [Man- jikian, 2010; Dunn Cavelty, Brunner, 2007; Murray, 2007]. Утопизм рассматривает киберсистему как суверенное простран- ство, не подчиняющееся государствам, не зависимое от каких-либо существующих иерархий власти [Barlow, 1996]. Данное простран- ство развивается аутопоэтически через создание внутренних сти- хийных норм. Циркулирующая информация представляет собой общее благо, которое должно быть доступно всем в равной степени. Так как интернет не знает границ внешнего мира и открыт любым пользователям, то он обладает освобождающим и демократизирую- щим потенциалом. На этом основании утописты верят в  возмож- ность распространения свободы и  демократии из  виртуального мира в реальный (spill-over-эффект) [Margetts, 2013; Manjikian, 2010; Demchak, 2016]. В целом разделяя веру в освобождающий импульс интернет-тех- нологий, прагматики, однако, обращают внимание на зависимость виртуального мира от реального. Они признают, что киберпро- странство подчиняется и  часто дублирует правила и  властные от- ношения, которые существуют в  реальном мире [Manjikian, 2010; Dunn Cavelty, Brunner, 2007]. Таким образом, нельзя недооценивать возможности отдельных политических режимов самовоспроизво- диться в новом пространстве. Киберпространство для либералов-прагматиков развивается че- рез регулирование, которое необходимо для ограничения антисоци- альных практик отдельных пользователей [Murray, 2007]. Скрытыми источниками регулятивных норм могут выступать сами архитекто- ры сети [Murray, 2007], но в целом доступ к регулированию должны иметь многие заинтересованные в  представительстве своих инте- ресов акторы: международные организации, государства, бизнес, технические специалисты, общественные организации и  граждане [Dutton, Peltu, 2009]. Важным является включенность в общее про- странство юридических правил, а также внутренних правил поведе- ния, которые осваиваются новыми акторами через социализацию. В  данном случае распространение информации, а  также безопас- 106 ность позволяют выстраивать доверие, важное для всех участников. Роль регулятора, таким образом, выражается в предоставлении ка- чественной информации и создании режимов обращения к ней. Сторонники регулирования признают взаимозависимость и ори- ентированы на рыночный подход, придерживаясь мнения, что ки- берпространство может быть как общественным, так и частным. Но здесь прослеживается дальнейшая логика, которая связывает праг- матиков с  реалистами: информация принимает характер частной собственности, доступ к которой регламентируется; регулирование в  большинстве случаев носит национальный характер, а  интернет фрагментирован на сегменты, суверенитет над которыми принад- лежит национальным государствам. Подобная взаимозависимость виртуального мира делает возможной миграцию проблем, суще- ствующих в интернете, в реальный мир. Соответственно, киберпро- странство — это и источник угроз. Последнее утверждение полно- стью соответствует реалистичному взгляду на киберпространство. Киберреализм во многом исходит из  традиции неореализма в международных отношениях и рассматривает киберпространства не как уникальный феномен, а лишь как новую технологию, которая представляет собой ресурс для укрепления существующих власт- ных режимов. Киберпространство — это альтернативная площадка для ведения войны, а значит новая технология не меняет цели игро- ков на международной арене и  методы их взаимодействия. Доми- нирование представляет собой разумную стратегию. В  отличие от либералов, сторонники этого подхода видят киберпространство не как источник возможностей, а как опасность. Это пространство не- управляемое, не подчиняемое правилам, которое само по себе яв- ляется источником угроз, и  потому требует защиты суверенных границ, а  также контроля над информацией, там обращающейся [Dunn Cavelty, Brunner, 2007]. Рыночная логика взаимозависимости не близка киберреалистам, так как они не верят в способность меж- дународных режимов строить эффективную защиту от киберугроз, а  также подозревают, что международные нормы и  институты за- щищают интересы отдельных акторов [Demchak, 2016]. Опасность, исходящая из киберпространства, позволяет говорить о необходи- мости ограничить свободное движение информации, а также оправ- дывает превентивные удары для защиты своих интересов [Nash, 2013; Deibert, 2009]. Важную роль в гонке вооружений для борьбы с  угрозами играет киберсила как инструмент увеличения возмож- ностей актора или как инструмент сдерживания. Общая стратегия ЕС в киберсфере укладывается в логику прагма- тичной ветви киберлиберализма. Развитие цифрового рынка оста- 107 ется одной из первостепенных целей политики кибербезопасности. Основной акцент сделан на стрессоустойчивости и сохранении до- верия к интернет-технологиям со стороны всех вовлеченных игро- ков71. ЕС ожидаемо концентрируется на выработке правил и норм, а также предпринимает усилия по минимизации вреда от практик тех акторов, которые пока не социализированы в общее норматив- ное пространство. Мы также наблюдаем некоторые признаки утопического взгля- да на киберпространство, которые проявляются в  расчете на воз- можности интернета как инструмента для продвижения ценностей свободы и демократии независимо от обществ, в которых использу- ется эта технология. Однако эксплицитные элементы утопического нарратива исчезают из более поздних документов, их сменяют более конкретные шаги по международному регулированию. Среди них — развитие программ кибербезопасности в третьих странах (особенно в соседних), двухсторонние контакты по этим вопросам, признание роли международного права в киберсфере, желание определять па- раметры его развития и сотрудничество с НАТО [Renard, 2018]. Нарратив утопистов уступает место избирательному либера- лизму [Smith, Youngs, 2018], а  иногда и  реалистической повестке. В  последние несколько лет ЕС активно прорабатывает докумен- ты, посвященные внешней стратегии кибербезопасности, которая включает сдерживание и оборону. Тем не менее сдерживание в ки- берсфере  — сложный концепт, который может интерпретировать- ся как с либеральной, так и с реалистической точек зрения. Как мы продемонстрируем ниже, ЕС вырабатывает свою уникальную кон- цепцию сдерживания через стрессоустойчивость. Активность России в киберсфере, как ее представляет ЕС, а так- же ухудшения отношений между акторами оказали первостепенное влияние на изменение и усложнение подходов Евросоюза к киберу- грозам. Относительно самой России ЕС не имеет последовательной линии поведения. Выделяются два направления. С одной стороны, Россия  — это часть решения проблемы кибербезопасности, по- скольку она присутствует в  глобальном пространстве, которое ЕС стремится регулировать. Всемирный режим в  киберсфере можно выстроить, только включив в него всех акторов. В этой логике у от- ношений Москвы и Брюсселя есть потенциал. К тому же Россия не является источником большинства атак, исполненных на террито- рии ЕС, как показывает статистика72. С другой стороны, существует представление о России как глав- ном нарушителе в киберпространстве, главным образом это след- ствие громких политических заявлений. И здесь полностью работа- 108 ет логика исключения. Несмотря на либеральную в целом повестку ЕС в сфере кибербезопасности, в отношении России отдельные по- литические акции конституируют дискурс отрицания и антагониз- ма. Используя термины постструктуралистов [Laclau, Mouffe, 1985, р. 128–129; Морозов, 2009, с. 64–67], можно отметить, что в дискурсе ЕС о киберсфере постоянно ставится знак равенства между Россией и атаками, хакерами, несвободой в интернете. Это полностью про- тивоположно тем цепочкам, которые выстраиваются в дискурсе для Европейского союза, в котором киберпространство приравнивается к свободе, нормам и правилам, экосистеме интернета, стрессоустой- чивости. Тем не менее полного отрицания также не происходит — ЕС склонен дифференцировать отношения. Согласно пяти пунктам, сформулированным Ф. Могерини по России в  2016  г. [Mogherini, 2016], Евросоюз намерен поддерживать российское гражданское общество, оспаривая таким образом доминирование официального дискурса Москвы. Проследим, как три подхода к кибербезопасности конкурирова- ли в документах ЕС. 3.3.2. Подходы к регулированию в официальных документах Евросоюза Наиболее важным документом, ознаменовавшим артикуляцию комплексного подхода к  кибербезопасности в  ЕС, стала Стратегия кибербезопасности 2013  г. Она была подготовлена совместно Ге- неральным директоратом Комиссии по коммуникации, контенту и  технологии (DG Connect), Генеральным директоратом по вопро- сам внутренних дел и миграции и ЕСВС. Стратегия выделяет пять векторов развития сферы: достижение киберстрессоустойчивости, снижение уровня киберпреступности, развитие киберсоставляющей политики безопасности и  оборо- ны, обеспечение промышленными и  технологическими ресурсами и развитие последовательной международной политики ЕС в обла- сти кибербезопасности с продвижением европейских ценностей73. Киберстрессоустойчивость, рассматриваемая в  Стратегии,  — это рыночный элемент европейской кибербезопасности, который иллюстрирует киберлиберализм. Меры, направленные на достиже- ние кибербезопасности как формы стрессоустойчивости, должны, согласно тексту, служить экономическому развитию стран-членов, а также качественному развитию внутреннего рынка. Такое видение подразумевает, что цель кибербезопасности состоит в  удовлетво- рении интересов бизнеса и  потребителей. Ориентированность ис- 109 ключительно на быстрый рост видится как парадигма, приведшая к неконтролируемому росту кибератак [Demchak, 2016]. Постепен- но вопросы создания общих правил игры, утверждение общих стан- дартов, а  также создание атмосферы доверия на рынке стали при- оритетными для Еврокомиссии. Согласно стратегическому центру Европейской комиссии, ошиб- ки прошлого можно исправить двумя способами. С одной стороны, можно придерживаться эволюционного подхода, постепенно «ла- тая возникающие дыры» и  отказываясь от устаревших подходов. С  другой стороны, возможна перестройка существующей системы с чистого листа, через применение инновационных подходов и ре- волюционных моделей, одной из  которых может быть стрессоу- стойчивость74. Комиссия в  лице DG Connect выступает основным инициатором киберстрессоустойчивости, которая подразумевает всесторонние меры75. Один из знаковых документов, подготовленных DG Connect, — это директива по сетевой и информационной безопасности 2016 г.76, ко- торая предписывает операторам и провайдерам критически важных сервисов сообщать о серьезных инцидентах национальным органам системы кибербезопасности. ЕАСИБ поддерживает Еврокомиссию в достижении киберстрессоустойчивости; оно работает над улучше- нием сетевой безопасности, уделяя внимание прежде всего координа- ции между акторами и развитию культуры кибербезопасности. Либеральный взгляд ЕС раскрывается через ценности, деклари- руемые в  стратегических документах по кибербезопасности. При- верженность Евросоюза принципам прав и свобод человека, либе- ральной демократии, многоакторности и  международного права проходит красной нитью через все документы о кибербезопасности. Для ЕС виртуальное пространство не отличается от реального по действию норм. Стратегия кибербезопасности подчеркивает, что киберпространство должно существовать согласно тем же законам и нормам, которые применяются в обычной жизни77. ЕС отказывается от создания корпуса новых международных правил, которые были бы посвящены исключительно киберсфере. Взамен Брюссель выступает за распространение существующих правил игры на киберсферу (при лидирующей роли ЕС) и принятие государствами самоограничений, чтобы избежать злоупотреблений технологиями. Другими словами, ЕС поддерживает создание атмос- феры доверия78 и  социализацию всех участников международного общества в рамках своих норм управления киберпространством. ЕС считает, таким образом, что акторы должны научиться существо- вать в новой сфере, и предлагает руководство по поведению в ней. 110 Примечательно, что в  дискурсе Еврокомиссии приверженность ценностям свободного киберпространства на международной арене была переосмыслена. Стратегия кибербезопасности в духе утопизма говорит о свободном интернете, который развивает политическую и  социальную вовлеченность, разрушает барьеры между государ- ствами, сообществами и гражданами, а также является инструмен- том демократических преобразований79. Сообщение Еврокомиссии 2014  г., посвященное управлению Глобальной сетью, отмечает, что свободный и открытый интернет способствует социальному и демо- кратическому прогрессу во всем мире80. Таким образом, как мини- мум до 2014  г. внешняя стратегия ЕС в  кибербезопасности делала упор на распространение своих ценностей без учета специфических условий в других странах. ЕС игнорировал тот факт, что его стрем- ление выстроить интернет как свободное пространство, площадку для инициативных граждан и  их диалога с  властью, сталкивается с альтернативными режимами. Последовало изменение стратегий ЕC на международной арене в  духе киберлиберализма. Вместо того чтобы видеть в  интернете своего союзника, Евросоюз в своей международной политике стал делать ставку на развитие кибербезопасности и стрессоустойчиво- сти в третьих странах. Согласно методическим рекомендациям Со- вета по увеличению киберпотенциала в  международной политике, усиление безопасности и  стрессоустойчивости других акторов на основе принципов свободного и открытого интернета ведет к усиле- нию стрессоустойчивости самого Европейского союза81. Однако взаимодействие ЕС в этом ключе с Россией весьма про- блематично. Евросоюз закрепил за Россией образ страны, исполь- зующей кибератаки в качестве потенциального инструмента поли- тического давления, приводя в пример события на Украине. Исходя из  зависимости киберпространства от социально-политической ситуации в  реальном мире, ЕС отказывает российской части ки- берсферы в возможности развития как устроенной по принципам, далеким от европейских, и на данный момент не способной на из- менения. Примечательно, что логика исключения не действует, когда дело доходит до классического для ЕС нормативного влияния. Значи- тельным элементом европейской стратегии кибербезопасности вы- ступают вопросы гармонизации законодательства, защита данных и  частной жизни граждан, а  также предотвращение киберпресту- плений через обнаружение и наказание злоумышленников. Ключе- вые акторы в  этой сфере  — Генеральный директорат по вопросам внутренних дел и  миграции, Генеральный директорат по правосу- 111 дию и защите потребителей, а также Европейский центр по борьбе с киберпреступностью в составе Европола. Самым известным нормативным актом, инициированным Гене- ральным директоратом по правосудию и защите потребителей, стал Регламент по защите персональных данных82, вступивший в  силу в 2018 г. Он утвердил принцип свободного перемещения информа- ции между странами-членами. Кроме того, новацией стало обяза- тельство операторов персональных данных предусматривать необ- ходимые меры по их защите, а также информировать органы власти о  нарушениях конфиденциальности. Данный регламент оказал се- рьезное влияние на деятельность российских компаний, каким-ли- бо образом оперирующих данными европейских граждан, включив в  итоге Россию в  сферу нормативного воздействия. Проблемным моментом такого включения представляется вынужденная пассив- ная позиция России, которая становится объектом чужих практик. Наказание, определяемое через неотвратимость и верховенство закона, первостепенно для ЕС как для сторонника либерализма и  регуляторного сценария. Для достижения этой цели продолжа- ется выработка регуляторных норм, направленных на совершен- ствование сотрудничества и обмена информацией, а также на ра- боту со специфическими преступлениями киберсреды. Инстру- мент наказания подконтролен ЕС и странам-членам лишь отчасти. Раскрытие преступлений в  киберсфере осложняется проблемой атрибуции, то есть частой невозможностью установить источник атаки [Nye, 2016/2017]. Большинство мер, которые исторически разрабатывал ЕС ради предотвращения киберпреступлений, отве- чают только регулярным вызовам со стороны негосударственных акторов. Однако документы, принятые после 2017 г. (например, За- ключение Совета об инструментах кибердипломатии83, резолюция Европарламента по отношениям России и ЕС84), призывают стра- ны-члены к большей последовательности в санкциях против госу- дарственных акторов. Ухудшающаяся ситуация с  использованием интернет-техноло- гий в преступных целях заставила ЕС сбалансировать свою полити- ку. Постепенно выкристаллизовываются элементы реалистического подхода с  включением сфер безопасности и  обороны в  киберсферу на уровне ЕС. С увеличением количества кибератак и ростом ущер- ба от них стала очевидной небезопасность киберинфраструктуры, особенно в условиях взаимозависимости. Свою роль сыграли и по- литически мотивированные инциденты, «громкие» атаки со стороны России. Повышенное внимание к угрозам наметилось у всех акторов ЕС, включая наиболее рыночно ориентированные структуры Евро- 112 пейской комиссии85. Сама Комиссия в лице Генерального секретариа- та, а также ЕСВС, Совет и Европарламент вырабатывают документы, направленные на сдерживание, оборону и кибердипломатию. В целом киберреализм прослеживается в дискурсе ЕС в несколь- ких аспектах. Во-первых, это явление проявляется в необходимости развивать собственные технологии. В  более ранних актах (Стра- тегия кибербезопасности, Рамочный документ по киберобороне 2014 г., документы стратегии цифровизации86) это стремление носит сдержанный характер, скорее подразумевающий желание совершен- ствовать работу общего рынка. С 2017 г. импорт иностранных тех- нологий уже рассматривается как зависимость и угроза87. В 2018 г. Ж.-К. Юнкер инициирует создание Европейского центра компе- тенции для аккумуляции промышленного, технологического и  ис- следовательского потенциала Союза в киберсфере88. Институты ЕС обращают внимание на технологическое отставание стран-членов, что приводит к  зависимости ЕС от иностранных технологий. Де- путаты Европарламента отмечают, что Китай может использовать свою продукцию для нелегального сбора данных на рынке ЕС89. Во- вторых, ЕС артикулирует необходимость стратегий киберобороны (активной обороны [Ratas, 2017]) и сдерживания, а также последо- вательных политических шагов в отношении агрессора с возможно- стью применения санкций. Бóльшая часть документов, работающих с политическими угрозами, появляется в 2017–2019 гг. В Сообщении Еврокомиссии 2017  г. по стрессоустойчивости «Стрессоустойчивость, сдерживание и оборона» ЕС определяет ки- берпространство со вполне реалистических позиций, говоря о нем как еще об одной операционной сфере наравне с землей, воздухом и морем. Стратегия сдерживания, которую ЕС развивает в данном документе, представляет собой баланс между либеральным и  реа- листическим подходами. Хотя само содержание документа остается в высокой степени либеральным90. Оборона может осуществляться в ЕС в основном за счет ресур- сов стран-членов, где самому Евросоюзу отведена координацион- ная или совещательную роль. Само по себе осуществление обороны в  киберсфере выглядит сомнительным и  малоэффективным из-за невозможности предсказать все сценарии атаки и возможные угро- зы, которые могут исходить от любого актора в любое время [Nye, 2016/2017]. Вся стратегия обороны, появляющаяся в  текстах ЕС, упирается в  его фактические возможности. Одним из  инструмен- тов кибероброны в  Евросоюзе могут быть проекты по постоянно- му структурированному сотрудничеству (когда не все государства ЕС участвуют в  инициативах). Однако вовлечение в  них лишь ча- 113 сти членов еще меньше способствует выработке единой позиции [Barrinha, 2018]. В то же время Евросоюз обладает ресурсами осуществления альтернативой стратегии обороны через стрессоустойчивость  — посредством внутренней готовности к  атаке и  умению восстанав- ливаться. Стрессоустойчивый актор по своей сути готов к  атаке, поэтому ее эффективность снижается. Оборона через стрессоустой- чивость позволяет ЕС развивать свой потенциал, оставаясь верным либеральным принципам. Таким образом, киберлиберализм остается доминирующей стратегией ЕС. Однако ухудшение отношений с Россией и особен- но громкие кибератаки 2017–2018  гг. способствовали выбороч- ному обращению ЕС к  практикам киберреализма. Ярким прояв- лением реалистической логики стал поворот Европейского союза к протекционизму в разработке кибертехнологий. Стратегия сдер- живания ЕС, на первый взгляд заявленная с  реалистичных пози- ций, следует устоявшейся логике либерализма. Евросоюз также обращается к концепции стрессоустойчивости, добавляя ее в дис- курс о киберобороне как компромисс между реализмом и либера- лизмом. 3.3.3. Концепция стрессоустойчивости в контексте кибербезопасности Евросоюза Использование концепции стрессоустойчивости в стратегиях ЕС по кибербезопасности имеет следующие смыслы. Во-первых, стрессоустойчивость может выступать стратеги- ей обеспечения общей безопасности Евросоюза. С одной стороны, стрессоустойчивость заявляет о  себе в  духе реалистической пара- дигмы. Реалистический подход проявляется в  стремлении ЕС ис- пользовать стрессоустойчивость как стратегию сдерживания в ки- берсфере, как элемент обороны. Стрессоустойчивая инфраструк- тура, как и стрессоустойчивость граждан и бизнеса к кибератакам, могут снизить ущерб и демотивировать агрессора, заставив его при- бегать к  альтернативным вариантам поведения или другим мерам воздействия, нежели кибератаки. С другой стороны, парадоксальным образом стрессоустойчи- вость выступает как альтернатива киберреализму, который ценност- но не близок ЕС и который сложно воплотить на деле. Большинство инструментов, имеющихся в  распоряжении ЕС де-факто, уклады- ваются именно в  либеральный нарратив, поскольку киберреализм предполагает компетенции в  обеспечении жесткой безопасности, 114 принадлежащие странам-членам. Стрессоустойчивость выступает как иной вариант действий. Имея дело с  киберугрозами, при слабости конвенциональных стратегий сдерживания ЕС вынужден прибегать к стрессоустойчиво- сти. По мнению Дж. Кристу и М. Кавелти [Christou, 2016; Dunn Cavelty, 2018], она может стать той стратегией, которая способствует станов- лению ЕС как киберсилы, использующей наиболее выигрышные сто- роны киберлиберального нарратива: приверженность ценностям, многоакторность, прозрачность, открытость и  уважение междуна- родного права. ГСЕС говорит, что мягкой силы больше недостаточно для успешной внешней стратегии91. Возможно, киберсила, основан- ная на стрессоустойчивости, была бы для ЕС более эффективной. Во-вторых, дискурс о стрессоустойчивости в ЕС органично укла- дывается в  либеральный нарратив. В  частности, стрессоустойчи- вость — это одна из стратегий развития цифрового рынка. Так как вопросы кибербезопасности проникли практически во все сферы регулирования общего рынка, то рост и конкурентоспособность бу- дут зависеть от соответствия игроков и их продукции требованиям кибербезопасности, а также способности правоохранительных ор- ганов обнаруживать и наказывать преступников. В-третьих, стрессоустойчивость также является частью либе- ральной стратегии международной политики ЕС, ориентированной на извлечение выгод от глобальной взаимозависимости. Мы видим, что Евросоюз отказался от киберутопизма. Для успешного взаимо- действия с партнерами ЕС вынужден использовать косвенные меры, то есть развивать их потенциал стрессоустойчивости, признавая одновременно наличие единой системы между ними и ЕС. Это дает возможность влиять не только на технические, но и на нормативные стандарты, одновременно укрепляя и кибербезопасность самого ЕС как следствие. Таким образом, стрессоустойчивость объединяет либеральный и  реалистический нарративы в  дискурсе ЕС о  кибербезопасности. Либеральная составляющая дискурса о  стрессоустойчивости про- является в желании ЕС достичь стрессоустойчивости и кибербезо- пасности через стандартизацию, сближение норм регулирования. Применение общих норм — это и повышение акторности ЕС. В то же время стремление ЕС сократить зависимость от иностранных поставщиков кибертехнологичной продукции, ограничить доступ к  своей инфраструктуре является реалистическим механизмом. А значительное влияние внешнего для ЕС контекста мировой поли- тики в виде участившихся кибератак становится стимулом для об- ращения к менее привычным для ЕС стратегиям. 115 *** За последние несколько лет кибербезопасность стала одной из главных тем в повестке ЕС. Не последнюю роль в актуализации темы сыграли кибератаки, коммерчески и  политически мотивиро- ванные. Источником нескольких громких инцидентов, по мнению ЕС, выступала Россия, которая постепенно приобрела статус не только источника угрозы, но и ценностно противоположной иден- тичности в дискурсе ЕС о кибербезопасности. Россия занимает двойственное положение. С одной стороны, она часть глобального киберландшафта и, следовательно, необходимый элемент для глобального регулирования. С другой — деятельность страны на международной арене заставляет ЕС отказаться от по- пыток взаимодействия и  даже намеренно вытолкнуть Россию за пределы своей деятельности. Стратегия включения работает толь- ко в рамках одностороннего нормативного влияния ЕС на Россию, но такой подход, естественно, не устраивает Москву. Не имея возможности изолироваться от киберугроз, Евросоюз вынужден разрабатывать специфические стратегии повышения своей кибербезопасности. Либеральная стратегия работы с  кибер- сферой является доминирующей. Она подразумевает выработку общих правил, ценностный подход и сотрудничество. Тем не менее серьезность угроз заставляет Евросоюз сохранять равновесие сил за счет включения элементов киберреализма. Наиболее продуктивной становится концепция стрессоустой- чивости, которая оказывается на стыке либерализма и  реализма. Стрессоустойчивость выступает не только в  либеральном ключе (как способ развития цифрового рынка или развития присутствия ЕС на мировой арене), но и как альтернатива сдерживанию и обо- роне. Последние термины ассоциируются с жесткой безопасностью, не свойственной ЕС на наднациональном уровне. Г л ава 4 СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ В ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКЕ СОСЕДСТВА § 4.1. Общие аспекты на южном и восточном направлениях Понятие «стрессоустойчивость» заняло важное место в Европейской политике соседства (ЕПС) еще во время ее пересмотра в 2015 г. — за год до публикации ГСЕС. Процессы в соседних с Евросоюзом реги- онах стали одним из ключевых факторов появления терминологии стрессоустойчивости в его внешней деятельности. Регионы соседства находились и в фокусе предыдущего стратеги- ческого документа 2003 г. Уже в тот период в Брюсселе декларировали зависимость безопасности Евросоюза от внешних факторов. В 2004 г. состоялся официальный запуск ЕПС, призванной способствовать формированию по периметру ЕС таких границ, которые не стали бы новыми разделительными линиями для стремящихся к тесному взаи- модействию с ним государств. Одновременно ЕПС должна была стать инструментом трансформации соседей в соответствии с заданными Брюсселем ориентирами. Это должно было содействовать формиро- ванию более безопасных и ориентированных на углубленное сотруд- ничество с ЕС регионов соседства — на юге и востоке. Последующие годы продемонстрировали взаимосвязь безопасно- сти объединенной Европы и ситуации в сопредельных государствах и  регионах. При этом ЕПС и  другие односторонние инициативы Брюсселя не смогли предотвратить возникновение очагов нестабиль- ности по периметру ЕС. Противоречивость ситуации заключается еще и в том, что сам Европейский союз, принимая определенные ре- шения, провоцировал возникновение сопутствующих им рисков. Ос- новным драйвером таких решений стала позиция, согласно которой у  ЕС есть особая миссия по преобразованию мира и  ограничению глобализации моральными рамками1. На деле такие усилия подчас носили характер бескомпромиссного продвижения той модели, кото- 117 рую в Брюсселе считали единственно верной — подтвердившей свою успешность на примере построения объединенной Европы. В рамках данной главы попытаемся выявить специфику про- никновения стрессоустойчивости в  повестку ЕПС, включая ее ме- сто в непрекращающемся процессе реформирования политики со- седства, а  также подойдем к  исследованию стрессоустойчивости с  позиций восточного и  южного измерения ЕПС (см. §  4.2 и 4.3). Анализ структурирован не столько хронологически, сколько про- блемно. Выделены те особенности эволюции ЕПС, которые важны с точки зрения стрессоустойчивости. Без характеристики эволюции невозможно оценить инновационность этого понятия в  политике соседства. Этот анализ тем более необходим, что, по нашей рабо- чей гипотезе, стрессоустойчивость пока мало изменила некоторые фундаментальные особенности ЕПС. Политика соседства задолго до включения стрессоустойчивости демонстрировала ряд проблем, которые релевантны и для анализа этой концепции. Поэтому пять выделяемых нами черт ЕПС послужат аналитической рамкой для последующего определения места стрессоустойчивости в политике соседства в целом. Мы рассмотрим, как влияет включение стрессо- устойчивости в политику соседства на ее устойчивые черты, и сде- лаем промежуточные выводы в этом отношении. С учетом этих вы- водов в двух следующих главах будут более подробно проанализи- рованы пять черт ЕПС на юге и востоке. 4.1.1. Эволюция политики соседства: от «Большой Европы» до 2015 г. В момент запуска ЕПС в  2004  г. Евросоюз оптимистичнее оцени- вал положение в соседних странах, чем в 2015 г., когда было резко расширено применение категории «стрессоустойчивость». Однако с  поправкой на это ниже мы покажем, что задачи ЕПС и  ее черты до 2015 г. все же не отличались коренным образом от тех, которые проявляются после проникновения стрессоустойчивости в эту по- литику. На старте ЕПС для новых соседей была выдвинута формула «Все, кроме институтов» [Prodi, 2002]. Ее суть заключалась в том, что Ев- росоюз не готов рассматривать вопросы членства, но  предлагает максимальное сближение в  сфере экономики, торговли, безопас- ности для тех государств, которые разделяют с ЕС общие ценности и продвигаются по пути обозначенных им реформ2. Вопрос прове- дения реформ по западным рецептам3 остался, как и раньше, клю- чевым элементом взаимодействия ЕС с соседями. Пространство со- 118 седства, или «Большая Европа» (Wider Europe), как планировалось, должно было стать регионом процветания и  сотрудничества под эгидой ЕС, тем самым внося вклад в его собственную безопасность. ЕПС должна была решить несколько взаимосвязанных задач. Во- первых, структурировать окружающее ЕС пространство, отделив, например, страны, имеющие перспективы членства в  среднесроч- ной перспективе, от других групп соседей; упорядочить и система- тизировать применяемый к разным категориям соседей инструмен- тарий. Во-вторых, влиять на направления трансформации соседних регионов таким образом, чтобы, не принимая на себя излишне об- ременительных в свете расширения 2004 г. обязательств, обеспечить самому ЕС благоприятное внешнее окружение, не представляющее угроз безопасности. В-третьих, связать внутреннюю консолидацию европейского проекта с его внешним измерением. Россия отказалась от участия в ЕПС, настаивая на особом статусе стратегического партнера, а не объекта политики. Появление поли- тики соседства было встречено без энтузиазма не только Россией, но и многими другими соседями ЕС. Критика заключалась в незна- чительном преимуществе ЕПС перед уже имевшимся на момент ее запуска сотрудничеством. На юге уже шел Барселонский процесс, который, впрочем, очень медленно продвигался к намеченным це- лям. После того как в 1987 г. Европейские сообщества, которые были предшественником ЕС, отклонили заявку на членство от Марок- ко, граница Евросоюза на юге была четко проведена, южные пар- тнеры практически потеряли перспективу членства. Ее отсутствие серьезно снижало стимулы для сложных и  непопулярных реформ у  партнеров Европейского союза. Граница ЕС на востоке не столь фиксирована и  способна сдвигаться под воздействием различных обстоятельств, однако и здесь, несмотря на призывы Европарламен- та4, отдельных политиков (например, бывшего президента Польши А. Квасьневского, министра иностранных дел Дании П. С. Меллера) и  партий (Свободная демократическая партия ФРГ), четкие пер- спективы членства ни один восточный партнер не получил. В результате эволюция политики соседства во многом представ- ляла и  до сих пор представляет из  себя попытки Брюсселя внести в нее такие изменения, которые отвечали бы высказываемым пре- тензиям, при этом не изменяя принципиальным образом ее сущ- ности. Продолжением этого стали инициативы ЕС по стрессоустой- чивости. Эволюция ЕПС до 2015  г. прекрасно показала проблемы, которые стрессоустойчивость теоретически могла бы смягчить. Это односторонний характер политики ЕС; его нормативное лидерство; геополитическая логика Брюсселя; существенные различия между 119 соседними странами; проблема баланса между взаимодействием ЕС с государствами и с гражданскими обществами соседей. Рассмотрим эти пять черт ЕПС. Итак, политику ЕС в  отношении соседей часто критикуют за односторонний характер. Несмотря на то что формально отноше- ния с каждым из соседей строятся на основе партнерства, де-факто повестка дву- и многостороннего сотрудничества формирует Брюс- сель. Яркий пример дают политические документы, определяющие приоритеты сотрудничества между сторонами в  рамках ЕПС. За- ключаемые Евросоюзом с  каждым из  соседей планы действий5 на деле представляют пространный перечень реформ, которые госу- дарство обязалось провести, с  тем чтобы перейти на следующий уровень взаимодействия с ЕС, например перейти к переговорам по формированию зоны свободной торговли или по введению безвизо- вого режима. Такой же была и ситуация с повестками ассоциации — документами, заменившими планы действий в  отношениях между ЕС и отдельными соседями. Не случайно общим местом в академических исследованиях ЕПС стал взгляд на нее через призму иерархичных и асимметричных от- ношений между ЕС и соседями, в которых их подчиненный статус скрывается за либерально-демократическим дискурсом всей поли- тики. За соседями закрепляется роль «неоднозначного и  переход- ного другого», принимающего повестку, предлагаемую Брюсселем, либо сопротивляющегося ей [Horký-Hlucháň, Kratochvíl, 2014]. Ев- росоюз не раз пытался скорректировать этот дисбаланс на словах. Так Союз для Средиземноморья, созданный в 2008 г., основывается на идее «со-владения» (co-ownership), имеет сопредседателей с обе- их сторон6. В 2015 г. Еврокомиссия и Высокий представитель по ино- странным делам и политике безопасности предложили ввести прин- цип совместного владения (mutual ownership) ЕС и соседей в опреде- лении приоритетов сотрудничества. Также было решено отказаться от односторонних форматов оценки прогресса соседей в имплемен- тации планов действий и повесток ассоциации7. Тем не менее такие косметические изменения не умерили крити- ку. В частности, отмечалось, что действия ЕС следует понимать как своеобразную практику непрямого управления, а  не равного пар- тнерства. Суть такого внешнего управления (external governance) за- ключается в  распространении норм права ЕС на управляемых без непосредственного их участия в выработке соответствующих актов или в институтах ЕС [Lavenex, 2004]. Перспективы членства партне- ров в обозримом будущем отсутствовали. Акцент Брюссель сделал на попытках вызвать у  соседей материальную заинтересованность 120 в предметном сближении с ЕС. В частности, в 2011 г. в ЕПС был вне- дрен подход «Больше за большее» (More-for-more approach). В соот- ветствии с ним для стран, демонстрирующих более высокие темпы сближения с ЕС, нежели их соседи по региону, предусматривалось увеличение финансирования8. С концепцией внешнего управления тесно связана еще одна черта политики соседства, состоящая в нормативном лидерстве ЕС. Как нормативный лидер, Европейский союз некритически пытается рас- пространять собственные нормы на соседние территории. Отноше- ния ЕС с  соседями во многом повторяют (в  современных формах) отношения империи и  колоний. При этом нормы экспортируются в соседние страны в той форме и степени, в которой это служит для удовлетворения интересов лидера в  стабильности, экономической выгоде, а  также в  укреплении собственного нормативного имиджа (схожий анализ в  терминах нормативного империализма см.: [Del Sarto, 2016; Paenke, 2015]). Такой подход, впрочем, реализовывался не без проблем в обоих регионах соседства — и южном, и восточном. На юге в ряде случаев наличие нормативной повестки обеими сторонами симулировалось [Paenke, 2015]. На отношения ЕС с эти- ми партнерами оказывало особое влияние наследие европейского колониализма [Del Sarto, 2016, p. 218; Fawcett, 2018]. По сути, иерар- хические элементы в подходе ЕС сохранялись. При этом опасения ЕС относительно обвинений в  неоколониализме могли стать до- полнительным фактором колебаний в  последовательном распро- странении им своих норм на юге. На восточной границе давление ЕС в  вопросах принятия европейских норм соседями было более жестким. По всей видимости, этому способствовала уверенность Брюсселя в принадлежности восточных соседей к Европе, а также декларирование многими из них европейской интеграции в каче- стве цели государственной политики. Однако здесь и  на уровне элит, и на уровне обществ восточных соседей не существовало еди- ного мнения. Этому способствовало и то, что нормативное лидер- ство ЕС столкнулось на пространстве Восточного соседства с аль- тернативой в лице России и ее проектов, например ЕАЭС [Paenke, 2015] (см. также § 4.2 и 5.2). С этим связана следующая особенность политики ЕС в отноше- нии соседей: противоречие между внешней нормативной составля- ющей ЕПС, отвергающей конфликт и экспансию, и ее реализацией в  духе классической геополитики [Саква, 2017]. Сложилась пара- доксальная ситуация, когда геополитика и терминология сфер вли- яния, от которой в Брюсселе и ведущих странах-участницах стара- лись дистанцироваться, приписывая их исключительно российской 121 политике [Merkel, 2014], находили свое явное отражение в практике самого Евросоюза [Horký-Hlucháň, Kratochvíl, 2014, p. 265]. На восточном направлении геополитизации способствовал сам формат географического продвижения ЕС и НАТО на восток, а так- же сопротивление этому процессу со стороны России. На юге, в от- личие от востока, геополитические подходы не реализовывались через расширение. Однако геополитическая логика проявлялась во взгляде на соседей как на некую буферную зону, призванную быть придатком ЕС, обслуживающим интересы Евросоюза, но не рассма- триваемым в качестве полноценной его части [Del Sarto, 2016, p. 221]. Геополитическая конкуренция с другими акторами, хоть и не была столь отчетливо выражена, как на востоке, где имелся оппонент ЕС в лице России, и не касалась столь отчетливых альтернатив (участие либо в проектах ЕС, либо в проектах, поддерживаемых Россией), тем не менее присутствовала [Fawcett, 2018]. Еще одна характерная черта ЕПС касается серьезных отличий не только между восточным и южным соседствами, но и между от- дельными государствами каждого из регионов. Это отмечалось с са- мого начала. В частности, наличие существенных различий между соседями ЕС закреплено в  виде принципа дифференциации еще в первом сообщении Комиссии по политике соседства. Оно обосно- вывалось не внутренними различиями и  особенностями регионов и государств, а их разным прогрессом в отношениях с ЕС. Напри- мер, указывалось, что восточные соседи, в отличие от Южного Сре- диземноморья, до сих пор не имеют преференциальных торговых соглашений с ЕС9. Различия между соседями устанавливались в за- висимости от динамики и содержания их отношений с Евросоюзом. В соответствии с этой логикой из полноценного участия в полити- ке соседства уже на ее старте были исключены Беларусь и Ливия10. Брюссель пытался таким образом демонстрировать свое серьезное отношение к  вопросам демократии и  прав человека [Трещенков, 2013, с. 311]. Постепенно ЕПС эволюционировала в сторону большего обосо- бления двух измерений. Одной из  причин были разные интересы Евросоюза на двух направлениях. Другой  — различия между чле- нами самого ЕС: для государств Западной и  Южной Европы при- оритетным был южный вектор, для стран Центральной, Восточной и Северной Европы — восточный. Ключевыми новациями созданного в 2008 г. Союза для Средизем- номорья должны были стать уже отмечавшееся совместное участие государств ЕС и  партнеров в  сотрудничестве, сопредседательство, проведение саммитов раз в два года и в целом повышение уровня со- 122 трудничества, работа над конкретными проектами, в которых могли бы участвовать не все, а лишь заинтересованные государства11. На первый взгляд, Союз должен был подчеркнуть особенности южного соседства, а  реализация проектов только заинтересованными сто- ронами  — учесть потребности отдельных государств и  сообществ на юге. При этом сохранялось многостороннее измерение сотруд- ничества. Тем не менее в  проекте было несколько проблем, что не позволило лучше учесть специфику юга. Во-первых, в Союз вошли 43 очень разнородных государства: помимо всех членов ЕС и пар- тнеров по ЕПС (Ливия — наблюдатель) это Монако, страны с пер- спективой членства в  ЕС (Албания, Босния и  Герцеговина, Черно- гория, Турция) и  Мавритания, отношения с  которой ЕС строит в рамках политики развития. Очевидно, что для стран, стремящих- ся к  вступлению в  ЕС, проект не представлял большого интереса. Ограниченные выгоды увидел для себя и экспортер углеводородов Алжир. Показательна была резкая критика ливийского лидера Му- аммара Каддафи, чьи панафриканские, панарабские и панисламские геополитические устремления вступали в  конфликт с  Союзом для Средиземноморья [Troudi, 2016]. Поскольку Союз основан на принципе консенсуса12, это пред- сказуемо ведет к провалам в его работе, особенно многосторонней, из-за конфликтов между его членами. В неблагоприятной политиче- ской и военной обстановке все выгоды, получаемые от реализации конкретных проектов, могут быстро сводиться на нет. Риториче- ски Союз для Средиземноморья лишил ЕС роли очевидного лиде- ра в развитии сотрудничества по сравнению с предыдущим форма- том  — Евро-средиземноморским партнерством. На деле, конечно, асимметрия в отношениях с югом сохранилась. Кроме того, вопреки изначальной идее, вместо двух лидеров (с  севера и  юга) в  Союзе для Средиземноморья нет ни одного: ЕС перестал им быть, а на юге аналога так и не возникло. По сравнению с предыдущим форматом партнерства концентрация Союза на про- ектах в  узких сферах отрывала его от проблем демократии и  прав человека [Catalano, Graziano, 2016, p. 370; Troudi, 2016]. Это, с одной стороны, указывало на очередной откат ЕС от продвижения сво- их норм. С другой — это отрывало Союз для Средиземноморья от имевшихся в регионе запросов. Лишь небольшое время спустя здесь начались масштабные революционные потрясения. На востоке под воздействием российского фактора и  при лоб- бировании со стороны Польши состоялся запуск Восточного пар- тнерства (ВП). Поскольку процесс его трансформации из шведско- польской инициативы в официальную часть Европейской политики 123 соседства совпал с  российско-грузинским конфликтом 2008  г., то в  концепции и  дизайне ВП возобладала конкурентная составляю- щая. Институционализация восточного измерения ЕПС происходи- ла в ситуации явного стремления значительной части представите- лей Евросоюза отгородиться от России буферной зоной ориентиро- ванных на сближение государств. Новацией ВП стало введение многостороннего измерения. Идея заключалась в том, чтобы стимулировать такое многостороннее со- трудничество между восточными партнерами, которое бы ориенти- ровало их на сближение с ЕС13. Были сформированы такие инсти- туты, как саммиты ВП, совещания министров, четыре тематические платформы14, Форум гражданских обществ, Межпарламентская ассамблея, Бизнес-форум и Молодежный форум. Эти многосторон- ние институты были жестко привязаны к  повестке, определяемой Брюсселем. Например, представители ЕСВС и Еврокомиссии гото- вят повестку заседаний платформ Восточного партнерства и пред- седательствуют на них15. Как и на юге, существенным препятствием на пути реализации многостороннего измерения стали конфликты между отдельными восточными партнерами (например, между Ар- менией и Азербайджаном). Еще одна особенность ЕПС  — проблема поиска Евросоюзом ба- ланса между взаимодействием с правящими элитами и поддержкой ориентированных на сближение с ЕС социальных групп внутри го- сударств-соседей. Для ЕС как актора, придающего большое внима- ние проблематике демократического дефицита, подотчетности пра- вительств обществу и  социальной солидарности, взаимодействие с  гражданским обществом соседних государств естественно, осо- бенно если политические режимы этих государств Брюссель харак- теризует как репрессивные, имея в виду авторитарные режимы, пода- вляющие несанкционированную политическим руководством обще- ственно-политическую активность в стране. При этом закономерно, что в самих странах — соседях ЕС (в особенности если их политика не предусматривает тесного сближения с Евросоюзом) такое взаимодей- ствие через голову правительства воспринимается как вмешательство во внутренние дела. На момент запуска ЕПС внимание ЕС к граждан- скому измерению взаимодействия с  соседями было ограниченным. Сотрудничество с  восточными и  особенно южными соседями с  са- мого начала предполагало укрепление межчеловеческих контактов и  продвижение демократических реформ, однако решение этих во- просов происходило в рамках взаимодействия с правительствами. Принципиальное влияние на корректировку подходов ЕС ока- зывали процессы в  самих соседних странах. Речь идет об обще- 124 ственных протестах, приведших к  смене политических режимов в ряде государств. Первая волна пришлась на восточную границу ЕС (Грузия в 2003 г., Украина в 2004 г., Молдова в 2009 г.). Эти собы- тия были восприняты в ЕС как показатель того, что народы сосед- них государств подчас больше, чем правящие элиты, настроены на реализацию в своих странах европейской модели. Далее последо- вали события так называемой «арабской весны» к югу от Европей- ского союза. Под впечатлением от ее начального этапа, когда в ЕС еще преобладали оптимистичные настроения в  связи с  падением авторитарных режимов в  Северной Африке, были усилены про- граммы поддержки гражданского общества и  продвижения прав человека (например, Европейский инструмент демократии и прав человека16). Однако долгосрочные последствия вмешательства во внутренние процессы, происходящие в соседних государствах, еще предстояло осознать. Таким образом, ко времени проникновения стрессоустойчиво- сти во внешнеполитический дискурс ЕС Европейская политика со- седства, несмотря на регулярные попытки реформ, не смогла изба- виться от ключевых противоречий, характерных для нее с момента возникновения и  проистекающих из  самой ее сути. ЕПС продол- жала характеризоваться асимметричностью и  односторонностью. Более того, в  процессе эволюции она приобрела некоторые новые черты. Это ее геополитическая природа, проистекающая из  зало- женной в  ней логики нормативной экспансии и  раскрывающаяся в свете сопротивления этой экспансии со стороны других акторов. Различия между соседями ЕС учитывались не в плане их качествен- ной внутренней специфики, а  лишь с  точки зрения их сближения с ЕС, зачастую сугубо технического или поверхностного. Евросоюз слабо представлял себе роль, внутреннюю разнородность и непред- сказуемость гражданских обществ в странах-соседях. 4.1.2. Появление стрессоустойчивости в дискурсе Европейской политики соседства В 2015 г. председатель Еврокомиссии Ж.-К. Юнкер инициировал оче- редную реформу ЕПС, сформулировав ряд вопросов для публичных консультаций17. В итоговом сообщении 2015 г. появляется понятие «стрессоустойчивость»18. Рассмотрим, как оно соотносится с выде- ленными пятью характеристиками ЕПС. Иногда сама широта и про- тиворечивость понятия «стрессоустойчивость» позволяет говорить о том, что она может сочетать в себе старые черты ЕПС и определен- ные новации. Вместе с  тем зачастую обнаруживается, что видение 125 стрессоустойчивости ЕС не соответствует или даже противоречит доминирующим академическим концепциям стрессоустойчивости. Прежде всего, стрессоустойчивость сохраняет в  ЕПС первые две черты — односторонний характер и нормативное лидерство Европейского союза. Стрессоустойчивость в  версии ЕС прекрасно демонстрирует эти две черты в связке: ее внедрение во многом явля- ется односторонней инициативой с ярко выраженной нормативной нагрузкой. Инициировал введение этой категории ЕС, а не его сосе- ди. Вместе с тем, категория «стрессоустойчивость» пока употребля- ется весьма редко в документах по ЕПС. Говорить о большом инте- ресе со стороны партнеров или о каких-либо преимуществах, кото- рые эта стратегия может привнести в жизнь соседних государств, не приходится. В сообщении 2015 г. стрессоустойчивость упоминается около десятка раз, но укрепление стрессоустойчивости соседей по- дается исключительно в контексте проведения политических и эко- номических реформ, согласованных ранее; направление их задано Евросоюзом. Аналогична ситуация с тезисами о совместном с каж- дым партнером владении повесткой сотрудничества и о дифферен- циации подходов к разным странам. Разработка ГСЕС стала ответом Брюсселя на многочисленные и  разноуровневые вызовы (см. также §  2.2). Особое место в  этом ряду заняли события на пространстве южного и восточного сосед- ства. На юге недооценка последствий вмешательства во внутрипо- литические конфликты привела в ряде случаев к разрастанию граж- данского противостояния и гуманитарному кризису. Авторитарная стабильность сменилась хаосом, а  регион начал экспортировать в Европу те проблемы и угрозы, которые ранее удавалось с перемен- ным успехом сдерживать (нелегальная миграция, терроризм и т. д.). На востоке соперничество между Россией и  ЕС привело к  расколу региона общего соседства, кризису международных договоренно- стей, особенно в области безопасности. Глобальная стратегия безопасности Европейского союза должна была дать ответы на вопрос о  том, как Брюссель собирается пре- одолевать множественные вызовы. Соседям посвящен отдельный раздел, где указывается, что вложение средств в  укрепление госу- дарственной и  социальной стрессоустойчивости прилегающих на юге и  востоке стран отвечает интересам граждан ЕС, поскольку стрессоустойчивый сосед безопасен и не экспортирует угрозы в Ев- росоюз. Более того, стрессоустойчивость определяется в Стратегии как способность государств и  обществ проводить реформы, а  их цель  — построение демократического государства, характеризую- щегося доверием граждан к  политическим институтам, эффектив- 126 ным и ответственным управлением, а также устойчивым развитием. Стрессоустойчивость противопоставляется хрупкости (fragility). По мнению авторов документа, «репрессивные» государства в  долго- срочной перспективе хрупки, а демократии — устойчивы19 (см. так- же § 2.3). Итак, появление стрессоустойчивости в повестке отношений ЕС с соседями не отменяет принципиального акцента на проведении ре- форм, заданных Европейским союзом. Стрессоустойчивость также нормативно нагружена. Более того, в отличие от концепции норма- тивной силы, стрессоустойчивость четко разделяет источник норм (ЕС) и  их реципиентов, которые не могут стать равными ему (см. § 3.3). Употребление стрессоустойчивости исключительно в связке с реформами по западному образцу указывает также на использова- ние ЕС неолиберальной политической версии стрессоустойчивости, разрабатываемой и используемой отдельными государствами и ор- ганизациями [Трещенков, 2018; 2019а; 2019б]. При этом в  ЕПС стрессоустойчивость часто употребляется и в  связке со стабильностью. Согласно теории, это два разных каче- ства системы, на что указывал еще автор экологической концепции стрессоустойчивости Холлинг (см. [Holling, 1973]); тем не менее ЕС сближает их. Таким образом, стрессоустойчивость, вероятно, сохра- няет старые подходы ЕС, согласно которым соседи должны рефор- мироваться по образцу Европейского союза, кроме того подобные реформы приведут к долгосрочной стабильности. В ГСЕС и в  Сообщении 2015  г. развивается впервые высказан- ная в 2006 г. идея о том, что многие стоящие перед ЕС и его непо- средственными соседями вызовы не могут быть адекватно решены без привлечения так называемых «соседей соседей» [Lannon, 2016]20. Для восточного соседства это государства Центральной Азии, для южного  — пространство от Персидского залива до Центральной Африки. В  связи с  этим ГСЕС отдельно упоминает системы реги- онального сотрудничества, которые авторы стратегии также на- зывают региональными кооперативными порядками (co-operative regional orders). Так, на юге пространством для формирования тако- го потенциального режима названы Ближний Восток, Средиземно- морье и Африка21. На востоке речь идет о возможном сопряжении ВП с  проектами в  Центральной Азии. Идея укрепления стрессоу- стойчивости через поддержку формирования таких региональных порядков опять-таки основана на уверенности ЕС в  успешности собственного опыта и его однобокой трансляции. При этом региональные кооперативные порядки по периметру ЕС в идеале должны ориентироваться именно на европейскую мо- 127 дель. Альтернативы (например, ЕАЭС) не рассматриваются. Следо- вательно, стрессоустойчивость не преодолевает старую геополити- ческую логику ЕПС. Мышление в духе соперничающих геополити- ческих проектов и  буферных зон сохраняется. Усиленный акцент на «соседях соседей» может свидетельствовать лишь о разрастании геополитических устремлений Брюсселя, добавлении к  региону соседства очередного яруса, на который проецируются интересы и подходы ЕС. Здесь вновь встает и проблема пределов управляемости систем. Их развитие во многом непредсказуемо и вряд ли вписывается в ста- рые геополитические схемы. Границы систем подвижны, что подры- вает логику буферных зон. Можно, конечно, отметить вслед за Дель Сарто, что и современные империи обладают размытыми граница- ми: они, например, могут сохраняться для физических перемеще- ний, но не для перемещения норм [Del Sarto, 2016, p. 221]. Однако это не снимает проблемы контроля центром периферии, помимо того оспариваемой другими акторами, в  условиях непредсказуемости, которую постулирует стрессоустойчивость. Управлять с  помощью стрессоустойчивости тем более сложно, если учесть, что сама гео- политическая конфигурация систем, которые ЕС собирается укре- плять, не вполне ясна. В  дискурсе Евросоюза отмечаются и  стрес- соустойчивость самого ЕС, и его связи с внешним миром, и соседи, и «соседи соседей», а также государства и общества, то есть самые разные системы, в том числе очень масштабные. Введение понятия «стрессоустойчивость» можно считать при- знанием наличия существенных различий между соседями ЕС. Концепция стрессоустойчивости ориентируется на локальные ре- сурсы, что, в принципе, должно вести к учету специфики каждого соседа и ее поддержке22. Это вполне соответствует господствующим теориям стрессоустойчивости, в которых внутренние свойства си- стем считаются ключевыми, а возможности внешнего и шаблонного управления без учета местной специфики  — ограниченными. Од- нако и  здесь встает ряд вопросов. Признание специфики каждого соседнего государства декларировалось и ранее, но повлечет ли кон- цепция стрессоустойчивости реальный учет их качественных осо- бенностей? Как соотнести признание особенностей с нормативной повесткой ЕС? В чем смысл управления в единой ЕПС, если призна- ется, что каждый случай уникален и мало предсказуем? Пока же реализация инструментария ЕПС на юге и востоке про- должает осуществляться в  соответствии с  давно заданными ша- блонами реформ. Так, например, социально-экономические преоб- разования должны проводиться в соответствии с рекомендациями 128 МВФ, а  интеграция в  мировую торговлю путем членства в  ВТО. Реформа энергетики понимается через призму демонополизации и внедрения норм Энергетического сообщества. В административ- но-территориальном устройстве однозначно продвигается децен- трализация. Складывается ощущение, что Брюссель продолжает дифференцировать своих соседей, исходя не из  их внутренней специфики, устойчивых традиций и социальных практик, особен- ностей социально-экономического и  политического развития, а в зависимости от уровня их сближения с Евросоюзом и готовно- сти проводить продвигаемый им пакет реформ. Для всех соседей Евросоюза, в  принципе, предлагается один шаблонный путь по- литической и  экономической модернизации, привязанный к  за- падно-европейскому опыту послевоенной трансформации вкупе с современной повесткой Брюсселя. Различия понимаются как раз- ная готовность соседей проводить такую модернизацию. Те ресур- сы стрессоустойчивости восточных и  южных соседей Евросоюза, которые не вписываются в соответствующую повестку, даже если они составляют основу специфики того или иного соседа, исклю- чаются из расчетов. Наконец, еще одна особенность артикуляции стрессоустойчи- вости в  дискурсе политики соседства касается давней дихотомии между государством и  обществом. Следуя идее стрессоустойчи- вости, Брюссель все больше избегает противопоставлять общество и государство друг другу, делая акцент на необходимости достиже- ния в  соседних государствах эффективного общественного дого- вора. Таким образом, признается важность связей между разными частями сложных систем, которые осуществляют управление и под- держание государств, обществ и  сообществ23. Тем не менее пока сложно представить, как риторика о необходимости работать с раз- ными уровнями соседних социумов и помогать гармоничным отно- шениям между ними осуществится на практике. С одной стороны, вероятно, что ЕС, продолжая продвигать свою модель, по-прежнему (в отличие от правительств) будет ориентироваться на укрепление гражданского общества. Это будет и далее вызывать озабоченность во властных структурах многих стран-соседей. С  другой стороны, ЕС продолжает работать со многими правительствами, которые не вполне разделяют его нормы. Эти два аспекта показывают, что противоречивый подход ЕС, как и ранее, может вызвать антагонизм государства и  общества, а  не гармоничное взаимодействие. Кроме того, вероятно, сохранится крен в сторону «прозападных» (часто — лишь внешне) сил гражданского общества стран-соседей. Это при- ведет к игнорированию других важных социальных акторов. 129 Таким образом, анализ пяти характерных черт ЕПС через призму понятия «стрессоустойчивость» позволяет говорить о  тенденции его ассимиляции с уже имеющимися подходами. С другой стороны, внедрение стрессоустойчивости в  дискурс ЕПС еще не завершено. Концепция, по мнению ряда исследователей, все еще обладает опре- деленным трансформационным потенциалом. Например, Е. А. Ко- ростелева видит в стрессоустойчивости отражение поступательного процесса переосмысления Евросоюзом стратегии управления в ре- гионах соседства. Отказ Брюсселя от внешнего управления в  духе неолиберальной рациональности и от убежденности, что все угрозы можно предсказать, а  развитие соседей  — дистанционно контро- лировать, является залогом эффективности стрессоустойчивости в практике управления [Korosteleva, 2018]. Действительно, предыдущее развитие ЕПС все убедительнее де- монстрировало, что соседи ЕС обладают своей внутренней сложной динамикой, а также привлекают внимание других внешних игроков. Вполне возможно, что для ЕС стрессоустойчивость вообще является пограничным понятием (boundary object), позволяющим за счет раз- мытия концептуальной целостности осуществлять коммуникацию между разными акторами24 и сферами политики [Brand, Jax, 2007]. Однако у  использования таких широких понятий есть оборотная сторона. Часто их автор не может контролировать применение та- ких концептов в  силу самой их размытости. Эти понятия «пуска- ются в  самостоятельное плавание», которое иногда заканчивается тем, что они приспосабливаются другими акторами в своих целях, возможно, противоположных целям самого инициатора дискурса. Столь широкое и  противоречивое понятие, как «стрессоустойчи- вость», еще и указывающее на сложность мира, явно обладает таким потенциалом к реинтерпретации, в том числе если речь идет о Евро- пейском союзе (см.: [Juncos, 2018]). *** В целом анализ артикуляции стрессоустойчивости в  политике соседства дает хорошее представление о пределах и ограничителях способности ЕС к самокритике и к изменению подходов в отноше- нии третьих стран. Способность ЕС к самокритике и корректировке подходов оказывается весьма скромной. В последующих параграфах особенности артикуляции стрессо- устойчивости в политике ЕС относительно южных и восточных со- седей будут анализироваться с учетом следующих обстоятельств: 1. Весьма противоречиво влияние дискурса стрессоустойчиво- сти на ЕПС. С одной стороны, можно говорить о некоторых 130 небольших сдвигах в восприятии проблематики регионов со- седства (большее внимание к  внутренним ресурсам соседей, признание необходимости установления баланса между раз- личными уровнями управления — государством, обществом и местными сообществами). С другой стороны, содержатель- ная сторона сотрудничества изменилась мало. Его до сих пор предлагается строить на основе принятия странами-соседями обязательного пакета реформ, от реализации которых будет зависеть восприятие соответствующего государства Евросо- юзом как демократического и  стрессоустойчивого либо как хрупкого и репрессивного. 2. Отмечаются существенные различия в  восприятии ЕС юж- ного и  восточного соседства. Несмотря на то что отноше- ния с  государствами на юге начали развиваться задолго до окончания холодной войны, именно здесь Брюсселем была проведена четкая граница институциональной экспансии. Южное Средиземноморье потенциально является объектом распространения европейских норм, но  не признается гео- графической частью Европы. Граница на востоке, напротив, подвижна. В  начале 1990-х многим казалось, что она про- ходит по восточной границе Польши. Теперь и  Молдова, и  Украина, и  даже Грузия признаются частью Европы. Воз- можно, именно отнесение Евросоюзом восточных партнеров к европейской традиции влияет на более жесткие со стороны Брюсселя требования реформ и  нормативного сближения. Также имеет место явное восприятие проблем стрессоустой- чивости и ЕС, и восточных соседей через призму политики России как общей угрозы (см. также § 5.2). 3. ЕС проявляет европоцентризм в  отношениях с  соседями не только в  нормативном давлении и  односторонности, но  и в том, как он структурировал государства южного и восточ- ного соседства: не через призму их внутренних особенностей, а посредством объема и качества их отношений с объединен- ной Европой. Соответственно, Брюсселю важна не столько реальная внутренняя конфигурация соседних государств, существующие внутренние ресурсы, сколько их место в рей- тинге сближения с нормами ЕС. Такая дифференциация, иг- норирующая внутренние ресурсы стрессоустойчивости, не вписывающиеся в  представления ЕС о  «правильном» и  «не- правильном», не способствует эффективной работе по укре- плению стрессоустойчивости восточных и южных соседей. 131 4. В  Европейском союзе склонны расширительно определять состав регионов соседства, имеющих значимость для его без- опасности и  стрессоустойчивости. В  ГСЕС южное соседство простирается до Центральной Африки, а  восточное  — до Центральной Азии. 5. Понятие «стрессоустойчивость» в документах по отношениям ЕС с  соседями зачастую используется как синоним стабиль- ности, а четкая связанность с повесткой реформ по западному образцу придает понятию «стрессоустойчивость» политиче- скую окраску. В целом справедливым представляется утверж- дение об использовании стрессоустойчивости в качестве по- граничного понятия, облегчающего коммуникацию между различными сферами политики и акторами. Однако это скры- вает в себе и потенциал к оспариванию понятия другими ак- торами помимо представителей Европейского союза в рамках ЕПС (см., например, § 5.2). Пока не вполне ясно, является ли стрессоустойчивость понятием, которое позволит Евросоюзу выстроить более скоординированную и  сбалансированную политику, или оно направлено на сочетание несочетаемого и лишь обострит внутренние противоречия в ЕС и неадекват- ность его политики положению в соседних регионах. § 4.2. Специфика восточного направления С окончанием блокового противостояния восточная граница ЕЭС, а затем и Евросоюза оказалась более подвижной, чем южная. Про- странство европейской цивилизации никогда не ограничивалось Западной Европой, а государства Центральной и Восточной Европы восприняли распад социалистической системы как шанс «вернуться в Европу». Это происходило в формате присоединения к ЕС и дало возможность Брюсселю утвердиться во мнении о  безусловной успешности и привлекательности европейской модели для соседних государств. Расширения 2004 и 2007 гг. серьезно сдвинули границу Европейского союза на восток, охватив даже часть бывших совет- ских республик (страны Балтии). Некоторые другие государства региона (Украина, Молдова), ранее декларировавшие европейский выбор, ожидали, что следующими претендентами на вступление станут они. Впрочем, в Евросоюзе были не готовы рассматривать даже отда- ленные перспективы их членства, и европейские постсоветские стра- ны вместе с южными соседями были включены в ЕПС. Нахождение 132 в одной компании с южными соседями, границу с которыми ЕС про- вел давно, не предполагая расширения, вызывало у руководства не- которых восточных соседей, например Украины, недовольство [Тре- щенков, 2013, с. 121]. Тем не менее все более заметное давление со сто- роны России, а также привлекательность отдельных элементов ЕС для различных групп населения способствовало сохранению и даже укре- плению европейского вектора внешней политики этих государств. Российский фактор оказывал существенное влияние на динами- ку развития восточного измерения ЕПС. Более того, на современном этапе оценки, даваемые Брюсселем российской политике в регионе, стали одним из  факторов внедрения категории «стрессоустойчи- вость» во внешнеполитический дискурс Евросоюза, включая ЕПС. Политика России все чаще воспринимается Брюсселем в  качестве угрозы европейской безопасности (см. также главу 5). Существу- ет риск преобладания соответствующей тематики и в  подходе ЕС к укреплению стрессоустойчивости восточных соседей. Как уже упоминалось в § 4.1, наличие на восточной границе аль- тернативного Евросоюзу актора в лице России составляет характер- ное отличие восточного соседства от южного. Исторически нынеш- ние постсоветские республики долгое время находились в  зависи- мости от Москвы. По поводу того, можно ли считать эти отношения колониальными, нет однозначного мнения [Рябчук, 2013; Spivak et al., 2006]. Тем не менее отдельные элементы постколониализма про- являются и в восприятии Россией ближнего зарубежья, и в поведе- нии бывших постсоветских республик. Россия до сих пор является центром притяжения для многих государств региона25. Это обстоятельство является питательной почвой для популярного в  России представления о  способности Москвы представить свою альтернативную модель развития для государств постсоветского пространства. Отношения зависимости проявляются не только во взгляде Москвы на бывшие союзные ре- спублики, но и в их собственных стратегиях внешнеполитического поведения. Исторически укоренившиеся практики приспособления к  политике доминирующего центра соответствующие государства зачастую применяют теперь и в отношениях с ЕС. Евросоюз, в свою очередь, также переносит собственные постколониальные практики на отношения с  восточными соседями [Horký-Hlucháň, Kratochvíl, 2014], включая в число таких объектов и Россию. Стрессоустойчи- вость в этих условиях ЕС использует для поддержания его позиции нормативного гегемона в системе международных отношений [Ро- манова, Павлова, 2018, с. 83]. 133 4.2.1. Нормативная экспансия без географического расширения Как уже упоминалось, девизом Европейской политики соседства при ее запуске стала формула «Все, кроме институтов» [Prodi, 2002], пред- лагавшая сближение с ЕС в ряде областей без формального членства. На деле преимущество ЕПС перед тем, что уже реализовывалось или планировалось реализовать в  отношениях с  некоторыми восточны- ми соседями, было неочевидно. Так, например, с Украиной тематика создания зоны свободной торговли (ЗСТ) поднималась еще в Согла- шении о партнерстве и сотрудничестве (СПС) 1994 г.26 Политика со- седства нужна была самому ЕС, а не его соседям. С ними серьезным образом не обсуждалась ни ее концепция, ни основополагающие принципы. Процесс консультаций27 предполагал лишь внесение со- седями минимальных корректив, приемлемых для Брюсселя. Такова, например, идея с  вовлечением ЕС в  Приднестровское урегулирова- ние, предложенная Молдовой и поддержанная Украиной. Сами планы действий носили явно односторонний характер, фактически представляя собой перечень реформ, предлагаемых для безусловной реализации соседями. В дальнейшем такая формула по- вторялась неоднократно. Например, как только украинская сторона в 2010 г. снизила темпы переговоров по ЗСТ с Европейским союзом, последовало совместное письмо министров иностранных дел Чехии, Польши и  Швеции, в  котором указывалось, что к  зоне свободной торговли следует относиться как к  пакету необходимого законода- тельства и реформ, который Украина должна принять, а не вести по этому поводу переговоры [Силина, 2010]. Нормативное давление ЕС в  отношении восточных соседей под- питывается многими факторами. Один из них, отличающий восточ- ное измерение от южного, — принадлежность востока к европейско- му пространству, культурно и географически. О ней сами восточные соседи заявили, вступив в Совет Европы. Эту принадлежность при- знает и Брюссель, но принимает ее не как основание немедленно при- знать перспективы вступления стран Восточной Европы в Евросоюз, а как причину стимулировать этих партнеров к сближению с нормами и практиками ЕС. Не случайно при разработке инструментария ЕПС широко использовался опыт политики расширения [Трещенков, 2013, с. 48]. Несмотря на то что восточным соседям не предлагали четких перспектив членства, от них как от кандидатов ожидалось принятие всех предлагаемых Европейским советом реформ. Внедрение стрессоустойчивости в  дискурс ЕПС не решило про- блему предоставления перспектив членства, а лишь продолжило пре- 134 дыдущую практику ЕС. Стрессоустойчивость стала использоваться как дополнительный стимул для восточных соседей к нормативному сближению с ЕС, все так же без обещаний, что они станут его члена- ми. Более того, связь стрессоустойчивости и  ценностей демократии в  ГСЕС (см. также §  3.3 и 4.1)  демонстрирует, что Брюссель полно- стью сохранил и продвижение своей модели ценностей вовне. На это указывает и характер предлагаемых восточным соседям реформ. Он мало чем отличается от пакета преобразований, прописанного в пла- нах действий 2005 г. Стрессоустойчивость соседей предлагается раз- вивать опираясь в проведении реформ на лучшие практики ЕС28. В ключевом документе, определяющем конкретные задачи в Вос- точном партнерстве, стрессоустойчивость упоминается восемь раз. Основные приоритеты взаимодействия ЕС с восточными партнера- ми полностью повторяют классический набор направлений ЕПС об- разца 2004 г.: экономическое сотрудничество, эффективное управле- ние и институты, энергетика и транспорт, межчеловеческие контак- ты29. Впрочем, акценты в соответствующих направлениях все-таки расставлены немного иначе, чем раньше. Больше внимания уделено внутренним параметрам государств ВП и  их развитию, что явно стыкуется с  философией стрессоустойчивости30. Вероятно, в  ЕС все-таки готовы уделять внимание внутренним ресурсам стрессо- устойчивости восточных партнеров — по крайней мере, в тех слу- чаях, когда такие ресурсы не противоречат повестке реформ, про- двигаемой Брюсселем. 4.2.2. Односторонность подхода Евросоюза. Кто виноват? Односторонний характер ЕПС с момента ее оформления подвергал- ся критике и, несмотря на ряд косметических изменений, оказался одной из  самых устойчивых черт этого направления деятельности Брюсселя. Практика привязки приоритетов дву- и многостороннего сотрудничества с  восточными соседями к  повестке самого ЕС со- храняется и после появления стрессоустойчивости в дискурсе ЕПС. В энергетике от восточных соседей, декларирующих в числе приори- тетов европейскую интеграцию, требуется реализация положений Договора к Энергетической хартии, присоединение к Европейскому энергетическому сообществу, а также реализация принципов Энер- гетического союза. Лоббирование Евросоюзом формирования Меж- дународного уголовного суда приводит к внедрению соответствую- щих обязательств по ратификации Устава суда восточными партне- рами. Поддержка Брюсселем мер по борьбе с  изменением климата 135 (Киотский протокол, Парижское соглашение) является обязатель- ной и для соседей на востоке. Они остаются своеобразным внешним контуром распространения подходов и норм Брюсселя. Так, например, одной из ключевых тем среди приоритетов Вос- точного партнерства до 2020 г. стало обеспечение гендерного равен- ства и прав женщин в соответствии с Планом действий ЕС по ген- дерному равенству (EU Gender Action Plan)31. Несмотря на общую актуальность темы, самими восточными партнерами в  отношени- ях с ЕС она не поднималась. Более того, как показывают междуна- родные сравнительные опросы общественного мнения32, тематика гендерного равенства остается одним из  сюжетов, где ценности обществ восточных партнеров все еще сильно отличаются от желае- мого Брюсселем. Внедрение стрессоустойчивости не привело и к  изменению ме- ханизмов формирования повестки дня в отношениях Европейского союза с восточными партнерами. Так, например, в рамках многосто- ронних тематических платформ и  панелей ВП повестку заседаний продолжают определять Еврокомиссия и ЕСВС. Вместе с тем односторонность объясняется не только представ- лением о безусловной успешности и превосходстве европейской по- литической и социально-экономической модели. ЕС, будучи сложно организованной системой согласования разнообразных интересов внутри объединения, зачастую не может себе позволить проводить повторное их согласование еще и с третьими странами, в особенно- сти если они не обладают достаточным экономическим или полити- ческим весом. В трактовке ЕС принципиальные решения принима- ют в Брюсселе его члены и институты, а восточные соседи являются получателем рецептов, внешним флангом укрепления стрессоустой- чивости объединенной Европы. Определенную долю ответственности за то, что двусторонняя повестка отношений с  ЕС превращается в  одностороннюю, несут и  восточные соседи. У  них отсутствует консолидированная евро- пейская политика. Сказывается бюрократическая медлительность и  слабость гражданского контроля, в  то время как правящие эли- ты преследуют собственные интересы. Яркий пример — разделы об обязательствах по взаимной защите продуктов с  географическими наименованиями в Соглашениях об ассоциации. Списки со сторо- ны ЕС отличаются максимальной подробностью и включают сотни наименований продуктов  — от моцареллы до хамона. Разделы же большинства восточных соседей либо насчитывают пару наимено- ваний33, либо не предполагают защиту ни одного продукта34. При- чем последнее объясняется не нежеланием Брюсселя идти навстре- 136 чу партнерам по ЗСТ, а отсутствием у восточных соседей практики международной регистрации и защиты географических наименова- ний национальной продукции35. Внедрение Евросоюзом в дискурс отношений с восточными со- седями терминологии стрессоустойчивости также происходит без какого-либо спроса на нее со стороны последних. Во внутренних дискуссиях восточных партнеров о повестке необходимых реформ или об угрозах безопасности стрессоустойчивость практически не используется, а механический перевод понятия в документах, каса- ющихся европейской интеграции, не отражает сути понятия. Так, на украинский «resilience» переводится как «стійкість»36, что, в свою очередь, является синонимом словам «устойчивость», «стойкость» и  даже «стабильность». В  румынском языке (Молдова) «resilience» используется чаще, прежде всего по причине принадлежности го- сударственного языка к  романской группе. Здесь «resilience» прак- тически дословно звучит как «rezilienţa»37. При этом, как и в случае с Украиной, понятие используется только в связи с программами ЕС (и отчасти НАТО) — во фрагментах текста, практически дословно копирующих шаблонные фразы из  соответствующих документов трансатлантических институтов. Точно так же и редкое употребле- ние термина «resilience» официальными представителями Грузии происходит исключительно в контексте сотрудничества с ЕС, США и  НАТО в  области безопасности38. Отсутствие так называемого стрессоустойчивого мышления (resilience thinking) в  повестке вос- точных соседей ЕС будет, очевидно, серьезным образом влиять на попытки внедрения Брюсселем данного понятия в дискурс двусто- ронних и  многосторонних отношений с  соответствующими госу- дарствами. Таким образом, внедрение дискурса о стрессоустойчивости в  ЕПС и  Восточное партнерство Евросоюз производит в  односто- роннем порядке, без каких бы то ни было содержательных консуль- таций с восточными соседями. Такая практика, будучи обусловлена сутью данного интеграционного объединения, подпитывается так- же и пассивностью самих восточных соседей. 4.2.3. Признание различий соседей и ресурсы стрессоустойчивости Как отмечалось, академические трактовки стрессоустойчивости подчеркивают значимость именно ресурсов системы, а не непосред- ственную ликвидацию вызовов и  угроз. При этом нейтральность концепции стрессоустойчивости, отсутствие этических аспектов 137 в  этой категории означают и  принятие всех ресурсов системы вне зависимости от их соответствия или несоответствия субъективным этическим оценкам (см. § 1.2). Подход Брюсселя к укреплению стрессоустойчивости восточных соседей, однако, выстроен так, что в числе ее ресурсов рассматрива- ются только те, которые могут быть одобрены ЕС как правильные. Укрепление стрессоустойчивости восточных соседей воспринимает- ся как часть формирования стрессоустойчивого ЕС. В этом процес- се от них как от периферии требуется принятие именно тех практик, которые апробированы и признаны эффективными и правильными самим ЕС. Декларируемое Евросоюзом стремление к целям демокра- тии и прав человека также на деле вполне прагматично. При столкно- вении интересов безопасности и нормативной повестки в ЕС готовы временно снижать градус давления на соответствующего восточного соседа, если стабильные политические отношения с ним имеют суще- ственное значение для европейской безопасности39. Как уже отмечалось в  §  4.1, в  дискурсе ЕПС учет различий со- седей Европейского союза с момента ее запуска в 2004 г. обозначал- ся в  виде принципа дифференциации. Он понимался двояко: как признание различий и  между регионами соседства (юг и  восток), и между отдельными государствами каждого из соседств. Реализа- цией первой трактовки на восточном направлении можно считать запуск Восточного партнерства, уравновесившего Союз для Сре- диземноморья на юге. Вторая трактовка предполагает признание внутри каждого из соседних регионов разных устремлений в отно- шениях с ЕС40. С момента запуска ЕПС это означало, что на прак- тике Брюссель, не отказываясь от попыток применения шаблонного инструментария ко всем восточным соседям, просто ранжирует их по степени готовности сближения с Евросоюзом. Для тех, кто готов к  такому сближению, вводятся отдельные преференции в  двусто- роннем взаимодействии (от безвизового режима до ЗСТ). Стрессоустойчивость пока мало изменила этот подход. Анализ политического документа ЕС о  двадцати ожидаемых результатах Восточного партнерства к 2020 г. показывает, что дифференциация по-прежнему воспринимается представителями ЕС в  духе «сбли- жения на разных скоростях». Согласно этой логике, есть один ша- блонный путь сближения с ЕС, предполагающий интеграцию сосе- дей в соответствующие общие с ним пространства (энергетическое, экономическое, транспортное, защиты прав человека и т. п.). В этом процессе есть соседи, успешно сближающиеся с ЕС (Грузия, Молдо- ва и Украина), и есть группа соседей (Армения, Азербайджан, Бела- русь), в которых еще не сформировались условия для полноценной 138 европейской интеграции. Примерно такова же и логика предложе- ний Европарламента по внедрению в  рамках Восточного партнер- ства более продвинутого режима сближения для Молдовы, Грузии и Украины, получившего название «ВП плюс»41. Неспособность ЕС учитывать различия между восточными со- седями демонстрируют базовые соглашения между постсоветскими республиками и ЕС, заключенные в последние пять лет. Фактически эти документы, будучи юридически обязывающими, закладывают основу для распространения Евросоюзом элементов его правово- го порядка на соседей при условии реализации последними соот- ветствующих положений. До активного внедрения в  дискурс ЕПС понятия «стрессоустойчивость» были подписаны соглашения ЕС с  Молдовой (2014  г.)42, Грузией (2014  г.)43, Украиной (2014  г.)44; по- сле — соглашения с Арменией (2017 г.)45 и Казахстаном (2015 г.)46. С первой группой государств были подписаны соглашения об ассо- циации, включающие положения о формировании глубокой и все- объемлющей зоны свободной торговли, а  также предполагающие европейскую интеграцию соответствующих государств без членства в ЕС. Всеобъемлющее и расширенное партнерское соглашение с Ар- менией не предполагает ЗСТ и в целом аналогично новому формату Соглашения о  партнерстве и  сотрудничестве, заключенному с  Ка- захстаном. Сравнение текстов соглашений подводит к выводу о слабом учете в них специфики соответствующих государств. Подавляющее боль- шинство статей договоров (как с государствами, продвигающимися по пути европейской интеграции, так и с Арменией и Казахстаном) дословно совпадают — вплоть до знаков препинания. Аналогичная ситуация и с  расстановкой приоритетов сотрудничества  — за ис- ключением ЗСТ они также совпадают  — вне зависимости от того, принадлежит ли государство к  группе восточных соседей или яв- ляется «соседом соседей», как Казахстан. В  целом все соглашения подготовлены по одному шаблону. Незначительно могут отличаться лишь названия статей либо отдельные формулировки. Бюрократи- ческий аппарат использует стрессоустойчивость как элемент ком- муникации, однако не готов содержательно менять свои подходы, даже если это противоречит декларируемому в  рамках дискурса о стрессоустойчивости стремлению работать с  ресурсами соседей, учитывая их специфику и различия. В отличие от концептуальных документов по ВП, в  двусторон- ние документы по отношениям Евросоюза с восточными соседями стрессоустойчивость интегрирована слабо. В  докладе по реализа- ции ассоциации ЕС — Молдова «resilience» упоминается дважды47. 139 В докладе об отношениях Армении и ЕС в рамках обновленной по- литики соседства — один раз48. В Докладе, подготовленном по ре- зультатам первых восемнадцати месяцев работы Группы поддержки Украины (Support Group for Ukraine), «resilience» упоминается всего один раз — в связи со снабжением страны газом в зимний период49. В тех же редких случаях, когда проблематика стрессоустойчиво- сти раскрывается более подробно, она понимается именно в контек- сте проведения государством согласованных с ЕС реформ. Указыва- ются и стандартные направления поддержки со стороны Евросоюза: реформы в области эффективного управления и децентрализации, улучшение бизнес-климата, борьба с  коррупцией и  т. п. Ключевым Брюсселю видится формирование институтов, пользующихся дове- рием населения. 4.2.4. Отношения с государством и гражданским обществом Тема баланса между отношениями ЕС с государственными институ- тами и обществами восточных соседей — один из тех элементов ЕПС, которые претерпели определенные изменения в результате выработ- ки ГСЕС и внедрения стрессоустойчивости как ключевого понятия во внешних связях. Стрессоустойчивость основывается на представле- нии о системе как многоуровневом явлении, где различные ее элемен- ты и ресурсы находятся во взаимодействии. Для стрессоустойчиво- сти важна связь государства и общества, где первое отдает некоторую долю ответственности второму, но  при этом направляет его, задает условия и рамки для его активности. Такой академический взгляд до определенной степени разделяет и Брюссель. Исторически Европейский союз в  своей политике стремился отделять государственный аппарат от населения. Так, например, санкции вводились, как правило, не против целой страны, а против отдельных лиц (в  отношении правящей элиты Беларуси, придне- стровского руководства). Вместе с тем долгое время взаимодействие с гражданским обществом каждого из восточных соседей было до- полнительным к  официальным контактам с  правящими элитами. Революции, произошедшие в  начале 2000-х годов (прежде всего в Грузии и Украине), существенно повлияли на восприятие постсо- ветского пространства Евросоюзом. Последний укрепился во мне- нии, что граждане региона в большей степени ориентированы на ре- альное сближение с  ЕС, нежели правящие элиты. Соответственно, был выбран курс на более активное взаимодействие с  обществом и неправительственными организациями соседей. 140 События «арабской весны» повысили внимание институтов ЕС к  гражданским обществам соседних государств. На востоке вклад в этот процесс внесли события украинского Евромайдана (2014 г.), а также общественные протесты в Армении, приведшие к отстране- нию от власти президента С. Сарксяна (2018 г.). В документе о двад- цати результатах к  2020  г. постоянно делается упор на то, что ВП прежде всего реализуется в интересах граждан восточных соседей. Кроме того, подчеркивается, что качественные и глубокие реформы возможны только при активном участии гражданского общества и неправительственных организаций50. Вместе с тем в ряде случаев гражданские выступления, сопрово- ждаемые внешним вмешательством, привели к затяжным конфлик- там и дестабилизации ситуации по периметру границ ЕС. Брюссель оказался перед непростым вызовом — не только поддерживать про- европейски ориентированные социальные группы в соседних госу- дарствах, но  и  содействовать стабилизации последних, невозмож- ной без поиска путей сотрудничества между правящими элитами, оппозицией и широкими слоями населения. Концепция стрессоустойчивости, подчеркивающая необходи- мость внимания не только к ресурсам системы, но и к эффективно- му взаимодействию уровней управления этими ресурсами, созвучна задачам, стоящим перед ЕС. Речь идет об императиве стабилизации границ ЕС на востоке и юге, требующем поддержки Брюсселем гар- моничных отношений между государственными институтами и об- ществами в соседних государствах. Не случайно уже в ГСЕС стрессо- устойчивость прозвучала в контексте формирования государством и  обществом эффективного социального контракта. Последний предполагает, по мнению Брюсселя, высокий уровень доверия на- селения к  политическим институтам и  включенность в  процессы управления51. Как можно заметить, нормативная нагрузка в  дис- курсе Евросоюза превалирует и в этом вопросе. Эффективный со- циальный контракт предлагается достигать на основе рецептов ЕС, а не тех формальных и неформальных практик, которые сложились в соседних государствах. Соответственно, не каждый общественный договор, даже спо- собствующий стабилизации государства в кратко- и среднесрочной перспективе, поддерживается Брюсселем. Яркий пример  — ситуа- ция в Республике Беларусь, где с середины 1990-х годов установился политический режим, критикуемый ЕС за отсутствие демократии и нехватку рыночных преобразований. Власть А. Лукашенко, одна- ко, основывается на общественном договоре между ним и  населе- нием, заключенным по результатам президентских выборов 1994 г. 141 Контракт выражается в отказе граждан от участия в несанкциони- рованной общественно-политической активности в  обмен на со- циально-экономические гарантии [Политическая культура…, 2017, с. 37]. Пока эти обещания выполняются, система обладает опреде- ленным запасом стрессоустойчивости. Практика также показывает, что Брюссель может проявлять до- вольно компромиссную позицию по отношению к правящей элите, которая не стремится формировать условия для эффективного (по мнению ЕС) общественного договора, но важна для обеспечения его прагматичных интересов. Один из примеров — Азербайджан. Баку негативно реагирует на любые попытки европейцев вмешиваться в  общественно-политические процессы в  республике. В  свою оче- редь, Брюссель отказался от прямого давления на авторитарный Азербайджан по вопросам прав человека и демократии. Такой ком- промисс объясняется особым местом этого государства в стратегии ЕС по диверсификации поставок углеводородов. Соответственно, в недавно принятом документе, определяющем приоритеты сотруд- ничества ЕС и Азербайджана на ближайшие пару лет, стрессоустой- чивость упоминается либо в самом общем контексте (в одном ряду с  безопасностью, процветанием, миром и  стабильностью), либо в связи с киберугрозами и экономикой52. Другой пример  — Молдова, правящая элита которой провоз- гласила курс на европейскую интеграцию, но  зачастую нарушала провозглашаемые ЕС принципы. Даже банковский скандал 2015– 2016  гг., продемонстрировавший глубокую коррумпированность государственных институтов и  политических сил республики, не получил, несмотря на свои масштабы, должной реакции со стороны Брюсселя. Сложилась парадоксальная ситуация, когда одной из клю- чевых сил общественного протеста против коррумпированного про- европейского правительства стало проевропейское же гражданское объединение «Достоинство и  правда». Однако Брюссель выбрал продолжение сотрудничества с  дискредитировавшей себя в  глазах населения элитой. Более того, в результате коррупционного кризиса часть бывшей правящей коалиции (Демократическая партия) укре- пила свои позиции за счет менее удачливых коллег (Либерально- демократическая и Либеральная партии) и получила единоличный контроль над правительством. Ключевым лицом в стране стал один из  богатейших людей Молдовы, бизнесмен с  неоднозначной репу- тацией и председатель Демократической партии В. Плахотнюк. При этом, согласно опросам общественного мнения, в  2016  г. ни один из двух десятков ключевых политиков Молдовы не получал положи- тельного рейтинга доверия. Так, например, действовавшему на тот 142 момент премьер-министру П. Филипу в той или иной степени не до- веряли более 80 % граждан53. Если считать, вслед за представителя- ми ЕС, что уровень доверия населения государственным и полити- ческим институтам является одним из показателей эффективности общественного договора как основы государственной и обществен- ной стрессоустойчивости, очевидно, что в Республике Молдова та- кой договор, в отличие от Республики Беларусь, отсутствует. Таким образом, с  одной стороны, в  ЕС декларируют необходи- мость достижения взаимопонимания между государственными институтами и  гражданским обществом у  восточных соседей, что созвучно базовым идеям стрессоустойчивости. С  другой стороны, взаимодействие власти и населения, оформленное социальным кон- трактом, противоречащим представлениям ЕС, не рассматривается как способствующее формированию стрессоустойчивых государ- ства и общества. Более того, в каждом конкретном случае подход ЕС зависит от обстоятельств. Там, где прагматичные интересы и геопо- литическая конкуренция вступают в противоречие с нормативной составляющей, в ЕС все чаще склонны либо делать выбор в пользу таких интересов и  конкуренции, либо дистанцироваться от под- держки гражданского общества в споре с государством. 4.2.5. Геополитика и российский фактор Во всех трех случаях (и с Беларусью, и с Азербайджаном, и с Мол- довой) существенное влияние на позицию ЕС оказал российский фактор. Так, Азербайджан является основным перспективным по- ставщиком газа в развиваемом ЕС проекте Южного газового кори- дора. Предполагается, что его реализация будет способствовать ди- версификации снабжения южной Европы и Балкан газом, создавая конкуренцию проектам России в регионе [Hafner, 2015]. В случае с  Республикой Беларусь ключевым фактором, влия- ющим на ее стабильность, является ее взаимодействие с  Россией. Сохранение торгово-экономических связей, расширение экспорта, а также энергетическая и финансовая поддержка с российской сто- роны позволили белорусскому руководству сформировать во вто- рой половине 1990-х годов условия для реализации своей части обя- зательств по социальному контракту с  населением. К  углублению отношений с Россией Минск подталкивала и политика изоляции со стороны ЕС, ставшего таким образом сопричастным современному белорусскому режиму. Аналогично и в случае с Республикой Молдова. Восприятие рос- сийского фактора как угрозы стало причиной длительной и  без- 143 условной поддержки Евросоюзом пришедшего к  власти в  стране в 2010 г. Альянса за европейскую интеграцию. Его появление было расценено как уникальный шанс по сближению Молдовы и ЕС. За короткое время Молдова по динамике и  глубине сближения с  ЕС опередила другие государства Восточного партнерства54. Например, переговоры по ЗСТ заняли всего полтора года. При этом Брюссель не хотел замечать очевидного повторения в  действиях новой пра- вящей коалиции практик предыдущей Партии коммунистов. Этому способствовали опасения, что к  власти в  Кишиневе могут прийти пророссийские политические силы (прежде всего партии социали- стов). Представители институтов ЕС после каждых выборов в пар- ламент прикладывали все возможные усилия для сохранения Альян- са за европейскую интеграцию [Трещенков, 2013, с. 247–291], члены которого с  момента вступления в  первую правящую коалицию не прекращали конфликтовать друг с другом по поводу распределения властных ресурсов. Таким образом, возможно невольно, в подходах ЕС к восточным соседям геополитический элемент становится все более очевид- ным. Под влиянием присутствия России наблюдается противоре- чивое смешение одностороннего подхода, нормативного давления на соседей и геополитизации. ЕС долго колебался между стратеги- ями вовлечения и  исключения России. Попытки включения Рос- сии происходили на условиях ЕС, что по мере укрепления ресурс- ной базы российской политики все чаще вызывало недовольство и сопротивление Москвы (см. также главу 5). В 2003 г. Россия от- казалась от участия в ЕПС, не желая быть исключительно объек- том политики Брюсселя. Вскоре вмешательство России и ЕС в дела государств постсоветского пространства привело к  обострению конфликта. Российская политика последних лет в восточном и южном сосед- ствах ЕС стала и одним из факторов, способствующих обращению к стратегии стрессоустойчивости в ГСЕС. Она закрепила тенденцию ЕС оценивать любые российские инициативы в отношении некогда советских республик как негативные для их развития и сближения с ЕС. При этом в артикуляции стрессоустойчивости в связи с вос- точным соседством наметилось явное преобладание темы инфор- мационной безопасности. Россия была обозначена в качестве источ- ника дезинформации и гибридных угроз. В 2015 г. в структуре была сформирована Оперативная рабочая группа по стратегическим коммуникациям, ключевой задачей которой стало противодействие кампаниям по дезинформации со стороны России55 (см. также § 3.2). В  документах, определяющих приоритеты сотрудничества между 144 ЕС и  восточными соседями, до двух третей от общего количества упоминаний стрессоустойчивости приходится именно на информа- ционную безопасность и гибридные угрозы. В повестке ассоциации ЕС — Грузия — это три упоминания из четырех56, а в аналогичном документе ЕС — Молдова — три из шести57 (см. также § 5.2). Восприятие России как угрозы, геополитическое соперниче- ство с ней влияют также и на перспективы реализации заложенной в  ГСЕС задачи поддержки формирования региональных коопера- тивных порядков. Так же как в  случае с  «правильным» и  «непра- вильным» социальными контрактами, все рельефнее проявляется тенденция маркировать аналогичным образом и  региональное со- трудничество на восточной границе ЕС. Развитие ориентированно- го на Европейский союз многостороннего сотрудничества в рамках Восточного партнерства подается как желаемое будущее региона. Интеграционные объединения с участием Москвы воспринимаются как навязанные Россией и подрывающие усилия соответствующих государств по проведению экономических и политических реформ, а также усилия по сближению с ЕС. Несмотря на наличие неофициальных контактов между Евра- зийской экономической комиссией и Еврокомиссией, полноценного взаимодействия между двумя объединениям нет. ЕАЭС не упомина- ется и в заключаемых в последнее время новых соглашениях о пар- тнерстве и  сотрудничестве между Евросоюзом и  членами ЕАЭС (Армения, Казахстан). Несмотря на то что соответствующие согла- шения не предполагают формирования между сторонами зон сво- бодной торговли, их содержание напрямую пересекается со сферами интеграции в ЕАЭС (таможенное регулирование, государственные закупки, санитарные и фитосанитарные меры, конкуренция и др.58). Отсутствие нормального взаимодействия между двумя объедине- ниями по таможенным, торговым и смежным вопросам напрямую влияет на перспективы экономического развития и  модернизации соответствующих восточных соседей ЕС. Говоря об их экономи- ческой стрессоустойчивости, Брюссель игнорирует ресурсы, свя- занные с членством восточных соседей в ЕАЭС, в то время как для большинства из них взаимодействие с Россией обладает не меньшей значимостью, чем с ЕС (см. также § 5.2). Восприятие Европейским союзом российского фактора сказыва- ется и на продвижении концепции «соседей соседей». Для восточ- ного соседства это страны Центральной Азии. Для них соответству- ющий термин (neighbours of neighbours) начинает употребляться в 2005 г. [Hübner, 2005]. Идея заключается в том, чтобы найти новые возможности для поддержки регионального сотрудничества меж- 145 ду ЕС, его соседями и более отдаленными регионами в энергетике, транспорте и других сферах59. Центральная Азия никогда не находилась в числе ключевых при- оритетов политики ЕС. Тем не менее с  момента распада СССР она рассматривалась как часть постсоветского пространства. Государства Центральной Азии были включены в программу ТАСИС; с ними за- ключались соглашения о партнерстве и сотрудничестве. Первым до- кументом, где ЕС попытался сформулировать свое видение региона, стал стратегический документ Еврокомиссии 2002 г. Тогда основной причиной роста внимания к  региону стала проблематика безопас- ности, а  именно ситуация вокруг Афганистана. Решать проблемы безопасности предлагалось инструментарием политики развития60. Также акцент делался на многостороннем сотрудничестве и развитии интрарегиональных связей. В целом можно говорить о двойственном восприятии государств Центральной Азии Евросоюзом: одновремен- но и как развивающихся, и как части постсоветского пространства, находящейся между Европой и Азией. В 2007  г. при участии Германии была разработана полноценная стратегия ЕС в  отношении Центральной Азии. В  числе причин интереса к  Центральной Азии, помимо афганской проблематики, упоминалось расширение ЕС и включение государств Южного Кав- каза в ЕПС и программу «Черноморская синергия». По мнению ав- торов документа, это существенно приблизило ЕС к  Центральной Азии61. Хотя содержательно подход, сформулированный в  2002  г., остался неизменным, интенсивность взаимодействия ЕС и  респу- блик Центральной Азии после принятия новой стратегии возросла. В  этот период в  восприятии Брюсселя начинает оформляться гео- политический элемент. Это было вызвано как отсутствием полно- ценного сотрудничества между Россией и  Евросоюзом в  регионе, так и  трансформацией ВП в  инициативу, призванную ограничить влияние Москвы на Восточную Европу. В  последующих докумен- тах также появляется предложение активнее вовлекать государства Центральной Азии в совместные проекты с участниками Восточно- го партнерства62. В ГСЕС Центральная Азия была определена как самая восточ- ная часть пространства, чье развитие и параметры непосредственно влияют на будущее ЕС и благополучие его граждан, а также на фор- мирование стрессоустойчивой Европы. Вместе с тем стрессоустой- чивость пока практически никак не интегрирована в ту часть внеш- неполитического дискурса ЕС, которая охватывает центрально-ази- атские республики. В ЕС соглашаются, что наиболее влиятельными акторами в регионе являются Россия и Китай, а также признают не- 146 обходимость сотрудничать с ними здесь63. Однако параметры такого взаимодействия туманны. Влияние и России, и Китая на регион оце- нивается европейцами как вступающее в противоречие с подхода- ми, продвигаемыми самим ЕС, в том числе в рамках стрессоустойчи- вости. В частности, утверждается, что склонные поддерживать авто- ритарные тенденции Россия и Китай оказывают негативное влияние на перспективы политической трансформации Центральной Азии64. При этом именно Китай и Россия во многих сферах влияют, в от- личие от ЕС, на стрессоустойчивость государств Центральной Азии. Для каждой из центральноазиатских республик это вызвано разны- ми обстоятельствами: от закупок энергоносителей (например, Турк- менистан) до массового приема трудовых мигрантов (например, Таджикистан и Кыргызстан). Аналогичная ситуация наблюдается и с проектами, которые объединили бы ВП и государства Централь- ной Азии. На практике реализуются либо российские (ЕАЭС), либо китайские (Экономический пояс Шелкового пути) инициативы. Пока у Брюсселя нет конкретных предложений о сопряжении Вос- точного партнерства со стратегией ЕС в Центральной Азии. В клю- чевом документе по реализации Восточного партнерства до 2020 г. Центральная Азия упоминается всего один раз65. Аналогичная ситу- ация и с подобным документом в отношении региона Центральной Азии66. Таким образом, поскольку стабильность государств реги- она в существенно большей степени зависит от их взаимодействия с  Китаем и  Россией, чем с  ЕС, возможности продвижения в  Цен- тральной Азии европейского видения стрессоустойчивости мини- мальны. В отличие от Восточного партнерства, в Центральной Азии ЕС пока не обладает достаточной привлекательностью и ресурсами для серьезной конкуренции с Россией. Одновременно отсутствуют и  перспективы полноценного сотрудничества Москвы и  Брюсселя в  регионе. Игнорирование связанных с  Россией ресурсов стрессо- устойчивости восточных соседей, а  также восприятие ее как кон- курента и  источника угроз негативно влияют на возможности со- пряжения проектов в  рамках Восточного партнерства и  стратегии Евросоюза в отношении Центральной Азии. *** Внедрение категории «стрессоустойчивость» в ГСЕС связало без- опасность и устойчивость Европейского союза с ситуацией в сосед- них регионах. Стрессоустойчивость проникла в концептуальные до- кументы по ВП, однако практически не затронула тех принципов, на которых многие годы основывалась политика Евросоюза в отноше- нии восточных соседей. Их стрессоустойчивость понимается в клю- 147 че реализации необходимого пакета реформ и  продвижении норм ЕС. Приоритеты сотрудничества и  повестку дня в  двусторонних и многосторонних измерениях Восточного партнерства продолжает односторонне формировать Брюссель. Опора на местные ресурсы на деле оборачивается поиском тех ресурсов, которые укрепляют видение Евросоюза, его правильность для соответствующей стра- ны. При этом в процессе реализации стратегии ЕС не чужд некото- рый прагматизм, способность временно игнорировать те или иные ценностные аспекты. Принцип дифференциации и учет специфики каждого из  восточных партнеров означает лишь признание Евро- союзом того, что они находятся на разных траекториях сближения с объединенной Европой. Подходы Евросоюза к стрессоустойчивости восточных соседей все чаще строятся на тезисе об исключительно негативном характере воз- действия на них России. При этом сам ЕС далеко не всегда способен компенсировать восточным партнерам разрыв отношений с Россией в той или иной сфере. И даже если от того или иного государства не требуется четко определиться с внешнеполитическим вектором, оно все равно оказывается в ловушке взаимного игнорирования России и ЕС. Такая ситуация на практике не способствует стабилизации вос- точного соседства ЕС, а дискуссии о формировании их стрессоустой- чивости остаются односторонним проектом Брюсселя. Не менее существенно и то, что Брюссель пытается продвигать свое видение стрессоустойчивости. Поскольку это понятие в прин- ципе восточным соседям не знакомо, то присоединение к нему нор- мативных аспектов (см. § 2.3) еще больше затрудняет процесс. В та- ких условиях стрессоустойчивость будет восприниматься в странах ВП как очередной термин брюссельской бюрократии, соседние го- сударства будут его использовать исключительно для коммуника- ции с ЕС, как это делается с терминами «добропорядочное управле- ние» (good governance) или «принцип субсидиарности» (subsidiarity principle). Внутренняя повестка реформ в этих странах не сопрово- ждается формированием «стрессоустойчивого мышления» и, следо- вательно, затрудняет практику его применения. § 4.3. Специфика южного направления Отношения ЕС с регионом его южного соседства, а также сам этот регион обладают существенной и  устойчивой спецификой, реле- вантной для анализа поворота ЕС к  стрессоустойчивости. Первая особенность касается границ южного соседства. В  представлении 148 ЕС граница Европы на юге была проведена гораздо четче, чем на востоке. Заявка на членство Марокко была отклонена в 1987 г. Впо- следствии в  Договоре о  Европейском союзе появилось положение о том, что его членом может быть только европейское государство67. В то же время, как отмечалось в § 4.1, граница — сложное понятие: она может преграждать одни потоки и пропускать другие. Это тем более справедливо в современных условиях. Но Европа была тесней- шим образом связана с южным и восточным Средиземноморьем на протяжении многих веков. Эту близость иллюстрирует, например, родство трех авраамических религий. При этом европейская иден- тичность часто выстраивалась в противовес, например, исламу. Это происходило, вероятно, потому, что ислам виделся как географиче- ски и генетически близкая, но альтернативная религия, конкуриру- ющая с христианством и в силу этого бросающая особый вызов яко- бы определенной, непроблематичной европейской идентичности. До сих пор если в представлении ЕС в целом восточное соседство — это Европа (см. § 4.1 и 4.2), то южное соседство — это самая близкая неевропейская общность стран. Таким образом, отношения ЕС с южными соседями давно опре- деляются дихотомией включения и исключения, родственного и чу- жого, попытками сблизиться с  соседями или отгородиться от них. Вероятно, на эти попытки до сих пор влияют пережитки ориента- лизма [Саид, 2006]. Под дихотомией включения и  исключения мы понимаем произвольное рассмотрение ЕС себя то как части единой с южными соседями системы, то как отдельной от них. Между тем логика произвольного включения/исключения противоречит тео- рии стрессоустойчивости. Согласно ей, границы социальных систем весьма условны и проницаемы; более того, плодотворнее говорить о  единой социоэкологической системе (см. §  1.2). Однако анализ пяти черт ЕПС и кейсов ниже показывает, что стрессоустойчивость в версии Евросоюза продолжает и даже по ряду аспектов усугубля- ет дихотомию включения/исключения. Евросоюз пытается отгоро- диться от проблем и угроз, исходящих с юга, и в то же время вклю- чает его по некоторым аспектам, когда считает это выгодным для себя. Вероятно, дихотомия включения/исключения имеется в  от- ношениях Евросоюза с  любым внешним актором, так как связана с поддержанием идентичности ЕС как таковой (см. также § 5.1). Мы уже отмечали, что стрессоустойчивость в понимании ЕС (в отличие от академических концепций) в целом предполагает жесткое разде- ление источника и реципиента норм, а также превосходство первого над вторым. Однако, когда речь идет о  южных соседях, то вопрос включения и  исключения приобретает исключительную остроту 149 именно потому, что югу приписывается роль самого близкого, но все же неевропейского Другого. При этом хотя граница между ЕС и  соседями здесь была четко проведена, его отношения с ними приобретали все более запутан- ную конфигурацию, а сам ЕС раздвигал границы своих проектов на юге все шире. Барселонский процесс охватывал десять стран юга и имел существенное многостороннее измерение. Политика сосед- ства включила девять из  десяти этих стран (Турция выстраивает свое взаимодействие с ЕС как кандидат), а также Ливию. Для ЕПС характерен двусторонний фокус. Союз для Средиземноморья, как отмечалось в § 4.1, включает еще более широкий состав. Это отдель- ная международная организация, обладающая слабым многосто- ронним потенциалом. В 2006 г. была выдвинута и идея о сотрудни- честве с «соседями соседей» ЕС, на которую сейчас делается акцент в его дискурсе о стрессоустойчивости. Уже в 2006 г. понятие «соседи соседей» охватывало Персидский залив и  даже Африку68. В  Белой книге по обороне и  национальной безопасности Франции 2013  г. (вероятно, оказавшей влияние и на подходы ЕС) Сахель и часть Аф- рики южнее Сахары вообще упоминаются как соседство Европы69 (см. также: [Olsen, 2015, p. 232]). Вторая особенность южного соседства довольно очевидна: в го- раздо большей степени, чем в случае восточных соседей, историче- ски отношения между Европой и югом строились по иерархическо- му принципу. Европа была субъектом, юг  — объектом политики. Включение и исключение, приписывание югу «своих» или «чужих» черт были преимущественно делом Европы и во многом остаются делом Евросоюза. Наконец, третья особенность касается самого региона южного соседства. Его конфигурация очень сложна. Здесь слабы «скрепля- ющие» регион факторы. В отличие от восточного соседства, отсут- ствует государство — внутрирегиональный лидер. Скорее, идет кон- куренция между претендентами на эту роль, причем претенденты часто стремились не к поощрению регионального сотрудничества, а к реализации своих узких интересов. Отсутствует и региональная организация, подобная ОБСЕ, Африканскому союзу или Органи- зации американских государств. Интеграция развивается медлен- но [Fawcett, 2018], в отличие даже от восточного соседства, где есть ЕАЭС. В силу своей очевидной важности Ближний Восток и Северная Африка привлекают внимание разных внешних акторов — от США до России, подходы которых к  региону могут отличаться от виде- ния ЕС. Сюда относятся и отдельные государства — члены ЕС, для 150 которых связи с южными соседями важны по историческим и гео- графическим причинам. Учитывая все это, Фосетт называет южное соседство ЕС оспариваемым регионом [Fawcett, 2018, p. 67]. Большое значение имеют и разнообразные негосударственные акторы и фак- торы. Возможно, развитие южного соседства даже менее предска- зуемо и  контролируемо, чем восточного, учитывая сложность его конфигурации. Отмеченные особенности указывают, что южное соседство пред- ставляет большой интерес с точки зрения концепции стрессоустой- чивости. Во-первых, в  ней часто подчеркивается условный и  под- вижный характер границ системы, связи и  противоречия между уровнями системы. Речь здесь может идти о  стрессоустойчивости самого ЕС (все чаще подчеркивается связь между внутренним по- ложением Евросоюза и его внешним окружением), его соседей, со- седей соседей, а также их всех как уровней одной огромной системы. Однако тогда встают вопросы о том, как ЕС на практике собирается поощрять стрессоустойчивость, на каких уровнях и каким образом учитывать их связи, а также как решать многочисленные проблемы этой огромной системы. Во-вторых, стрессоустойчивость ставит под сомнение иерархические способы управления (см., например: [Chandler, 2014, p. 64–65]), но  именно они особенно глубоко уко- ренены в  отношениях между ЕС и  югом. Наконец, идея стрессоу- стойчивости также соотносится с малой предсказуемостью, которая в случае южного соседства особенно четко выражена. 4.3.1. Односторонний характер Идея стрессоустойчивости сама по себе могла бы стать самым яр- ким признанием со стороны ЕС того, что южное соседство не может быть объектом внешнего, одностороннего и  иерархичного управ- ления. Само понятие «стрессоустойчивость» во многом противо- положно такому управлению. Однако на практике стрессоустойчи- вость в версии ЕС пока внесла мало корректив в сложившиеся пат- терны отношений. Односторонний характер южного вектора ЕПС всегда был до- статочно ярко выражен из-за исторической иерархичности в  от- ношениях Европы и  соответствующего региона. Все инициативы по региональному сотрудничеству исходили от ЕС. Как отмечалось в §  4.1, попытки выровнять этот дисбаланс со стороны ЕС и  повы- сить роль южных соседей (Союз для Средиземноморья или реформа ЕПС 2015 г., когда в дискурсе и появилась стрессоустойчивость) име- ли скорее поверхностный характер. Односторонность проявлялась 151 в нормативном лидерстве ЕС. С другой стороны, проблемой было то, что повышение равноправия между ЕС и  южными партнерами, на- пример в рамках Союза для Средиземноморья, часто сводилось лишь к признанию равноправия между ЕС и правящими элитами соседей, то есть фактически к отказу со стороны ЕС от поддержки реальных политических реформ. Это вело к игнорированию социальных про- блем, копившихся в странах юга. ЕС, таким образом, колебался между навязыванием своих норм и почти безоговорочной поддержкой пра- вящих режимов. Такой подход, однако, оказался не способен достичь ни одной из возможных целей — ни сохранить стабильность режи- мов, ни помочь реформам по образцу ЕС. В то же время ЕС все боль- ше терял контроль над сложной внутренней динамикой развития го- сударств-соседей. Политика Брюсселя стала одним из  факторов так называемой «арабской весны» — самого масштабного свидетельства противоречий в регионе всего соседства ЕС и неадекватности одно- сторонних подходов самого ЕС [Fawcett, 2018, p. 76]. В риторике ЕС после «арабской весны» можно выделить черты, которые в некоторой степени соответствовали логике стрессоустой- чивости еще до широкого распространения этого термина в  дис- курсе. Это касалось, например, большей поддержки гражданского общества. С  другой стороны, Дель Сарто пишет, что фактически «арабская весна» мало что изменила в  подходах ЕС, поскольку он продолжил навязывать региону те нормы, которые полагал выгод- ными для себя, и  одновременно сотрудничать с  режимами (кроме Башара Асада в Сирии), которые сама Дель Сарто классифицирует как авторитарные [Del Sarto, 2016, p. 225–226]. С нашей точки зрения, старые проблемы ЕС не исчезли, к ним добавились новые. Как пре- жде, ЕС не мог отыскать баланс между необходимостью учитывать важность правящих режимов для предотвращения хаоса и мирным поощрением реформ, нужных самому региону. Кроме того, ЕС не- дооценил опасности, исходящие от усилившихся в регионе акторов, в том числе исламистов. Внедрение стрессоустойчивости в  южное измерение ЕПС пока не изменило его одностороннего характера. Во-первых, дискурс о  стрессоустойчивости вновь исходит от Евросоюза. Он вызвал ограниченный интерес самих соседей. Это хорошо видно по тому, что это понятие широко фигурирует в  основном в  односторонних документах самого Европейского союза по ЕПС. Оно активно ис- пользуется и в рамках инициатив, запущенных или поддержанных самим Евросоюзом, в  том числе ориентированных на южных со- седей70. Стрессоустойчивость используется и в  документах ЕС по сирийской проблеме71. Однако термин редко употребляется в доку- 152 ментах, принятых ЕС совместно с соседями. В ключевых документах Союза для Средиземноморья, где решения принимаются консенсу- сом, понятие фактически отсутствует. В двустороннем плане такие документы, как Приоритеты партнерства между ЕС и  соседями, либо также не содержат ссылок на стрессоустойчивость (в  случае Египта72), либо содержат малое их число (в случае Алжира73, Иор- дании74 и Ливана75). Во-вторых, за понятием «стрессоустойчивость» скрывается мало содержательных новаций. Во всех перечисленных документах слово «стрессоустойчивость» во многом сближается по своему значению со стабильностью, ограничивается проблемами беженцев и  эко- номики и  не подразумевает развитой концепции. Конечно, хотя стабильность и стрессоустойчивость — концептуально разные по- нятия, сами по себе достижение стабильности, решение проблем беженцев и  экономики важны для региона и  могли бы укрепить стрессоустойчивость здесь. Однако вполне вероятно, что ЕС про- должает подходить к решению этих проблем с помощью старых од- носторонних подходов, пытаясь экспортировать свои нормы в вы- годных для себя форматах. Потенциально понятие «стрессоустойчивость» могло бы до неко- торой степени способствовать большему равноправию ЕС и южных соседей. Если сама концепция подчеркивает ограниченность внеш- него управления, то соседи могли бы уличить ЕС во внутренней противоречивости, когда он использует для асимметричного управ- ления концепцию, плохо для этого подходящую. Само по себе поня- тие стрессоустойчивости не является и столь явно политизирован- ным, как, например, понятие «нормативная сила Европы» [Manners, 2002]. Также стрессоустойчивость может восприниматься менее негативно, чем термины «хрупкость» или «несостоявшееся государ- ство», незападными акторами, такими как государства Персидского залива или Турция [Pospisil, Kühn, 2016, p. 7]. Пока, однако, большого интереса к стрессоустойчивости со сто- роны южных соседей ЕС не наблюдается. И даже если они подхватят у Евросоюза данное понятие, это может привести не к сотрудниче- ству, а к соперничеству вокруг разных пониманий стрессоустойчи- вости. 4.3.2. Нормативное лидерство Теоретические концепции стрессоустойчивости, подчеркивая ней- тральность самой этой категории и  важность для нее локальной специфики, во многом противостоят нормативному лидерству ЕС. 153 Однако ЕС продолжает вести себя как нормативный гегемон; его отношения с югом воспроизводят в новых формах отношения им- перии и  колоний, которые уместно анализировать в  постколони- альном ключе. Сама стрессоустойчивость в  версии ЕС лишь под- крепляет его нормы (неолиберальные, в частности) и оправдывает дальнейшее перекладывание ответственности на южных соседей. Нормативный гегемон экспортирует свои нормы лишь в  каче- стве инструмента для обслуживания своих интересов, а также под- держания внешнего нормативного имиджа. Он проводит границы, которые выборочно включают или исключают его периферию по отдельным аспектам отношений (о понятии нормативной империи на юге см.: [Del Sarto, 2016]). Экспортируемые на юг нормы зачастую касались экономических и  технических аспектов  — регулятивной конвергенции и эффективного экономического управления, а также практик контроля над границей. При этом соседи могли выбирать степень своего сближения с  ЕС, однако сами правила и  практики сотрудничества не являлись предметом для переговоров [Del Sarto, 2016, p. 220]. Несмотря на некоторые подвижки, эти глубоко укоренившиеся подходы сохраняются даже после провозглашения идей стрессоу- стойчивости. Как отмечалось, нормативность в ЕПС в целом не ис- чезла, а понятие «стрессоустойчивость» в версии ЕС остается свя- занным с продвижением Евросоюзом своих норм (см. § 2.3). В то же время стрессоустойчивость сближается в  дискурсе со стабильностью. Все страны южного соседства, кроме Израиля, ох- вачены проектами в  рамках «Инструмента, способствующего ста- бильности и миру», заменившего «Инструмент ради стабильности», существовавший с 2007 г.76 Стабильность традиционно была одним из важнейших приоритетов ЕС, особенно в отношении южных со- седей. Сама стабильность, безусловно, может рассматриваться как важная для региона ценность. Проблема, однако, в  том, что под- ходы ЕС к  стабильности не могли ее обеспечить. ЕС игнорировал необходимость некоторых политических реформ и социально-эко- номического развития в  государствах юга. Это вело к накоплению социальных проблем. Одновременно ЕС поддерживал проевропей- ские силы в этих странах и говорил о демократии. Некоторое вре- мя это позволяло Евросоюзу удовлетворять свои интересы в отно- сительном спокойствии на юге, получая экономические выгоды за счет сотрудничества с  правящими элитами и  поддерживая за счет демократической риторики свой нормативный имидж. Но в конце концов все это привело не к  стабильности, а к  затяжной дестаби- лизации. Последняя коснулась и самого ЕС, лишний раз напомнив 154 о проницаемости имперских границ. Однако принципиально новых подходов к  достижению стабильности Европейский союз пока не предложил. Если ЕС и далее будет придерживаться старых, импер- ских трактовок стабильности — пытаться отгородиться от проблем соседей, распространяя свои нормы без учета местной специфики, то дестабилизация будет лишь углубляться. Показателен и  пример миграционного кризиса, где в  реакции ЕС также активно фигурирует стрессоустойчивость. За политикой Евросоюза может скрываться как желание «поощрять устойчивое развитие», так и более эгоистичное стремление просто остановить мигрантов от движения в Европу [Pace, 2016, p. 6]. Второй вариант кажется чуть более вероятным и внешне привлекательным для ЕС ориентиром. Однако при этом на задний план уходят долгосрочные цели, в  том числе связанные с  поощрением стрессоустойчивости. Евросоюз все больше призывает к тому, чтобы поощрять опору на собственные силы (self-reliance) мигрантов и  насильственно пере- мещенных лиц77. Эта идея легко оправдывается риторикой стрессо- устойчивости. Впрочем, подобное поощрение может затушевывать важность социальных проблем мигрантов, в  том числе нестабиль- ности и  конфликтов, за которые отчасти ответствен сам ЕС. Едва ли простое сдерживание мигрантов и  призывы «опереться на са- мих себя» без решения структурных проблем решат миграционный кризис и  поощрят стрессоустойчивость как соответствующих со- обществ, так и самого Евросоюза. В этом контексте очень интересен анализ соглашения между ЕС и  Иорданией, вступившего в  силу в  2016  г. на десять лет. Оно на- правлено на облегчение иорданского экспорта в ЕС при условии, что продукция будет производиться на фабриках, где 15, а затем и 25 % рабочих будут составлять сирийцы [Fox et al., 2017]78. На первый взгляд, соглашение нацелено на решение проблемы беженцев, одна- ко Фокс и соавторы полагают, что оно не сможет решить эту задачу, в том числе укрепить стрессоустойчивость Иордании. По сути, про- ект имеет имперский характер. Во-первых, он вписывается в чере- ду других проектов внешних акторов, которые скорее отвечали их интересам, а не нуждам и специфике самой Иордании. Во-вторых, в  самом ЕС давно разработаны гораздо более инновационные со- циотехнические системы, которые могли бы эффективнее поощрять стрессоустойчивость, чем фабрики, построенные по старым моде- лям. Вместо инноваций и вместо того, чтобы развивать мобильную, территориально распределенную, стрессоустойчивую инфраструк- туру, нужную Иордании, ЕС закрепляет в  стране старую модель фиксированного промышленного производства, ориентированного 155 на внешний рынок. Брюссель также не учитывает сложных соци- альных проблем. Сирийцы мало заинтересованы в трудоустройстве на эти фабрики, поскольку четверть миллиона из них уже работают в теневой экономике, сохраняя статус беженцев, а значит и право на иностранную материальную помощь и перспективы эмиграции [Fox et al., 2017]. Неоднозначно будущее неолиберальных рыночных норм в по- литике Евросоюза, что особенно важно в  контексте стрессоу- стойчивости. Исторически ЕС активно поощрял либерализацию и приватизацию на юге. Однако это поощрение во многом соответ- ствовало логике нормативного лидера, не учитывавшей местной специфики. В  итоге социальные системы южных стран наглядно продемонстрировали тезис о сложности обществ и неожиданных последствиях их функционирования. Неолиберальные экономиче- ские реформы по модели ЕС не повлекли за собой политических реформ. Рыночные преобразования обернулись не повышением общего благосостояния, а  выстраиванием патрон-клиентских от- ношений и  коррупцией [Del Sarto, 2016, p. 224]. После 2011  г. Ев- росоюз стал чуть лучше учитывать важные для южных соседей ориентиры, которые могли бы уравновесить рыночные реформы: создание рабочих мест, образование, финансовая помощь и  ли- берализация торговли сельскохозяйственными товарами [Del Sarto, 2016, p. 226]. Однако предложенное южным соседям созда- ние глубоких и всеобъемлющих зон свободной торговли (ГВЗСТ) с  Евросоюзом вновь подверглось критике за вероятное усиление негативных последствий неолиберальных реформ, еще более силь- ное навязывание Евросоюзом своих правил, а также слабый учет потребностей соседей как в  немедленной помощи, так и в  долго- срочных структурных преобразованиях [Del Sarto, 2016, p. 226; Stivachtis, 2018, p. 118–119]. В итоге создание ГВЗСТ с южными пар- тнерами продвигается медленнее, чем с восточными. Влияние стрессоустойчивости на неолиберальные нормы в по- литике ЕС может быть двойственным. С  одной стороны, многие ученые утверждают, что риторика стрессоустойчивости особенно подходит для оправдания неолиберализма, даже если само понятие не обязательно логически связано с неолиберализмом. В политике Евросоюза высока вероятность сближения этих двух идей. С дру- гой стороны, вносятся и  некоторые коррективы, которые могли бы соответствовать идее стрессоустойчивости, но не обязательно неолиберализму Евросоюза. Это иллюстрируют, например, пере- говоры между ЕС и  Тунисом по ГВЗСТ. Хотя начальный проект соглашения был представлен Евросоюзом, Тунис может предста- 156 вить альтернативу. Соглашение нацелено на облегчение торговли услугами, а также отчасти сельскохозяйственной продукцией, что учитывает экономическую специфику Туниса79. Либерализация торговли и регулятивное сближение будут адаптироваться к при- оритетам, избранным Тунисом, и  будут идти рука об руку с  про- водимыми реформами, учитывая специфические характеристики тунисской экономики и социально-экономического развития80. Та- ким образом, ЕС декларирует свою готовность к большему равно- правию и  учету местной специфики партнера. Тем не менее пока маловероятно, чтобы ЕС отказался от распространения таких сво- их фундаментальных ориентиров, как неолиберальные рыночные взгляды. Скорее всего, стрессоустойчивость в его политике будет сосуществовать с  неолиберализмом по собственной модели с  не- большими коррективами, но чаще с оправданиями правильности такого пути. 4.3.3. Геополитическая логика Согласно теоретическим концепциям, стрессоустойчивость этиче- ски нейтральна; следовательно, она могла бы смягчать геополитиче- ское давление ЕС на регион, конкуренцию между ЕС и другими ак- торами. Кроме того, идея стрессоустойчивости, подчеркивая един- ство системы и ее малую предсказуемость, вступает в противоречие с попытками сделать из южного соседства геополитический буфер, отделенный от ЕС и управляемый им. Стрессоустойчивость должна была бы противоречить и  попыткам «втиснуть» развитие южного соседства  — еще менее предсказуемого, чем восточное  — в  геопо- литические шаблоны, которые ЕС считает выгодными для себя. Но пока в  практике ЕС стрессоустойчивость не отменила геополити- ческое давление и  конкуренцию. Более того, стрессоустойчивость все чаще становится инструментом геополитического управления и  перекладывания ответственности на страны региона, их прави- тельства и гражданские общества. Геополитическая конкуренция на южном фланге может быть не столь отчетливо выраженной, как на востоке. Масштабных расши- рений ЕС в этом направлении не предвидится; вступление западно- балканских стран не сильно повлияет на исследуемые нами вопро- сы, хотя крайне гипотетическое вступление Турции может карди- нально изменить ситуацию. В отличие от востока, нет и одного ярко выраженного лидера, который бы рассматривался ЕС как оппонент или конкурент на пространстве южного соседства. Тем не менее по ряду вопросов геополитизация подходов ЕС на юге может быть даже 157 сильнее, чем на востоке. Геополитическая логика выражается как минимум в трех формах, связанных между собой. Во-первых, Евросоюз и  его государства-члены довольно ясно продемонстрировали готовность к  жестким и  бескомпромиссным действиям в отношении южных соседей, включая применение воен- ной силы в отношении режимов, оказавшихся неугодными. Очевид- ные примеры — военная интервенция отдельных государств-членов (Франции и Великобритании) в Ливии, а также давление ЕС в целом на президента Сирии Асада, которое не снизилось в связи с появле- нием стрессоустойчивости в риторике ЕС. Во-вторых, видение Евросоюзом средиземноморского региона продолжает отчасти противоречить подходам других внешних ак- торов (см., например: [Fawcett, 2018]). «Стратегическая культура» ЕС исторически отличает его даже от США: он более зависим от своих южных соседей и внешне стремился действовать менее жестко, чем США [Оганисян, 2017] (что, впрочем, не отменяет случаев военных интервенций государств-членов и давления). Довольно бескомпро- миссная позиция ЕС по Сирии усиливает антагонизм с Россией. Эти противоречия едва ли сглаживаются идеей стрессоустойчивости, как она артикулируется Евросоюзом. Например, декларативное на- мерение ЕС поощрять стрессоустойчивость сирийских беженцев не учитывает важности контекста (необходимости решать пробле- мы безопасности и политической нестабильности, восстанавливать экономику Сирии), хотя значимость контекстуальных факторов признается многими исследователями концепции стрессоустойчи- вости. Пока Евросоюз не будет готов к более гибким политическим подходам, которые бы в том числе признали его собственную ответ- ственность за возникший в Сирии конфликт и кризис с беженцами, укрепление стрессоустойчивости беженцев останется противоречи- вой и недальновидной политикой. В-третьих, все перечисленное во многом связано с  тем, что Ев- росоюз подходит к южным соседям как геополитической буферной зоне, которая призвана обслуживать интересы ЕС и  следовать его модели в  тех формах и в  той степени, в  каких ему представляет- ся необходимым для того, чтобы отгородиться от проблем своего окружения, в  то же время извлекая из  него выгоды и  форматируя по желаемым шаблонам. Конечно, такой взгляд соотносится с одно- сторонним характером и нормативным лидерством ЕС. Подчеркнем еще раз, что геополитический буфер плохо совместим с  теорией стрессоустойчивости. Конечно, развитие логики буферной зоны может быть неодно- значным в контексте повышения в дискурсе ЕС роли стрессоустой- 158 чивости и  одновременно роли соседей соседей. В  схеме «Евросо- юз  — соседи  — соседи соседей» вторые занимают промежуточное положение. Если Евросоюз действительно покажет желание и воз- можность эффективнее решать проблемы на дальних рубежах, то сами соседи ЕС могут хотя бы отчасти перестать быть «санитарным кордоном», с  помощью которого Евросоюз пытается дистанциро- ваться от проблем соседей соседей. Это, однако, далеко не гарантированный сценарий, учитывая со- хранение в политике ЕС старых подходов, которые не обеспечили ни стабильности, ни решения социальных проблем, а также еще боль- ший масштаб совокупных проблем соседей и их соседей, по сравне- нию только с регионом ЕПС. Если Евросоюз повторит старую логику в подходе к соседям соседей, то тогда поток вызовов, идущий от них через регион ЕПС, будет еще больше, чем сейчас. В этом случае ре- гион соседства еще в большей степени превратится в «санитарный кордон». Также нужно учесть, что эта геополитическая логика мо- жет быть даже сильнее на юге, чем на востоке, поскольку из стран — соседей южных соседей исходит в  целом больше реальных угроз Евросоюзу. В подобной буферной зоне Евросоюз ведет себя избирательно, применяя то «включение», то «исключение». Так, некоторые не- угодные режимы подвергаются жесткому давлению. С другими же режимами, которые едва ли пытаются соответствовать общим с ЕС нормам, сотрудничество продолжается, если оно считается выгод- ным в данный момент с точки зрения интересов, касающихся эко- номики и безопасности. В этом плане стрессоустойчивость не внес- ла принципиальных изменений. Однако подобный избирательный подход уже показал, что в  долгосрочной перспективе он не может обеспечить ни стабильности, ни интересов самого ЕС, ни тем более стрессоустойчивости. Например, сохраняется в  целом старая геополитическая логика относительно палестино-израильского противостояния. Конфликт остается объектом управления, которое обеспечивает (все менее успешно) минимальную стабильность, однако перспективы его раз- решения становятся все призрачнее. ЕС здесь опять-таки прово- дит довольно избирательную политику. Исследователи не случай- но отмечают, что здесь ЕС смог внести ограниченный вклад в рас- пространение только двух норм, составляющих его нормативную силу, — норм мира и верховенства закона. Другие же три — свобо- да, демократия и права человека — не получили распространения; шаги ЕС поддерживали его нормативный имидж, но  не меняли положения дел в  самом конфликте [Persson, 2018, p. 194]. Понятие 159 «стрессоустойчивость» Евросоюз стал использовать в  отношении палестинцев. Однако проблема здесь вновь состоит в  игнорирова- нии политического контекста. Риторика стрессоустойчивости во многом сводится к  тому, чтобы поощрять палестинцев и  дальше справляться с  негативными последствиями оккупации, не предла- гая при этом пути к будущему политическому решению самой про- блемы оккупации81. Таким образом, риторика стрессоустойчивости здесь скорее является деполитизирующей и консервативной, служит инструментом управления конфликтом по старой логике. Наконец, логика «буферной зоны» и  «санитарного кордона» прослеживалась в  реакции ЕС на миграционный кризис. Причем геополитическая логика в  этом отношении гораздо сильнее, чем на восточном фланге ЕПС. Евросоюз все больше перекладывал от- ветственность за управление миграционными потоками на южных соседей. В связи с  этим ученые говорят о  переносе с  берегов Евросоюза (off-shoring) и  аутсорсинге ответственности за мигрантов. На со- седей ЕС была возложена роль его пограничников. Такой подход повлечет за собой скорее не сближение, а противоречия между со- седями ЕС и граничащими с ними странами, поскольку первые бу- дут вынуждены сдерживать мигрантов из вторых [Bialasiewicz, 2012, p. 847]. Текущий дискурс о важности не только соседей, но и их соседей не обязательно приведет к решению проблем последних и может только создать дополнительное давление на самих соседей. При этом сами соседи — особенно Ливия после Каддафи — стали менее эффектив- ными «пограничниками» для ЕС (см., например: [Tsourapas, 2017]). Между тем отмеченный аутсорсинг Евросоюзом управления мигрантами особенно важен в  контексте стрессоустойчивости. Стрессоустойчивость часто критикуют именно за то, что она может оправдывать перекладывание ответственности на уязвимого субъ- екта за его собственное выживание. Стрессоустойчивость не обя- зательно к этому ведет, но в версии ЕС она может стать очередным инструментом аутсорсинга ответственности. Джозеф, например, предположил, что в  рамках стратегии Евросоюза SHARE в  регио- не82 стрессоустойчивость переносит ответственность на страны Африканского рога, то есть соседей соседей [Joseph, 2014]. Перекла- дывая на уязвимые общества ответственность, Брюссель, однако, не передает им больших дополнительных ресурсов и не отказывается от управления этими обществами. Некоторые ученые отмечают, что подход ЕС к миграциям помо- гает ему выстраивать собственную геополитическую идентичность 160 и проецировать ее на внешний мир. Согласно этому подходу Европа изображается как ограниченный, замкнутый регион, отличный от внешнего мира таких же ограниченных, но  гораздо хуже управля- емых политических единиц, и  противостоящий ему [Bialasiewicz, 2012, p. 847]. Повторимся, что такая логика замкнутых политических единиц во многом противостоит теории стрессоустойчивости, под- черкивающей их связи и  условный характер границ. Борьба Евро- пейского союза с незаконной миграцией не сможет стать успешной для него, если он и далее будет пытаться изолироваться от проблем своего окружения, которое в любом случае с ним связано, и одно- временно контролировать это окружение. Итак, вопреки теоретическим концепциям, стрессоустойчивость в  версии ЕС как минимум не отменила логику геополитического давления и конкуренции и даже стала новой попыткой управления регионом как геополитическим буфером. 4.3.4. Специфика и разнообразие соседей Идея стрессоустойчивости должна была бы ориентировать Евросо- юз на учет прежде всего внутренних ресурсов каждого соседа, осо- бенно локальных — на уровнях ниже государственного. Вместе с тем эти уровни должны были бы увязываться с развитием всей системы. Иными словами, стрессоустойчивость должна поощрять как локаль- ное, так и многостороннее измерение политики. Учет специфики пар- тнеров ЕС становится тем важнее, чем большее внимание обращается на соседей соседей. Причем на юге различия между соседями соседей ЕС выражены очень ярко и сильнее, чем на востоке. По уровню со- циально-экономического развития сами государства — соседи ЕС от- личаются, например, от Африки южнее Сахары, чей контраст с реги- оном Персидского залива еще ярче. Однако уже из сказанного выше ясно, что стрессоустойчивость внесла некоторые коррективы в под- ходы ЕС, которые нельзя назвать кардинальными и  которые слабо учитывают специфику, а также разнообразие соседей. В реальности за риторикой, разворачиваемой ЕС вокруг ло- кальных проектов, может скрываться игнорирование структурных проблем региона. Изначально в южном измерении ЕПС сложилась ситуация, при которой слабо учитывалась как специфика конкрет- ных соседей, так и  их взаимозависимость в  рамках единой много- сторонней системы. Политика соседства с самого начала имела дву- сторонний, а не многосторонний фокус. Но и это не вело к лучшему качественному учету специфики каждого соседа и южного региона в целом, поскольку соседи оценивались скорее с точки зрения своей 161 близости (зачастую внешней или технической) к ЕС, скорости сбли- жения с его нормами. Повысить внимание к специфике как всего южного фланга сосед- ства, так и каждого партнера должен был Союз для Средиземномо- рья. В этом плане особого внимания заслуживают конкретные про- екты, поддерживаемые Союзом, в  которых могут принимать уча- стие только заинтересованные стороны, а  не все участники. Такие проекты, в принципе, могут ориентироваться именно на локальное развитие. Хотя терминология стрессоустойчивости в рамках Союза фактически не применяется, по сути эти проекты могли бы соотно- ситься с идеей стрессоустойчивости. Еще до распространения кон- цепта стрессоустойчивости в ЕПС некоторые ученые отмечали в от- ношении Союза для Средиземноморья, что он представляет из себя дальнейший прагматичный шаг в сторону билатерализма [Catalano, Graziano, 2016, p. 370]. Между тем стрессоустойчивость потенциально может быть свя- зана именно с прагматизмом (см. анализ случая ЕС [Juncos, 2017]). Развитие конкретных проектов на юге могло бы стать отражени- ем того, что в  сложных политических реалиях более масштабные инициативы нереализуемы, и при этом все же способствовать раз- витию региона. В 2016 г. тогдашний Генеральный секретарь Союза для Средиземноморья Ф. Сиджильмасси описывал работу Союза в терминах, очень созвучных философии стрессоустойчивости. По его логике, проблемы иногда так сложны, что их нужно решать на субрегиональном уровне. Небольшое количество регионов или ло- кальных сообществ могут работать вместе ради построения путей адаптации к изменениям [Vincenti, 2016]. Тем не менее, несмотря на значимость локальных ответов на из- менения, проекты в  рамках Союза сталкиваются с  фундаменталь- ным ограничением. Их позитивное значение может быть быстро сведено на нет негативным контекстом в  регионе. Частой критике Союз для Средиземноморья подвергается из-за его деполитизации. Узкоспециализированные проекты сталкиваются с  неразрешен- ностью политических конфликтов, отсутствием необходимых со- циально-экономических преобразований в  регионе. Ориентация же здесь на идею стрессоустойчивости (пусть и  без упоминания этого термина) способна усилить деполитизацию. Проекты могут представлять из себя призывы к локальным сообществам и дальше справляться с трудностями, не обращаясь при этом к политическим, социальным, экономическим первопричинам этих трудностей, свя- занным в том числе и с политикой самого ЕС. 162 Вместо того чтобы локальные проекты служили по мере возмож- ности региональному развитию, на юге часто складывалась и может сохраниться обратная ситуация, когда локальные проекты оказы- ваются либо заложниками региональных проблем, либо отвлекают внимание от этих фундаментальных проблем. 4.3.5. Отношения с государством и гражданским обществом Идея стрессоустойчивости, подчеркивая локальную специфику и  связи уровней систем, указывает на важность гармоничного со- трудничества как с гражданским обществом, так и с государством. В  риторике ЕС стрессоустойчивость, конечно, весьма органично соотносится с его акцентом на диалоге с гражданским обществом, который особенно активно декларируется после «арабской вес- ны» 2011  г., а  также с  признанием важности государства. Однако из предшествующего анализа во многом ясно, что старые проблемы ЕС в этом плане на юге также едва ли преодолены. Отражением активного использования понятия «стрессоустой- чивость» и его противоречий может служить деятельность Форума гражданского общества в регионе южного соседства, который на- целен на диалог ЕС и различных организаций гражданского обще- ства стран-партнеров. Так, в докладе по итогам 4-го Форума 2017 г. на 76 страницах стрессоустойчивость упомянута около 70 раз. Об- щая тема форума — «Стрессоустойчивость и молодежь», и понятие специально обсуждалось в  связи с  вопросами стабильности, без- опасности, положения женщин. Стрессоустойчивость отчетливо связывалась с  внутренними особенностями соседей. Отмечалось, например, что ключевой целью для организаций гражданского общества является опора на существующую позитивную стрессоу- стойчивость. Такие организации могут действовать как компас, по- могая выделить локальные нужды и определить, насколько умест- но внешнее вмешательство. Отмечалось и то, насколько важно для арабских стран верное соотношение между системой безопасности государства и сообществами, которым она должна служить83. Тем не менее проблемы здесь гораздо легче просто констатиро- вать и указать на общий желаемый результат, чем предложить кон- кретные пути решения. Этого Евросоюз пока фактически не сделал. Во-первых, в  концептуальном плане стрессоустойчивость здесь, как и  во многих других документах, сближается с  такими поняти- ями, как стабильность, безопасность, устойчивость (sustainability). Это связанные друг с другом, но не идентичные понятия (см. также 163 §  2.3). Кроме того, декларируется, что концепция стрессоустойчи- вости переносит акцент с  кризисного реагирования на предотвра- щение и  подготовленность (preparedness)84. Однако многие теоре- тики стрессоустойчивости указали бы на противоречие, поскольку стрессоустойчивость предполагает малую предсказуемость мира и, следовательно, невозможность предотвратить некоторые кризисы. ЕС не проясняет, как с помощью инструментов стрессоустойчиво- сти он собирается лучше предсказывать кризисы. С другой стороны, акцент на подготовленность перекладывает ответственность за вы- живание на самих соседей. В связи с этим любопытно, что стрессо- устойчивость определяется в том числе как способность государств и обществ предвидеть вызовы вне их непосредственного контроля и  адаптироваться к  ним85. При этом вновь стрессоустойчивость может пониматься в  отрыве от контекста: вместо того чтобы про- яснять первопричины вызовов, она объявляет их вне контроля уяз- вимых стран и  одновременно призывает страны самостоятельно справляться с вызовами. Во-вторых, в практическом плане непонятно, как Евросоюз смо- жет отыскать верное соотношение между государством и граждан- ским обществом. Анализ четырех предыдущих особенностей поли- тики соседства заставляет усомниться в  желании и  возможностях ЕС в  этом плане. С  одной стороны, ЕС продолжает сотрудничать с режимами, которые не вполне разделяют его нормы. С другой — в диалоге с гражданским обществом ЕС связывает стрессоустойчи- вость со своими ценностями демократии, свободы, прав человека, верховенства закона и  прозрачности управления86. Как и  ранее, двойственная политика ЕС вряд ли может способствовать стабиль- ности или учесть значимость и  многообразие гражданского обще- ства на юге. *** Пять выделенных черт ЕПС (см. § 4.1) в основном сохраняются на южном фланге. В некоторых аспектах, например при учете специ- фики соседей, стрессоустойчивость вносит ограниченные коррек- тивы. Однако в  других, например в  переносе ответственности на соседей, она может даже усиливать предшествующие тенденции. Выделенные в начале главы особенности южного вектора ЕПС бу- дут влиять на политику Евросоюза по стрессоустойчивости. В соот- ветствии с  двумя первыми особенностями (дихотомия включения и  исключения, а  также иерархичное управление регионом исходя из  собственных интересов) ЕС, вероятно, продолжит попытки от- городиться от проблем соседей с  помощью стрессоустойчивости, избирательно прилагая к  соседям свои шаблоны. Стрессоустойчи- 164 вость будет использоваться как очередной инструмент аутсорсинга ответственности, поощрения самостоятельного решения отдельных вопросов, сдерживания региона и его соседей в приемлемых для ЕС рамках и  игнорирования структурных проблем. В  долгосрочном плане такой подход не обеспечит стрессоустойчивости ни соседей, ни ЕС. Третья особенность (сложность самого южного соседства), скорее всего, и далее будет способствовать ослаблению влияния ЕС в регионе и может привести к появлению альтернативных подходов к стрессоустойчивости на юге. Г л ава 5 СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ ЕВРОСОЮЗА И РОССИЯ § 5.1. Отношения России и Евросоюза сквозь призму стрессоустойчивости Несмотря на то что в ГСЕС Россия упоминается всего несколько раз, идея стрессоустойчивости как нового внешнеполитического курса Брюсселя во многом обусловлена стремлением противодействовать (мнимо или реально) российской политике. В качестве основных вы- зовов в ГСЕС обозначены угрозы, сегодня ассоциируемые с Россией (см. главу 3)1, хотя сама она прямо не упомянута в таком качестве. Более того, в ГСЕС, Пяти пунктах в отношении России [Mogherini, 2016], Сообщении по стрессоустойчивости2 и  некоторых других официальных текстах ЕС описывает и настоящее, и будущее его вза- имодействия с Россией именно в рамках концепции стрессоустой- чивости. Рассмотрим, как нормативное наполнение Брюсселем категории «стрессоустойчивость» и попытки ее применения для политических целей отражаются или могут отразиться на отношениях ЕС и Рос- сии. Основным вопросом здесь будет идея системы, объединяющей ЕС и Россию, так как для концепции стрессоустойчивости система, к которой принадлежат и вызовы, и ресурсы, — одна из определяю- щих особенностей. В противном случае использование этой катего- рии будет лишено какого-либо смысла. У Брюсселя есть тенденция сводить стрессоустойчивость к нормативным характеристикам (см. § 2.3). В то же время дебаты лидеров и экспертов Запада о стрессоу- стойчивости как политическом инструменте, о путях его примене- ния заставляют нас обратиться к роли стрессоустойчивости в систе- ме взаимоотношений ЕС и России. 166 5.1.1. Логика общего пространства ЕС и Российской Федерации Сегодня отношения России и  Евросоюза переживают не лучшие времена. Политическое противостояние, взаимные экономические санкции, растущее недоверие — реалии, которые было сложно пред- ставить себе 15 лет назад. Истоки этой ситуации лежат, на наш взгляд, не только в конкретных действиях России по отношению к Украине, но  и в  общей структуре отношений России и  ЕС, заложенной еще в период становления новой российской государственности в 1990-х годах. Именно в этот период ЕС активно вовлекал Россию, еще толь- ко формировавшую свой внешний курс, в  западную нормативную орбиту, инициируя многие соглашения и  программы сотрудниче- ства. Неверно сказать, что Москва просто следовала за Брюсселем, игнорируя свои собственные интересы, или что отношения носи- ли односторонний характер. Обе стороны активно участвовали в процессе, однако смотрели на него с разных позиций. Для России прагматичное сотрудничество с Брюсселем в экономике, в переходе к безвизовому режиму было ключевым. Политическое сотрудниче- ство было ограничено сложностью внутренней координации в  ЕС между его членами, расхождениями взглядов Москвы и Брюсселя на многие международные события, отсутствием стратегической куль- туры и военной силы у Брюсселя. Для Союза же большую важность играло нормативное измерение, где лидерство ЕС было бесспорным, что обуславливало желание не только вовлечь Россию в соблюдение и продвижение ценностей ЕС, обучить ее, связать нормативную со- ставляющую с  другими сферами взаимодействия, но  и  поставить их в зависимость от выполнения Россией нормативной программы. Россия против самих ценностей не возражала (а вопрос о равенстве сторон, о неприемлемости ролей учителя и ученика поначалу не воз- никал). В результате логика отношений между акторами выстраива- лась во многом согласно видению ЕС, Россия же довольствовалась развитием прежде всего экономических отношений, окончательно разочаровавшись к началу нынешнего века в ЕС как важном партне- ре в сфере безопасности. Уже Соглашение о  партнерстве и  сотрудничестве (СПС) 1994  г. стало прекрасной иллюстрацией этого феномена. Текст его был об- условлен практикой взаимодействия ЕС с третьими странами, сло- жившейся на начало 1990-х годов. Не случайно положения СПС со всеми постсоветскими странами почти одинаковы, а  его экономи- ческие статьи, составляющие бóльшую часть документа, аналогич- ны положениям, согласованным со странами-кандидатами. Уместно 167 вспомнить и то, что СПС четко прописывает в статье 55 односторон- нее сближение России с нормативными актами Брюсселя. Такие по- ложения, как защита прав потребителей, охрана окружающей среды были в новинку для тогдашней Москвы, равно как и идея формиро- вания зоны свободной торговли между ЕС и Россией, обозначенная во вступительных положениях. Наконец, открывается СПС посту- лированием общих ценностей (демократия, права человека, верхо- венство закона), причем формулировки четко демонстрируют, что ЕС уже достиг необходимого уровня уважения этих ценностей, тог- да как России в этом предстоит еще долгий путь3. Именно Москве предстоит догонять Евросоюз, а последний готов оказать поддержку усилий России. Можно вспомнить и непростые переговоры по общим для Рос- сии и ЕС сферам деятельности (экономика, внутренняя и внешняя безопасность, образование и наука), завершившиеся принятием до- рожных карт в 2005 г. Вновь ЕС пытался обусловить прогресс по ним тем, насколько Россия соблюдает общие ценности. При этом Евро- союзу было важно связать прогресс по всем этим областям, сделать невозможным ситуацию, когда более прагматичные аспекты сотруд- ничества (экономика, образование) обгоняли бы нормативное сбли- жение России с ЕС. Предполагалось, что для полноценного сотруд- ничества Москва вначале должна достичь той ценностной планки, которую для нее выставлял Брюссель. Еще одним примером может послужить программа «Партнер- ство ради модернизации», которая с 2010 по 2013 г. задавала тональ- ность отношений России, ЕС и его государств-членов. Для нынеш- него анализа важна не программа, а логика подписания поддержи- вающих ее меморандумов и деклараций с отдельными странами ЕС, которой следовала Россия. Инициатива в их политическом наполне- нии была отдана членам ЕС, которые не поскупились на различные (порой жесткие) требования в  отношении политических и  граж- данских свобод, что не смутило Москву. Поддержка ЕС программы модернизации, выдвинутой Д. Медведевым, казалась Кремлю цен- нее возможных политических аспектов, которые могли появиться в  партнерствах, да и  сотрудничество в  практических сферах виде- лось Москве ключевым, тогда как ценности лишь декларированны- ми, рамочными [Romanova, Pavlova, 2014]. Таким образом, пространство взаимодействия Москвы и Брюс- селя как условная система, где инициатива в ценностной и норма- тивной области была отдана на откуп ЕС, возникла давно и в целом остается неизменной. Трансформировался, однако, другой ракурс. В начале 1990-х годов Кремль ориентировался на возвращение в Ев- 168 ропу, самое полное возможное сотрудничество с ней, порой вопреки своему прошлому и  потенциальному в  будущем статусу супердер- жавы. Но здесь произошли изменения. Все яснее ставились вопросы о месте России в мировой политике, о ее праве определять, что здесь правильно, что является нормой, о равенстве партнеров в системе международных отношений. Точкой поворота стала так называемая мюнхенская речь В. Пути- на 2007 г.4 В ней президент впервые обозначил недовольство огра- ниченным вниманием США и  ЕС ко мнению России по текущему состоянию международных отношений. По его мнению, статус Рос- сийской Федерации в мировой политике позволяет ей рассчитывать на отношение к ней как к равному партнеру, но этого не происходит: решения по важным для России вопросам принимались без ее уча- стия. Эффект, произведенный речью, был скорее негативен. Боль- шинство западных политиков и аналитиков сочли данную позицию излишне агрессивной и стали с большей осторожностью формиро- вать повестку сотрудничества. События в  Южной Осетии и  Абха- зии 2008 г., когда Россия непропорционально, по мнению Запада, от- ветила на действия Тбилиси в отношении двух регионов, углубили возрастающее недоверие Запада. Переговоры по новому соглашению, которое должно было за- менить СПС, буксовали, поскольку взгляды партнеров на многие вопросы  — от качества экономических отношений до параметров институционального взаимодействия — разнились. Осуществление всевозможных инициатив по сближению, как, например, соглаше- ние о безвизовом передвижении для краткосрочных поездок граж- дан России и стран шенгенских соглашений, об облегчении визовых формальностей, о  ЗСТ, казались все менее реальными. Как запад- ные, так и российские аналитики и ученые отмечали прогрессиру- ющее взаимное отдаление России и  ЕС [Кавешников, Потемкина, 2007; Sakwa, 2011]. Содействовала подобным изменениям и  логика внешней по- литики ЕС, базирующаяся на нормативной силе. Последняя апри- ори фокусировалась на продвижении неолиберальных норм, что предполагало максимальное включение акторов в  дискуссию об их содержании и  параметрах применения [Павлова, Романова, 2018]. Казалось, нормативная сила ЕС открывает для государств, прежде рассматриваемых лишь как объект цивилизаторских уси- лий Брюсселя, новые возможности — перейти от статуса ученика к  роли активного участника в  дискуссии о  нормативных основах современного миропорядка, продвинуться от периферийного по- ложения к интегрированности в ядро. Следовательно, Россия мог- 169 ла надеяться на свое участие в нормотворческой дискуссии, пусть не полноправное, но  значимое. Однако этого не произошло, не- смотря на то что Евросоюз постепенно пересматривал свою готов- ность принять других партнеров как равных в  формулировании и  развитии норм. Сегодня полноправное участие в  нормативной дискуссии предлагается лишь акторам, придерживающимся того же «нормального» поведения, по выражению Мэннерса [Manners, 2002], что и Евросоюз, принимающим его право определять базо- вые категории, а также его центральное положение в их интерпре- тации. Согласно этой логике, у  России есть только два варианта: либо находиться вне этой нормативной системы, либо умерить свои претензии и следовать за ЕС-нормотворцем (претендующим на представление всей Европы) лишь как реципиент. Более того, амбиции России стали рассматриваться не просто как неприемле- мые, но как угрожающие мировому порядку и фундаментальным категориям самого Европейского союза. Активные заявления России о своем праве участвовать в реше- нии ключевых политических вопросов  — неизбежное следствие функционирования международных отношений в  рамках неоли- беральной системы. Как было продемонстрировано еще в  работах М. Фуко [Фуко, 2010], неолиберализм существует за счет постоян- ного воспроизводства свобод. То есть суть самой системы состоит в порождении все новых возможностей для ее элементов свободно заявлять о себе и своих потребностях. Таким образом, Россия здесь выступает не как противник современной системы, а как ее верный последователь. Либеральное включение составляет основу текущей логики международных отношений, и  Москва действует в  рамках этой логики. Как верно отмечает ряд исследователей, политика Рос- сии не была прежде и не направлена сейчас против Запада [Matveeva, 2018], а скорее обращена на изменение положения России на миро- вой арене [Romanova, 2018]. Тем не менее стремление России занять иное место в  иерархии акторов международных отношений Европейский союз и США рас- сматривают как вызов неолиберальной системе. Обращение к  те- ории стрессоустойчивости проясняет эту ситуацию. Описанный процесс воспроизводства свобод не бесконечен, так как может при- вести саму систему к коллапсу. Сегодня данный тезис может быть проиллюстрирован международными событиями из самых разных уголков планеты. Следовательно, сама система активирует ряд ре- сурсов для ее поддержания, и одним из таких ресурсов становится ограничение этих свобод центром. В частности, ЕС, обозначая дей- ствия России как вызов всей системе, одновременно ограничивает 170 возможности свободы волеизъявления Москвы, но  также поддер- живает саму систему, предотвращает ее коллапс. Недавние официальные документы фиксируют изменения вос- приятия пространства взаимодействия. Несмотря на то что готов- ность Кремля следовать за инициативами Брюсселя сохраняется и сегодня, внутренняя логика взаимоотношений изменилась. Россия требует к себе отношения как к равному партнеру, к чему Запад, и в том числе ЕС, не готов. В результате уже к концу 2013 г. отношения между Москвой и Брюсселем стали прохладными, а действия России в отношении к Украине в начале 2014 г. привели к провалу многих дипломатических усилий и заморозке большинства проектов между Москвой и  Брюсселем. Присоединение Крыма к  России ознамено- вало новый этап во взаимоотношениях сторон. Логика противо- стояния и  жесткой конкуренции заменила идеи партнерства и  со- трудничества. ЕС не просто не готов признать Россию европейской страной сегодня, но и заявляет о России как о вызове европейским и универсальным ценностям, объявляя Москву источником угроз, к которым ЕС и страны, ориентирующиеся на него (см. § 5.2), будут стрессоустойчивы. 5.1.2. Угрозы из России и стрессоустойчивость Евросоюза в официальных документах и заявлениях Новая логика отношений с  Россией прописана в  нескольких доку- ментах. Одним из первых стала речь Ф. Могерини, в которой она обо- значила пять принципов взаимоотношений с  Россией [Mogherini, 2016]. Ныне все институты следуют им догматично и  при любом обсуждении отношений Москвы и Брюсселя сводят к ним всю дис- куссию. Принципы включают полную имплементацию Минских со- глашений, более тесные связи со странами Восточной Европы, уси- ление стрессоустойчивости ЕС по отношению к угрозам из России, избирательное сотрудничество с  Россией и  поддержку контактов гражданских обществ России и  Евросоюза. Ф. Могерини отмечает, что реализация всех пяти принципов — непростая, но необходимая для ЕС задача сегодня. Принципы также призваны цементировать единство стран-членов и институтов ЕС. Принципы стали предтечей нового курса внешней политики Ев- ропейского союза, который был сформулирован в ГСЕС. Документ характеризует современную Россию как стратегический вызов (вме- сто ранее практиковавшегося термина «стратегический партнер»). И хотя здесь нет подробного описания угроз, исходящих от России, разъяснены причины определения отношений с Россией как вызова: 171 «нелегальное присоединение Крыма» и «дестабилизация Восточной Украины». Инструментом ответа на эти вызовы здесь, как и в пяти принципах, объявляется стрессоустойчивость. В частности, отмеча- ется готовность Евросоюза как укрепить ее на своей территории, так и  улучшить стрессоустойчивость своих восточных соседей и  под- держать их право свободно определять политику в отношении ЕС5 (см. также § 5.2). В заявлениях о стрессоустойчивости, изначально своей, но впо- следствии и  соседних стран, ЕС фокусируется лишь на угрозах, исходящих от России, а  ресурсы нацелены на сдерживание пред- полагаемых вызовов. Причем если некоторые из  угроз, например энергетика (см. § 3.1), уже давно беспокоят ЕС, то так называемые гибридные угрозы приобретают очертания, определяются и секью- ритизируются у  нас на глазах (см. §  3.2 и  3.3 о  кибербезопасности и фейковых новостях). Тем не менее логика извлечения ресурсов для ответов на эти вы- зовы сходна. Она колеблется между двумя парадигмами. Первая, реалистическая (геополитическая, патерналистская) подразумевает отказ от взаимозависимости в энергетике, ограждение киберсистем ЕС, изоляцию от потенциальной дезинформации, опеку граждан от опасностей. Вторая, либеральная (институциональная, рыноч- ная, адаптивная), предполагает признание взаимозависимости, не- возможность искоренения угроз, необходимость научиться жить в постоянной опасности. Как было сказано в главе 3, ЕС колеблется между этими двумя парадигмами. Ситуацию осложняют различия в  предпочтениях стран-членов. Одни настроены ограничить зави- симость от России в энергетике, покупать более дорогие нефть и газ или полагаться на собственные источники энергии (даже экологи- чески вредные, как уголь), другие настаивают на сохранении им- порта энергоносителей из  России, призывая к  прагматизму, и  по- прежнему строят трубопроводы, обеспечивающие их российским газом. Одни полагаются на способность граждан самостоятельно определиться с  тем, что такое дезинформация, фейковые новости, другие настаивают на прекращении вещания отдельных российских СМИ или ограничивают их, стигматизируя все новости, которые связаны с российскими источниками6. В целом, однако, политика ЕС ближе ко второму, либеральному подходу, к открытости и размыванию границ и формированию еди- ных (энергетического, цифрового, новостного) пространств, вклю- чающих территории за пределами ЕС. Не случайно и ГСЕС отмеча- ет, что Евросоюз не может поднять мосты, чтобы оградить себя от внешних угроз, не сможет стать крепостью под названием Европа, 172 поскольку это лишит его возможностей, предоставляемых объеди- ненным миром, и поэтому он намерен управлять взаимозависимо- стью, учитывая все возможности, вызовы и  страхи, которые этот выбор принесет7. Предпочтение второй парадигмы логично в рам- ках концепции стрессоустойчивости. Во-первых, оно подтверждает невозможность изолироваться от опасностей, необходимость для граждан научиться жить в присутствии угроз. Во-вторых, оно под- тверждает наличие единой системы, включающей Россию и Евросо- юз, связанность этих акторов. В то же время возникает вопрос, каково положение Москвы и Брюсселя в этой системе. Россия включается как источник угроз, а  не как часть общих пространств, где развиваются ресурсы для того, чтобы научиться жить в присутствии различных общих угроз. Евросоюз же борется с соответствующими рисками, совершенствуя свои ресурсы. Это разделение угроз и ресурсов позволяет говорить о системе, где есть центр — ЕС, укрепляющий свои практики и ре- сурсы, и периферия — Россия (источник опасностей). Иными слова- ми, согласно концепции стрессоустойчивости ЕС, Россия включена в систему, в единые пространства только как источник угроз, изо- лироваться от которых невозможно и, следовательно, требуется на- учиться жить в их присутствии. Эта ограниченность включения укрепляется двумя фактора- ми. Первый состоит в том, что Россия встраивается в систему как пространство регулирования, но  не как агент разработки этого регулирования; как объект, но не субъект. Прекрасным примером может быть энергетика, где ЕС уверен в  правильности либера- лизации или экологических аспектов регулирования и  пытается экстраполировать это на своих поставщиков. То же происходит в  новостном пространстве: разрабатываются правила для СМИ, механизмы проверки новостей, методики повышения образова- ния граждан как необходимая и полезная практика. В киберсфере уточняются технические параметры, укрепляется роль независи- мого агентства ЕС. У Брюсселя в арсенале накопилось немало спо- собов продвижения разработанных им норм в третьи страны, даже не стремящиеся в него вступить. Например, действенна экстрапо- ляция тех или иных стандартов и  правил путем превращения их в  интернациональные нормы, курируемые международными ор- ганизациями. Другой способ  — воздействие на частных игроков, на компании. Если они хотят оставаться на рынке ЕС, им предла- гается следовать именно его правилам, в том числе и вне Евросо- юза. В результате происходит распространение регулирования ЕС за пределами географических границ его стран-членов, включение 173 новых пространств (в  частности, территории России) в  качестве объекта регулирования, но  не в  качестве полноценного субъекта разработки норм. Второй фактор, который подтверждает ограниченность, иерар- хичность включения России в  единую с  ЕС систему через стрес- соустойчивость,  — это планы по выстраиванию взаимодействия с  гражданским обществом России. Уже первое поколение санкций в 2014 г. ограничило контакты институтов ЕС с государственными структурами России. Пять принципов отношений с Россией также говорят только о выборочном сотрудничестве с официальной Мо- сквой, но одновременно о поддержании и развитии связей с ее граж- данским обществом [Mogherini, 2016]. В связи с этим показательны поощрение и финансирование деятельности Гражданского форума России и ЕС, развитие образовательной мобильности и совместных исследований, сохранение относительно либерального визового ре- жима. Таким образом, Брюссель проводит условную разделитель- ную черту между государством и  гражданами, полагая, что если официальная Москва сейчас не готова следовать европейским нор- мам, надо поощрять низовые практики российского общества, с тем чтобы оно впоследствии «дисциплинировало» государство [Joseph, 2013b]. Государственные структуры, провоцирующие угрозы, пока не интересны ЕС в  плане углубления сотрудничества или хотя бы восстановления их прошлой интенсивности и масштаба. С ними, по мнению Брюсселя, возможно лишь тактическое сотрудничество на современном этапе. В результате возникает крайне интересная картина. С  одной стороны, рассматривая стрессоустойчивость как норму, ЕС гово- рит о стрессоустойчивости своей собственной системы перед рос- сийскими угрозами, подчеркивая внешний характер этого воздей- ствия. С другой — выстраивая свою политику через идею стрессо- устойчивости, ЕС включает Россию в общую систему. Здесь угрозы уже видятся как проблема внутреннего взаимодействия сторон в  единой системе взаимоотношений. Однако включение России неравноправное, иерархическое; она включается в  европоцен- тричную систему как периферия, создающая угрозы для ядра, как объект, требующий регулирования центра, а также социализации граждан в отношении европейских норм и правил. Подобная так- тика ведет к новому этапу дискуссии о европейской идентичности и месте России в ней. 174 5.1.3. Россия как Другой: новый виток дискуссии о европейских нормах Сложная логика включения России в европейскую систему координат отмечалась исследователями и раньше. Так, в 2009 г. С. Прозоров пи- сал об иерархическом включении, которое предполагает для России лишь подчиненную модальность, когда речь идет о  присоединении к пространству ЕС или исключении из него. В результате, отмечал он, действия Брюсселя легитимируют для России путь самоисключения из европейского политического и нормативного поля, заставляют ее позиционировать себя как европейскую страну вне Европы [Prozorov, 2009, р. 148]. Подчас единственным выходом для России является ее заявление о  самобытности. Именно этот процесс и  имеет место се- годня, он, как отмечают западные исследователи, выражается в транс- формации идеи российских элит об общем пути с Европой в мысль о параллельных путях [Neumann, 2017, р. 140–183]. Взаимодействие в  подобном ключе дало и  еще один важный эффект — новый этап «исключения» России как Другого в рамках идеи о  европейской идентичности. А  это, как показывают работы Нойманна и  его сторонников, позволяет через построение новой внешней политики по отношению к России укрепить и внутреннюю политику ЕC. В  условиях общего кризиса ЕС стрессоустойчивость как неотъемлемая норма системы европейской интеграции позволя- ет ему фокусироваться на переосмыслении образа Другого в рамках своего идентификационного дискурса и  укрепить линию на евро- пейское единство перед внешним вызовом. Россия в данном случае остается за бортом дискуссии о потенциальных сценариях развития ситуации, вне концептуализации возможных путей примирения сторон. Согласно наиболее жестким критикам российской внешней по- литики, Москве был дан шанс следовать неолиберальным ценно- стям, которые мыслятся как универсальные, а она воспользовалась этим во зло самой же неолиберальной системе. Интерпретации эти обусловлены требованиями России изменить ее статус в  системе. Однако они крайне осложняют позиции российской политической элиты. Устоявшаяся схема появления базовых положений системы отношений ЕС  — Россия, описанная выше, в  сочетании с  тем, что сегодня Россия объявляется Другим, приводит отечественные эли- ты в растерянность. С одной стороны, кажется, что именно Москва должна сделать первый шаг, продемонстрировав свои благие наме- рения, вернуться в лоно европейской цивилизации; с другой — оче- видно, что доверия к  России ЕС не питает, подвергая сомнениям 175 каждую ее инициативу. В  качестве примера можно вспомнить не- удавшиеся попытки российских экспертов начать сотрудничество с европейцами по вопросам кибербезопасности. Отсутствует готов- ность России сделать первый шаг с позиции слабого, а Евросоюз не готов принимать Москву как равного партнера. Ситуацию усугубляет ГСЕС, где, по сути, проводится граница между стрессоустойчивым ЕС; странами, потенциально обладаю- щими такой нормой, как стрессоустойчивость; и Другим — Россией, которая далека от подобных норм. Более того, Россия создает угрозы так называемым стрессоустойчивым государствам, приверженцам европейских норм. Эти государства и нормы следует от нее оборо- нять. Примечательно, что ГСЕС начинается с перечисления различ- ных экзистенциальных вызовов для Евросоюза, от необходимости экономического и валютного союза до терроризма и проблем соли- дарности, от рисков на юге до угроз на востоке. Иными словами, от- мечаются и проблемы внутри ЕС, и сложности вне его, постулирует- ся взаимосвязь внутренней и внешней безопасности. Однако, гово- ря о решениях, Евросоюз концентрируется на стрессоустойчивости в  отношении внешних угроз. А  внутренние проблемы отходят на второй план перед насущной проблемой повышения стрессоустой- чивости демократий ЕС перед лицом вызовов извне. Интересно, что в разъяснениях позиции Брюсселя в отношении Кремля для депутатов Европарламента Россия фигурирует даже не как источник угроз, по отношению к которым ЕС должен проявить стрессоустойчивость, а практически как военный противник. В тек- сте говорится не просто о потенциальных военных угрозах, связан- ных с Россией, а о вполне конкретных рисках: широкомасштабных военных учениях, развертывании ядерных ракет «Искандер», опас- ности захвата стран Балтии за несколько дней8. Особое внимание авторы уделили невоенным угрозам. В документе прямо указано, что Кремль использует пропаганду агрессивно, не только чтобы оправ- дать или отвлечь внимание от своих собственных действий (напри- мер, в Украине), но и с целью дестабилизации стран ЕС9. Фейковые новости, «фабрики троллей», кибератаки, финансирование различ- ных политических кампаний — все это представлено как вызов, дей- ственным средством против которого должна стать возрастающая стрессоустойчивость ЕС. Представленная в  таком ракурсе Россия прекрасно выполняет роль Другого для повышения внутреннего единства ЕС и даже для отвлечения внимания от некоторых острых внутренних проблем. Подобная жесткая позиция оставляет в недоумении российские элиты, причем не столько прокремлевские, сколько сохраняющие 176 некоторый нейтралитет и даже проевропейские. Так, например, из- вестный российский ученый А. Кортунов пишет: «Слушая отече- ственных и зарубежных “западников” сегодня, поневоле приходишь к  выводу, что России предлагается вернуться в  тот европейский мир, который существовал 15, 20 или даже 30 лет назад… Того ев- ропейского мира, который существовал еще два-три десятилетия назад, уже нет» [Кортунов, 2018]. Вопрос «возвращения России в Европу» остается открытым и неясным. Остаются без ответа и во- просы дальнейшего сотрудничества. Ученый и общественный дея- тель Е. Гонтмахер, отмечает: «Но, если вернуться к классическому не только у нас вопросу “что делать?”, то от моих европейских визави я не услышал ничего нового. На межгосударственном уровне все упи- рается в  реализацию Минских соглашений  — Россия должна про- демонстрировать здесь хоть какой-то прогресс» [Гонтмахер, 2018]. Иными словами, какая политика должна последовать за этим про- грессом, неясно даже для российских проевропейских либералов. Вопрос о  формуле долгосрочных отношений России и  ЕС ставит в тупик и европейских представителей. Ни один из них, как показа- ла серия интервью в 2017 и 2018 гг., не смог ответить на этот вопрос. Итак, амбиции России по восстановлению не только своей зоны влияния, но  и  своего статуса в  системе отношений Россия и  ЕС, а также во взаимодействии с Западом в целом, существовавшие еще до крымских событий, Евросоюз воспринимал крайне негативно. Присоединение же Крыма и военные действия на востоке Украине способствовали фиксации этих негативных трендов в  ГСЕС. Дей- ствия России объявлены угрозой, к  которой ЕС обладает стрессо- устойчивостью, а  сама Россия  — Другим, в  отношении которого Брюссель укрепляет идентичность всего блока, повышая согласо- ванность всех стран-членов. 5.1.4. Контуры будущих отношений Российской Федерации и Европейского союза В ГСЕС Россия упоминается всего несколько раз, причем в основном в негативном ключе. Пожалуй, единственным обнадеживающим яв- ляется постулат, что ЕС и Россия взаимозависимы. Однако и в этом случае авторы документа добавляют, что они будут привлекать Рос- сию к  обсуждению разногласий и  сотрудничеству, если и  когда их интересы будут пересекаться10. Это ведет к ясному пониманию, что в обозримом будущем подобные события будут происходить нере- гулярно даже в вопросах, которые касаются общих интересов. По- добная ситуация крайне опасна и  для России, и  для ЕС. Причины 177 для охлаждения очень серьезны, но  не менее опасно то, что поиск решения ни со стороны Кремля, ни со стороны Брюсселя не ведется. Объявленный ЕС курс на стрессоустойчивость провоцирует боль- ше вопросов, чем ответов. Особое прочтение авторами стратегии академических концепций стрессоустойчивости, приспособление категории к собственным нуждам и прошлому опыту затрудняет по- нимание новой логики внешней политики ЕС. Стрессоустойчивость как новая норма европейской интеграции остается сложной для прак- тических решений концепцией. Взаимодействие с  Россией здесь не будет исключением. Тем не менее некоторые выводы сделать можно: 1. Важным элементом новой политики ЕС в отношении России становится противопоставление политики и  норм Европей- ского союза действиям Москвы. Таким образом, возника- ет новый виток в  идентификационном дискурсе ЕС: из  по- тенциального партнера Россия превращается в  Другого, чье поведение заставляет Брюссель вспомнить о  тех нормах, на основе которых артикулируется европейская идентичность. Более того, ЕС формулирует новую норму, стрессоустойчи- вость, неразрывно связанную с пулом предыдущих ценностей (см. §  2.3)  и  позволяющую провести новую границу между государствами ЕС и  Россией, которая, по мнению Брюсселя, европейским нормам не привержена и  бросает им вызов. За счет этой формулировки внутренняя стрессоустойчивость ЕС должна закрепиться. Россия же попадает в положение, не соответствующее статусу демократических государств, с  ко- торыми возможен продуктивный диалог. 2. Концепция стрессоустойчивости в  официальном дискурсе ЕС, по сути, закрепляет противостояние Москвы и Брюсселя, и теоретическая неясность категории ничего в этом отноше- нии не меняет. Действия России обозначены как угроза, и этот тезис четко разъяснен в  ГСЕС и  Пяти пунктах. Концепция стрессоустойчивости применяется, поскольку нельзя изоли- роваться от таких связанных с Россией угроз, как нерегуляр- ность поставок углеводородов, дезинформация, кибератаки, не нарушая при этом базовых ценностей ЕС. Эти базовые ценности заставляют ЕС признать единство системы с Росси- ей. Однако она включается в  эту систему иерархически, как периферия по отношению к центру (ЕС). Подчиненному по- ложению Москвы и невозможности ее участия в управлении способствует не только ее включение в систему ЕС через идею исходящих от России угроз, но и дифференциация между го- 178 сударством и  гражданским обществом. С  первым ЕС не ви- дит возможности сотрудничать, но, игнорируя официальные институты, стремится упрочить диалог с гражданским обще- ством. 3. Концепция стрессоустойчивости может быть привлекательна для отношений России и  ЕС, поскольку отвечает на непред- сказуемость — основной фактор современности, а также обе- спечивает включенность партнеров в единую систему. Одна- ко для этого понимание стрессоустойчивости должно быть адаптировано. Например, угрозы могли бы восприниматься как общие, а не исходящие лишь из одной ее части, то есть как необходимая точка сотрудничества. Ресурсы консолидирова- но могли бы реорганизовываться и  развиваться сообща под влиянием этих угроз или для их последующего нивелирова- ния. Однако для реализации потенциала концепции стрессо- устойчивости в отношениях России и ЕС потребуется серьез- ный разворот в позициях обоих партнеров. 4. Авторитет ЕС как наследника европейских держав, сохранив- ших свое влияние во многом за счет лидерства в международ- ном нормотворчестве, признается Россией. Москва оспарива- ет не сами нормы, а  свое положение в  их применении и  ин- терпретации. А  это значит, что опыт нормотворчества как ресурса для поддержания своего положения лидера Евросоюз может использовать без особых проблем. Таким образом, лю- бые вызовы Москвы Брюссель оспаривает с помощью истори- чески закрепившихся практик — создания новых норм. При- выкшая в  целом следовать за инициативой ЕС Россия явно не готова проявить здесь новые качества и  предложить ре- шение проблемы. Более того, открытым остается вопрос, на- сколько предложения, исходящие из Кремля, будут приняты к  рассмотрению в  ЕС. В  результате единственным путем, по которому может пойти Россия для восстановления курса на партнерские отношения, остается полная смена внешнеполи- тической повестки, возвращение в русло того, что ЕС считает нормой. Представить подобный разворот российской внеш- ней политики на сегодня сложно. Более того, для российской политической и  академической элиты остается неясным тот курс, который может предложить ЕС в  случае исполнения этих условий. Признать же вновь условия, которые будут кри- тиковаться как не равные для Москвы, вряд ли будет способен какой-либо действующий или будущий политик России. 179 § 5.2. Конкуренция на пространстве общего соседства и концепция стрессоустойчивости Восточная Европа, под которой ныне понимают Украину, Молдову, Беларусь, а также Армению, Азербайджан и Грузию, со времени рас- пада СССР становится потенциальным пространством геополити- ческой конкуренции России и ЕС. Эта конкуренция начала приоб- ретать очертания на финальном этапе подготовки стран Централь- ной Европы (в  частности, Польши и  стран Балтии) к  вступлению в ЕС, и особенно после расширения 2004 г. Именно в этом контексте Брюссель предложил вначале инициативы по «Большой Европе»11, затем по Европейской политике соседства12 и, наконец, по Восточ- ному партнерству13. Задолго до инициатив ЕС, Россия начала реали- зовывать на пространстве Восточной Европы свои интеграционные проекты. Задачей СНГ была не столько углубленная интеграция, сколько сохранение важных связей между бывшими советскими республиками и координация в отдельных сферах и отраслях в ус- ловиях распада общего пространства. Более углубленными фор- матами должны были стать Союзное государство России и  Бело- руссии, а также Таможенный союз Беларуси, Казахстана и России14. Впоследствии Таможенный союз трансформировался в ЕАЭС15, на базе которого и происходили попытки углубленной экономической интеграции России и государств региона. И Россия, и  Европейский союз систематически отрицали гео- политическое соперничество, подчеркивая, что признают важ- ность для общих соседей сотрудничества и с Москвой, и с Брюс- селем. В то же время при переходе в практическую плоскость во- прос о необходимости выбора одного направления интеграции все время ставился перед странами Восточной Европы. Обе стороны, обсуждая конкретные параметры взаимодействия, нормы и техни- ческие стандарты, демонстрировали, пусть и в  завуалированной форме, что странам Восточной Европы придется решить, будут ли они подписывать соглашения о ГВЗСТ с Евросоюзом или возобно- вят интеграцию с Россией в рамках СНГ (зоны свободной торговли СНГ16) или ЕврАзЭС — Евразийского экономического сообщества (создание на его базе Таможенного союза, Единого экономического пространства и ЕАЭС17). Например, подписание Украиной Догово- ра о едином экономическом пространстве с Россией, Казахстаном и Беларусью ЕС воспринял как нежелательное и препятствующее европейской интеграции страны. Представители Еврокомиссии 180 информировали об этом тогдашнего президента Л. Кучму [Шапо- валов, 2003]. В условиях глубокого политического кризиса отношений ЕС и России их геополитическая конкуренция получила новый импульс. Сегодня Брюссель не только говорит о стрессоустойчивости ЕС по отношению к вызовам со стороны России, но и активно использует эту категорию при описании своей политики в регионе Восточной Европы (см. главу 4). Цель данного параграфа — выявить, как экс- плицитно (со стороны ЕС) и  имплицитно (Россией) эта категория используется в контексте конкуренции в этом регионе. Сделаем несколько пояснений: 1. Поскольку стрессоустойчивость характеризует систему, в ка- честве последней в  данном параграфе понимается совокуп- ность отношений России, ЕС и  стран Восточной Европы, а также взаимозависимость всех ее элементов. 2. Характерную особенность стрессоустойчивости составляет рассмотрение в  совокупности рисков и  ресурсов. При этом приоритетное внимание отдается именно ресурсам, которые могут развиваться превентивно, а не только в ответ на риски и угрозы, ведь полностью предугадать последние невозможно. 3. В тексте демонстрируется противоречие между дискурсом Евросоюза о стрессоустойчивости (см. также § 2.3) и тем, как стрессоустойчивость в рамках описанной системы понимает Россия. Несмотря на то что Москва не использует этот термин (см. также главу 7), аналогичные подходы в ее политике и во взаимодействии со странами Восточной Европы идентифи- цировать можно. 5.2.1. Дискурс Евросоюза о стрессоустойчивости и система отношений ЕС, Восточной Европы и России Возникая как часть дискурса ЕС в  2015–2016  гг., стрессоустойчи- вость быстро входит в  его документы по политике соседства (их параллельный пересмотр благоприятствовал этому). В главе 3 было показано, что ЕС ассоциирует три угрозы стрессоустойчивости с Россией; все они, по мнению Евросоюза, действуют и в отношении восточных соседей. Первая — дестабилизация снабжения энергетическими ресурса- ми, прежде всего природным газом и  нефтью. Страны Восточной Европы (кроме Азербайджана) — чистые импортеры, причем почти не диверсифицированные в отношении поставщиков; трубопрово- ды, цены и сложившиеся экономические отношения прочно связы- 181 вают их с Россией. Исключение представляет Грузия, расположенная на пути транзита каспийских ресурсов в Турцию и далее в Европу. Вместе с тем и она связана энергетическими контрактами с Россией. Кроме того, в 2019 г. она закупила некоторое количество российско- го голубого топлива, поскольку возникли проблемы с  поставками из  Азербайджана18. Путем диверсификации и  инфраструктурной связанности ЕС и восточных партнеров предлагается достигать их стрессоустойчивости перед лицом внешнего давления, то есть Рос- сии19. Вторая ветка Северного потока все чаще воспринимается как противоречащая задачам обеспечения энергетической безопасно- сти и ЕС, и стран Восточного партнерства20. Энергетика стала одним из четырех приоритетов ВП уже в 2009 г. Упор делается на включение восточных соседей в  энергетическое пространство ЕС как в инфраструктурном плане (интеграция энер- госистем), так и в нормативном (распространение на соседей норм и правил ЕС)21. Таким образом, они становятся внешним контуром обеспечения стрессоустойчивости самого ЕС в этой области и (те- оретически) повышают свою независимость от России. Наиболь- шие ожидания здесь связываются с Молдовой, Украиной и Грузией, участвующими в  Договоре об энергетическом сообществе22. Ос- новной акцент делается на либерализации энергетики, в том числе на реструктуризации Нафтогаза в  Украине23, формировании неза- висимых регулирующих органов (например, молдавского Нацио- нального агентства по регулированию в  энергетике24), а  также на повышении энергоэффективности и продвижение возобновляемой энергетики25. Вторая угроза, декларируемая ЕС как общая для него и восточ- ных соседей, — это фейковые новости/дезинформация и стратеги- ческая коммуникация. Сообщение 2017  г. по стрессоустойчивости четко говорит, что Европейский союз и некоторые его партнеры яв- ляются целью внешней дезинформации26. Русский язык как lingua franca на постсоветском пространстве, как подразумевается в этих документах, мультиплицирует возможности дезинформации в Вос- точной Европе. Не случайно, размещая в интернете касающиеся вос- точных соседей материалы, ЕС все активнее дублирует их на рус- ском языке, стремясь, таким образом, донести до русскоязычной аудитории постсоветского пространства свой взгляд. В сообщении по стрессоустойчивости проясняются планы ЕС укрепить Стратком, а  также усилить сотрудничество со странами Восточного партнерства в части взаимодействия с их гражданским обществом, которое представляет в  понимании Евросоюза ресурс для стрессоустойчивости27. Угроза дезинформации (хотя и не всег- 182 да прямо связывается с Россией) присутствует и в повестке сотруд- ничества со странами ВП. Например, глава Представительства ЕС в  Киеве подчеркивает необходимость интенсификации сотрудни- чества Украина — ЕС в противодействии дезинформации со сторо- ны России28. Проблему дезинформации и внешнего вмешательства в  выборы обсуждает Совет ассоциации Украина — ЕС29. Сотруд- ничество со Стратком по противодействию дезинформации при- сутствует в  повестке заседаний Совета ассоциации Грузия — ЕС30. Деятельность самого Страткома и  его регулярные обзоры также уделяют большое внимание тому, как различные события в странах Восточной Европы, например выборы31, освещаются в российских СМИ. Противодействие дезинформации упоминается и в  числе задач в  стратегическом документе ЕС по Восточному партнерству «20 результатов» (20 deliverables)32. Форум гражданского общества ВП также проводит круглые сто- лы и презентации проектов, посвященных информационной стрес- соустойчивости (например, Disinformation Resilience Index). Обсуж- даются возможности «системного» ответа на информационную по- литику России в регионе33. Резолюции Европарламента по странам Восточной Европы также подчеркивают необходимость углубления сотрудничества по противодействию дезинформации со стороны России34. Депутаты ЕП, совместно с представителями национальных парламентов, НПО и экспертами из стран — членов ЕС и восточных партнеров также критикуют Брюссель за недостаточное внимание к угрозе дезинформации со стороны России35. При этом Евросоюз находится перед сложным выбором между поддержкой мер отдельных восточных соседей по противодействию дезинформации и необходимостью защиты фундаментальных прав и свобод. Так, например, решение украинских властей по блокиров- ке ряда российских онлайн-сервисов, принятое в мае 2017 г., было охарактеризовано представителями ЕС в ключе защиты националь- ной безопасности страны. Однако одновременно высказывалось опасение относительно совместимости таких решений со свободой слова36. Наконец, внимание уделяется третьей общей угрозе, уязвимости киберсреды, различным хакерским и  вирусным атакам, нарушаю- щим жизнедеятельность политической, экономической и  социаль- ной сфер ЕС и его соседей. В большинстве случаев доказать, что ис- точник нападений — Россия или ее физические и юридические лица, довольно сложно. Прямые обвинения среди институтов ЕС позво- ляет себе, пожалуй, только Европарламент. В частности, в его резо- люции 2019 г. по отношениям с Россией в кибератаках и кампаниях 183 по дезинформации обвиняются российские спецслужбы37. Также вопрос о России как источнике гибридных, в том числе киберугроз, и для ЕС, и для стран Восточной Европы поднимается в рамках со- трудничества НАТО и ЕС38 (такая трактовка сближает дискурсы о стрессоустойчивости Североатлантического альянса и ЕС [Трещен- ков, 2019б]). Европейский союз поощряет разработку восточными партне- рами комплексных стратегий, которые соответствовали бы ориен- тирам и нормам ЕС в данной сфере39. На это делает упор документ «20 результатов»40, а также другие документы планирования в рам- ках ВП41. При этом ЕС упорно выстраивает представление о России как о безответственном игроке в киберсфере, использующем слабо- сти своих партнеров. Таким образом, действия России воспринимаются как вызов стрессоустойчивости не только Евросоюза, но и соседей на востоке. Более того, угрозы стрессоустойчивости прочитываются одинаково. Отличий между ЕС и странами Восточной Европы как минимум три. Во-первых, соседи ЕС сталкиваются и с  другими угрозами их стрессоустойчивости, в том числе в экономике, охране окружающей среды, политическом устройстве; они обусловлены не только внеш- ним вызовом России, но и внутренними проблемами стран ВП. Во-вторых, партнерам ЕС еще предстоит усилить государствен- ные институты, упрочить гражданское общество, то есть выстроить недостающие элементы стрессоустойчивости (а не только укрепить взаимодействие между ними, как в ЕС). В связи с этим Европейский союз подчеркивает важность политических и экономических транс- формаций. Более того, именно потому, что стрессоустойчивость в  странах-соседях только предстоит сформировать (в  отличие от Евросоюза), ГСЕС определяет ее только тогда, когда начинает об- суждать взаимодействие с  соседями. Ведь существование стрессо- устойчивости в ЕС не обсуждается, следовательно, и определять ее нет необходимости. В-третьих, ЕС обозначает себя как игрока, который знает, как укрепить стрессоустойчивость. В  традициях нормативного лиде- ра он действует так, как считает лучшим для своих партнеров, по- скольку он полагает, что его проверенные временем преимущества, основанные на достижениях в области демократии и прав человека, неоспоримы42. Брюссель, следовательно, намерен экстраполировать свои опыт и практики в регионе соседства, а также помогать восточ- ным соседям в  борьбе с  общими угрозами. Общность понимания, интересов, ценностей и, как следствие, угроз особенно подчеркива- ется Евросоюзом. То есть четко фиксируется аспект наставничества, 184 а  российские риски становятся дополнительным ресурсом сотруд- ничества ЕС и стран соседства43. В результате Брюссель интерпретирует систему отношений Ев- росоюза, стран Восточной Европы и  России следующим образом. ЕС  — ядро системы. Он обладает стрессоустойчивостью, которую надо лишь укрепить перед лицом российских угроз. Восточная Ев- ропа  — полупериферия, она также сталкивается с  угрозами пред- положительно российского происхождения, что позволяет ЕС экс- портировать в регион свое видение стрессоустойчивости. Это под- разумевает для стран Восточной Европы возможность в  будущем присоединиться к ЕС как к нормативному ядру и одновременно ут- вердить свои позиции как более близкие к Евросоюзу, нежели к Мо- скве. Наконец, Россия формирует периферию, она источник угроз, которые должны быть нейтрализованы, при этом какой-то ее пере- ход в другое качество в данной системе не предполагается. Таким об- разом, угрозы, обозначенные в дискурсе ЕС как исходящие от Рос- сии, позволяют четко выстроить иерархию отношений в системе. Как было отмечено выше, коренное отличие между повестками стрессоустойчивости в  ЕС и  странах-соседях состоит в  необходи- мости развития ресурсов последних (тогда как в  ЕС они уже соз- даны и лишь нуждаются в укреплении). С самого начала дискуссии о  стрессоустойчивости в  ходе пересмотра Европейской политики соседства в 2015 г. сразу был поставлен вопрос о развитии ресурсов (capacity building) с целью гарантировать эффективное и включаю- щее экономическое управление и  устойчивые социальные послед- ствия преобразований44. Развитие ресурсов стран ЕПС для укрепле- ния стрессоустойчивости в отношении гибридных угроз, в том чис- ле кибербезопасности, было сохранено и после публикации ГСЕС45. Необходимость развития ресурсов (причем в  ракурсе, который обозначает ЕС) является логическим следствием нахождения этих стран в зоне полупериферии. В то же время, несмотря на фундаментальный пересмотр ЕПС в 2015–2017 гг. (или, по крайней мере, на декларации о пересмотре), в реальности ЕС сохранил продвижение той же логики реформ, что и до введения категории «стрессоустойчивость» (см. также главу 4). Более того, если в ГСЕС отмечена связь стрессоустойчивости с необ- ходимой реализацией соседями пакета реформ, а в общих докумен- тах по соседству она была раскрыта чуть подробнее, то в двусторон- них документах стрессоустойчивость если и упоминается, то лишь в самом общем виде и без серьезной концептуальной нагрузки. По сути, ЕС ввел стрессоустойчивость как еще одну надстройку над уже осуществляемыми проектами. Цели здесь как минимум три. 185 Первая (общая для всей внешней деятельности Евросоюза) — соз- дать бóльшую согласованность политики ЕС на разных направле- ниях. Симптоматичны прямые заявления некоторых чиновников о том, что они всегда занимались стрессоустойчивостью, сотрудничая с соседями, но не называли ее так. Теперь же, на их взгляд, концеп- ция стрессоустойчивости позволяет сделать их работу более кон- цептуально значимой и  понятной46. Сохранение уже запущенных реформ и проектов также позволяет обеспечить последовательность деятельности ЕС. Вторая цель утилитарная: простая надстройка над существующими программами реформ и  их поддержки позволяет легко отчитываться о прогрессе, в том числе в продвижении стрес- соустойчивости в странах-соседях. Наконец, третья цель, самая важная. В русле нормативной трак- товки, описанной в § 2.3, стрессоустойчивость демонстрирует пер- вичность политических реформ для достижения экономических целей, таких как рост ВВП, повышение благосостояния, доступ на рынок ЕС, или других осязаемых выгод, таких как безвизовый въезд. И здесь возникает еще одно обоснование важности запущен- ных ЕС реформ, связанное с угрозами демократии государств и об- ществ Восточной Европы со стороны России. Стрессоустойчиво- стью, согласно документам ЕС, обладают именно демократические общества, и  следовательно, конкретные экономические выгоды от реформ могут быть получены, лишь когда будут завершены полити- ческие преобразования. Евросоюз традиционно использует два инструмента продвиже- ния своей программы политических и  экономических реформ: до- ступ на свой рынок и  визовая политика. И  стрессоустойчивость в  дискурсе ЕС ничего не меняет. Безвизовый режим гарантиро- ван странам Восточного партнерства (Грузии, Молдове и  Украине), но  только для краткосрочных поездок и  без возможности трудо- устройства в  Европейском союзе. Неоднозначно и  использование экономических стимулов. Например, Грузия, повысив качество сво- их вин, смогла найти нишу на рынке ЕС47. В то же время результаты Молдовы скромнее. Несмотря на адаптацию Кишинева к фитосани- тарным требованиям ЕС, значительного увеличения экспорта в ЕС не происходит: на аграрном рынке Евросоюза высок протекционизм48. При должной адаптации к нормам ЕС Молдова отдельными отрасля- ми способна встроиться в европейский рынок, но лишь там, где это позволяют европейские конкуренты. Более того, структурно это не улучшает молдавскую экономику. Напротив, имеющиеся данные сви- детельствуют, что углубление отношений с  ЕС ведет к  уменьшению степени переработки продукции, экспорту первичного сырья49. 186 Не используются и  менее чувствительные для ЕС инструмен- ты, такие как экономическая помощь. Например, Беларуси так и не восстановлен ее статус в  Генеральной системе преференций ЕС, предоставляющей льготные условия экспорта в Европейский союз. Эффективность самой системы преференций, как показывает прак- тика, зачастую сводится на нет санитарными и  фитосанитарными требованиями ЕС. Достижение соответствия им требует от экс- портеров из  стран Восточного партнерства больших финансовых вложений, подчас невозможных. Иными словами, стимулирование экономики стран Восточной Европы Евросоюз ограничивает общи- ми вопросами, при этом ощутимый экономический рост отклады- вается на потом. Таким образом, дискурс Евросоюза о стрессоустойчивости в си- стеме отношений ЕС, Восточной Европы и  России позволяет вы- строить иерархию отношений. В  ее центре Брюссель. Общие с  ЕС (воспринимаемые как исходящие из  России) угрозы и  необходи- мость развития ресурсов стран ВП фиксирует полупериферийное положение последних. Наконец, Россия предстает как периферия, источник угроз. Важно, что система включает и  ЕС, и  Восточную Европу, и Россию. При этом метацель всех реформ ЕС (да и концеп- ции стрессоустойчивости) имеет политический характер: это про- движение ценностей (демократии и  прав человека прежде всего), а все остальные реформы, в том числе экономические, подчиняются им. Более того, хотя экономические преимущества сотрудничества (как льготный доступ на рынок) или осязаемые для граждан выгоды (безвизовый въезд) и декларируются, в реальности ЕС их использу- ет скупо, защищая интересы своих граждан и производителей. 5.2.2. Россия и система ее отношений с Восточной Европой и Евросоюзом через призму стрессоустойчивости Категория «стрессоустойчивость», однако, может быть использова- на и для исследования тех системных связей, где отправной точкой станет уже Россия. Несмотря на то что Москва не использует эту категорию, она много говорит о взаимодействии со странами Вос- точной Европе как о  сложившейся системе связей. Следовательно, можно говорить, что весь комплекс отношений обладает стрессоу- стойчивостью, являющейся неотъемлемой характеристикой систе- мы (см. также § 1.2). Анализ дискурса России и практики отношений показывает, что на первый план выходят вопросы сложившегося экономического 187 сотрудничества, практических выгод взаимодействия. Они стано- вятся ресурсом стрессоустойчивости данной системы отношений, благодаря которым она сохраняется несмотря на разнохарактерные вызовы. Экономическое взаимодействие давно указывается россий- ским руководством в  качестве основы стрессоустойчивости пост- советского пространства перед глобальными и региональными вы- зовами [Путин, 2011]. Не случайно большое значение придавалось формированию зоны свободной торговли СНГ. Предполагалось, что она будет способствовать не только сохранению, но и дальней- шему развитию торгово-экономических связей на постсоветском пространстве50. В  дальнейшем Москва рассчитывала, что важные для нее торгово-экономические отношения с  Украиной, Молдовой и  Грузией удастся сохранить даже после формирования соответ- ствующими странами ГВЗСТ с  Евросоюзом51. По имплементации Украиной ЗСТ даже велись трехсторонние консультации, но пози- ции сторон оказались несовместимы52. На современном этапе ЕАЭС рассматривается в  качестве ядра экономической интеграции в  регионе. Он связывается с  задачами стабильного развития, всестороннего технологического обновле- ния, кооперации, повышения конкурентоспособности экономик государств-членов53. До украинского кризиса ЕАЭС понимался как важный инструмент и для более равноправной интеграции его стран-участниц в  мировую экономику, и в  будущих переговорах с ЕС по вопросам торгово-экономического сближения. Использование именно экономических ресурсов как основы для стрессоустойчивости не случайно. С  одной стороны, это наиболее осязаемые связи для большинства граждан данных стран, с  дру- гой — идея, что политическое идет вслед за экономическим, состав- ляет основу мировосприятия как РФ, так и  стран постсоветского пространства. Более того, фундаментальной проблемой всех стран Восточной Европы является слабая экономика, низкие темпы роста, недостаточная диверсифицированность производства. Проблемы присутствуют и в странах, которые выбрали в качестве ориентира путь в  ЕС, реализуя предлагаемые им реформы (Грузия, Молдова, Украина); и в Беларуси, предпочитающей существующее положение дел и  сотрудничество с  Россией; и в  занимающей промежуточное положение Армении; и в энергетически самодостаточном Азербайд- жане54. Рассмотрим чуть подробнее ресурсы, которые становятся ос- новой взаимодействия системы Россия  — Восточная Европа. Для иллюстрации достаточно остановиться на трех из  них. Первый  — сотрудничество в энергетике, торговле, транспортировке и перера- 188 ботке углеводородов (все это в равной мере относится и к атомной энергетике). Выбор этого ресурса не случаен, так как выше было продемонстрировано, что именно взаимозависимость в  этой сфе- ре ЕС позиционирует как угрозу. Второй ресурс  — русский язык и культурная близость, которые ЕС рассматривает как фактор, уси- ливающий вероятность дезинформации. Наконец, третий ресурс — доступ на российский рынок. Эти три ресурса стрессоустойчивости не единственные, но достаточно весомые для анализа системы взаи- модействия, которую выстраивает Россия. Россия остается основным поставщиком углеводородов для постсоветских стран. Это хорошо иллюстрируют Беларусь, где ключевыми вопросами остаются цены на энергоносители, возмож- ность перерабатывать российскую нефть и  продолжать ее реэк- спорт. Другой пример — Украина. С 2014 г. страна проделала нема- лый путь в стремлении снизить зависимость от поставок голубо- го топлива из России. Номинально это произошло. В то же время де-факто значительный объем энергопотребления природного газа закрывается сырьем из России, которое попадает в Украину не на- прямую, а через другие страны. Более того, выживание экономики Киева в  значительной мере связано с  транзитом природного газа через газотранспортную систему Украины. От украинского тран- зита зависит и Молдова; она закупает у России 100 % потребляемо- го в стране газа и генерирует (в Приднестровье) из этого голубого топлива 70  % национального потребления электроэнергии55. Не- смотря на интерес Кишинева к диверсификации через газопровод с  Румынией (Яссы  — Унгены), возможности разнообразить по- ставщиков тут также призрачны. Поскольку Румыния закупает часть голубого топлива в  России56, то оно может пойти по более высокой цене в Молдову. Углеводородами ситуация не исчерпывается. Весьма интересна ситуация в  атомной энергетике. Например, Евросоюз настаивает на закрытии армянской Мецаморской АЭС, связывая это с необхо- димостью повышения энергобезопасности. В то же время станция проходит модернизацию при участии Росатома, она вырабатывает до 40 % электроэнергии в стране, и ее закрытие в ближайшее время вряд ли состоится. Для Армении важны не только низкие цены на электроэнергию, но  и  обмен части вырабатываемой электроэнер- гии на иранский газ. И ЕС эту ситуацию принимает. Также серьез- ное сопротивление Евросоюза вызывает строительство Белорус- ской АЭС при финансовой поддержке Москвы, осуществляемое в Гродненской области российскими специалистами. В частности, Литва лоббирует запрет на покупку странами ЕС электроэнергии, 189 которая будет вырабатываться на БелАЭС. Председатель Евроко- миссии Ж.-К. Юнкер подверг строительство этого объекта критике и отметил, что такое сооружение у границы Литвы является делом всего ЕС57. В  то же время Европейскому союзу очевидна необхо- димость стабильного и приемлемого по цене снабжения Беларуси природным газом. Еще один важный ресурс стрессоустойчивости связей России и Восточной Европы — это доступность российского рынка как для товаров и услуг, так и для трудовых мигрантов. Например, в разные годы статистика прекрасно демонстрирует корреляцию между вво- димыми Россией торговыми запретами и  падением производства в Молдове58. Не случайно в сложных обстоятельствах ей приходится прибегать к  схемам реэкспорта через Беларусь. Социально-эконо- мическую модель Беларуси также поддерживает доступ белорусских производителей к российскому рынку, в том числе на равных усло- виях с российскими производителями из-за участия в ЕАЭС (вплоть до права участвовать в  государственных программах лизинга или госзаказе). Для грузинского экспорта российский рынок остается одним из самых привлекательных. Несмотря на отсутствие дипло- матических отношений, в 2017 г. экспорт товаров из Грузии в Россию вырос почти вдвое59. Интересна и ситуация на рынке трудовой миграции. В Молдове сложилась так называемая экономика переводов, когда внутреннее потребление финансируется переводами работающих в других стра- нах. В  2017  г. эти суммы составили 20  % ВВП страны60. Примерно 750 тыс. граждан Молдовы ежегодно находится на заработках за ру- бежом61, причем на Россию приходится до 55 % этих трудовых ми- грантов62. Доля частных переводов трудовых мигрантов и диаспор в 2017 г. составила 13,3 % от ВВП Армении63. Бенефициарами част- ных иностранных денежных трансфертов являются 35 % населения страны, а более 70 % всех поступлений приходит из России64. Наконец, важный ресурс стрессоустойчивости системы связей России и  Восточной Европы  — языковая и  культурная близость. Культурная близость способствует и  экономической взаимозави- симости, особенно в  части трудовой миграции. Согласно данным Интеграционного барометра Евразийского банка развития, Россия остается ключевым государством социокультурного притяжения для постсоветского пространства. Граждане большинства пост- советских республик чаще посещают с  визитами Россию, чем дру- гие государства, имеют там родственников, знакомых и друзей. По уровню интереса к культуре и истории Россия также занимает веду- щие позиции65. 190 Вместе с тем различные ограничительные меры (не только в тор- говле и экономике, но и, например, во въезде в страну), вводимые Россией в  отношении тех государств Восточной Европы, которые сближаются с ЕС, приводят к их переориентации на последний. Это- му способствуют и трудности, с которыми сталкивается российская экономика. Сокращается количество граждан Молдовы, посещаю- щих Россию в  целях трудоустройства, становятся неустойчивыми показатели экспорта из Грузии, а интерес к культуре ЕС постепенно растет даже в таких традиционно пророссийских странах, как Арме- ния и Беларусь66. Приведенные примеры прекрасно иллюстрируют, что экономи- ческая ситуация во многих странах Восточной Европы продолжает зависеть от России. Это может быть как доступ на ее рынок това- ров или рабочей силы, так и использование дешевых углеводородов или российских технологий. Несмотря на попытки стран региона диверсифицировать свои экономики, ситуация коренным образом не меняется. Парадоксально, что инструменты, которые ЕС позици- онирует как стимулы для сближения со своими нормами — доступ на внутренний рынок и безвизовый въезд — Россия уже использует, причем иногда даже более полно (если речь идет о трудовой мигра- ции). Это становится ресурсом для стрессоустойчивости системы Россия  — Восточная Европа в  условиях современной интернацио- нализации и глобализации. Примечательно, что система эта выстра- ивается на основе ресурсов, причем существующих, а не на угрозах и ответах на них. В то же время описанные выше ресурсы позволяют России вы- строить систему только с Восточной Европой. ЕС же позициониру- ется либо как партнер в двухсторонних отношениях, либо как сопер- ник на постсоветском пространстве, когда он предлагает, например, изменение технических стандартов или либерализацию торговли. Простроить систему Россия — Восточная Европа — ЕС Москва не в состоянии. Единственным исключением, пожалуй, является угле- водородная энергетика, где формируется система между поставщи- ком, транзитными странами и  потребителем, включающая и  ЕС. Здесь речь идет о взаимовыгодном обмене ресурсами (энергетиче- скими, технологическими и финансовыми) в рамках одной системы. Это взаимозависимость. Россия тоже пытается использовать экономические ресурсы для достижения политических целей, вступая с  ЕС в  геополитическую конфронтацию. Так, Москва нередко приводит в пример экономи- ческое сотрудничество, чтобы показать осязаемость связей, кон- кретные выгоды, которые извлекают страны Восточной Европы 191 из взаимодействия с ней. Акцент делается на равноправном сотруд- ничестве с этими странами, в том числе на возможности сообща вы- рабатывать общие нормы и  стандарты, в  отличие от ЕС, который навязывает их в одностороннем порядке. Примеры, когда экономические ресурсы использовались для продвижения политических целей, многочисленны. Например, по- вышались цены на российский газ, менялись условия поставок неф- ти. Другая иллюстрация — ограничения в доступе стран Восточной Европы на рынок России. Так называемые торговые войны (ограни- чения, прежде всего в доступе товаров на российский рынок) в ка- честве инструмента политического давления в разное время Москва применяла не только в отношении Грузии, Молдовы или Украины, но и Беларуси. Наиболее масштабные ограничения затронули те го- сударства Восточной Европы, которые подписали Соглашения об ассоциации с ЕС (и, соответственно, приступили к формированию ГВЗСТ с ним)67. Общей целью является, однако, закрепление и углубление связей в системе Россия — Восточная Европа, упрочение стрессоустойчи- вости этой системы. При этом взаимодействие развивается от ося- заемого на практике многими гражданами и компаниями сотрудни- чества к созданию общих правил сотрудничества. Конечной точкой становится углубление диалога для максимизации политического веса всей системы в  мире, но  особенно для гарантии статуса Рос- сии как одного из ключевых акторов в Европе и мире. И именно эта цель в  конечном счете подрывает экономическое взаимодействие. Используя таким образом экономические связи, обеспечивающие стрессоустойчивость экономик Восточной Европы, Россия наносит репутационный ущерб соответствующим ресурсам и  отталкивает от себя эти государства. *** Проведенный анализ демонстрирует несколько серьезных от- личий того, как Россия и ЕС используют стрессоустойчивость для выстраивания системы отношений ЕС — Восточная Европа — Рос- сия: 1. В дискурсе о стрессоустойчивости Европейского союза опре- деляющим являются угрозы, имеющие российское происхож- дение. Именно они становятся основой для углубления со- трудничества ЕС и стран Восточного партнерства. Для России же ведущую роль играют ресурсы экономического сотрудни- чества, сложившегося с  государствами Восточной Европы, 192 а также культурная близость. Для демонстрации мы выявили три основных угрозы, которые ЕС ассоциирует с Россией (по- ставки энергоресурсов, распространение ложной информа- ции и  киберугрозы), и  три ресурса, используемых Москвой (энергетические связи, в том числе в технологичных сегмен- тах, доступ на ее рынок для товаров и  трудовых мигрантов, а также языковую и культурную близость). 2. Евросоюз в  дискурсе о  стрессоустойчивости отталкивается от нормативности, от верховенства прав человека и  демо- кратии, требующих политических реформ и  масштабных экономических преобразований. Именно ресурсы, связан- ные с  этими изменениями, готов поощрять ЕС на террито- рии своих партнеров, продолжая уже заявленный план ре- форм. Лишь в  обмен на создание этих ресурсов ЕС может предоставить безвизовый въезд (причем без права трудоу- стройства), а также доступ на рынок ЕС (с исключением за- щищенных позиций в аграрной сфере, которая сегодня наи- более привлекательна для стран Восточной Европы). Россия, напротив, идет от сложившихся и осязаемых экономических связей, гарантирующих стрессоустойчивость экономик Вос- точной Европы. Однако Москва пытается их использовать как для упрочения экономического сотрудничества и инте- грации, так и  для консолидации своих политических пози- ций. Подход ЕС ведет к  разочарованиям стран Восточной Европы в выгодности сотрудничества с Брюсселем. Россий- ская же модель компрометирует сложившееся взаимодей- ствие и заставляет страны искать варианты диверсификации экономик. 3. Евросоюз оказывается способен выстроить (даже в  услови- ях де-факто отсутствия сотрудничества с  Москвой) систему ЕС  — Восточная Европа  — Россия, то есть включить всех игроков. Здесь Восточная Европа становится полуперифери- ей, она сталкивается с  теми же угрозами, но  сохраняет воз- можность присоединиться к  ЕС за счет развития ресурсов. Россия остается на периферии как источник угроз. Москва же (за исключением торговли углеводородами как сферы взаи- мовыгодного сотрудничества) может выстроить лишь систе- му Россия — Восточная Европа. Соперничество с ЕС в части стандартов и  норм как угроза сложившемуся экономическо- му взаимодействию России и Восточной Европы не включает в эту систему Брюссель даже как пассивного актора, посколь- 193 ку не стимулирует усиление взаимосвязей. Неспособность России простроить систему, включающую все три ее части, — это также отражение непростого взаимодействия Москвы и  Брюсселя. В  нем Москва нередко выступает как ведомый партнер в  части концептуальных аспектов сотрудничества (см., в частности, § 5.1), а не задает их тональность самосто- ятельно. Таким образом, анализ дискурса о стрессоустойчивости помога- ет нам через иную призму взглянуть на конкуренцию России и ЕС на постсоветском пространстве, а  также на потенциальные уязви- мости их действий. Г л ава 6 СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ В ПОЛИТИКЕ НЕЗАПАДНЫХ ГОСУДАРСТВ И ОРГАНИЗАЦИЙ § 6.1. Видение Китая В предыдущих главах мы убедились, что в последнее время катего- рия «стрессоустойчивость» активно входит в политический лекси- кон многих западных стран и  международных организаций и, как в случае с ЕС, приобретает значение важного инструмента внешней политики. Цель настоящей главы  — выявить, какими смыслами наделяется и в  каких случаях употребляется стрессоустойчивость в  официальном дискурсе Китайской Народной Республики (КНР) как незападной страны, активно включенной в  мировую неолибе- ральную экономическую систему. Категория «стрессоустойчивость» была предметом англоязыч- ных академических дебатов задолго до ГСЕС (см. главу 1). Несмотря на то что в научной дискуссии стрессоустойчивость не наделялась нормативными свойствами, она использовалась и для описания со- стояния, и  как аналитическая категория, позволяющая прояснить жизнеспособность системы. Если система мыслилась как правиль- ная, то вопрос ее устойчивости поднимался крайне редко, так как мог быть объяснен естественным прогрессом и эволюцией. Особый интерес в сравнительной политологии вызвала стрессоустойчивость недемократических режимов, причем отдельное внимание здесь уде- лялось КНР. Именно поэтому вначале мы рассмотрим, каким обра- зом термин «стрессоустойчивость» использовался в  рамках англо- язычной политологической дискуссии для описания и  объяснения политики КНР. Затем мы определим, при помощи каких слов категория «стрес- соустойчивость» была переведена на китайский язык, и сформули- руем, в каких случаях и для каких целей данная категория, инкор- порированная в  официальный китайский дискурс, употребляется в  КНР. Важной составляющей нашего анализа станет выявление 195 общих элементов обращения к стрессоустойчивости как аналитиче- ской категории в политике Китая и ЕС. Наконец, мы затронем нор- мативное содержание концепции стрессоустойчивости, подчеркнув различные подходы к ценностям, которые обеспечивают стрессоу- стойчивость, согласно официальному дискурсу ЕС и Китая. 6.1.1. Англоязычная политологическая дискуссия о стрессоустойчивости КНР Ключевой работой, до сих пор цитируемой теоретиками для иллю- страции темной стороны стрессоустойчивости, стала статья Э. Нэ- тана, анализирующая стрессоустойчивость как характеристику авторитарного режима КНР. Автор не просто фиксирует стрессоу- стойчивость режима, но и пытается дать объяснение происходяще- му, предлагая новое теоретическое его переосмысление. Не раскры- вая сам термин и  не наделяя его каким-либо нормативным содер- жанием, Нэтан выявляет модель поддержания стрессоустойчивости через внимание к практикам взаимодействия власти и оппозиции. В частности, обращается внимание на институционализацию в та- ких аспектах, как политика преемственности политических лиде- ров (среди прочего  — ограничение двумя сроками пребывания на посту председателя КНР, а также неформальный запрет на занятие высших руководящих должностей лицами старше 68 лет), рост вли- яния принципа меритократии при кооптации и  продвижении ка- дров в  элите, дифференциация и  функциональная специализация политических институтов, учреждение институтов политического участия и обращения (например, внедрение и развитие системы вы- боров в  деревнях [O’Brien, Li, 2000]). В  результате делается вывод, что политическая система Китая приобретает стрессоустойчивость благодаря институционализации, то есть некоторому набору мер по упорядочиванию политических практик внутри Китая. Артику- ляция норм и  правил внутриполитических процессов, которые во многом завязаны на низовые политические практики, позволяет Коммунистической партии Китая (КПК), по мнению автора, замед- лить демократизацию и падение режима [Nathan, 2003, р. 6–7]. Работа Нэтана вызвала немалый интерес специалистов по ки- тайской внутренней политике, хотя и  не получила однозначной поддержки. Так, его коллега и соавтор, Брюс Джилли, считает, что институционализация, проводимая в  авторитарной политической системе, имеет два измерения. Первое  — эффективное измерение, под которым подразумевается получение выгоды политическим режимом от институционализации и  повышения эффективности 196 управления. Данная выгода представляет собой усиление стрессо- устойчивости режима. Вторым измерением является нормативное, оно требует согласованности между нововведениями, вызываемы- ми институционализацией, и  устоявшимися политическими прак- тиками в  стране. Если институционализация не имеет этого нор- мативного наполнения, что зачастую наблюдается в  авторитарных режимах, то она вместо повышения стрессоустойчивости автори- тарного правления привносит в него деструктивные элементы. По- этому в Китае всякая институционализация и меры по поощрению низовых практик и  развитию демократии на местах могут носить лишь временный и  тактический характер. Таким образом, не от- рицая стрессоустойчивости режима КНР, Джилли подчеркивает ее временный характер. Описанная Нэтаном институционализация может быть лишь краткосрочной мерой поддержания режима, ко- торый все равно должен измениться под натиском демократических вызовов. При этом Джилли также не раскрывает стрессоустойчи- вость как отдельное понятие и не описывает механизм его функцио- нирования [Gilley, 2003, р. 18–20]. Тем не менее начало дискуссии об авторитарной стрессоустой- чивости КНР было положено. Исследователи стали предпринимать попытки не просто использовать стрессоустойчивость в качестве термина, который удачно описывает стабильность авторитарной по- литической системы КНР, но и определить то, каким образом форми- руется и поддерживается стрессоустойчивость Китая. Так, в статье китайского исследователя Чэн Ли предлагается выделять два ее типа: стрессоустойчивость Китая как страны и  стрессоустойчи- вость политического режима КНР во главе с  Коммунистической партией Китая. Первый тип стрессоустойчивости проявляется в  различных демократических тенденциях (среди прочего автор выделяет зарождение среднего класса), которые существуют в ки- тайском обществе и  на поощрение которых непосредственно не направлена политика КПК. Вторая же стрессоустойчивость (кото- рая в статье, собственно, и называется авторитарной) является, по мнению автора, стагнирующей системой, поскольку КПК не стре- мится брать в расчет и поддерживать исходящие снизу устремле- ния общества КНР к демократии по западному образцу [Li Cheng, 2012, р. 595–599]. Как полагает Чэн Ли, в этом и состоит слабость авторитарной стрессоустойчивости КПК, поэтому партии следует усилить поддержку исходящих снизу демократических тенденций ради сохранения своей легитимности. Тем самым подчеркивается связь между стрессоустойчивостью Китая как страны и низовыми демократическими практиками. Следовательно, именно их под- 197 держка со стороны властей КНР может являться ресурсом другой, неавторитарной стрессоустойчивости для политического режима в Китае. Впрочем, не все исследователи могут согласиться с тем, что стрес- соустойчивость, которой обладает КНР, не подкрепляется поддерж- кой низовых демократических практик со стороны КПК и  потому неэффективна. Так, в сравнительном исследовании стрессоустойчи- вости авторитарных режимов КНР, а также Туниса и Египта накану- не «арабской весны» делается вывод о большей стрессоустойчивости именно китайского авторитарного режима. При этом в качестве ис- точников большей стрессоустойчивости КНР С. Хесс отмечает учет способностей каждого конкретного человека при его продвижении на государственной и  партийной службе, наличие в  политической системе Китая КПК, чья структура пронизывает все китайское общество, и, как следствие, умение китайских властей препятство- вать разрастанию общественного недовольства с низовых уровней до масштаба акций протеста, способных охватить весь Китай [Hess, 2013]. Таким образом, предпринимается попытка объяснить авто- ритарную стрессоустойчивость Китая не через поощрение низовых практик, а через особенности структуры органов управления, уси- ливающих стрессоустойчивость КНР. Роль структуры партийных органов в  усилении стрессоустойчи- вости КНР отмечает и исследователь Цай Юншунь, который, однако, наряду с этим подчеркивает важность поддержки низовых практик. Эта поддержка осуществляется таким образом, что центр, дистанци- руясь от ответственности за деятельность органов власти на местах, изучает степень общественного недовольства властью на низовом уровне и  определяет, какие требования, исходящие снизу, следует поощрить и  какие проблемы необходимо решить в  первую очередь [Cai Yongshun, 2008]. Адекватно и своевременно реагируя (благодаря особенной структуре органов власти) на низовые практики и поддер- живая некоторые из них, центр повышает свою легитимность в глазах граждан и усиливает стрессоустойчивость режима. Таким образом, можно проследить следующую линию развития западной политологической дискуссии о стрессоустойчивости КНР: если вначале категория «стрессоустойчивость» употреблялась сугу- бо в качестве описательной характеристики авторитарного полити- ческого режима КНР, то в дальнейшем становится важным дать объ- яснение, почему Китай обладает стрессоустойчивостью, указать, что является ее ресурсом. В качестве последнего исследователями часто указывается особый подход к управлению, в рамках которого власти КНР через поощрение низовых практик и удовлетворение исходя- 198 щих снизу требований повышают свою легитимность и  стрессоу- стойчивость политического режима Китая в целом. Акцент на низовых практиках, который был сделан в рамках ан- глоязычной академической дискуссии о стрессоустойчивости КНР, оказывается созвучен с  подходом ряда современных исследовате- лей, рассматривающих стрессоустойчивость неолиберальных ре- жимов через призму концепции правительственности М. Фуко как техники неолиберального управления. Идея правительственности сводится к  тому, что правительство поощряет низовые практики, связанные общей логикой расширения самостоятельности низовых субъектов, но при этом усиливает свою власть над ними. Как спра- ведливо отмечает Дж. Джозеф, стрессоустойчивость в  политиче- ской сфере в большей степени связана с сохранением повседневной деятельности индивидов и  сообществ. Иными словами, стрессоу- стойчивость направлена на поддержку и сохранение низовых прак- тик и  на их нормативное закрепление, что сближает этот концепт с  неолиберальной правительственностью [Joseph, 2013a, р.  38–42]. Разумеется, согласно Фуко, важной предпосылкой существования правительственности выступает наличие гражданского общества, существование которого в Китае является спорным1. Тем не менее крайне интересно, что стрессоустойчивость КНР, авторитарного государства, основная часть исследователей видит через поддержку ряда низовых демократических практик, то есть через логику прави- тельственности, которая свойственна неолиберальным обществам. Данная дискуссия об авторитарной стрессоустойчивости, однако, не повлияла на современные дебаты о поддержке низовых практик как об основе стрессоустойчивости политического режима. Поэто- му можно констатировать, что после публикации ГСЕС в рамках за- падной дискуссии о стрессоустойчивости независимо друг от друга существуют два видения: первый  — характеристика политической системы, второй  — ее позитивный неотъемлемый элемент, норма. Такое состояние дел не осталось не замеченным в Китае. Ниже мы продемонстрируем, каким образом Китай, пытаясь совместить эти два видения, привносит в  свой официальный дискурс категорию «стрессоустойчивость» и какими смыслами наделяет ее. 6.1.2. Интеграция категории «стрессоустойчивость» в официальный дискурс КНР Адаптация западных концепций и  политических категорий в  ки- тайском языке нередко сопряжена с  определенными трудностями. В  качестве примера, иллюстрирующего трудности перевода на ки- 199 тайский язык, можно обратиться к  концепции «мягкая сила» (soft power). Как отмечает С. Кривохиж, в ходе внутрикитайской дискус- сии в  1990–2000-х годах возникло множество вариантов перевода данного понятия, но только один стал употребляться в официаль- ном дискурсе КНР, а  остальные продолжают использоваться в  ки- тайских академических кругах [Кривохиж, 2012, c. 103–106]. Данная сложность перевода характерна и для понятия «стрессоу- стойчивость». Если мы обратимся к документам ООН на китайском языке, в  англоязычных версиях которых категория «стрессоустой- чивость» (resilience) играет значительную роль2, то мы увидим, что в них встречается до шести вариантов перевода; при этом в схожих контекстах слово «стрессоустойчивость» может переводиться раз- ными словами. Тем не менее можно обнаружить определенную ло- гику. Многие содержат слово 能力 (nengli), что можно перевести как «сила», «способность», «умение»: например, 复原力 (fuyuanli, «воз- вращающая сила»), 抵御能力 (diyu nengli, «сила/способность про- тиводействия/противостояния»), 抗灾能力 (kangzai nengli, «сила/ способность борьбы с  бедствиями»). При этом каждый раз «сила» обладает определенными свойствами и  характеристиками, завися- щими от контекста ситуации. Тем не менее возможность адаптации понятия «стрессоустойчи- вость» в китайском языке не ограничивается только вышеупомяну- тыми вариантами. Есть и слово 适应能力 (shying nengli), использо- ванное в официальном сокращенном переводе ГСЕС на китайский язык3. Соответствующий по смыслу этому варианту перевода тер- мин 适应力 (shiyingli) в  изучении стрессоустойчивости двусто- ронних отношений между КНР и  Тайванем использует китайский исследователь Ян Цзянь, ссылаясь при этом на определение стрес- соустойчивости, данное К. Холлингом [Holling, 1973], и  переводя «стрессоустойчивость» на китайский язык как «силу/способность приспособиться» [ 杨, 2015]. Этот же вариант перевода мы находим в  «Белой книге КНР по Арктике» 2018  г., в  которой понятие упо- требляется в  сугубо экологическом ключе4, где работы Холлинга обладают особой важностью. Однако и  данный вариант перевода, несмотря на свою связь с  концепцией стрессоустойчивости ГСЕС и на отсылки к видению стрессоустойчивости Холлинга, все же не приобретает ключевой роли при адаптации понятия «стрессоустой- чивость» в Китае. Таким образом, на настоящий момент в китайском языке отсут- ствует единый устоявшийся вариант перевода слова «стрессоустой- чивость». Рассмотренные выше переводы во всем своем многооб- разии используются исследователями и  экспертами в  различных 200 областях, таких, например, как психология [Yang Yi, Ou Yang-Na, 2006], экология [Yan Haiming et al., 2012], устойчивое развитие5. При этом на междисциплинарном уровне не наблюдается попыток вы- работать единый вариант перевода. Все это свидетельствует о том, что вести речь об успешной интеграции понятия «стрессоустойчи- вость» в  Китае пока еще рано. Отсюда следует, что пока преждев- ременно ожидать от внутрикитайской дискуссии формирования целостного и  концептуального взгляда на то, что такое стрессоу- стойчивость. Отсутствие на сегодняшний день китайской концеп- ции стрессоустойчивости подтверждается и  тем, что в  отличие от Евросоюза в  КНР еще не был принят на официальном уровне ни один документ, в  котором бы излагалось обладающее смысловым единством понимание стрессоустойчивости. Впрочем, такое состояние дел не означает, что категория «стрес- соустойчивость» не интересна КНР. Напротив, существует большое количество материалов (публикации на сайте Госсовета и МИД Ки- тая, материалы из  государственных китайских средств массовой информации, публикации китайских исследователей), на основе ко- торых уже можно сформулировать основные тактики употребления понятия «стрессоустойчивость» в официальном дискурсе КНР. Из- учение данных материалов позволяет утверждать, что в китайском языке существует вариант перевода, свидетельствующий о  первых попытках привнесения категории «стрессоустойчивость» в полити- ческую практику страны. Во всех документах на китайском языке, которые мы будем рассматривать ниже, понятие «стрессоустойчи- вость» передано через слово 韧性 (renxing), которое и  претендует на доминирующее положение при переводе стрессоустойчивости в официальном дискурсе КНР6. Кроме того, в экспертном сообще- стве Китая именно этот перевод используется при анализе катего- рии «стрессоустойчивость» в ГСЕС [Yan Xiaoxiao, 2017]. Само слово 韧性 вообще обозначает такие физические харак- теристики материала, как вязкость, пластичность и  эластичность. Если мы разберем это слово по составляющим его иероглифам, то увидим следующую картину: 韧 означает «упругий», «крепкий», а 性 выступает в  роли словообразовательного суффикса, который указывает на свойство или природу чего-либо. Существует отдель- ное слово 性, которое имеет значения «естество», «природа». В ре- шении переводить слово «стрессоустойчивость» именно как 韧性 можно проследить попытку передать смысл данной категории как неотъемлемого составляющего системы, которая поддерживает его на необходимом уровне и которая пропадает вместе с исчезновени- ем этого элемента. Получается, что перевод 韧性 представляет со- 201 бой сближение с  концепцией стрессоустойчивости как имманент- ного качества системы, с подходом, который был задан Холлингом. Кроме того, именно 韧性 используется при переводе концепции ав- торитарной стрессоустойчивости Э. Нэтана7, а также в публикациях китайских исследователей, изучающих ГСЕС. Таким образом, слово 韧性, как перевод понятия «стрессоустойчивость», обладает уни- кальным положением. Через этот перевод, во-первых, передается значение стрессоустойчивости как неотъемлемого свойства систе- мы, во-вторых, прослеживается связь с дискуссией об авторитарной стрессоустойчивости КНР и, в-третьих, делается отсылка к концеп- ции стрессоустойчивости, изложенной в ГСЕС. 6.1.3. Тактики употребления категории «стрессоустойчивость» в официальном дискурсе КНР Для выяснения, в  каких случаях категория «стрессоустойчивость» употребляется в  официальном дискурсе КНР, мы будем опираться на материалы на китайском языке, где слово «стрессоустойчивость» передано как 韧性, а также на официальные тексты на английском языке (которые важны для понимания того, как китайские полити- ческие элиты артикулируют стрессоустойчивость в  публикациях, предназначенных для мировой аудитории). Упоминания о стрессоустойчивости того или иного объекта мож- но найти как во внутреннем, так и во внешнеполитическом дискур- се. Однако Китай не делит стрессоустойчивость на характеристику режима (государства) и нации (общества), а приводит все к одному знаменателю. Впрочем, отдельный тренд дискуссии о стрессоустой- чивости коммунистической партии присутствует, причем не только как констатация факта: дается также объяснение механизма дей- ствия стрессоустойчивости партии. Так, в  материалах, посвящен- ных стойкой популярности КПК в китайском обществе, отмечается, что стрессоустойчивость КПК проистекает из стрессоустойчивости каждого отдельного члена партии, работающего ради идеи и  веры в нее8. Важность веры в коммунистическую идею и идейной осно- вы в вопросах усиления стрессоустойчивости КПК подчеркивается и в  публикации Китайской академии управления, где сказано, что стрессоустойчивость КПК является крепким основанием ее леги- тимности9. Стрессоустойчивость КПК указывается как важный ре- сурс, необходимый для сохранения лидирующих позиций партии; отмечается, что его поддержку нужно укреплять. Тем не менее не только коммунистическая идеология мыслится в КНР сквозь призму стрессоустойчивости. Сегодня официальный 202 дискурс все чаще фокусируется на экономике Китая и ее росте как на основном ресурсе государства. То, что китайская экономика весь- ма стрессоустойчива и обладает огромным потенциалом, использу- ется как аргумент в пользу того, что Китай стал крупнейшим тор- говым партнером для более чем 120 стран и регионов10. Как можно судить по некоторым публикациям, КНР уже позиционирует себя в качестве одной из наиболее быстрорастущих и стрессоустойчивых экономик в мире, при этом акцентируя внимание на том, что стрес- соустойчивость является важной опорой китайской экономики, ко- торая позволяет ей адекватно отвечать на угрозы и которая высту- пает в качестве основы и условия ее экономического роста11. В рамках официального дискурса КНР предпринимаются также попытки дать ответ на вопрос о  том, что можно считать ресурса- ми экономической стрессоустойчивости Китая. Так, из публикации на сайте Госсовета КНР явствует, что китайская экономика обязана своей стрессоустойчивости и  скрытым возможностям, во-первых, росту потребления и структурной оптимизации; во-вторых, энергии рынка и движущей силе инноваций; и в-третьих, личной решимости всех граждан Китая непрерывно интенсифицировать политику ре- форм и  открытости12. При этом, приравнивая скрытый потенциал развития к  стрессоустойчивости, авторы публикации подчеркива- ют, что экономическую стрессоустойчивость КНР еще необходимо раскрывать в будущем. О недостаточном уровне стрессоустойчивости китайской эконо- мики идет речь в выступлении посла КНР в Великобритании, в ко- тором сказано, что китайская экономика будет наращивать свою стрессоустойчивость, раскрывать свой потенциал и  увеличивать пространство для роста. Для этого Китай будет продолжать ныне идущие процессы индустриализации нового типа, внедрения ин- формационных технологий, урбанизации и  сельскохозяйственной модернизации13. О важности увеличения стрессоустойчивости эко- номики Китая говорит и премьер-министр Госсовета КНР Ли Кэцян, отмечая при этом, что сила экономической стрессоустойчивости выражается в  том, что у  Китая появляется большое пространство для маневра, и это позволяет китайской экономике развиваться от начала и до конца в разумных пределах14. В правительственном же отчете от 5 марта 2019 г. Ли Кэцян, напротив, подчеркивает, что Ки- тай уже обладает достаточной стрессоустойчивостью15. Употребление категории «стрессоустойчивость» в  подобного рода контекстах свидетельствует о  намерении использовать ее как аргумент в пользу правильности экономического развития КНР. Та- ким образом, стрессоустойчивость оказывается не только преиму- 203 ществом Китая, важным для его торговых партнеров, но и особым свойством китайской экономики, обеспечивающим ее рост. Интересно, что в официальном дискурсе крупные экономические и инфраструктурные проекты также характеризуются как источник стрессоустойчивости экономики КНР (среди них, в частности, выде- ляются инициатива «Пояс и путь», проект региона Большого залива Гуандун — Сянган — Аомэнь, экономический пояс реки Янцзы)16. В условиях наблюдаемого ныне замедления роста китайской эконо- мики такая особенность употребления категории «стрессоустойчи- вость» говорит о том, что политические элиты КНР рассчитывают на то, что такие инфраструктурные проекты улучшат ситуацию в  народном хозяйстве Китая. Это также нацелено на закрепление роли КНР как надежного торгового и экономического партнера на международной арене. Другим адресатом подобных сообщений мо- жет быть внутренняя аудитория Китая, которую также необходимо заверить в  правильности экономического курса КНР, несмотря на возникшие трудности, в том числе в виде торговой войны с США17 и замедления темпов роста ВВП [Pettis, 2017]. Обратимся теперь к  тому, каким образом в  Китае категория «стрессоустойчивость» фигурирует в контексте роста мировой эко- номики. Прежде всего подчеркивается, что принципы мира и  со- трудничества, открытости и инклюзивности, которые лежат в основе инициативы «Пояс и путь», составляют вклад Китая в стрессоустой- чивый глобальный экономический рост18, а также предопределяют ответственность Китая за него. Однако речь идет не только об от- ветственности КНР за рост мировой экономики, но и о намерении обеспечить свою экономическую безопасность от внешних эконо- мических шоков для более эффективной защиты китайских эконо- мических интересов. Это объясняет, почему представитель КНР на встрече министров финансов стран Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудни- чества заявил о  том, что каждая экономика Азиатского-Тихоокеан- ского региона должна защищать систему многосторонней торговли, продолжать структурные реформы, укреплять стрессоустойчивость экономики и  конкурентоспособность. Подобные шаги служат для Китая ответом на торговый протекционизм, набирающий обороты19. Как следует из  еще одной публикации на сайте правительства КНР, осложнения в сфере торговли не изменили основ китайской экономи- ки, причина чего заключается в ее стрессоустойчивости и выносливо- сти20. В данном контексте стрессоустойчивость осмысливается, как и в случае с ЕС, в категориях безопасности как некое качество торговой системы, которое является защитой от возможных угроз. 204 Но если в ГСЕС прослеживается связь между наличием стрессо- устойчивости и либеральной демократией, то в официальном дис- курсе КНР на первое место выходит отстаивание торговых интере- сов Китая и обеспечение его экономической безопасности в сфере международной торговли. Это обусловлено зависимостью КНР как крупнейшего экспортера [Workman, 2018] от соблюдения принци- пов свободы международной торговли. Таким образом, здесь мы неожиданно снова сталкиваемся с мировой неолиберальной эконо- мической системой. Более того, именно неолиберальные экономиче- ские практики в виде свободы международной торговли становятся ресурсом укрепления стрессоустойчивости режима КНР в  рамках международной системы. Использование категории «стрессоустойчивость» в  докладе «Оценка и  будущее китайско-лаосского взаимодействия в  области развития», подготовленном Шанхайским институтом международ- ных отношений, связано с экономикой, но стоит несколько особня- ком. В этом документе Китаю рекомендуется поддержать вовлечение китайских НПО в Лаос и основать платформы для взаимодействия между правительством, предприятиями и гражданским обществом. Как прогнозируют авторы доклада, такие шаги приведут не только к  усилению социальной стрессоустойчивости в  Лаосе, но  и  созда- дут условие для взаимодействия на правительственном уровне21. Опубликованный через три месяца после выхода в свет ГСЕС, этот документ представляет собой интересную попытку локализовать в  Китае европейское понимание стрессоустойчивости, которое в  докладе выражается в  необходимости повышения стрессоустой- чивости общества другой страны. Впрочем, аргументация не содер- жит положений о ценностях демократии и сводится к стремлению упростить режим инвестирования в Лаос посредством повышения стрессоустойчивости лаосского общества. Иными словами, защита демократии подменяется сугубо экономической логикой. Тем не ме- нее сама модель использования идеи стрессоустойчивости во внеш- ней политике, сходная с логикой действия ЕС, представляется очень интересным и важным случаем обращения КНР к этой концепции. Последний пример составляют официальные заявления, в кото- рых стрессоустойчивостью наделяются двусторонние отношения Китая с другими странами. С 2014 г. на сайте МИД КНР публикуют- ся сообщения о важности стрессоустойчивости в отношениях с дру- гими странами. Например, подчеркивается, что китайско-британ- ские связи продемонстрировали стрессоустойчивость и до сих пор обладают импульсом роста несмотря на испытание в виде Брексита и что сотрудничество между Китаем и Великобританией стало более 205 ощутимым и стрессоустойчивым, и это должно привести к установ- лению золотого века китайско-британских отношений22. Похожая риторика присутствует и в сообщении о китайско-американских от- ношениях, которые стали более сильными и стрессоустойчивыми за последние четыре десятилетия23. В некоторых случаях двусторонние связи, обладающие стрессо- устойчивостью, рассматриваются и как цель на будущее, что спра- ведливо, например, для отношений между Евросоюзом и  КНР, где выстраивание стрессоустойчивого сотрудничества планируется до- стичь через углубление взаимопонимания и политического доверия и  сглаживание различий24. Такое употребление категории «стрес- соустойчивость» можно обнаружить и применительно к китайско- индийским связям, которые должны обладать достаточной стрессо- устойчивостью и  гибкостью, тем более что общие интересы обеих стран стоят на первом месте25. Иными словами, стрессоустойчивость расценивается как важ- ный элемент двусторонних отношений Китая, который либо удов- летворительно сказывается на двусторонних связях, либо нуждает- ся в развитии. Тем не менее, несмотря на различие ситуаций, в ко- торых употребляется это понятие применительно к  двусторонним связям, оно несет однозначно позитивную коннотацию. Таким образом, при том, что на настоящий момент рано говорить о сложившейся целостной китайской концепции стрессоустойчиво- сти, можно сформулировать уже присутствующие в  официальном дискурсе КНР тактики употребления соответствующей категории. Данная категория используется преимущественно в связи с по- ложением китайской экономики и ее ростом. Эта особенность отли- чает основное содержание понятия «стрессоустойчивость» в Китае от подхода ЕС, который проводит связь между стрессоустойчиво- стью и ценностями либеральной демократии. В китайском варианте стрессоустойчивость — это важный ресурс, который обеспечивает экономический рост КНР и  гарантирует ее безопасность от внеш- них экономических вызовов. Вместе с  тем этот ресурс дефицитен, поэтому китайские представители постоянно подчеркивают необ- ходимость наращивания экономической стрессоустойчивости. Осо- бую роль в этом играют приверженность реформам и открытости, а также масштабные инфраструктурные проекты, реализуемые пра- вительством КНР. Наблюдаемая двойственность в отношении стрессоустойчивости как ресурса, который уже способен обеспечивать экономический рост Китая и  который все же необходимо наращивать, возможно, скрывает неоднозначное видение среди представителей китайской 206 элиты экономических проблем КНР и  способов их разрешения, а  также подтверждает вывод о  том, что единого концептуального понимания стрессоустойчивости в  Китае пока нет. Употребление категории «стрессоустойчивость» в  официальном дискурсе Китая преследует цель обосновать и оправдать правильность осуществля- емой КНР экономической политики и обеспечить более качествен- ную защиту китайских экономических интересов. *** Постоянно растущая популярность концепции стрессоустой- чивости в  современных международных отношениях заставляет не только обратиться к опыту международных организаций и ряда западных государств, но и разобраться в практике ее употребления в незападных странах. Причем важным элементом здесь становится выявление как расхождений в  понимании данной концепции, так и общих подходов к ее использованию во внешнеполитической де- ятельности. Первый шаг в  экстраполяции идей стрессоустойчивости в  отно- шении КНР был сделан в  рамках западной политологической мыс- ли. Вовлеченные в дискуссию о стабильности авторитарного режима, авторы использовали понятие «стрессоустойчивость» как описатель- ную характеристику политической системы Китая, как нечто, что плохо соотносится с  идеями о  неизбежной победе демократии. Эта дискуссия в основном выявляла неолиберальные элементы (как под- держка низовых демократических практик), которые выступали в ка- честве основы и источника стрессоустойчивости режима КНР. Таким образом, возникала интересная ситуация, когда само понятие «стрес- соустойчивость» выступало скорее негативным явлением, но ресур- сы, которые были задействованы для ее поддержания, определялись исследователями через неолиберальную технику управления. Китай не забыл об этой дискуссии и  стал задумываться о  при- внесении категории «стрессоустойчивость» в официальный дискурс, о  ее использовании для легализации своей политики. Сейчас рано говорить об успешном формировании в Китае целостного концепту- ального видения стрессоустойчивости. Однако уже можно выделить ключевые тактики употребления данной категории в  официальном дискурсе КНР. Так, явно следуя западной моде, Китай говорит о стрес- соустойчивости двусторонних связей КНР с наиболее важными пар- тнерами, где под стрессоустойчивостью понимается позитивное ка- чество отношений. Также, согласно официальному дискурсу, КПК обладает стрессоустойчивостью как ресурсом, который обеспечивает ее легитимность в китайском обществе, является дефицитным и тре- 207 бует наращивания. Основной же акцент в официальном дискурсе Ки- тая делается на стрессоустойчивости как ключевой характеристике и важнейшем ресурсе китайской экономики. Этот ресурс обеспечи- вает ее рост и гарантирует безопасность КНР в случае экономических шоков. Более того, именно успешная экономическая модель становит- ся важным ресурсом внешней политики страны. В ключевой роли экономической стрессоустойчивости в  офи- циальном дискурсе КНР состоит основное отличие его подхода к стрессоустойчивости от интерпретации ЕС, где основное внима- ние уделяется демократическому правлению. Тем не менее предпри- нимаются попытки частичного заимствования стрессоустойчиво- сти как нормы из европейского дискурса в китайский, что находит свое проявление в намерениях повышать стрессоустойчивость об- ществ в других государствах. Однако в случае Китая защита ценно- стей либеральной демократии заменяется на экономическую логику, которая в целом также соответствует мировой неолиберальной эко- номической системе. § 6.2. Стрессоустойчивость неолиберального мирового порядка и БРИКС (на примере Бразилии) Важным элементом современных дебатов о  международных отно- шениях является активная дискуссия о  неолиберальном глобаль- ном порядке и о вызовах, которые могут оспорить его господство. Одним из таких вызовов считается создание группы БРИКС (Бра- зилия, Россия, Индия, Китай и ЮАР). Цель этого параграфа — вы- явить специфику внешнеполитического позиционирования Брази- лии как одного из участников данного объединения, взяв за основу концепцию стрессоустойчивости. Выбор Бразилии обусловлен рядом элементов, который роднит политику этого государства с российской повесткой дня. Во-первых, это особое внимание региональной составляющей, где лидерство в регионе становится и целью, и средством повышения авторитета страны на мировой арене. Во-вторых, это акцент на статусе незапад- ных стран в международной структуре. В-третьих, это курс скорее на политическое и культурное сотрудничество, нежели на выстраи- вание альтернативы современной мировой экономике. Безусловно, у  каждой страны БРИКС есть свое видение указанных элементов, и  это серьезная проблема объединения, но  мы в  данном случае не 208 будем на этом останавливаться. В  фокусе нашего рассмотрения  — общая для стран БРИКС, но  особо ярко выраженная в  политике именно Бразилии идея «несправедливости» современной неолибе- ральной системы. Мы уже упоминали об устоявшемся восприятии теории стрес- соустойчивости как организационного принципа управления (см. §  1.2), а  теперь проиллюстрируем, как подобная логика работает на уровне международной системы. Концепция стрессоустойчи- вости  — интересный инструмент для достижения данной цели по четырем причинам. Во-первых, она позволяет определить место в  системе международных отношений, которое занимают государ- ства БРИКС, и то положение, на которое они рассчитывают в пер- спективе. Во-вторых, она дает возможность проанализировать «ритуальные» действия, обусловленные неолиберальной системой, которые осуществляют ее участники, чтобы добиться более высоко- го статуса в системе международных отношений. В-третьих, она по- могает определить, может ли БРИКС бросить вызов современному глобальному порядку и  инициировать разработку альтернативной системы. Наконец, она позволяет оценить ресурсы, которыми рас- полагает глобальный порядок для реагирования на вызовы. Рассмо- трим это подробнее. 6.2.1. Стрессоустойчивость неолиберального мирового порядка в академической дискуссии Д. Чендлер, обозначая важность концепции стрессоустойчивости в политической науке, подчеркивает, что возрастающая сложность современного мира, скорость изменений и  практическая невоз- можность контроля данных процессов требуют от нас иного под- хода к идее управления. Именно такой идеей, способной заменить устаревшие тактики управления, он называет стрессоустойчивость, вместе с тем заостряя внимание на том, что стрессоустойчивость не может быть рассмотрена как новая политическая технология, как результат чьих-то намеренных политических, идеологических, те- оретических проектов. Тем более речь не идет об инструменте ма- нипуляции. Концепция стрессоустойчивости, по мнению исследо- вателя, не что иное как результат растущего осознания сложности международной системы, которая нуждается в более гибком и адап- тивном подходе при ее исследовании и управлении. Чендлер прихо- дит к выводу, что дискурсивный расцвет идей стрессоустойчивости (resilience-thinking) в  качестве доминирующего культурного миро- воззрения на Западе, а также кризис или упадок либеральных струк- 209 тур представительства могут быть поняты как результат окончания холодной войны или политики «левых и  правых». Таким образом, Чендлер подчеркивает невозможность использования либерального дискурса в качестве основы для анализа современного миропоряд- ка. Для этого требуются новые подходы, в том числе теория стрессо- устойчивости [Сhandler, 2014]. Однако если Чендлер в своих работах оперирует такими концеп- циями, как постлиберализм, то другие эксперты, к которым относят себя и  авторы данного параграфа, пока не готовы говорить о  кар- динальной смене парадигмы. Скорее, можно утверждать, что имеет место стандартная для неолиберализма ситуация, при которой идея «производства свобод» и их ограничения самой системой служит ос- новой для воспроизводства этой системы. Как заметил Дж. Джозеф, цитируя М. Фуко, неолиберализм работает через общественное про- изводство свободы [Joseph, 2013a, p. 46]. Дополняя фуколдианскую концепцию правительственности, которая помогает понять логику возникновения низовых запросов и  их роль в  функционировании структуры управления, теория стрессоустойчивости концентриру- ется на формировании ресурсов для поддержания этой системы. Неолиберальная система поощряет низовую практику свобод, кото- рая становится как новым вызовом для системы, так и ресурсом ее устойчивости. Этот процесс демонстрирует изменчивую структуру, в которой новые практики свободы заменяют предыдущие. То есть ситуации и  события, трактуемые как вызовы неолиберальной си- стеме, есть не что иное, как порождение функционирования самой системы. Стрессоустойчивость же ее к подобным вызовам обуслов- лена ресурсами, генерируемыми системой. Точно так же неолиберальная идеология является источником идей о  возможных альтернативах неолиберальному порядку, как было описано выше. Идея открытости и  свободы выражения по- зволяет различным политическим акторам формулировать новые и интерпретировать старые формы политического и экономическо- го взаимодействия в мировой политике. Данный процесс, согласно теории правительственности Фуко, и  поддерживает неолибераль- ный мировой порядок. Но тогда почему не произошел неизбежный в таком случае пол- ный слом неолиберализма, если он сам не только не запрещает, но  и  поощряет размышления об альтернативных путях развития? Ответ помогает отыскать теория стрессоустойчивости. Воспроиз- водство свобод в  неолиберализме не бесконечно, а  ограничено са- мой системой. Концепция стрессоустойчивости является ключевым пунктом консолидации существующих неолиберальных практик. 210 С  одной стороны, стрессоустойчивость способствует формирова- нию новых интерпретаций миропорядка, а с другой — ограничивает их через бесспорное доминирование англосаксонского мировоспри- ятия условий стрессоустойчивости современной неолиберальной системы международных отношений [Joseph, 2017, p. 166–167]. Одним из самых упоминаемых признаков конфигурации систе- мы международных отношений, сложившейся после окончания хо- лодной войны, является неуклонный переход от однополярности к  многополярности. Разногласия между США и  ЕС, Брексит и  де- баты о  будущем европейской интеграции  — все это предполагает возможность новой конфигурации глобального порядка. Особую роль играют незападные государства, чья активная внешняя по- литика рассматривается как вызов системе. Часто говорится, на- пример, о смещении центра тяжести мировой экономики из Евро- Атлантического региона в  Азиатско-Тихоокеанский [Pant, 2007], что в значительной степени обусловлено возрастанием роли Китая в глобальных процессах. Вместе с тем принято считать, что форми- рование многополярного мира дает шанс перспективным развива- ющимся странам, среди которых и  Бразилия, оспорить гегемонию США и  обеспечить себе более достойное положение на мировой арене [Flemes, 2009; Burges, 2013]. Насколько это возможно с учетом системных отношений, в  которых разворачивается данная конку- рентная борьба? По мнению Дж. Айкенберри, хотя выстроенный США либераль- ный порядок и ослабевает, более общие организующие идеи и им- пульсы либерального интернационализма остаются глубоко укоре- ненными в  мировой политике. Его реформа возможна. Политику великих держав можно (по крайней мере частично) «приручить», выстроив систему стабильных взаимоотношений на основе взаим- ной выгоды [Ikenberry, 2018]. Тем не менее любые преобразования системы подразумевают в качестве обязательного условия сохране- ние всеобщей приверженности модели и философии неолибераль- ного государства (из чего следует возможность прекращения лидер- ства США). Идеологически неолиберализм базируется на принципах эконо- мического индивидуализма, основанного на рыночной конкурен- ции, поощрении свободной торговли и  зарубежных инвестиций и отрицании необходимости вмешательства государства в процесс управления экономикой, а также пользы от программ социального обеспечения. Следовательно, современный миропорядок, который можно обозначить как глобализацию, зиждется на постоянно фор- мируемых схемах включения акторов в политические и экономиче- 211 ские процессы и исключения из них [Mielniczuk, 2013, p. 1087]. Та- ким образом, сама система формирует предпосылки для включения периферийных и полупериферийных стран в глобальную структуру, задаваемую неолиберальным Западом. Например, окончание холод- ной войны и победа неолиберального порядка привели к возможно- стям свободного формулирования идей многополярности. Одним из практических ее воплощений стала группа БРИКС. В рамках дан- ного формата политическая многополярность органично сочетается с возможностями новых экономических центров сил, порожденных все тем же неолиберализмом. Причем этому сочетанию активно спо- собствует сама структура современных международных отношений. 6.2.2. БРИКС в системе международных отношений Появившись на свет в 2001 г. благодаря аналитику из Goldman Sachs Дж. О’Нила, акроним БРИКС не только обрел популярность среди экспертов, но  и  стал источником вдохновения для политических элит развивающихся стран в их стремлении усилить свое влияние в  мире. Необычность данного феномена заключается не только в специфике его появления на свет, где точкой отсчета стал скорее логос, нежели реально существующая структура, но  и в  его сути. В  ней парадоксальным образом уживаются заявления государств- участников о  необходимости изменить существующую структуру международных отношений и занять в ней иное, более высокое по- ложение. Пользуясь терминологией И. Валлерстайна, мы можем кра- тко описать позиции государств-участников через идею двойствен- ности: это уже не полупериферия, но пока и не центр. В экономическом плане Китай настойчиво борется с  США за первое место в мировой экономике, что наиболее ярко проявляет- ся в торговой войне, развернувшейся с 2018 г. Несмотря на то что китайский ВВП по итогам 2018 г. достиг 13,1 трлн долларов (2/3 обо- рота американской экономики)26, шансы у  Пекина в  долгосрочной перспективе (к 2035–2040 гг.) обогнать своего главного конкурента остаются неопределенными [Tang, 2019]. Гораздо увереннее чувству- ет себя Индия, ведь ее экономика, по состоянию на 2018 г. уверенно сохраняющая темпы роста ВВП выше 7 %, в группе стран G20 счи- тается наиболее динамично развивающейся27. Бразилия пока не может восстановить уверенные темпы роста национальной эконо- мики. После мирового финансового кризиса страна в 2015–2016 гг. пережила глубокую рецессию, из-за чего до сих пор пытается лик- видировать образовавшиеся налогово-бюджетные диспропорции [McGeever, 2019]. Экономика ЮАР стабильнее, но и ей свойственен 212 ряд проблем, препятствующих достижению устойчивых темпов роста: это дефицит критической инфраструктуры (транспортной и энергетической), крайне неблагоприятная ситуация на рынке тру- да, особенно в части отношений работодателей и трудящихся28. На- конец, Россия с момента распада СССР не может преодолеть статус поставщика сырья и  создать полноценную рыночную экономику. Объем ее ВВП и доля в мировой торговле существенно меньше, чем у Китая и Индии и насчитывает по итогам 2017 г. 92,1 трлн рублей (примерно 1,42 трлн долларов29). Объединяющим фактором для всех пяти стран является то, что на разных этапах они отказались от прежних моделей построения национальных экономик и сделали ставку на интеграцию в неоли- беральную систему международных экономических отношений. Такой выбор предопределил то, что они не могут оспорить домини- рование в  этой системе США. Неолиберальная экономика поддер- живает и  мощь их предполагаемых оппонентов  — развитых стран Запада, и их собственную мощь. Итак, сегодняшнее положение го- сударств — участников БРИКС обусловлено стремлением повысить свой статус в  международной структуре, причем происходит это внутри самой структуры без какого-либо изменения ее самой. Ам- биции государств, выражающиеся во внутренней и внешней поли- тике, получили дополнительный импульс со стороны неолибераль- ной системы. Растущие возможности периферийных государств не новая тема; достаточно вспомнить уже подзабытое сегодня выражение «азиат- ские тигры» из  1990-х годов. Первоначально аббревиатура БРИКС также олицетворяла эти возможности, но государства-члены изме- нили ситуацию, наполнив рассматриваемый акроним новым смыс- лом — намерениями изменить глобальный порядок. Одновременно БРИКС начал консолидировать организацию в соответствии с риту- алами, заложенными в неолиберальную систему. Регулярные встре- чи на высшем уровне для выработки общих политических, эконо- мических и  культурных программ  — одна из  иллюстраций. После саммитов в  Форталезе (2014  г.) и  Уфе (2015  г.) БРИКС приобрел институциональную структуру, которая позволяет рассматривать этот блок не как лоббистскую группу, а как полноценный междуна- родный институт, нацеленный на содействие формированию более справедливого мирового порядка [Contipelli, 2016, p. 419]. Другой пример — создание Нового банка развития (НБР) в 2015 г. для противовеса МВФ и Всемирному банку, двум структурам, кото- рые выдают кредиты в обмен на соблюдение странами-получателя- ми набора неолиберальных канонов. Западные аналитики отмеча- 213 ют, что даже если пяти странам удастся аккумулировать заявленные 200 млрд долларов, эта сумма все равно будет в 2–5 раз меньше, чем ресурсы МВФ. В связи сэтим некоторые авторы отмечают, что кон- цепция НБР была бы более эффективной, если бы данный институт создавался не в противовес МВФ и Всемирному банку, а ради обе- спечения многополярности системы финансирования международ- ного развития [Epstein, 2014/2015, p. 12]. Таким образом, здесь мы видим типичное проявление стрессоустойчивой системы, позволя- ющей формулировать вызовы, которые лишь на первый взгляд пре- тендуют на альтернативное решение и потенциальный слом систе- мы, а на самом деле способствуют ее функционированию. Тем не менее страны БРИКС продолжают заявлять, что глав- ным фактором их объединения послужило общее стремление бро- сить вызов не только политическому и экономическому господству США, но и неолиберальной системе в целом. О такого рода устрем- лениях было наиболее громко заявлено в ходе саммита в Нью-Дели 29 марта 2012 г.30 Опираясь на заявления членов БРИКС, мы можем сформулиро- вать его основную идею как противовеса несправедливости системы международных отношений в целом и их положения в этой системе в  частности. Именно эта риторика относительно современной си- стемы международных отношений как несправедливой по отноше- нию к развивающимся странам [Mielniczuk, 2013], на первый взгляд, объединяет страны-участницы. Э. Купер и Д. Флемес полагают, что БРИКС является успешным объединением, помогающим участни- кам обменяться собственным опытом развития. Авторы обознача- ют отношение стран БРИКС к  Европе и  США через такую катего- рию, как «ресентимент», то есть через формирование образа врага, виновного в их неудачных попытках повысить свой статус. Враг этот в данном случае — сама неолиберальная система. По замечанию Ку- пера и  Флемеса, страны  — члены БРИКС относятся к  глобальной системе с взаимно усиливаемым чувством исторического недоволь- ства и  претензиями представлять интересы всех развивающихся стран [Cooper, Flemes, 2013, p. 952]. Тем не менее, как справедливо отмечает Ф. Мельничук, есть некая ирония в  том, что государства проклинают тот самый несправедливый глобальный капитализм, который и дал им шанс улучшить свои позиции в мировой экономи- ческой структуре, а затем уже обратиться к политическим идеям. По сути, именно неолиберальная экономическая система обусловила рост мощи стран БРИКС [Mielniczuk, 2013]. Недаром переосмысление глобальной экономической ситуации именно западным аналитиком вызвало к  жизни акроним БРИКС, 214 который затем реализовался в  антизападный крестовый поход. И  это переосмысление лишь продолжает логику неолиберальной идеологии, где свобода соперничества и появление новых действую- щих лиц играют важную роль. Однако государства БРИКС исполь- зовали эту ситуацию и в политических целях, чтобы продемонстри- ровать свою мощь на уровне как государства, так и международных отношений в целом, что будет показано ниже на примере Бразилии. На первый взгляд, между партнерами царит полное единодушие в  понимании необходимости дальнейшего развития международ- ной системы в формате многополярности. Во многих документах31 она обозначена как шанс на справедливость в отношении участни- ков БРИКС. Тем не менее возможное изменение глобального поряд- ка проявляется в этом дискурсе только целевой установкой. Именно общая декларируемая цель, а  не деятельность в  этом направлении объединяет государства БРИКС, имеющих по большому счету раз- ные политические векторы [Mielniczuk, 2013]. Организация продол- жает свое существование, так как создает благоприятные условия для основной цели государств членов БРИКС — повышения своего статуса. Однако озвучивается лишь общая идея — вызов однополяр- ному миру и гегемонии Запада. В то же время при более тщательном анализе становится очевид- но, что государства хотели бы улучшить свой статус в существующей системе без каких-либо ее фундаментальных изменений. Подобная ситуация лишь закрепляет стрессоустойчивость неолиберального порядка. Она создает возможности для артикуляции идей альтерна- тивного миропорядка и одновременно создает и поддерживает ре- сурсы, ограничивающие деятельность в этом направлении. Ведь для достижения своей цели сами государства повторяют классические схемы взаимодействия, сформировавшиеся в  нынешней, заложен- ной Западом неолиберальной системе. На примере Бразилии продемонстрируем, как такая кажущаяся парадоксальной повестка представлена в конкретной внешнеполи- тической деятельности. 6.2.3. Внешняя политика Бразилии: между центром и периферией Как в  России, так и  на Западе Бразилия воспринимается как лиди- рующее государство на Южноамериканском континенте. Например, в авторитетном прогнозе актуальных трендов развития системы меж- дународной безопасности на период до 2040 г., опубликованном Ми- нистерством обороны Великобритании в 2010 г., потенциал Бразилии 215 из  всех «восходящих» держав (emerging powers) оценивался как са- мый значительный32. В качестве одного из индикаторов приводилось стремление Бразилии к членству в Совете Безопасности ООН и более заметному представительству в сфере глобального управления. Прак- тической формой воплощения данных усилий стало ощутимое увели- чение вклада в проведение миротворческих операций, а также доли финансирования бюджета ООН. Однако для достижения заявленной цели нужны и  другие показатели. Право на участие в  глобальном управлении на уровне ООН в случае Бразилии должно подкреплять- ся ее признанием со стороны соседей по региону. В самом же регионе ее позиции далеко не так хороши. Эконо- мическая конкуренция с более успешными в разные периоды сосе- дями — Аргентиной и Чили, соперничество с Венесуэлой в рамках новых норм: все это приводит Бразилию к необходимости постоян- ного пересмотра своей внешнеполитической стратегии как на реги- ональном, так и на мировом уровнях [Malamud, 2011]. Каковы основные возможности такого пересмотра в  условиях неолиберального мирового порядка? Ф. Мельничук выделил всего два варианта, но их чередование позволяет Бразилии удерживать за собой статус одной из  ведущих региональных держав [Mielniczuk, 2013, p. 1079–1080]. Первый связан с потенциалом неолиберальной экономики с точки зрения укрепления авторитета страны в регио- нальных процессах. Например, в попытках подтвердить лидерство в  регионе Бразилия стремится подчеркнуть свой успешный опыт в  современной экономической системе. Второй, как ни покажется это удивительным, использует неолиберализм в негативном ключе, фокусируясь на проблеме солидарности и справедливости. Как тре- тий вариант можно были бы отметить наблюдаемый сегодня дрейф правительства президента Бразилии Ж. Болсонару (Bolsonaro) в мир капитализма и  правых идей, однако очевидная несостоятельность этого курса для повышения роли страны в регионе дает основание не принимать его в расчет [Phillips, 2018; Magalhaes, 2019]. Данная тенденция начинает прослеживаться в 1990-х годах, когда в процессе переговоров о создании зон свободной торговли в Север- ной и  Южной Америке Бразилия выступила главным оппонентом США в их попытке навязать южноамериканским государствам не- выгодные для них правила Североамериканского соглашения о сво- бодной торговле (НАФТА), действовавшие между США, Канадой и Мексикой. Когда к концу 1990-х стало ясно, что переговоры с Ва- шингтоном неизбежно зайдут в тупик (что и произошло в 2003 г.), Бразилия усилила работу по гармонизации тарифного регулирова- ния и  общему стимулированию экономической интеграции меж- 216 ду южноамериканскими странами в  рамках южноамериканского общего рынка (МЕРКОСУР). Заручившись поддержкой Андского сообщества, она смогла совместно с  остальными партнерами по МЕРКОСУР создать Союз южноамериканских наций (УНАСУР), призванный обеспечить либерализацию торговли между страна- ми-членами, а  также укрепить их безопасность. Кроме того, еще в  2000  г. Бразилия выдвинула Региональную инициативу интегра- ции южноамериканской инфраструктуры, которая была призвана обеспечить приток инвестиций в  создание энергетических, транс- портных и телекоммуникационных коридоров, связывающих клю- чевые узлы экономической активности на континенте. По сути, эта концепция в слегка переработанном, но сильно гипертрофирован- ном виде была заимствована КНР при запуске инициативы «Пояс и путь» осенью 2013 г. Нельзя сказать, что Бразилия достигла большого успеха в реализа- ции указанных проектов. Но для нас они важны как пример исполь- зования возможностей неолиберальной экономической системы для закрепления своего статуса. Причем речь идет не только об открытых торговых связях, но и о нелегальных схемах коммерции. Например, американские политологи Л. Армиджо и Ш. Берджесс отмечают, что, несмотря на отрицание и критику неолиберального порядка, персона- лизированного в лице США, бразильские власти проводят такой курс в сфере борьбы с организованной преступностью и наркотрафиком, который полностью согласуется с актуальным видением и интереса- ми Вашингтона. Это дает основание экспертам обозначать Бразилию как «дружественного оппозиционера» США, чьи ключевые интересы совпадают с американскими [Armijo, Burges, 2010, p. 29]. Таким образом, Бразилия встраивает выгодные для себя проек- ты с  учетом претензий на лидерство в  уже существующие направ- ления неолиберального сотрудничества в  рамках экономического взаимодействия и безопасности. В политической же сфере Бразилия действует несколько иным путем, артикулируя свои позиции скорее через критическое переосмысление неолиберализма. Бразилия была одной из первых стран, выдвинувших концепцию многополярности. Более того, именно она одной из первых стала выстраивать внешнюю стратегию, основанную на этой концепции. Вначале был создан «Диа- лог Бразилия  — Индия  — Южная Африка» («Диалог ИБСА»), про- должающий действовать и поныне. Концепция его функционирова- ния изначально во многом перекликалась с БРИКС. В ней делался ак- цент на необходимости приведения политической и  экономической архитектуры системы международных отношений в  соответствие с  интересами развивающихся стран. Предполагалась выработка со- 217 гласованного подхода к  решению приоритетных вопросов глобаль- ного управления (реформа ООН и ВТО, укрепление сотрудничества в сфере безопасности). Принципиально важно, что «Диалог ИБСА» никогда не рассматривался его участниками как антиамериканский проект, как антитеза неолиберальному порядку, о чем четко заявлял министр иностранных дел Бразилии Ц. Аморим [Beri, 2008, p. 817]. Дублирование форматов «Диалога ИБСА» и  БРИКС связано с возраставшей разницей в целях и принципах их функционирова- ния. С 2006 г. БРИКС под влиянием России все больше стал превра- щаться в  политический протоблок. Бразилия же стала восполнять недостаток обсуждения и  проработки интересующих ее вопросов инвестиций, борьбы с бедностью и охраны окружающей среды че- рез «Диалог ИБСА». По мнению М. Суарес де Лима и М. Херст, де- ятельность Бразилии в рамках этого объединения указывает на со- хранение в  долгосрочной перспективе потенциала сотрудничества по линии юг — юг. Это симптоматично с учетом упрочнения много- полярности в современных международных отношениях, а характер обсуждаемых вопросов подчеркивает приверженность демократи- ческим институтам и ценностям [Soares de Lima, Hirst, 2006, p. 25]. В этом же ключе рассуждает и группа исследователей Универси- тета Фридриха Шиллера (ЮАР), которые полагают, что укрепление «Диалога ИБСА» необходимо и должно быть основано на признании либерального интернационализма. Как полагают эксперты, привер- женность неолиберальным основам организации экономической и политической жизни в трех крупнейших государствах юга резко контрастирует с тенденцией укрепления государственного капита- лизма и  авторитаризма в  России и  Китае, которые в  значительной степени определяет траекторию развития БРИКС. Соответственно, для укрепления своей идентичности Бразилии, ЮАР и Индии целе- сообразно не уклоняться от неолиберальной траектории развития, а, наоборот, активно ей следовать [Al Doyaili et al., 2015, p. 305]. Ш. Берджесс также подчеркивает, что Бразилия, наряду с Австра- лией и Канадой, заинтересована в сохранении сложившейся системы международных отношений, однако категорически не приемлет суще- ствующей иерархии, в которой ключевые позиции сохраняют США и ЕС [Burges, 2013]. Последние изменения в логике интеграционных процессов в Латинской Америке, где происходит замена УНАСУР на более идеологически правое объединение — «Форум прогресса и раз- вития Южной Америки» — тому явное свидетельство. Можно заключить, что участие в подобных интеграционных про- ектах, с  одной стороны, служит для Бразилии важным элементом артикуляции ее внешнеполитического статуса, но с другой — лишь 218 все больше способствуют укреплению ее лояльности неолибераль- ному порядку, который страна формально подвергает критике. Бо- лее того, в  разных случаях Бразилия, как было сказано выше, об- ращается и к разным стратегиям. Так, сближение в рамках МЕРКО- СУР и  «Диалога ИБСА» происходило под эгидой неолиберализма, хотя в последнем случае подчеркивалась важность изменения отно- шений центра и периферии мировой системы. В то же время БРИКС и УНАСУР пристальное внимание уделяли нормативной составля- ющей, фокусируясь на необходимости пересмотра и реформирова- ния иерархии мировой политики. Итак, анализ всей совокупности внешнеполитических шагов, предпринимаемых Бразилией, позволяет сделать ряд существенных наблюдений относительно характера ее позиционирования в миро- вой политике. Бразилия принимает условия игры, которые сформи- ровались в мировой политике и торговле после окончания холодной войны. Параллельно страна предпринимает усилия по самым раз- ным направлениям, чтобы оспорить привилегированное положе- ние США как главного регулятора глобальных процессов. Однако противостояние Вашингтону не переходит и  вряд ли перейдет ту черту, за которой начинается серьезное противостояние всей нео- либеральной системе. Напротив, оно последовательно развивается в русле конкуренции в рамках одной системы. В смысловом плане такой лейтмотив прослеживается в характе- ре апеллирования бразильских элит к справедливости (в отношении положения Бразилии в системе мировой экономики и глобального управления), который сводится не к тому, чтобы подорвать полити- ческую или экономическую мощь США, а лишь к тому, чтобы иметь возможность взаимодействовать на равных. Это, в  свою очередь, приводит Бразилию и другие «восходящие» державы к необходимо- сти не бороться с неолиберальным порядком, а встраиваться в него. Комментируя данную закономерность на примере посткоммуни- стических стран, Х. Аппель и  М. Оренштейн отмечали необходи- мость проводить либерализацию национальных экономик для при- влечения инвесторов. Господство неолиберального порядка обо- рачивалось неизбежным для стран Восточной Европы процессом конкурентной либерализации, который, в  свою очередь, всячески поощрялся международными финансовыми институтами [Appel, Orenstein, 2016, p. 322]. Таким образом, господствующий тип мирового порядка ставит развивающиеся государства перед конкретными вызовами, которые одновременно содержат в  себе ресурсы, позволяющие этим госу- дарствам запускать механизмы адаптации. Такой замкнутый цикл 219 функционирования «восходящих» держав, в  частности Бразилии, вряд ли может быть прерван. Помимо относительно низкой по срав- нению с США «весовой категории» Бразилии в экономике, политике и  военной безопасности, неспособность бросить вызов неолибе- ральному мировому порядку определяется отсутствием у Бразилии, равно как и у прочих развивающихся держав, внятной концептуаль- ной и  идейной альтернативы. Кроме того, под вопросом остается само желание Бразилии ее выдвигать, ведь, как было указано выше, нередко ее власти открыто апеллируют к  благам неолиберализма для подкрепления своего статуса. *** Сконцентрировавшись на стрессоустойчивости мирового неоли- берального порядка по отношению к деятельности группы БРИКС на примере Бразилии и опираясь на современные научные исследования стрессоустойчивости неолиберализма, мы продемонстрировали, что эта группа стран не имеет общего потенциала для изменения совре- менной мировой структуры. Более того, сама организация БРИКС — не более чем порождение неолиберальной системы, вызов, который, согласно теории стрессоустойчивости, сама система порождает и сама же купирует благодаря своими внутренним резервам. Прежде всего это обусловлено тем, что растущая мощь госу- дарств БРИКС коренится в неолиберальной экономике и нынешнем глобальном порядке, и этого нелегко избежать. Таким образом, мы можем описать БРИКС как вызов системе, созданный самой систе- мой, как часть производства свободы, характерного для неолибера- лизма. Стремление государств повысить свой статус в той же систе- ме заставляет их следовать установленным политическим ритуалам, которые, в  свою очередь, воспроизводят господствующий тип ми- рового порядка и укрепляют лояльность развивающихся государств по отношению к нему. Неолиберальная система держится за счет потенциальных вызо- вов, так как именно они воплощают идею политических и экономи- ческих свобод, то есть сути неолиберализма. Очевидно, что произ- водство свобод не может быть бесконечным, и, следовательно, если государство желает продолжать этот курс на свободное волеизъяв- ление, оно должно поддерживать неолиберальную систему. Таким образом, возникает ситуация, при которой возможность вызовов внутри неолиберальной системы поддерживается базисом самой си- стемы и ее основным благом (ресурсами) — экономическими и по- литическими свободами. 220 § 6.3. Концепция стрессоустойчивости в документах по Арктике Арктика с начала 2000-х годов выступает как один из наиболее ди- намично развивающихся регионов мира, где пересекаются интересы многих государств. Это не только восемь официальных полярных держав (членов Арктического совета), но также и группы внереги- ональных игроков, которые географически удалены от Северного полярного круга, но  вместе с  тем стремятся активно участвовать в  освоении Арктики. За прошедшие годы все эти страны вырабо- тали концептуальные основы своей политики, в них стала находить отражение и концепция стрессоустойчивости. Попытаемся опреде- лить ее место в различных арктических стратегиях, выделив общие и специфические черты в том, как стрессоустойчивость представле- на в  различных дискурсах. Кроме того, проанализируем различия в понимании стрессоустойчивости в арктических стратегиях, а так- же создадим типологию ресурсов стрессоустойчивости, которые на- ходят отражение в тех или иных региональных подходах. 6.3.1. Эмпирическая база исследования Первую арктическую стратегию в 2006 г. опубликовала Норвегия33. Обновленная редакция появилась тремя годами позже34. В  2014  г. норвежский МИД опубликовал промежуточный аналитический от- чет о  национальной арктической политике, который был призван еще раз сделать акцент на необходимости сохранения потенциала международного сотрудничества, накопленного в предыдущие годы (особенно в  сфере освоения экономических ресурсов региона) на фоне обострения взаимоотношений между Россией и  Западом35. Наконец, в 2017 г. МИД Норвегии представил третью по счету ре- дакцию национальной арктической стратегии36. Второй страной, представившей концепцию освоения Арктики, стала Дания. Документ37 был представлен мае 2008 г., в преддверии Илулиссатской конференции пяти прибрежных полярных держав, утвердившей принцип мирного использования региональных про- странств, а  также приверженность стран-участниц принципам международного морского права при урегулировании спорных си- туаций. Вторая, более полная редакция арктической стратегии по- явилась в  2011  г.38 В 2016  г. датское правительство опубликовало отдельную стратегию в сфере развития научных исследований и об- разования в  Арктике39. Данный шаг был в  значительной степени продиктован подготовкой Дании к получению статуса страны — де- 221 позитария Соглашения о развитии научного сотрудничества, кото- рое на тот момент проходило согласование в Арктическом совете. Затем концепцию освоения региона представила Российская Федерация: в  сентябре 2008  г. Совет безопасности утвердил «Ос- новы государственной политики РФ в Арктике на период до 2020 г. и дальнейшую перспективу»40, а в феврале 2013 г. была принята вто- рая редакция41 этого документа, содержащая уточненное изложение региональных рисков и  мер по их преодолению во всех ключевых областях: социально-экономическом развитии северных субъектов России, развитии Северного морского пути, освоении углеводород- ных и  рудных полезных ископаемых, охране окружающей среды, поддержке малых коренных народов Севера и обеспечении военной безопасности арктических рубежей. Однако ни в одном из этих до- кументов, равно как и в  политическом дискурсе в  целом, понятие «стрессоустойчивость» распространения не получило. Активные внешнеполитические усилия Дании (члена ЕС) на ар- ктическом направлении, наряду с  весьма популярным тезисом об агрессивном характере российских устремлений в  регионе, послу- жили руководством к действию для Еврокомиссии, которая в ноя- бре 2008 г. опубликовала первую арктическую стратегию42. Ее вторая редакция43 появилась в 2012 г., а третья44 — в 2016. Концептуальные основы региональной политики США были утверждены в  2009  г., президентская директива №  6645 стала одним из последних знаковых решений администрации Дж. Буша-мл. Следу- ющая редакция американской стратегии46 была принята в мае 2013 г. при администрации Б. Обамы. Особое значение имеет также аркти- ческая стратегия Министерства обороны США 2016  г., где сформу- лированы не только военные (обеспечение свободы мореплавания в  арктических морях, оперативное развертывание стратегических ядерных сил США в Северном Ледовитом океане), но и общеграждан- ские задачи (охрана окружающей среды, поддержка малых коренных народов, развитие международных научных исследований)47. В марте 2009  г. свое видение развития Арктического региона48 представила Канада. Год спустя оно было дополнено долгосрочной концепцией внешнеполитической деятельности Оттавы на данном направлении49. Далее к  процессу формулирования арктических стратегий под- ключились государства, не обладающие выходом в  Северный Ле- довитый океан. Финляндия обозначила свой региональный подход в концепциях 2010 и 2013 гг. В марте 2011 г. парламентом Исландии была утверждена профильная резолюция, а в октябре того же года принята шведская арктическая стратегия50. 222 С 2011  г. о  заинтересованности в  освоении Арктики начинают активно заявлять и  крупные внерегиональные игроки как в  Евро- пе, так и в Восточной Азии. В октябре 2013 г. свое концептуальное видение публикует Соединенное Королевство51 (вторая редакция — в апреле 2018 г.52), а в декабре того же года — ФРГ53 и Республика Ко- рея54. В октябре 2015 г. арктическую стратегию публикует Япония55. В мае 2016 г. профильный документ издает МИД Франции56. И на- конец, в январе 2018 г. содержание принципов своего регионального подхода раскрыл Китай57. Приоритетное внимание во всех документах уделяется охране окружающей среды (в частности, воздействию климатических изме- нений на экосистемы региона, а также на быт малых коренных наро- дов). Освоения ресурсного потенциала Арктики с конца 1980-х годов во многом объясняет приоритетное внимание к социально-экологи- ческой проблематике. Однако не во всех перечисленных документах концепция стрессоустойчивости оказывается востребованной. В не- которых она вообще не фигурирует (Россия, Финляндия), в  других удостоена лишь единичного упоминания (Исландия, Дания). 6.3.2. Характер восприятия стрессоустойчивости в региональных подходах заинтересованных стран В региональных подходах перечисленных государств стрессоустой- чивость может восприниматься либо в нормативном ключе, то есть иметь политический смысл или коннотацию, как это делает Евро- союз в ГСЕС, ассоциируя стрессоустойчивость и демократию; либо в дескриптивном, то есть как неотъемлемая составляющая и харак- теристика (арктической) экосистемы, в соответствии с трактовкой рассматриваемой категории, являющейся неотъемлемой характери- стикой любой системы. Анализ показывает, что нормативный характер стрессоустойчи- вость приобретает в том случае, если постулируется в одном из трех качеств. Прежде всего, как политический приоритет или опреде- ленный стандарт соответствия в той или иной сфере регионально- го развития. Нормативность в  данном случае проявляется, когда в  концептуальных основах того или иного регионального подхода государство исходит из возможности достичь стрессоустойчивости конкретно для себя и при этом не склонно рассматривать данную ка- тегорию как общее свойство системы (международных отношений). Второй вариант нормативного представления о  стрессоустой- чивости органично связан с первым и подразумевает утверждение заинтересованным государством за собой способности и права ре- 223 гулировать уровень стрессоустойчивости другого государства (при- чем чаще всего на локальном уровне, то есть применительно к ма- лым коренным народам). При осуществлении такого рода политики носитель стрессоустойчивости фактически заявляет о  превосход- стве своей системы политических ценностей над суверенитетом го- сударства-адресата, который в определенных условиях может быть проигнорирован по гуманитарно-экологическим соображениям. Наконец, третье измерение нормативности  — это выступле- ние стрессоустойчивости в  качестве синонима или понятия, тес- но связанного с  двумя наиболее востребованными концепция- ми организации управления ресурсами: «устойчивое развитие» (sustainable development) и  «попечительство» (stewardship). Под устойчивым развитием с 1987 г. принято понимать такой тип раз- вития, который отвечает потребностям настоящего, не ставя под угрозу способность будущих поколений удовлетворять свои соб- ственные потребности58. Попечительство же определяется как ак- тивное формирование траекторий изменения в  связанных соци- ально-экологических системах на всех уровнях (от локального до глобального) с  целью улучшения стрессоустойчивости экосистем и  человеческого благополучия [Wilson, 2016, p. 59]. Как поясня- ет Ф. Стюарт Шопен III, в  содержательном плане попечительство строится на использовании основ религиозной мысли, принципов, лежащих в основе политики США в области охраны окружающей среды, устойчивого развития и экосистемного управления [Stuart Chapin III et al., 2011, p. 45]. Попечительство получило широкое распространение не толь- ко в научном дискурсе, но и в политической практике, где понятия «стрессоустойчивость», «устойчивое развитие» и «попечительство» становятся взаимосвязанными, а  иногда и  взаимозаменяемыми. Данная тенденция очень хорошо прослеживается в британском ре- гиональном подходе: именно в  терминах попечительства Форин- офис определил для себя профиль деятельности на арктическом направлении в  2013  г. Во второй редакции арктической стратегии (2018 г.) среди прочего утверждалось, что Соединенное Королевство является мировым чемпионом в вопросах защиты нашей планеты: начиная со снижения выбросов углерода, а  также выстраивания стрессоустойчивости по отношению к  погодным аномалиям, вы- званным изменением климата, и заканчивая международными уси- лиями по защите исчезающих видов животных59. Глобальный охват в данном случае призван подчеркнуть, что британская сторона счи- тает себя способной повышать стрессоустойчивость любых акторов и регионов во всех точках мира. 224 Еще одним наглядным примером нормативного прочтения стрессоустойчивости и  постулирования ее связанности с  другими концепциями управления служит региональный подход США. В его арктической стратегии 2013 г. было выделено три раздела: 1) «Про- движение американских интересов в  Арктике», 2)  «Ответственное попечительство над Арктическим регионом» и 3) «Укрепление меж- дународного научного сотрудничества». Во втором (экологическом) перед органами исполнительной власти была поставлена задача «предпринимать меры поддержки, направленные на формирование здоровых, устойчиво развивающихся (sustainable) и  стрессоустой- чивых (resilient) экосистем». Нормативность этого положения опре- деляется не только тем, что стрессоустойчивость приравнивается к другим политическим концепциям (устойчивого развития и попе- чительства), но и тем, что американское правительство явно считает возможным выстраивание стрессоустойчивости всей Арктики на основании именно американских практик и стандартов. По сравнению с  британским подходом арктическая стратегия США более открыто постулирует примат своих национальных во- енно-стратегических интересов в Арктике. Об этом недвусмыслен- но свидетельствует публикация отдельной арктической стратегии Министерства обороны США, где американские вооруженные силы выступают в  качестве субъекта стрессоустойчивости. В  документе 2016  г. перед военно-политическим руководством США ставится задача предвидения и управления рисками, которые возникают на фоне изменения климата, с целью выработки стрессоустойчивости к  изменению оперативных условий в  Арктике60. В  данном случае стрессоустойчивость  — это качество или свойство, которое долж- но служить преимуществом конкретно американских вооруженных сил над их соперниками в регионе (исходя из сложившейся военно- политической обстановки таковыми сегодня выступают вооружен- ные силы РФ и КНР), которые не только могут не обладать стрессо- устойчивостью, но и, следуя логике документа, сами представляют собой угрозу безопасности. В нормативном ключе выстраивает свой региональный подход и  ЕС, который увязывает выработку стратегий по адаптации жи- телей Арктики к  изменениям климата с  выполнением Парижского соглашения 2015 г. по предотвращению изменения климата. В этом контексте Брюссель говорит, что будет ускорено строительство кли- матически стрессоустойчивой и  климатически нейтральной гло- бальной экономики. Причем особое внимание уделяется как раз вы- работке нормативно-правовых рамок по защите окружающей среды Арктики, а также по укреплению стрессоустойчивости ее экосисте- 225 мы61. Утверждается, что распространение среди арктических госу- дарств, малых коренных народов и  профильных международных организаций опыта и информации по вопросам изменения климата, адаптации и стрессоустойчивости позволит сформировать амбици- озную повестку по адаптации к изменению климата в Арктическом регионе. О своем долге укреплять стрессоустойчивость в  Арктике заяв- ляет и Китай, указывая на то, что благодаря его усилиям в области экологической политики среди прочего укрепляется стрессоустой- чивость и  адаптивность региона62. Данный аргумент определенно содержит в себе политическую коннотацию, так как в его формули- ровке (наряду с другими тезисами экологической повестки, заявлен- ной в «Белой книге КНР по Арктике») прослеживается стремление китайской стороны выработать весомое обоснование права уча- ствовать в региональных процессах. Примечательно, что в данном случае трактовка стрессоустойчивости Китаем отличается от тради- ционно принятой экономической (см. также § 6.1). Во французской и  японской концепциях регионального разви- тия стрессоустойчивость Арктики характеризуется как низкая и вы- ступает даже не как политический приоритет или свойство системы, а  скорее как фактор угрозы. Так, в  документе французского МИД говорится о том, что все потенциальные пользователи ресурсов Се- верного Ледовитого океана ответственны за борьбу с вызовами, ко- торые обусловлены чувствительностью окружающей среды и в осо- бенности низкой стрессоустойчивостью морских экосистем Аркти- ки к  антропогенному воздействию63. На основании этого можно предположить, что в  процессе формулирования соответствующих положений сотрудники МИД Франции и  Японии явно исходили из секьюритизации, а не стрессоустойчивости. В целом придание стрессоустойчивости нормативного харак- тера, в  дополнение к  уже устоявшимся концепциям устойчивого развития и  попечительства, позволяет заинтересованным регио- нальным игрокам лучше представить свои стратегические интересы (в области политики, экономики и военной безопасности), которые сводятся к достижению максимальных возможностей по контролю и  управлению за развитием Арктики. Особенно востребованным инструментальное использование концепции оказывается у внере- гиональных игроков (о чем говорят примеры Соединенного Коро- левства и ЕС), так как для них принципиально важно постулировать свой интерес и целесообразность собственного участия в процессе освоения Арктики таким образом, чтобы не вызвать негативной ре- акции со стороны «коренных» полярных держав. 226 Среди рассмотренных государственных подходов, пожалуй, един- ственный пример, где стрессоустойчивость не имеет нормативного прочтения, а  рассматривается скорее как неотъемлемая составля- ющая арктической экосистемы, демонстрирует Норвегия. Ни в  од- ной из  редакций ее арктической стратегии стрессоустойчивость не упоминается: концептуально эти документы неизменно вращаются вокруг принципов и  философии устойчивого развития. Однако до- статочно подробную разработку проблематика стрессоустойчивости получила в докладе Министерства финансов Норвегии под названи- ем «Климатический риск и норвежская экономика», опубликованном в  декабре 2018  г. В  нем рассматриваемое понятие определяется как способность системы противостоять шоку и при этом сохранять свою структуру и  функции64, что практически дословно перекликается с классическим определением К. Холлинга. Не менее важно и то, что норвежское правительство дистанцировалось от амбиций навязать свое видение стрессоустойчивости или обратить вспять глобальные климатические тренды (что нередко прослеживается в подходах ЕС и Великобритании). Вместо этого акцент сделан на создании условий для активации стрессоустойчивости. В  документе по этому поводу говорится, что администрация муниципалитета не может практиче- ски повлиять на увеличение средней общемировой температуры или объема выпадения осадков, однако она может повлиять на снижение уязвимости своего муниципалитета от последствий локальных при- родных катаклизмов  — штормов, наводнений, оползней, например путем более оптимального планирования размещения социальной и промышленной инфраструктуры65. 6.3.3. Ресурсы стрессоустойчивости Сравнительный анализ дискурсов арктической политики различ- ных государств позволяет выделить три общие категории ресурсов стрессоустойчивости: информационные, организационно-комму- никативные и связанные со сменой профиля деятельности. В качестве информационных рассматриваются либо результаты научных исследований, либо знания и практики самих коренных жи- телей Арктики. Например, на парламентских слушаниях по Арктике, состоявшихся в Комитете по экологическому аудиту Палаты общин осенью 2018 г., его члены призвали Форин-офис уделить больше вни- мания выработке мер, которые позволят Соединенному Королевству играть ведущую роль в  развитии стрессоустойчивости удаленных арктических поселений к последствиям изменения климата66. В част- ности, рекомендовалось изыскать финансирование для расширения 227 деятельности Национального Совета по вопросам изучения окружа- ющей среды (NERC), что позволило бы усилить работу по выстраи- ванию международных связей и  поиску новых партнеров, готовых воспринять передовой опыт британских экспертных центров в сфере экологии, а  также увеличить число междисциплинарных исследова- ний по вопросам окружающей среды и стрессоустойчивости. США также обозначали в  своем региональном подходе готов- ность использовать любую имеющуюся информацию для проведе- ния оценки и мониторинга состояния экосистем в Арктике, а также рисков изменения климата67. Информация фигурирует в  качестве главного ресурса стрессо- устойчивости и в арктической стратегии Министерства образования и науки Дании. В документе, в частности, говорится о необходимо- сти интеграции знаний, получаемых в результате научных исследова- ний, с теми знаниями, которыми обладают малые коренные народы (гренландские инуиты), так, чтобы последние имели лучшую подго- товленность в случае возникновения природных катаклизмов68. Так- же делается акцент на целесообразности комбинированного исполь- зования чисто научных и  традиционных знаний малых коренных народов для понимания механизмов стрессоустойчивости. Под организационно-коммуникационными ресурсами можно понимать меры, направленные на предоставление малым коренным народам Арктики наилучших условий для применения собственных навыков и видения стрессоустойчивости, а также для ретрансляции своего опыта в данной сфере как по горизонтальным, так и по вер- тикальным каналам коммуникации. Конкретные шаги, которые могут быть предприняты в  этом на- правлении, очень хорошо сформулированы в подходе Фонда Кристен- сена, американской филантропической организации, учрежденной в 1957 г. в Сан-Франциско, которая считает одним из своих приори- тетов содействие формированию стрессоустойчивой биокультурной среды для коренного населения Аляски — инуитов и гвичинов. Для этого Фонд сосредотачивает свои усилия на трех направлениях: 1) развитие и  укрепление политико-правовых рамок защиты культурной среды и исконных территорий заселения корен- ными малочисленными народами; 2) поддержка локальных групп и сообществ в применении и рас- пространении традиционного опыта управления социальной и культурной средой посредством горизонтальных связей; 3) повышение осведомленности общества о  важности святи- лищ и исконных территорий малых коренных народов с точ- 228 ки зрения поддержания целостной биокультурной среды на всех уровнях69. С точки зрения А. Хеншоу, менеджера программ по Арктике в Oak Foundation, одной из крупных европейских благотворительных ор- ганизаций, для того чтобы начать на практике способствовать укре- плению стрессоустойчивости, организациям-грантодателям следует заняться реализацией подходов к  устойчивому развитию, которые воплощаются в концепции ответственного управления экосистемой (ecosystem stewardship) [Henshaw, 2013, p. 131]. В случае с Аляской са- мым непосредственным образом реализовать данное устремление, по мнению А. Хеншоу, можно путем целевого предоставления гран- тов небольшим некоммерческим организациям коренных жителей региона, обладающим весом в принятии решений по вопросу управ- ления природными ресурсами. В качестве примера она привела аме- риканское отделение Циркумполярного совета инуитов (ICC — Inuit Circumpolar Council). В него включены представители всех кланов, объединений, промысловых комиссий штата, что позволило создать площадку для выработки консенсуса по самым разным аспектам развития региона, а также наладить работу каналов горизонтальной и  вертикальной коммуникации. Благодаря этому с  позицией ма- лых коренных народов считается и нефтегазовый бизнес, и власти, и международные структуры (в первую очередь Арктический совет) [Henshaw, 2013, p. 133]. Еще одной иллюстрацией использования организационных ре- сурсов может служить проведение в рамках Рабочей группы по устой- чивому развитию Арктического совета в 2009–2011 гг. семинаров по предотвращению суицидов. Мероприятия были призваны стимули- ровать создание сетей взаимодействия между жителями арктических регионов (Норвегии, Финляндии и  Швеции), а  также обеспечить распространение полезных знаний и рекомендаций по организации быта и досуга в условиях Крайнего Севера [Exner-Pirot, 2013, p. 131]. О равной значимости информационных и  коммуникативных ресурсов стрессоустойчивости говорится в  Шведской арктической стратегии 2011 г. В частности, в документе подчеркивается значение накопления информации о флоре и фауне Арктики, а также форми- рования сетей взаимодействия между особо охраняемыми террито- риями в  Баренцевом регионе посредством вовлечения в  этот про- цесс коренного населения Арктики в  качестве основных факторов обеспечения потенциала стрессоустойчивости70. Наиболее подробный анализ третьего вида ресурсов стрессо- устойчивости, связанного со сменой основного профиля деятель- 229 ности коренных сообществ Арктики, предпринят Стокгольмским институтом окружающей среды (Stockholm Environmental Institute), а также Центром исследований стрессоустойчивости при Стокголь- мском университете (Stockholm Resilience Center). На основании ис- следований, проведенных в 2011–2016 гг. под эгидой Арктического совета, эти две структуры подготовили доклад71, в котором рассмо- трели 25 примеров как более, так и менее успешной адаптации мест- ных арктических сообществ к  вызовам, связанным с  изменением климата. Общим свойством для них была смена профиля или гео- графического ареала деятельности сообществ, которые сталкива- лись с вызовом системного характера. Так, из-за сокращения популяции лосося на р. Няатяме саамы- сколты переключились на ловлю щуки, муксуна и гольца (с регули- рованием ежегодного объема промысла на основании собственных наблюдений за экосистемой этой реки и озера Инари). Другой при- мер связан с адаптацией ненцев-оленеводов ко все более активному распространению инфраструктуры нефтегазодобычи на полуостро- ве Ямал. Благодаря своей психологической стрессоустойчивости ненцы готовы в  любой момент менять районы выпаса своих стад оленей, а сохранение знаний о вегетации ягеля и других кормовых растений в тундре позволяет им в любой сезон точно выбирать наи- более плодородные пастбища72. Последний кейс служит хорошей иллюстрацией того, что способность местных сообществ активиро- вать стрессоустойчивость к вызовам внешней среды абсолютно не связана с фигурированием рассматриваемой категории в политиче- ском дискурсе (конкретно Российской Федерации). По результатам рассмотрения типологии ресурсов стрессоустой- чивости можно сформулировать следующую закономерность. Как при нормативном, так и  при дескриптивном толковании стрессо- устойчивости чаще всего акцент делается именно на информаци- онных ресурсах. Однако различие между этими двумя трактовками заключается в  том, как именно тот или другой подход определяет предназначение информации в  контексте проблематики стрессо- устойчивости. Например, в  концептуальных основах как британ- ской, так и  норвежской арктической стратегии информация трак- туется в  качестве ресурса стрессоустойчивости. Однако если для британской стороны акцент на результатах научных исследований важен с точки зрения их дальнейшего использования при разработ- ке общих стандартов и  правил освоения всего региона (а следова- тельно, и обеспечения непрямого контроля за региональными про- цессами со стороны Соединенного Королевства), то для норвежцев информация служит ресурсом, который должен быть просто досту- 230 пен местным сообществам, которые смогут использовать его по сво- ему собственному усмотрению. *** Сравнительный анализ подходов различных государств к арти- куляции стрессоустойчивости в концепциях арктической политики позволяет выявить следующие закономерности. Во-первых, подавляющее большинство игроков (США, ЕС, Ки- тай, Великобритания, Франция, Япония) придерживается сугубо нормативного прочтения стрессоустойчивости, придавая этой ка- тегории политический смысл в той или иной форме, в то время как лишь ограниченное число полярных стран  — Норвегия, Швеция и Финляндия — склонно рассматривать стрессоустойчивость в де- скриптивном ключе. В частности, Норвегия вполне последовательно выстраивает свою региональную стратегию, основываясь в концеп- туальном и нормативном плане исключительно на доктрине устой- чивого развития, в  то время как все редкие упоминания стрессо- устойчивости указывают на то, что профильные органы управления страны рассматривают ее именно в качестве неотъемлемой состав- ляющей арктической экосистемы, лишенной политических конно- таций. Во-вторых, предпочтение, которое большинство субъектов от- дают нормативной трактовке стрессоустойчивости, вполне законо- мерно, если учесть, что данный концепт, будучи выраженным в по- литических терминах, служит удобной рамкой для лоббирования конкретных стратегических интересов (в области политики, эконо- мики и военной безопасности), то есть имеет инструментальный ха- рактер. Особенно это актуально в случае внерегиональных игроков (о чем наиболее ярко свидетельствуют примеры Соединенного Ко- ролевства и ЕС), которые вынуждены постулировать свой интерес и  целесообразность участия в  процессе освоения Арктики таким образом, чтобы не вызвать негативной реакции со стороны «корен- ных» полярных держав. Наконец, в-третьих, обнаруживается, что как при нормативном, так и  при дескриптивном толковании стрессоустойчивости чаще всего акцент делается на информационных ресурсах. Однако разли- чие между этими двумя трактовками заключается в том, как имен- но тот или иной подход определяет предназначение информации в контексте проблематики стрессоустойчивости. Г л ава 7 КОНЦЕПЦИЯ СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ И РОССИЯ На сегодняшний день концепция стрессоустойчивости и  ее теоре- тическое осмысление заняли прочную нишу как в  официальных политических документах, так и в  академических дебатах о  новых подходах к управлению и предотвращению конфликтных ситуаций. Следовательно, понимание ключевых направлений этой дискуссии становится важным элементом включенности Российской Федера- ции в структуры мирового управления и дебаты о мировой полити- ке. Это не значит, что Россия должна включать данную концепцию в свою внутри- и внешнеполитическую повестку; однако понимание изменений в логике управления и нормативных трендах наших за- падных партнеров — важное условие грамотной политики на миро- вой арене и участия нашего государства в международных дискусси- ях. На нынешнем этапе деятельность России в экспертных форумах по разработке стрессоустойчивости ограничена (см. также § 2.1). Именно поэтому цель данной главы — обозначить пути участия России в  дебатах о  стрессоустойчивости и  варианты применения этой концепции как в международных отношениях, так и в управле- нии государством. Вначале будет исследовано современное употре- бление концепции стрессоустойчивости в  деятельности междуна- родных организаций и международных документах (в особенности их перевод на русский язык). Затем мы рассмотрим возможности России по использованию концепции стрессоустойчивости при формировании внешней политики. Далее будут проанализированы идеи стрессоустойчивости в рамках государственного управления. На примерах кризисных ситуаций (террористических атак и  реак- ции на них) мы убедимся, что в России уже имеет место та самоор- ганизация, которая определяется концепцией стрессоустойчивости в  сфере безопасности, хотя сама терминология и  не применяется. Наконец, попытаемся осмыслить современные вызовы (в киберсфе- ре, новостном пространстве и энергетике), обозначим возможности применения стрессоустойчивости для работы с ними и предложим практические рекомендации по использованию данной концепции. 232 § 7.1. Стрессоустойчивость как новое слово в российской политической терминологии Интеграция термина и концепции стрессоустойчивость в российский политический дискурс до настоящего времени осложнена целым ря- дом проблем. И перевод — главная из них. Слово «resilience», восходя- щее к латинским корням, существовало в большинстве индоевропей- ских языков и, следовательно, регулярно использовалось в обычной речи. В русском языке его полный аналог не обнаружен, что породило самые разные вариации перевода. В политической сфере самым ча- стым вариантом является «устойчивость», именно этот вариант в ос- новном, хотя и  не всегда последовательно, использовался при офи- циальном переводе ГСЕС1. Однако существуют и другие. Например, в тексте Сендайской рамочной программы по снижению риска бед- ствий на 2015–2030 гг., где идея стрессоустойчивости — одна из ключе- вых, она обозначается как «потенциал противодействия бедствиям»2. В текстах Генассамблеи ООН встречаются такие аналоги, как «стой- кость» и  «жизнестойкость»3. А  перевод Парижского соглашения по изменению климата 2015 г. предлагает вариант «сопротивляемость»4. На первый взгляд, использование этих в  целом схожих по смыслу слов не составляет проблемы. Однако если мы задумаемся о наполне- нии термина «стрессоустойчивость» в современном международном дискурсе, становится ясно, что невнимание к этой концепции может существенно ограничить Москву в современных политических деба- тах и в определении параметров мирового управления. Проблемы с официальным переводом международных докумен- тов — не новость, они комментировались в  том числе официаль- ными лицами. Так, русский текст Парижского соглашения порой служит индикатором низкой квалификации переводчиков, хотя не представляет из  себя серьезную проблему, так как может быть объяснен специалистами [Юлкин, 2018]. Тем не менее в  ряде слу- чаев таких комментариев недостаточно. Ведь даже объясняя пере- вод и  давая правильную интерпретацию использования термина «стрессоустойчивость», автор скорее обращается к контексту, неже- ли к  концепции, не выделяя ее как отдельный элемент дискуссии. Таким образом, дискуссия о Парижском соглашении в России прак- тически обошла вниманием одну из последних и важных концепций современной науки. Если само Парижское соглашение упоминается на сайте Министерства природных ресурсов и экологии Российской Федерации не один раз, то концепцию стрессоустойчивости мы там не находим. А это значит, что Россия сама отказывается от участия 233 в важных дискуссиях, что не пойдет ей на пользу ни с позиции охра- ны природы, ни с позиции влияния на мировой арене. Как было показано в  §  2.1, участие России в  экспертных груп- пах по разработке концепции стрессоустойчивости носит ограни- ченный характер. Сотрудничество России с  ОЭСР, в  частности по стрессоустойчивости как прикладному инструменту глобального и  регионального развития, осложнено политическими причинами. Однако возможности для присоединения к  экспертным группам ООН, МВФ или Всемирного банка остаются. Проблема лишь в том, что пока российские аналитики не обратят внимание на эту концеп- цию, такое участие будет ущербным. Следовательно, игнорирование данной концепции лишает Россию возможности вносить свой вклад в дискуссию о логике стрессоустойчивости как подходе к управле- нию глобальными процессами. Особенно это касается политики в  отношении Арктики, где стрессоустойчивость включена в ряд стратегических документов. Более того, многие западные государства (в  том числе не являю- щиеся арктическими) используют эту концепцию для обоснования своих достижений в области охраны окружающей среды и, следо- вательно, права участвовать в  управлении и  Арктическим регио- ном. Стрессоустойчивость также стала одной из  базовых стратегий национальной безопасности целого ряда государств и  организаций, а это значит, что для поддержания отношений с ними Россия должна иметь свое четкое видение данной концепции и при необходимости обращаться к  ней. В  данной монографии подробно исследовано на- полнение концепции стрессоустойчивости Евросоюзом, основанное на синтезе западного опыта ее использования и традициях внешней деятельности Брюсселя. В § 5.1 было также продемонстрировано, что важную роль в дискурсе ЕС о стрессоустойчивости как его самого, так и  его партнеров (особенно соседей) играют угрозы, ассоциируемые с Россией, а также вызов, который, по мнению Брюсселя, Москва бро- сила всему мировому либеральному порядку. Понимание того, как эти угрозы вписываются через стрессоустойчивость во внешнюю де- ятельность ЕС, каковы последствия этой концептуализации, — важ- ный компонент выстраивания отношений с Брюсселем, остающимся ключевым экономическим и важным политическим партнером Рос- сии. Более того, владение концепцией стрессоустойчивости может позволить нашей стране выделить и  ту специфику, которой ЕС до- полняет академическое видение стрессоустойчивости. Это тем более необходимо, что стрессоустойчивость останется базовой категорией внешней деятельности Евросоюза надолго. 234 Стрессоустойчивость также может быть интересной основой для выстраивания новых отношений Москвы и Брюсселя, поскольку она акцентирует общие угрозы, а также то, что оба актора — элементы одной системы. Однако для того чтобы стрессоустойчивость стала основой, интересной обеим сторонам диалога, требуется некоторая трансформация подхода ЕС к стрессоустойчивости. Определить па- раметры этой трансформации, а следовательно, и приемлемую для обеих сторон систему долгосрочных отношений можно, только если Россия будет иметь глубокое понимание категории «стрессоустой- чивость» и тех последствий, которые она несет. Более того, нормативное наполнение данной концепции может стать серьезным инструментом внешней деятельности (см., напри- мер, § 6.1). Сегодня в условиях достаточно противоречивой карти- ны международных отношений для государств открываются новые возможности, однако нужно понимать, как эти возможности ис- пользовать. Очевидно, что открытый вызов системе с целью ее пере- стройки мало реален для большинства государств. Неолиберальная система по-прежнему демонстрирует свою стрессоустойчивость, но попытки пересмотра собственной позиции в мировой иерархии вполне осуществимы (см., например, § 6.2). Систему надо использо- вать, а не ломать, и сегодня с появлением нового подхода к управле- нию, обозначенного как логика стрессоустойчивости, это особенно актуально. Продемонстрировав внутренние ресурсы стрессоустойчивости собственного общества и  доказав их эффективность, государство может получить возможность продвинуть свою особую модель на мировой арене. Россия здесь обладает как минимум теми же воз- можностями, как многие другие государства. Если за такими за- падными нормами, как демократия или права человека, уже закре- плено смысловое наполнение, поддерживающее лидерство Запада, то концепция стрессоустойчивости открыта для дебатов. И России есть что здесь сказать. Недаром при всей критике Москвы часто подчеркивается, что Россия демонстрирует бóльшую стабильность, нежели многие другие значимые игроки в  мировой политике. Без- условно, эта стабильность часто ассоциируется на Западе с дебатами о недостаточно либеральном режиме управления, но этот образ Рос- сии может быть пересмотрен. Москва может способствовать этому процессу в том числе через обращение к стрессоустойчивому госу- дарству как идеальной модели. Но чтобы убедить оппонента в своей правоте, надо как минимум говорить на его языке. Следующим или параллельным шагом может стать включение концепции стрессоустойчивости во внешнюю политику. Здесь Рос- 235 сия может не ограничиваться подтверждением своей стрессоустой- чивости в сфере безопасности, но также обратить внимание на ин- струменты, при помощи которых она обеспечивает экономическую стрессоустойчивость ряда государств. Например, это происходит в  рамках системы сотрудничества на постсоветском пространстве (см. § 5.2). Другой иллюстрацией может быть Ближний Восток, где система взаимодействия России и  стран региона лучше учитыва- ет реалии последних в  сравнении со связями, которые формирует ЕС на современном этапе (см. также § 3.3). Более того, идея эконо- мической и  политической стрессоустойчивости России в  условиях санкционного режима может быть использована для улучшения со- трудничества с  развивающимися странами. Подобные технологии использования западной нормативной дискуссии в своих политиче- ских целях не раз использовала КНР [Kavalski, 2013]. На наш взгляд, этот опыт заслуживает внимания, тем более что стрессоустойчи- вость — весьма многозначная концепция. Однако прежде чем приступить к  использованию данной кон- цепции в международных отношениях, необходимо продемонстри- ровать, насколько стрессоустойчиво само российское общество. Как оказывается, многие черты стрессоустойчивости в  России су- ществуют, хотя и не называются так. § 7.2. Стрессоустойчивое общество. Возможно ли в России? Как уже упоминалось в § 1.2, любая работающая система обладает своим ресурсом стрессоустойчивости. Тем не менее стрессоустой- чивость часто ассоциируется с западными демократиями, чему спо- собствует и ГСЕС, а отсутствие термина и ограниченность дискус- сий о стрессоустойчивости в русском языке часто ведут к поспешно- му выводу, что в России нет и соответствующих техник управления. Однако анализ отечественной политики противодействия террори- стическим атакам иллюстрирует обратное. Выбор этой сферы для примера обусловлен не только ее важно- стью, но и тем, что именно к этой угрозе обращено немало запад- ных документов по проблеме безопасности, опирающихся на идею стрессоустойчивости в управлении обществом5. В большинстве те- рактов страдают жители городов-мегаполисов, поэтому их низовые практики стрессоустойчивости особенно репрезентативны. Несмо- тря на локальную специфику анализ показывает типовые черты ре- агирования на такие ситуации в любой части планеты. 236 Реагирование городского социума Санкт-Петербурга на терро- ристический акт 3 апреля 2017 г. служит яркой иллюстрацией про- явления стрессоустойчивости локального сообщества перед лицом серьезного вызова. В  тот трагический день террорист-смертник произвел взрыв в  вагоне петербургского метро. 16  человек погиб- ло, более 50 пострадало, а теракт привел к транспортному коллапсу в городе6, поскольку работа ключевого вида транспорта, подземно- го, была остановлена. Анализ произошедшего позволяет выделить несколько ключевых черт проявления стрессоустойчивости город- ского социума в процессе реагирования на террористическую атаку. Во-первых, выделяется выражение солидарности граждан по от- ношению друг к другу в день террористической атаки и после нее. Очевидцы фиксировали повсеместные случаи проявления жителя- ми взаимного сочувствия и  участия, которые в  многомиллионном мегаполисе составляют скорее исключение7. Уже после трагедии около пунктов сдачи крови выстроились длинные очереди, в резуль- тате чего было собрано намного больше крови, чем это требовалось8. Водители бесплатно развозили тех жителей Петербурга, которые по причине транспортного коллапса испытывали трудности с  пере- движением в черте города. Социальная солидарность оказалась до- полнена гражданской низовой самоорганизацией: многие службы такси предоставляли свои услуги без оплаты, некоторые заправоч- ные станции и ряд кафе быстрого питания также последовали по- добному примеру. Быстро сформированные волонтерские группы предоставляли посильную помощь и пострадавшим, и простым жи- телям, застигнутым врасплох кризисной ситуацией [Сидоров, 2017]. Во многом благодаря солидарности и низовой самоорганизации по- следствия террористической атаки оказались не столь болезненны- ми, как это могло быть. Во-вторых, значимой чертой общественного реагирования на кризис стала координирующая роль социальных сетей; она позво- лила вышеописанной самоорганизации воплотиться в  реальность. В  первые же минуты после взрыва Петербургский метрополитен в мессенджере «Телеграм» проинформировал граждан относитель- но очагов задымления9. Центральную роль в  преодолении транс- портного коллапса сыграла инициатива с  хэштегом «Домой» в  со- циальной сети «ВКонтакте»; с  его помощью водители определяли местонахождение тех, кому требовалось попасть в другую часть па- рализованного города [Голованова, 2017]. Социальная сеть «Фейс- бук» активировала опцию «Я в  безопасности» для петербуржцев, что внесло свой вклад в нейтрализацию панических настроений10. Эти и  аналогичные сервисы обеспечили также площадку для экс- 237 тренного взаимодействия жителей и  волонтеров. В  связи с  резко увеличившейся нагрузкой мобильная связь 3 апреля 2017 г. работала с перебоями, и зачастую именно в социальных сетях осуществлялось информирование населения, общение по поводу произошедшего и первичное осмысление кризиса. Уже после теракта в социальных сетях появились свидетельства общенациональной солидарности, сочувственные сообщения из разных частей страны11. Несмотря на специфику реагирования Санкт-Петербурга на кри- зис, обозначенные выше черты нельзя назвать уникальными. Если мы сопоставим их с  реакцией на аналогичные теракты в  странах Европы, мы найдем целый ряд совпадений. Например, после терро- ристической атаки в Стокгольме 7 апреля 2017 г. также наблюдался транспортный коллапс. Жители создали хэштег «Открытый Сток- гольм» (openstockholm), чтобы предоставить временный приют людям, оказавшимся не в состоянии покинуть тот или иной район города [Yusuf, 2017]. В схожем ключе жители демонстрировали со- лидарность и оказывали свою поддержку пострадавшим [Wretborn, 2017]. Во время серии терактов в Париже в 2015 г. водители бесплат- но развозили нуждающихся, причем ключевую роль в координации, как и в  Санкт-Петербурге, сыграли социальные сети [Hong Euny, 2015]. Это лишний раз подчеркивает встроенность рассматривае- мых в  Санкт-Петербурге практик стрессоустойчивости в  общеми- ровой контекст. Третья черта реагирования Петербурга на трагедию  — это эф- фективное взаимодействие общества и государства. Низовые ини- циативы сыграли значимую роль в день трагедии, однако власть не может быть позиционирована вне социальной системы; она  — ее неотъемлемая часть, а сама стрессоустойчивость характеризует всю систему. Соответственно, формирование комплексного стрессо- устойчивого субъекта, способного справиться с подобным экзистен- циальным вызовом, возможно лишь при удачном взаимодействии общества и государства. Сразу после террористической атаки орга- ны региональной власти организовали информирование населения о  произошедшем, скорректировали работу ставшего бесплатным наземного общественного транспорта, который дублировал ветки нефункционировавшего метрополитена12. Ресурсы стрессоустой- чивости могут быть реализованы лишь при эффективном взаимо- действии власти и общества. Такой подход исключает директивное государственное планирование, когда обществу де-факто приказы- вают быть стрессоустойчивым. Лишь при синхронном движении со стороны государства и  социума появляется комплексный субъект, готовый противостоять угрозам. 238 Четвертой важной чертой стрессоустойчивости городского со- циума перед лицом экзистенциального вызова является значимость критической инфраструктуры. К последней можно отнести многие социально важные объекты: от транспортной инфраструктуры до запасов питьевой воды и  бесперебойного интернета. Теоретики стрессоустойчивости подчеркивают, что критическая инфраструк- тура выполняет двоякую роль [Brassett, Vaughan-Williams, 2015]. С  одной стороны, ее исправное функционирование обеспечивает ресурс стрессоустойчивости социума. С  другой  — будучи выведе- на из  строя, она уже представляет собой угрозу безопасности об- щества. Так случилось и  во время теракта в  петербургском метро. Именно линии метрополитена приняли на себя основную тяжесть произошедшего. Более того, транспортная сеть, важнейший элемент критической инфраструктуры, частично остановилась, что парали- зовало город. Однако вышеописанные инициативы по работе на- земного транспорта, помощь водителей и служб такси превратили пассив стрессоустойчивости в актив. В свою очередь, интернет-ком- муникации обеспечили координацию и  возможности первичного осмысления произошедшего. Таким образом, практики взаимодействия как обычных граждан между собой, так и граждан и властей, в России сходны с практи- ками в  странах Запада, описываемых концепцией стрессоустойчи- вости. Это может стать одной из возможностей нового сближения России с  Западом при условии, что партнеры cмогут вести диалог о значении концепции стрессоустойчивости. Кроме того, проанали- зированный кейс содержит перспективы внутреннего управления и регулирования кризисными ситуациями посредством обращения к теоретическим концепциям стрессоустойчивости. В некотором смысле Россия здесь находится даже в более выгод- ном положении, нежели западные страны. Как было продемонстри- ровано выше, для формирования комплексного стрессоустойчивого субъекта и активации соответствующих практик зачастую необхо- дим импульс со стороны власти. Связи между элементами системы особенно важны. На Западе государственный элемент в исследова- ниях и, как следствие, стратегиях укрепления стрессоустойчивости оказывается стигматизирован в  пользу гражданского общества. В России же, напротив, роль государства в обеспечении публичной безопасности традиционно сильна, что открывает определенные перспективы при условии равноправного взаимодействия власти с обществом. Практики стрессоустойчивости тем важнее, что Россия сталки- вается и с угрозами трансграничного характера, аналогичными тем, 239 которые диагностирует Евросоюз и Запад в целом (правда, на совре- менном этапе последний нередко идентифицирует Россию как их источник (см. главу 3)). § 7.3. Стрессоустойчивость и некоторые угрозы современности Многие угрозы, с которыми сталкивается Москва, аналогичны ри- скам западных стран. Для иллюстрации остановимся на тех, кото- рые идентифицировал ЕС в применении к России: зависимость от энергопоставок, дезинформация /  фейковые новости и  риски для киберсферы (см. главу 3). Все три сферы, напомним, объединяет конкуренция между закрытостью, реалистическим и  патерналист- ским подходом, с  одной стороны, и  открытостью, либеральным, рыночным, адаптивным комплексом действий — с другой. Первый подход предполагает активное вмешательство государства в  соот- ветствующую сферу, возможность изоляции и  ликвидации угроз, жесткий контроль границ. Второй постулирует невозможность изо- ляции от внешнего мира, прозрачность внешних рубежей, призна- ние глобальной взаимозависимости и  стремление поставить ее на пользу экономического роста и  повышения благосостояния граж- дан. Второй путь так же важен с точки зрения гарантии прав и сво- бод граждан. Категория «стрессоустойчивость» используется в различных до- кументах ЕС и  для первого, и  для второго подходов. Однако клю- чевая она именно для второго, поскольку подчеркивает невозмож- ность изолироваться от угроз, а также важность развития ресурсов для сохранения системы в  условиях различных критических ситу- аций. В  энергетике, в  области дезинформации и в  киберсфере ЕС конкурируют два подхода, но  приоритет все же отдается именно второму. Признание взаимозависимости требует концепции стрес- соустойчивости для работы с соответствующими вызовами. Какова ситуация в нашей стране? В энергетике, на первый взгляд, исходное положение отлично от того, что наблюдается в ЕС. Россия не только добывает нефть, при- родный газ и уголь, а также генерирует электроэнергию, но и экспор- тирует все вышеперечисленное за свои пределы13. Следовательно, она самодостаточна. Москва также пытается сохранить собственное регулирование в приоритетных областях (особенно в сфере природ- ного газа, где она сопротивляется многим идеям о либерализации). 240 Россия намерена сохранить контроль над инвестициями на своей территории. Этому, в частности, способствует закон 2008 г., ограни- чивающий иностранные капиталовложения, в  том числе в  энерге- тику14. Наконец, недавно одобренная Доктрина энергетической без- опасности постулирует важность локализации технологий, а также противодействия регулированию, продвигаемому Западом как уни- версальное, в ряде сфер (например, по энергоэффективности и воз- обновляемым источникам энергии)15. В то же время подобный закрытый реалистический подход не- минуемо столкнется с рядом ограничений. Прежде всего, собствен- но добыча — задача непростая, требующая высоких затрат, а также технологий, многие из  которых приходят извне. Россия также по- требляет значительное количество энергии, причем эффективность ее использования оставляет желать лучшего по сравнению не только со странами Запада, но и, например, Китаем. Это также требует при- тока соответствующих технологий. Черное и голубое золото, а так- же электричество нередко приходится издалека транспортировать; роль инфраструктурного фактора в  результате резко возрастает. В пограничных районах иногда выгоднее купить энергоресурсы или электричество у  соседних стран, а  не транспортировать из  других частей России. Кроме того, доходы от продажи углеводородов со- ставляют около 20 % бюджета России16, что также ориентирует Рос- сию на систему взаимозависимости с партнерами. Наконец, Москва на протяжении многих лет пытается получить право определять условия энергетического сотрудничества нарав- не с Западом. Этому было посвящено председательство в «Большой восьмерке» в 2006 г., где была предложена концепция всеобъемлю- щей энергетической безопасности17. С  этим связаны и  выход Рос- сии из  Договора к  Энергетической хартии в  2009  г., и  сложности переговоров по энергетическим положениям в  новом соглашении ЕС и России, обсуждавшемся до начала 2014 г. Все это требует от- крытости, формирования единой системы с внешними партнерами. В  этом контексте неминуемо будут востребованы стрессоустойчи- вые техники управления рисками и угрозами. Непросто складывается и  ситуация в  сфере дезинформации/ фейковых новостей. В  России эти угрозы имеют как внутреннее, так и внешнее измерение. Основным источником фейков нередко считаются несистемные («непатриотичные») политические силы. Однако отдельные государства Запада и неправительственные ор- ганизации, учрежденные в  них, также обвиняются в  содействии дезинформации в  России и  о  ней. Более того, в  последние годы термин «фейк» стал широко применять МИД России для обозначе- 241 ния версий различных мировых событий, озвученных западными государствами или международными организациями и критикую- щими Москву. Многие современные шаги государственных органов направле- ны скорее на патернализм в отношении информационных потоков. Здесь можно вспомнить Комиссию по борьбе с  фальсификацией истории, действовавшую в  2009–2012  гг.18 Другая иллюстрация  — блокировка иностранных сайтов по решению Роскомнадзора (огра- ничены возможности посещения сайтов некоторых новостных агентств и аналитических центров, критикуемых за их позиции по России). Доктрина информационной безопасности России 2016 г.19 рассматривает информацию в контексте угроз безопасности и суве- ренитету России. Еще один пример — изменения 2019 г. в законе об информации20 и в  Кодексе Российской Федерации об администра- тивных правонарушениях21, позволяющие бороться c фейковыми новостями и их распространителями. В то же время встроенность в глобальное информационное про- странство, описанная в  §  3.2, в  полной мере действует и в  России. Важность русского языка как международного инструмента обще- ния (особенно в  постсоветском пространстве), заявка на мягкую силу в мире22 также ориентируют Россию на открытость. Страна бо- рется за возможность наравне с Западом определять, что является фейком, где правда, а где искажение реальности. Наконец, практика показывает невозможность технически остановить поток информа- ции. Этому противодействуют различные пути обхода блокировок, нежелание граждан лишаться привычных каналов получения дан- ных, широкое распространение социальных сетей как источников информации. Все это делает необходимым ставку на адаптивный подход, где может оказаться полезным западный опыт передачи ча- сти ответственности гражданам, их обучения, (само-)регулирова- ния СМИ, а также независимого фактчекинга. Многоаспектна и  ситуация в  регулировании киберсферы. Как и  ЕС, Россия встроена в  глобальную цифровую среду. Однако Мо- сква — убежденный сторонник киберсуверенитета и киберреализма. Доктрина информационной безопасности — документ, резюмирую- щий современные взгляды Москвы здесь, — ориентирована на защи- ту информационного суверенитета страны. В  этом ключе предпри- нимаются меры по развитию национальной системы управления рос- сийским сегментом интернета, по централизации потоков и  систем в  России, по государственному контролю информации и  ее инфра- структуры. Защищается не только информация, но  и  право России контролировать ее и соответствующую инфраструктуру. Более того, 242 Москва концентрируется на рисках и угрозах безопасности, исходя- щих из цифровой среды. В то же время и в этой сфере есть предпосылки для либерального подхода и  внедрения концепции стрессоустойчивости. Во-первых, российское определение информационной сферы23 включает и ин- формацию, и  механизмы регулирования, и  сети, и  технологии, и субъектов, деятельность которых связана с обработкой информа- ции, а также обеспечением безопасности. По своей сути, это опреде- ление сходно с представление ЕС о киберэкосистеме24 как о системе виртуальных, материальных и  социальных объектов. Во-вторых, Россия заинтересована в глобальном управлении интернетом путем привлечения к нему существующих универсальных международных институтов, прежде всего ООН, и  путем равного обращения всех (в том числе незападных) стран к выработке правил. В этом контек- сте обращение к  стрессоустойчивости в  рамках мировой системы может быть плодотворным. Таким образом, и в  России мы видим колебания между двумя подходами к  регулированию транснациональных сфер: реалисти- ческим подходом, ориентированным на изоляцию, и либеральным, постулирующим открытость. Пока предпочтения отдаются первому подходу, однако многие тенденции и процессы поддерживают и вто- рой, предполагающий принятие угроз как неизбежных, а также раз- витие ресурсов, гарантирующих стрессоустойчивость в  условиях различных рисков. Примечательно, что во всех трех сферах угроз, которые нель- зя остановить на территориальных границах, возражения России вызывает не столько неизбежная взаимозависимость, сколько ее асимметричное регулирование. Москве важны ее позиции в этом регулировании: будет ли она просто реципиентом западных ре- шений или займет место за столом, где вырабатываются правила для государственных и частных акторов, а следовательно, возьмет и ответственность за них. Для того чтобы продвигать свой взгляд на важность вовлеченности всех акторов в  процесс управления, Россия также может воспользоваться концепцией стрессоустой- чивости. Ценность ее в том, что она ставит под вопрос иерархию и этим потенциально способствует включенности всех элементов. Более того, стрессоустойчивость акцентирует включенность всех элементов в систему. Наконец, новый подход будет способствовать и  трансформации представления о  России как основном источ- нике угроз для западного мира (в  особенности ЕС) и  его соседей в обозначенных сферах. 243 *** На сегодняшний день дискуссия о  стрессоустойчивости пред- ставляет собой мировой тренд и становится популярной не только как академическая, но и как политическая концепция, а также как важная техника управления. При этом количество областей в меж- дународных отношениях, где эта концепция становится востребо- ванной, расширяется. Растет ее востребованность при реагирова- нии на экзистенциальные вызовы, а также на работу с существую- щими угрозами. В связи с этим возможно сформировать следующие рекоменда- ции: 1. Принять единый и  последовательный перевод термина «resilience». Слово «стрессоустойчивость» представляется предпочтительным по нескольким причинам. Во-первых, оно демонстрирует особость категории и стоящих за ней концеп- ций. Во-вторых, оно акцентирует вызов и  адаптацию перед его лицом, нахождение равновесия в  новой точке, что соот- ветствует в полной мере пониманию этого феномена в соци- альных науках. В-третьих, это позволяет избежать смешения с другими концепциями (например, устойчивое развитие, со- противление). 2. Взять на вооружение соответствующие концепции стрессоу- стойчивости, которые используются в  современных дебатах по глобальному управлению. Это позволит России полнее и на равных, что особенно важно для современной внешней политики страны, участвовать в  обсуждении целого ряда международных проблем, а также мировой политики в целом. 3. Обращаться к  концепции стрессоустойчивости при необхо- димости обосновать свою внешнюю политику. Россия должна уметь говорить на том же языке, что и крупные державы, ис- пользуя соответствующий инструментарий. Причем есть два пути. Первый: Россия может сама позиционировать себя как пример стрессоустойчивого государства (по модели Китая). Второй: Москва способна выступать как актор, поддерживаю- щий стрессоустойчивость различных государств в рамках си- стемы сотрудничества с ними. Особенно интересным это на- правление может быть в рамках сотрудничества с постсовет- скими странами, а также с государствами Ближнего Востока. 4. Обращаться к концепции стрессоустойчивости в выстраива- нии отношений с различными партнерами, для безопасности и  внешней политики которых она является базовой. Особо 244 важным представляется этот подход в диалоге с Евросоюзом, где Россия к  тому же предстает сегодня в  качестве вызова стрессоустойчивости и ЕС, и его соседей. 5. Продемонстрировать уровень стрессоустойчивости обще- ства, аналогичный западным государствам, в том числе в ус- ловиях конфронтации с  Западом. Это будет способствовать улучшению образа страны в  мире, как среди государств За- пада, так и среди развивающегося мира. 6. Включить категорию «стрессоустойчивость» в  документы, обеспечивающие концептуальные основы для государствен- ной контртеррористической стратегии. Концепция противо- действия терроризму 2009  г. создала определенные предпо- сылки для интеграции понятия. В  ней упомянута важность «создания условий для мирного межнационального и межкон- фессионального диалога», а также «оказания содействия орга- нам государственной власти и органам местного самоуправле- ния в осуществлении антитеррористических мероприятий»25. Не будучи артикулированы как таковые, данные пункты представляют собой основу стрессоустойчивости, требующей взаимодействия государства и граждан. 7. Формализовать и разработать предложения по участию граж- данского общества в  обеспечении стрессоустойчивости. Се- годня данный элемент выступает как дополнительный, ситу- ативный фактор кризисного реагирования, а основное бремя ответственности лежит на государстве. Однако при условии наличия курсов по гражданской самообороне, информиро- вания общества об основных принципах бдительности в пу- бличных пространствах, оказания первой помощи и  прочих важных аспектах поведения в непредвиденных ситуациях со- циум может стать полноправным субъектом стрессоустойчи- вости. 8. Задействовать потенциал социальных сетей при формирова- нии курса по кризисному реагированию. Государство способ- но создавать каналы экстренного информирования населения в  случае трагедии, пресекать массовые панические настрое- ния, а также сотрудничать с гражданским обществом, так как именно социальные сети сегодня становятся площадкой для низовой самоорганизации. 9. Отказаться от трактовки объектов критический инфраструк- туры исключительно как пассива стрессоустойчивости. В кри- зисной ситуации не затронутая атакой часть критической 245 инфраструктуры становится ресурсом экстренного реагиро- вания. Для этого следует разработать сценарии кризисного, а также непрофильного использования данных объектов. При этом понятие критической инфраструктуры может быть рас- ширено (за счет, например, интернета). 10. Принять во внимание, что в  международных отношениях концепция стрессоустойчивости созвучна идеям открытости, невозможности изолировать угрозы, поиску вариантов сосу- ществования с ними при сохранении основных функций. 11. Использовать (западный) опыт работы с  угрозами, основан- ный на ограничении роли государственных институтов и уве- личении ответственности компаний и общества. Техническая неконтролируемость угроз, невозможность остановить их на границах, делает этот подход насущным. Более того, в каждой из  рассмотренных сфер в  России есть необходимые предпо- сылки для либерального, адаптивного подхода, предполага- ющего использование концепции стрессоустойчивости для работы с угрозами. 12. Учесть, что выстраивание нового (более либерального) под- хода к работе с угрозами потребует определенных усилий от государства. В энергетике это выстраивание прозрачных, ста- бильных, рыночных правил игры. В сфере дезинформации — дополнительное обучение граждан, фактчекинг, повышение ответственности СМИ. В киберсфере — передача ответствен- ности частным игрокам (компаниям и неправительственным организациям), в  том числе в  выработке добровольных мер регулирования. 13. Акцентировать, что Россия в  этих сферах сама испытывает уязвимость. Следовательно, восприятие России только как периферии, провоцирующей сложности для других, неправо- мерно. Более того, многие ее инициативы (особенно в энерге- тике и киберсфере) направлены на повышение стрессоустой- чивости мировой системы. 14. Использовать категорию стрессоустойчивости для отстаива- ния взгляда о  включении России в  выработку основных ре- гиональных и глобальных мер по регулированию сфер взаи- мозависимости (энергетика, информационное пространство, киберсреда). ПРИМЕЧАНИЯ Предисловие 1 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). Глава 1 1 Transforming our world: the 2030 Agenda for Sustainable Development. UN Resolution. 2015. October, 21 // The Official Website of the United Nation. http://www.un.org/ga/search/view_doc.asp?symbol=A/RES/70/1&Lang=E (дата обращения: 28.02.2019). 2 Parks for development. United Nations Development Programme. http:// www.asia-pacific.undp.org/content/dam/rbap/docs/ee/GEF_WPC-Exhib- it_5_lrv2%20(1).pdf (дата обращения: 28.02.2019). 3 Guidelines for resilience systems analysis. How to analyse risk and build a roadmap to resilience. https://www.oecd.org/dac/conflict-fragility-resil- ience/Resilience%20Systems%20Analysis%20FINAL.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 4 Resilience: a core element of collective defence. NATO Review. 2016 // The Official Website of the North Atlantic Treaty Organization. https://www.nato. int/docu/review/2016/Also-in-2016/nato-defence-cyber-resilience/EN/in- dex.htm (дата обращения: 28.02.2019). 5 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 6 Contest: The United Kingdom’s Strategy for Countering Terrorism. 2011 // The Official Website of the UK Government. https://www.gov.uk/govern- ment/uploads/system/uploads/attachment_data/file/97995/strategy-contest. pdf (дата обращения: 28.02.2019). 7 French White Paper on Defense and National Security of 2013. 2013. April, 29 // The Official Website of the Ministry of the Armed Forces of France. https:// www.google.ru/url?sa=t&rct=j&q=&esrc=s&source=web&cd=1&ved=0ahU KEwiyutjDwMLVAhWEOhQKHYVKArUQFggnMAA&url=http%3A%2F %2Fwww.defense.gouv.fr%2Fcontent%2Fdownload%2F215253%2F2394121 %2Ffile%2FWhite%2520paper%2520on%2520defense%2520%25202013.pd 247 f&usg=AFQjCNHCpoexTwXXXr4ov8Hpm3pIZu2LjA (дата обращения: 28.02.2019). 8 Institutionalizing Urban Resilience. A Midterm Monitoring and Evaluation Report of 100 Resilient Cities. 2018. December, 6. https://www.urban.org/ research/publication/institutionalizing-urban-resilience (дата обращения: 28.02.2019). 9 The Role of Local Resilience Forums: A reference document. 2011. March, 28 // The Official Website of the UK Government. https://www.gov.uk/gov- ernment/publications/the-role-of-local-resilience-forums-a-reference-docu- ment (дата обращения: 28.02.2019). 10 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. 2016. http://eeas.europa. eu/archives/docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). Глава 2 1 Resolution adopted by the General Assembly on 25 September 2015 “Trans- forming our world: the 2030 Agenda for Sustainable Development”. https:// www.un.org/en/development/desa/population/migration/generalassembly/ docs/globalcompact/A_RES_70_1_E.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 2 Guidelines for Resilience Systems Analysis. How to analyse risk and build a roadmap to resilience. https://www.oecd.org/dac/Resilience%20Systems%20 Analysis%20FINAL.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 3 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 4 Resilience: the first line of defence //  NATO Review. 2019. February, 27. https://www.nato.int/docu/review/2019/Also-in-2019/resilience-the-first- line-of-defence/EN/index.htm (дата обращения: 30.03.2019). 5 Laeken Declaration of 15 December 2001. https://www.cvce.eu/content/pub- lication/2002/9/26/a76801d5-4bf0-4483-9000-e6df94b07a55/publishable_ en.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 6 Helen Clark: “Empowered Lives; Resilient Nations  — Why Health Matters to Human Development” //  UNDP. 2013. January, 31. https://www.undp. org/content/undp/en/home/presscenter/speeches/2013/01/31/helen-clark- empowered-lives-resilient-nations-why-health-matters-to-human-develop- ment-.html (дата обращения: 30.03.2019). 7 Resolution adopted by the General Assembly on 25 September 2015 “Trans- forming our world: the 2030 Agenda for Sustainable Development”. https:// www.un.org/en/development/desa/population/migration/generalassembly/ docs/globalcompact/A_RES_70_1_E.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 248 8 Secretary-General’s message on Human Rights Day //  United Nations Sec- retary-General. 2016. December, 10. https://www.un.org/sg/en/content/sg/ statement/2016-12-10/secretary-generals-message-human-rights-day-scroll- down-french (дата обращения: 30.03.2019). 9 Leadership Dialogue: Making Trade Work for the Environment, Prosperity and Resilience // World Trade Organization. 2018. October, 2. https://www.wto.org/ english/tratop_e/envir_e/dialog_2oct18_e.htm (дата обращения: 30.03.2019). 10 Резолюция, принятая Генеральной Ассамблеей 25  сентября 2015 г. «Преобразование нашего мира: Повестка дня в  области устойчивого развития на период до 2030 года». https://www.unfpa.org/sites/default/files/ resource-pdf/Resolution_A_RES_70_1_RU.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 11 Secretary-General’s Joint Press Encounter with the High Commissioner for Refugees // United Nations. 2016. March, 30. https://www.un.org/sg/en/con- tent/sg/press-encounter/2016-03-30/secretary-generals-joint-press-encoun- ter-high-commissioner (дата обращения: 30.03.2019). 12 Speech by World Bank President Jim Yong Kim: The World Bank Group’s Mission: To End Extreme Poverty //  World Bank. 2016. October, 3. http:// www.worldbank.org/en/news/speech/2016/10/03/speech-by-world-bank- president-jim-yong-kim-the-world-bank-groups-mission-to-end-extreme- poverty (дата обращения: 30.03.2019). 13 Socioeconomic Resilience Multi-Hazard Estimates in 117  Countries. World Bank Policy Research Working Paper 7886. http://documents.worldbank. org/curated/en/885041478880630169/pdf/WPS7886.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 14 IMF Survey: Inclusion, Governance, Fiscal Space Can Help Overcome Fragili- ty // International Monetary Fund. 2015. July, 1. http://www.imf.org/en/news/ articles/2015/09/28/04/53/sopol070115a (дата обращения: 30.03.2019). 15 From good idea to good practice — Options to make resilience work. https:// www.oecd.org/dac/Experts%20Group%20working%20paper%20-%20Op- tions.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 16 Guidelines for resilience systems analysis. How to analyse risk and build a road- map to resilience. https://www.oecd.org/dac/conflict-fragility-resilience/Resil- ience%20Systems%20Analysis%20FINAL.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 17 Conflict & Fragility. https://www.oecd.org/dac/conflict-fragility-resilience/ conflict-fragility (дата обращения: 30.03.2019). 18 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 19 Consolidated version of the Treaty on European Union //  Official Journal of the European Union. 2012. October, 26. https://eur-lex.europa.eu/re- source.html?uri=cellar:2bf140bf-a3f8-4ab2-b506-fd71826e6da6.0023.02/ DOC_1&format=PDF (дата обращения: 27.02.2019). 249 20 Resolution adopted by the General Assembly on 3 May 2011. Participation of the European Union in the work of the United Nations. https://www.asser.nl/ media/1633/cleer2012-4web.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 21 Яркими примерами разногласий по вопросам глобального управления являются позиции США в  отношении Международного уголовного суда и Парижского соглашения по климату. 22 2011 Annual report on the European Union’s development and external assis- tance policies and their implementation in 2010 // European Commission. 2011. July, 1. https://ec.europa.eu/europeaid/annual-report-2011-european-unions- development-and-external-assistance-policies-and-their_en (дата обращения: 27.02.2019). 23 Communication from the Commission “The EU approach to Resilience: Learning From Food Security Crises”. https://ec.europa.eu/echo/files/ policies/resilience/com_2012_586_resilience_en.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 24 Council conclusions on EU approach to resilience. 3241st FOREIGN AF- FAIRS Council meeting. https://www.consilium.europa.eu/uedocs/cms_Da- ta/docs/pressdata/EN/foraff/137319.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 25 EU Resilience Compendium. Saving lives and livelihoods. http://ec.europa.eu/ echo/files/policies/resilience/eu_resilience_compendium_en.pdf (дата обра- щения: 27.02.2019). 26 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 27 Joint Communication to the European Parliament and the Council. A Stra- tegic Approach to Resilience in the EU’s external action. https://eeas.europa. eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commission_to_ inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 28 Risk and resilience in foreign policy. Briefing // European Parliament. 2015. http://www.europarl.europa.eu/RegData/etudes/BRIE/2015/568349/EPRS_ BRI(2015)568349_EN.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 29 European Parliament resolution of 1 June 2017 on resilience as a strategic priority of the external action of the EU (2017/2594(RSP)). http://www.europarl.europa. eu/doceo/document/TA-8-2017-0242_EN.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 30 Joint Communication to the European Parliament, the European Council and the Council “Increasing resilience and bolstering capabilities to address hy- brid threats”. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/joint_communication_in- creasing_resilience_and_bolstering_capabilities_to_address_hybrid_threats. pdf (дата обращения: 27.02.2019). 31 Third progress report on the implementation of the common set of proposals endorsed by EU and NATO Councils on 6 December 2016 and 5 December 2017 // NATO. 2018. June, 8. https://www.nato.int/nato_static_fl2014/assets/ 250 pdf/pdf_2018_06/20180608_180608-3rd-Joint-progress-report-EU-NATO- eng.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 32 UK Civil Contingencies Act 2004. http://www.legislation.gov.uk/ukpga/2004/ 36/pdfs/ukpga_20040036_en.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 33 Le Livre blanc sur la défense et la sécurité nationale. http://www.livreblancde- fenseetsecurite.gouv.fr/pdf/le_livre_blanc_de_la_defense_2013.pdf (дата об- ращения: 27.02.2019). 34 Im Wortlaut: Schäuble. Demokratische Politik muss Chancen eröffnen //  Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2016. September, 27. https://www.bun- desregierung.de/breg-de/aktuelles/namensbeitraege/demokratische-politik- muss-chancen-eroeffnen-96518 (дата обращения: 27.02.2019). 35 В состав АСЕАН входят 10 государств: Индонезия, Малайзия, Сингапур, Таиланд, Филиппины, Бруней, Вьетнам, Лаос, Мьянма и Камбоджа. 36 Treaty of Amity and Cooperation in Southeast Asia. Indonesia. 1976. Febru- ary, 24. https://asean.org/treaty-amity-cooperation-southeast-asia-indonesia- 24-february-1976 (дата обращения: 30.03.2019). 37 Agreement on ASEAN Energy Cooperation. Manila, Philippines. 1986. June, 24. https://asean.org/?static_post=asean-petroleum-security-agreement-ma- nila-24-june-1986 (дата обращения: 30.03.2019). 38 The ASEAN Declaration on One ASEAN, One Response: ASEAN Respond- ing to Disasters as One in the Region and Outside the Region. 2016. https:// asean.org/wp-content/uploads/2016/09/Declaration-on-One-ASEAN-One- Response.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 39 Joint Declaration of the ASEAN Defence Ministers on Strengthening Coop- eration, Building Resilience. 2018. https://asean.org/storage/2018/10/Final- 12th-ADMM-JD.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 40 PM Lee Hsien Loong at the Closing Ceremony of the 33rd ASEAN Summit and Related Summits. 2018. November, 15  //  Singapore Government. htt- ps://www1.mfa.gov.sg/Newsroom/Press-Statements-Transcripts-and-Pho- tos/2018/11/PMRemarksCC (дата обращения: 30.03.2019). 41 The ASEAN Charter. https://asean.org/storage/2012/05/The-ASEAN-Char- ter-26th-Reprint.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 42 Joint Declaration on Comprehensive Partnership between ASEAN and the United Nations. 2011. November, 19. https://www.asean.org/uploads/2012/05/ UN-JD.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 43 Paving the Way towards ASEAN Resilience and Joint Response. Accomplish- ment Report AADMER Work Programme (2010–2015). https://asean.org/ wp-content/uploads/2018/01/52.-December-2017-Accomplishment-Report- of-AADMER-Work-Programme-2010-2015-Reprint.pdf-final.pdf (дата об- ращения: 30.03.2019). 44 ASEAN meets to discuss economic priorities for 2018. Singapore. 2018. January, 22  //  ASEAN. https://asean.org/asean-meets-to-discuss-eco- 251 nomic-priorities-for-2018/?highlight=resilience (дата обращения: 30.03.2019). 45 Mobilising civil society leaders across ASEAN for greater regional integration. Singapore. 2018. March, 14 // ASEAN. https://asean.org/mobilising-civil-so- ciety-leaders-across-asean-for-greater-regional-integration/?highlight=resilie nce (дата обращения: 30.03.2019). 46 Официальным языком АСЕАН является английский. 47 См., например: The Economic Situation in the Community. Communica- tion from the Commission to the Council (Economic and Financial Affairs) for its meeting on Monday 17th March 1980. COM (80) 100  final Brussels, 5  March 1980. http://aei.pitt.edu/31706/1/COM_(80)_100_final.pdf (дата обращения: 30.03.2019); Resolution on the Sixth United Nations Confer- ence on trade and Development (UNCTAD). Belgrade, 6 June — 1 July 1983. https://publications.europa.eu/en/publication-detail/-/publication/e1192463- 96d2-49ef-86e4-3be0332cb893/language-en (дата обращения: 05.03.2019). 48 См., например: Vienna Convention for the Protection of the Ozone Layer. 1988. October, 31. http://ec.europa.eu/world/agreements/downloadFile.do?f ullText=yes&treatyTransId=1345 (дата обращения: 05.03.2019). 49 См., например: Communication from the Commission to the European Ob- servatory for SMEs. Comments by the Commission on the Second Annual Report. 1994. http://aei.pitt.edu/46614/1/COM_(94)_352_final.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 50 См., например: 1995 Annual Economic Report. http://aei.pitt.edu/33728/1/ COM_(94)_615_final_1.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 51 См., например: Communication from the Commission to the Council, the European Parliament, the Economic and Social Committee and the Commit- tee of the Regions. The future of the European Employment Strategy (EES). A strategy for full employment and better jobs for all. https://eur-lex.europa. eu/LexUriServ/LexUriServ.do?uri=COM:2003:0006:FIN:EN:PDF (дата обращения: 05.03.2019). 52 См., например: Integrated Guidelines for Growth and Jobs (2005–2008). https://www.ecb.europa.eu/pub/pdf/other/mb200508_focus07.en.pdf?0b1b 7d5125a7629d2866f2c4fd19f229 (дата обращения: 05.03.2019); Communi- cation from the President, in agreement with vice-President Verheugen and Commissioners Almunia and Spidla including a Commission Recommenda- tion on the broad guidelines for the economic policies of the Member States and the Community (under Article 99  of the EC Treaty). http://ec.europa. eu/economy_finance/publications/pages/publication6410_en.pdf (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the EU Economy: 2006 Review Strengthening the EURO Area: Key Policy Priorities. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52006D C0714&from=EN (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the European Council. A European Economic Recovery Plan. 252 https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52008D C0800&from=EN (дата обращения: 05.03.2019). 53 См., например: Communication from the Commission to the EU Economy: 2002 Review — Summary and main conclusions. https://ec.europa.eu/trans- parency/regdoc/rep/1/2002/EN/1-2002-712-EN-F1-1.Pdf (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the Council, the Euro- pean Parliament, the Economic and Social Committee, the Committee of the Regions and the European Central Bank EMU@10: successes and challenges after 10  years of Economic and Monetary Union. https://www.parliament. bg/pub/ECD/72002COM_2008_238_EN_ACTE_f.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 54 См., например: Towards Sustainability. A European Community programme of policy and action in relation to the environment and sustainable develop- ment. http://ec.europa.eu/environment/archives/action-programme/env-act5/ pdf/5eap.pdf (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Com- mission to the Council and the European Parliament on an EU Forest Action Plan. http://ec.europa.eu/transparency/regdoc/rep/2/2006/EN/2-2006-748- EN-1-0.Pdf (дата обращения: 05.03.2019). 55 См., например: Council Decision of 23 November 1994 adopting a specific programme for research and technological development, including demon- stration, in the field of information technologies (1994 to 1998), (94/804/EC). https://publications.europa.eu/en/publication-detail/-/publication/3a22dbfb- 7822-443f-afbd-d728b799b2e8/language-en (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the Council, the European Parlia- ment, the Economic and Social Committee and the Committee of the Re- gions. A strategy for a Secure Information Society — “Dialogue, partnership and empowerment”. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/? uri=CELEX:52006DC0251&from=en (дата обращения: 05.03.2019); Com- munication from the Commission to the Council, the European Parliament, the Economic and Social Committee and the Committee of the Regions on Critical Information Infrastructure Protection “Protecting Europe from large scale cyber-attacks and disruptions: enhancing preparedness, security and re- silience”. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX: 52009DC0149&from=en (дата обращения: 05.03.2019). 56 См., например: Report to ENISA ‘Analysis of Member States’ Policies and Regulations. Policy Recommendations’ (2009). European principles and guidelines for Internet resilience and stability  — Version of March 2011. http://ccpic.mai.gov.ro/docs/guidelines_internet_fin.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 57 Resilience and security of communication infrastructure, networks and ser- vices //  European Union Agency for Cybersecurity. https://resilience.enisa. europa.eu (дата обращения: 05.03.2019). 58 См., например: Communication from the Commission. Europe 2020. 253 A strategy for smart, sustainable and inclusive growth. https://eur-lex.eu- ropa.eu/LexUriServ/LexUriServ.do?uri=COM:2010:2020:FIN:EN:PDF (дата обращения: 05.03.2019); The EU Strategy on adaptation to climate change. https://ec.europa.eu/clima/sites/clima/files/docs/eu_strategy_en.pdf (дата обращения: 05.03.2019); Decision No 1386/2013/EU of the European Parlia- ment and of the Council of 20 November 2013 on a General Union Environ- ment Action Programme to 2020 ‘Living well, within the limits of our planet’ (Text with EEA relevance). https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/ PDF/?uri=CELEX:32013D1386&from=EN (дата обращения: 05.03.2019). 59 См., например: European Environment Agency Environmental Indicator Report 2014 Environmental impacts of Production-Consumption System in Europe. https://www.eea.europa.eu/publications/environmental-indicator- report-2014 (дата обращения: 05.03.2019); European Environment Agency Report No 12/2016 Urban adaptation to climate change in Europe 2016 Trans- forming cities in a changing climate. https://www.eea.europa.eu/publications/ urban-adaptation-2016 (дата обращения: 05.03.2019). 60 См., например: Communication from the Commission to the European Par- liament and the Council. European Energy Security Strategy. https://eur-lex. europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52014DC0330&from= EN (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the European Parliament and the Council on the short term resilience of the European gas system Preparedness for a possible disruption of supplies from the East during the fall and winter of 2014/2015. https://eur-lex.europa.eu/re- source.html?uri=cellar:8d555991-c0d7-11e4-bbe1-01aa75ed71a1.0020.02/ DOC_2&format=PDF (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the Council, the European Parliament, the Economic and Social Committee, the Committee of the Regions and the European Investment Bank. Energy Union Package. A Framework Strategy for a Resilient Energy Un- ion with a Forward-Looking Climate Change Policy. https://eur-lex.europa.eu/ resource.html?uri=cellar:1bd46c90-bdd4-11e4-bbe1-01aa75ed71a1.0001.03/ DOC_1&format=PDF (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the Council, the European Parliament, the Economic and So- cial Committee and the Committee of the Regions on an EU strategy for liquefied natural gas and gas storage. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PD F/?uri=CELEX:52016DC0049&from=EN (дата обращения: 05.03.2019). 61 См., например: Communication from the Commission to the Council, the European Parliament, the Economic and Social Committee and the Commit- tee of the Regions. An EU Strategy on Heating and Cooling. https://eur-lex. europa.eu/resource.html?uri=cellar:4e259746-d559-11e5-a4b5-01aa75e- d71a1.0001.02/DOC_1&format=PDF (дата обращения: 05.03.2019). 62 См., например: Communication from the Commission to the Council, the European Parliament, the Economic and Social Committee and the Com- mittee of the Regions. A reformed financial sector for Europe. https://eur-lex. europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52014DC0279&from= 254 EN (дата обращения: 05.03.2019); Proposal for a Regulation of the Euro- pean Parliament and of the Council on structural measures improving the resilience of EU credit institutions. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/ EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52014PC0043&from=EN (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the Council, the Eu- ropean Parliament, the Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Action Plan on Building a Capital Markets Union. https://eur- lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52015DC0468&fro m=EN (дата обращения: 05.03.2019). 63 См., например: European principles and guidelines for Internet resilience and stability  — Version of March 2011. http://ccpic.mai.gov.ro/docs/guide- lines_internet_fin.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 64 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council Stepping up the fight against terrorism. https://eur-lex.europa.eu/ legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52007DC0649&from=EN (дата обращения: 05.03.2019). 65 См., например: Annual Report 2003 From the Commission to the Council and the European Parliament on the EC Development Policy and the Imple- mentation of External Assistance in 2002. https://ec.europa.eu/europeaid/ sites/devco/files/annual-report-2003-ec-development-policy-external-assis- tance-com2003527_en.pdf (дата обращения: 05.03.2019); Communication from the Commission to the Council and the European Parliament Build- ing a Global Climate Change Alliance between the European Union and poor developing countries most vulnerable to climate change. https://eur-lex.eu- ropa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52007DC0540&from=EN (дата обращения: 05.03.2019). 66 См., например: Joint statement by the Council and the representatives of the governments of the Member States meeting within the Council, the Eu- ropean Parliament and the Commission on European Union Development Policy: The European Consensus on Development. https://eur-lex.europa.eu/ legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:42006X0224(01)&from=EN (дата обращения: 05.03.2019). 67 Ibid. 68 Личное интервью с Ф. Тома, 10 октября 2018 г. 69 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council. The EU Approach to Resilience: Learning From Food Security Cri- ses. https://ec.europa.eu/europeaid/sites/devco/files/the_eu_approach_to_re- silience_-_learning_from_food_security_crises-com2012_586_final.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 70 Council Conclusions on EU approach to resilience. 3241st Foreign Affairs Council meeting. Brussels. 2013. May, 28. https://www.consilium.europa.eu/ uedocs/cms_Data/docs/pressdata/EN/foraff/137319.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 255 71 Council Conclusions on EU approach to resilience. 3241st Foreign Affairs Council meeting. Brussels. 2013. May, 28. https://www.consilium.europa.eu/ uedocs/cms_Data/docs/pressdata/EN/foraff/137319.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 72 European Commission Action Plan for Resilience in Crisis Prone Countries 2013–2020. Commission Staff Working Document. https://ec.europa.eu/ echo/files/policies/resilience/com_2013_227_ap_crisis_prone_countries_ en.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 73 European Commission. Resilience Marker General Guidance. https:// ec.europa.eu/echo/files/policies/resilience/resilience_marker_guidance_ en.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 74 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/ archives/docs/top_stories/pdf/eugs_review_Web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 75 Выступление на семинаре «ЕС и cтрессоустойчивость: теория, политика и практика». Рим, 9 ноября 2018 г. 76 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 77 Ibid. 78 Joint Communication to the European Parliament and the Council. A Stra- tegic Approach to Resilience in the EU’s external action. https://eeas.europa. eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commission_to_ inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 79 Ibid. 80 From Shared Vision to Common Action: Implementing the EU Global Strat- egy. Year 1. Brussels, 2017. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/full_bro- chure_year_1_0.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 81 From Shared Vision to Common Action: A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy Implementation Report Year 2. Brussels, 2018. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/eugs_annual_report_year_2.pdf (дата обращения: 05.03.2019). 82 Существуют и альтернативные академические концепции внешней дея- тельности ЕС («постсовременная сила» [Cooper, 2003], «этическая сила» [Aggestam, 2008], «нормативная империя» [Laidi, 2007], «нормативная гегемония» [Diez, 2013; Haukkala, 2008]). Они, однако, менее распро- странены и не используются официально Евросоюзом в документах или выступлениях его представителей. Именно поэтому они не анализиру- ются в настоящей монографии. 83 Declaration on European Identity. The Copenhagen Summit Conference. 1973. December, 14–15  //  EC Bulletin. 1973. No. 12. https://www.cvce.eu/ 256 content/publication/1999/1/1/02798dc9-9c69-4b7d-b2c9-f03a8db7da32/ publishable_en.pdf (дата обращения: 11.03.2019). 84 Consolidated Version of the Treaty on the European Union // Official Jour- nal of the European Union. 2012. October, 26. https://eur-lex.europa.eu/ resource.html?uri=cellar:2bf140bf-a3f8-4ab2-b506-fd71826e6da6.0023.02/ DOC_1&format=PDF (дата обращения: 11.03.2019). 85 European Council in Copenhagen 21–22  June 1993. Conclusions of the Presidency. https://www.consilium.europa.eu/media/21225/72921.pdf (дата обращения: 11.03.2019). 86 A Secure Europe in a Better World. European Security Strat- egy. Brussels. 2003. December, 12. https://www.cvce.eu/content/ publication/2004/10/11/1df262f2-260c-486f-b414-dbf8dc112b6b/publish- able_en.pdf (дата обращения: 11.03.2019). 87 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 88 Ibid. 89 Ibid. 90 Joint Communication to the European Parliament and the Council. A Stra- tegic Approach to Resilience in the EU’s external action. https://eeas.europa. eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commission_to_ inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 91 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 92 Ibid. 93 Ibid. 94 Глобальная стратегия Европейского Союза по внешней политике и  политике безопасности. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/feature_ eu_global_strategy_full_text.pdf (дата обращения: 11.03.2019). 95 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 96 Ibid. 97 Ibid. 98 Joint Communication to the European Parliament and the Council. A Stra- tegic Approach to Resilience in the EU’s external action. https://eeas.europa. eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commission_to_ inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 99 Ibid. 100 Ibid. 257 101 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 102 Joint Communication to the European Parliament and the Council. A Stra- tegic Approach to Resilience in the EU’s external action. https://eeas.europa. eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commission_to_ inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 103 Ibid. 104 Ibid. 105 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa. eu/archives/docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). Глава 3 1 Energy in figures. Statistical Pocketbook. Luxembourg, 2018. Р. 26. 2 Communication to the European Parliament and the Council. European En- ergy Security Strategy. https://www.eesc.europa.eu/resources/docs/european- energy-security-strategy.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 3 EU Reference Scenario 2016. Energy, transport and GHG emissions Trends to 2050. Main results. https://ec.europa.eu/energy/sites/ener/files/docu- ments/20160713%20draft_publication_REF2016_v13.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 4 Directive 2009/73/EC of the European Parliament and of the Council of 13 July 2009 concerning common rules for the internal market in natural gas and re- pealing Directive 2003/55/EC. https://eur-lex.europa.eu/LexUriServ/LexUriS- erv.do?uri=OJ:L:2009:211:0094:0136:en:PDF (дата обращения: 24.02.2019). 5 Regulation (EU) No 994/2010 of the European Parliament and of the Council of 20  October 2010  concerning measures to safeguard security of gas sup- ply and repealing Council Directive 2004/67/EC. https://eur-lex.europa.eu/ LexUriServ/LexUriServ.do?uri=OJ:L:2010:295:0001:0022:EN:PDF (дата об- ращения: 24.02.2019). 6 Consolidated versions of the Treaty on European Union and the Treaty on the Functioning of the European Union. 2012. October, 26. https://eur-lex. europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=OJ:C:2012:326:FULL&from= EN (дата обращения: 24.02.2019). 7 Communication to the European Parliament and the Council. European En- ergy Security Strategy, Brussels. 2014. May, 28. COM/2014/0330final. https:// www.eesc.europa.eu/resources/docs/european-energy-security-strategy.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 8 Ibid. 258 9 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council, the European Economic and Social Committee, the Committee of the Regions and the European Investment Bank. A Framework Strategy for a Resilient Energy Union with a Forward-Looking Climate Change Policy. Brussels. 2015. February, 25. COM/2015/080final. https://eur-lex.europa.eu/ resource.html?uri=cellar:1bd46c90-bdd4-11e4-bbe1-01aa75ed71a1.0001.03/ DOC_1&format=PDF (дата обращения: 24.02.2019). 10 European Commission. The Paris Protocol — a blueprint for tackling global climate change beyond 2020. Brussels/ 2015. February, 25. https://eur-lex. europa.eu/resource.html?uri=cellar:e27fdb4d-bdce-11e4-bbe1-01aa75e- d71a1.0003.03/DOC_1&format=PDF (дата обращения: 24.02.2019). 11 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council, the European Economic and Social Committee, and the Committee of the Regions. Delivering a New Deal for Energy Consumers. Brussels. 2015. July, 15. COM/2015/0339  final. https://ec.europa.eu/energy/sites/ener/files/ documents/1_EN_ACT_part1_v8.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 12 Proposal for a Regulation of the European Parliament and the Council setting a framework for energy efficiency labelling and repealing Directive 2010/30/ EU. 2015. July, 15. COM/2015/0341  final  — 2015/0149  (COD). https://eur- lex.europa.eu/resource.html?uri=cellar:e285ab78-2ba4-11e5-9f85-01aa75e- d71a1.0007.02/DOC_1&format=PDF (дата обращения: 24.02.2019); Pro- posal for a Directive of the European Parliament and the Council amend- ing Directive 2003/87/EC to enhance cost-effective emission reductions and low-carbon investments. 2015. July, 15. COM/2015/0337final/2-2015/0148 (COD). https://eur-lex.europa.eu/resource.html?uri=cellar:33f82bac-2bc2- 11e5-9f85-01aa75ed71a1.0024.02/DOC_1&format=PDF (дата обращения: 24.02.2019). 13 Council conclusions on Energy Diplomacy Foreign Affairs Council. Brussels, 2015. July, 20. 10995/15. http://data.consilium.europa.eu/doc/document/ST- 10995-2015-INIT/en/pdf (дата обращения: 24.02.2019). 14 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council, the European Economic and Social Committee, the Committee of the Regions and the European Investment Bank. State of the Energy Union 2015. Brussels. 2015. November, 18. COM(2015)572final. https://ec.europa. eu/transparency/regdoc/rep/1/2015/EN/1-2015-572-EN-F1-1.PDF (дата обращения: 24.02.2019). 15 Regulation of the European Parliament and of the Council of 25  October 2017 concerning measures to safeguard the security of gas supply and repeal- ing Regulation (EU) No 994/2010. Brussels. 2017. October, 25. 2017/1938. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:32017R1 938&from=EN (дата обращения: 24.02.2019). 16 Decision (EU) of the European Parliament and of the Council of 5  April 2017  on establishing an information exchange mechanism with regard to 259 intergovernmental agreements and non-binding instruments between Mem- ber States and third countries in the field of energy, and repealing Decision No 994/2012/EU. Brussels. 2017. April, 5. 2017/684. https://eur-lex.europa. eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:32017D0684&from=EN (дата обращения: 24.02.2019). 17 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council, the European Economic and Social Committee, and the Committee of the Regions. On an EU strategy for liquefied natural gas and gas storage. Brussels. 2016. February, 16. COM(2016) 49 final. https://eur-lex.europa.eu/ legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52016DC0049&from=EN (дата обращения: 24.02.2019). 18 Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee, and the Com- mittee of the Regions. An EU Strategy on Heating and Cooling. Brussels. 2016. February, 16. COM(2016)51final. https://eur-lex.europa.eu/resource. html?uri=cellar:4e259746-d559-11e5-a4b5-01aa75ed71a1.0001.02/DOC_ 1&format=PDF (дата обращения: 24.02.2019). 19 Proposal for a Regulation of the European Parliament and of the Council on risk-preparedness in the electricity sector and repealing Directive 2005/89/ EC. https://eur-lex.europa.eu/resource.html?uri=cellar:1d8d2670-b7b2-11e6- 9e3c-01aa75ed71a1.0001.02/DOC_1&format=PDF (дата обращения: 24.02.2019). 20 Electricity network codes and guidelines. European Commission. https:// ec.europa.eu/energy/en/topics/markets-and-consumers/wholesale-market/ electricity-network-codes (дата обращения: 18.01.2019). 21 Directive (EU) 2018/2001  of the European Parliament and of the Council of 11 December 2018 on the promotion of the use of energy from renewable sourc- es (Text with EEA relevance). https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/ PDF/?uri=CELEX:32018L2001&from=EN (дата обращения: 24.02.2019). 22 Directive (EU) 2018/2002  of the European Parliament and of the Council of 11 December 2018 amending Directive 2012/27/EU on energy efficiency (Text with EEA relevance). https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/ PDF/?uri=CELEX:32018L2002&from=EN (дата обращения: 24.02.2019). 23 Second Report on the State of the Energy Union. Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Econom- ic and Social Committee, the Committee of the Regions and the European In- vestment Bank. https://eur-lex.europa.eu/resource.html?uri=cellar:16b10dae- e931-11e6-ad7c-01aa75ed71a1.0003.02/DOC_1&format=PDF (дата обра- щения: 24.02.2019). 24 A Clean Planet for all. A European strategic long-term vision for a prosperous, modern, competitive and climate neutral economy. Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Eco- nomic and Social Committee, the Committee of the Regions and the Euro- 260 pean Investment Bank. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PD F/?uri=CELEX:52018DC0773&from=EN (дата обращения: 24.02.2019). 25 Communication on strengthening Europe’s energy networks. Communica- tion from the Commission to the European Parliament, the Council, the Eu- ropean Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Brussels. 2017. November, 23. https://ec.europa.eu/energy/sites/ener/files/ documents/communication_on_infrastructure_17.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 26 European Commission. Gas markets: Commission reinforces market condi- tions in revised exemption decision on OPAL pipeline. Press release. Brussels. 2016. October, 28. http://europa.eu/rapid/press-release_IP-16-3562_en.htm (дата обращения: 24.02.2019). — Данное решение было отменено Судом ЕС в сентябре 2019 г. 27 Commission Decision of 24.5.2018  relating to a proceeding under Article 102 of the Treaty on the Functioning of the European Union (TFEU) and Ar- ticle 54 of the EEA Agreement. Case AT. 39816 — Upstream Gas Supplies in Central and Eastern Europe. http://ec.europa.eu/competition/antitrust/cases/ dec_docs/39816/39816_10148_3.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 28 Third Report on the State of the Energy Union. Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Eco- nomic and Social Committee, the Committee of the Regions and the Euro- pean Investment Bank. Brussels. 2017. November, 23. COM(2017) 688 final. https://ec.europa.eu/commission/sites/beta-political/files/third-report-state- energy-union_en.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 29 Fourth Report on the State of the Energy Union. Report from the Commis- sion to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee, the Committee of the Regions and the European Invest- ment Bank. Brussels. 2019. April, 9. COM(2019) 175 final. https://ec.europa. eu/commission/sites/beta-political/files/fourth-report-state-of-energy-un- ion-april2019_en_0.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 30 Communication to the European Parliament and the Council. European En- ergy Security Strategy, Brussels. 2014. May, 28. https://www.eesc.europa.eu/ resources/docs/european-energy-security-strategy.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 31 Energy security. https://www.iea.org/topics/energysecurity (дата обращения: 24.02.2019). 32 In-depth study of European Energy Security. Commission Staff Working Document. Accompanying the document to Communication from the Com- mission to the Council and the European Parliament: European energy se- curity strategy, Brussels. 2014. July, 2. https://ec.europa.eu/energy/sites/ener/ files/documents/20140528_energy_security_study_0.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 33 Ibid. 261 34 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council, the European Economic and Social Committee, the Com- mittee of the Regions and the European Investment Bank. A Framework Strategy for a Resilient Energy Union with a Forward-Looking Climate Change Policy. Brussels. 2015. February, 25. https://eur-lex.europa.eu/re- source.html?uri=cellar:1bd46c90-bdd4-11e4-bbe1-01aa75ed71a1.0001.03/ DOC_1&format=PDF (дата обращения: 24.02.2019). 35 Ibid. Second Report on the State of the Energy Union. Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Eco- nomic and Social Committee, the Committee of the Regions and the Euro- pean Investment Bank. Brussels. 2017. February, 1. https://eur-lex.europa.eu/ resource.html?uri=cellar:16b10dae-e931-11e6-ad7c-01aa75ed71a1.0003.02/ DOC_1&format=PDF (дата обращения: 24.02.2019); Fourth Report on the State of the Energy Union. Report from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee, the Committee of the Regions and the European Investment Bank. Brussels. 2019. April, 9. https://ec.europa.eu/commission/sites/beta-political/files/ fourth-report-state-of-energy-union-april2019_en_0.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 36 Resilience. https://www.iea.org/topics/energysecurity/resilience (дата обра- щения: 24.02.2019). 37 Communication to the European Parliament and the Council. European En- ergy Security Strategy, Brussels. 2014. May, 28. https://www.eesc.europa.eu/ resources/docs/european-energy-security-strategy.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 38 In-depth study of European Energy Security. Commission Staff Working Document. Accompanying the document to Communication from the Com- mission to the Council and the European Parliament: European energy se- curity strategy. Brussels. 2014. July, 2. https://ec.europa.eu/energy/sites/ener/ files/documents/20140528_energy_security_study_0.pdf (дата обращения: 24.02.2019). 39 A multi-dimensional approach to disinformation: Report of the independ- ent High Level Group on fake news and online disinformation. Luxembourg, 2018. https://doi.org/10.2759/739290. 40 Statement by Vice-President Ansip on the action plan to counter disinfor- mation and progress achieved so far (press conference) //  European Com- mission. 2018. December, 5. https://ec.europa.eu/commission/commission- ers/2014-2019/ansip/announcements/statement-vice-president-ansip-ac- tion-plan-counter-disinformation-and-progress-achieved-so-far-press_en (дата обращения: 22.02.2019). 41 Article 11.1  of the Charter of Fundamental Rights of the European Union (2000/C 364/01). https://www.europarl.europa.eu/charter/pdf/text_en.pdf (дата обращения: 22.02.2019). 262 42 European Parliament resolution of 17 July 2014 on Ukraine // European Parlia- ment. http://www.europarl.europa.eu/sides/getDoc.do?pubRef=-%2f%2fEP% 2f%2fTEXT%2bTA%2bP8-TA-2014-0009%2b0%2bDOC%2bXML%2bV0% 2f%2fEN&language=EN (дата обращения: 12.03.2019). 43 European Parliament resolution of 15  January 2015  on the situation in Ukraine // European Parliament. http://www.europarl.europa.eu/sides/getDoc. do?pubRef=-%2f%2fEP%2f%2fTEXT%2bTA%2bP8-TA-2015-0011%2b0%2b DOC%2bXML%2bV0%2f%2fEN&language=EN (дата обращения: 12.03.2019). 44 Action Plan on Strategic Communication. http://archive.eap-csf.eu/assets/ files/Action%20PLan.pdf (дата обращения: 01.03.2019). 45 Joint Declaration of the Eastern Partnership Summit (Riga, 21–22 May 2015). https://www.consilium.europa.eu/media/21526/riga-declaration-220515-fi- nal.pdf (дата обращения: 11.03.2019). 46 Action Plan on Strategic Communication. http://archive.eap-csf.eu/assets/ files/Action%20PLan.pdf (дата обращения: 01.03.2019). 47 European Council meeting (19–20  March 2015)  — Conclusions. Brussels, EUCO 11/15. https://www.eesc.europa.eu/resources/docs/european-council- conclusions-19-20-march-2015-en.pdf (дата обращения: 12.03.2019). 48 Joint communication to the European Parliament and the Council. Joint framework on countering hybrid threats a European Union response. Euro- pean Commission. Brussels. 2016. April, 6 // European Commission. https:// eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52016JC0018&f rom=EN (дата обращения: 12.03.2019). 49 European Parliament resolution of 23  November 2016  on EU strate- gic communication to counteract propaganda against it by third parties (2016/2030(INI)). https://www.europarl.europa.eu/doceo/document/TA-8- 2016-0441_EN. pdf (дата обращения: 12.03.2019). 50 European Parliament resolution of 15 June 2017 on online platforms and the digital single market (2016/2276(INI)). https://www.europarl.europa.eu/do- ceo/document/TA-8-2017-0272_EN. pdf (дата обращения: 12.03.2019). 51 EU strategic communication with view to counteracting propaganda. http:// www.europarl.europa.eu/RegData/etudes/IDAN/2016/578008/EXPO_ IDA(2016)578008_EN. pdf (дата обращения: 10.03.2019). 52 Ibid. 53 Joint communication to the European Union Parliament and the Council. A strategic approach to resilience in the EU’ s external action. https://eeas. europa.eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commis- sion_to_inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 10.03.2019). 54 EU vs Disinfo. https://euvsdisinfo.eu/about/ (дата обращения: 10.03.2019). 55 A multi-dimensional approach to disinformation: Report of the independ- ent High Level Group on fake news and online disinformation. Luxembourg, 2018. https://doi.org/10.2759/739290 (дата обращения: 10.03.2019). 263 56 Code of Practice on disinformation and digital single market //  European Commission. https://ec.europa.eu/digital-single-market/en/news/code-prac- tice-disinformation (дата обращения: 24.03.2019). 57 Ibid. 58 European Commission contribution to the European Council Action Plan against Disinformation. https://ec.europa.eu/commission/sites/beta-polit- ical/files/eu-communication-disinformation-euco-05122018_en.pdf (дата обращения: 10.03.2019). 59 Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Tackling online disinformation: a European Approach. Brus- sels. 2018. April, 26. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?u ri=CELEX:52018DC0236&from=EN (дата обращения: 10.03.2019). 60 Report on the implementation of the Communication “Tackling online dis- information: a European approach” // European Commission. 2018. Decem- ber, 5. https://ec.europa.eu/digital-single-market/en/news/report-implemen- tation-communication-tackling-online-disinformation-european-approach (дата обращения: 12.03.2019). 61 European Parliament resolution of 3 May 2018 on media pluralism and media freedom in the European Union (2017/2209(INI)). https://www.europarl.europa. eu/doceo/document/TA-8-2018-0204_EN.pdf (дата обращения: 12.03.2019). 62 Joint communication to the European Union Parliament and the Council. A strategic approach to resilience in the EU’s external action. https://eeas. europa.eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commis- sion_to_inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 10.03.2019). 63 Internet Organised Crime Threat Assessment (IOCTA). 2018. https://www.eu- ropol.europa.eu/sites/default/files/documents/iocta2018.pdf (дата обраще- ния: 20.03.2019). 64 EU to beef up cybersecurity // Council of the European Union. 2017. Novem- ber, 20. https://www.consilium.europa.eu/en/press/press-releases/2017/11/20/ eu-to-beef-up-cybersecurity (дата обращения: 20.03.2019). 65 EU negotiators agree on strengthening Europe’s cybersecurity //  European Commission. 2018. December, 10. http://europa.eu/rapid/press-release_IP- 18-6759_en.htm (дата обращения: 20.03.2019). 66 Joint Communication to the European Parliament and the Council. Resilience, Deterrence and Defence: Building strong cybersecurity for the EU. Brussels. 2017. September, 13. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?ur i=CELEX:52017JC0450&from=en (дата обращения: 20.03.2019); Draft Coun- cil Conclusions on a Framework for a Joint EU Diplomatic Response to Ma- licious Cyber Activities (“Cyber Diplomacy Toolbox”) — Adoption. Brussels. 2017. June, 7. http://data.consilium.europa.eu/doc/document/ST-9916-2017- INIT/en/pdf (дата обращения: 20.03.2019). 264 67 Council conclusions on malicious cyber activities — approval. Brussels. 2018. April, 16. https://data.consilium.europa.eu/doc/document/ST-7925-2018- INIT/en/pdf (дата обращения: 20.03.2019). 68 US joins UK in blaming Russia for NotPetya cyber-attack //  The Guardian. 2018. February, 15. https://www.theguardian.com/technology/2018/feb/15/uk- blames-russia-notpetya-cyber-attack-ukraine (дата обращения: 20.03.2019); US, UK blame Russia for 2017 ‘NotPetya’ cyberattack // Fox News. 2018. Feb- ruary, 15. https://www.foxnews.com/politics/us-uk-blame-russia-for-2017-not- petya-cyberattack (дата обращения: 20.03.2019); ‘We need penalties’ for Rus- sian cyberattacks // The Times. 2018. February, 15. https://www.thetimes.co.uk/ article/russian-cyberattack-must-be-punished-m8gsmtdlh (дата обращения: 20.03.2019). 69 Joint statement by Presidents Tusk and Juncker and High Representative Mogherini on Russian cyber attacks //  European Union. 2018. October, 4. https://eeas.europa.eu/headquarters/headquarters-homepage/51639/joint- statement-presidents-tusk-and-juncker-and-high-representative-mogherini- russian-cyber_en (дата обращения: 20.03.2019). 70 European Parliament resolution of 12 March 2019 on the state of EU-Russia political relations. European Parliament. https://www.europarl.europa.eu/do- ceo/document/TA-8-2019-0157_EN.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 71 Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. A Digital Single Market Strategy for Europe. Brussels. 2015. May, 6. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:5 2015DC0192&from=EN (дата обращения: 20.03.2019). 72 Internet Organised Crime Threat Assessment (IOCTA). 2018. https:// www.europol.europa.eu/sites/default/files/documents/iocta2018.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 73 Joint communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Cyberse- curity strategy of the EU: An open, safe and secure cyberspace. Brussels. 2013. February, 7. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CEL EX:52013JC0001&from=EN (дата обращения: 20.03.2019). 74 Building an Effective European Cyber Shield. Taking EU Cooperation to the Next Level // EPSC Strategic Notes. 2017. Issue 24. https://ec.europa.eu/epsc/ sites/epsc/files/strategic_note_issue_24.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 75 Communication from the Commission to the European Parliament, the Coun- cil, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. A Digital Agenda for Europe. Brussels. 2010. May, 19. https://eur- lex.europa.eu/LexUriServ/LexUriServ.do?uri=COM:2010:0245:FIN:EN:PDF (дата обращения: 20.03.2019); Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Com- mittee and the Committee of the Regions. A Digital Single Market Strategy 265 for Europe. Brussels. 2015. May, 6. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/ EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52015DC0192&from=EN (дата обращения: 20.03.2019). 76 Directive (EU) 2016/1148 of the European Parliament and of the Council of 6 July 2016 concerning measures for a high common level of security of net- work and information systems across the Union. https://eur-lex.europa.eu/ legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:32016L1148&from=EN (дата об- ращения: 20.03.2019). 77 Joint communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Cyberse- curity strategy of the EU: An open, safe and secure cyberspace. Brussels. 2013. February, 7. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX :52013JC0001&from=EN (дата обращения: 20.03.2019); Council Conclusions on Cyber Diplomacy. Brussels. 2015. February, 11. http://data.consilium.europa. eu/doc/document/ST-6122-2015-INIT/en/pdf (дата обращения: 20.03.2019). 78 Draft Council Conclusions on a Framework for a Joint EU Diplomatic Re- sponse to Malicious Cyber Activities (“Cyber Diplomacy Toolbox”) — Adop- tion. Brussels. 2017. June, 7. http://data.consilium.europa.eu/doc/document/ ST-9916-2017-INIT/en/pdf (дата обращения: 20.03.2019). 79 Joint communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Cyberse- curity strategy of the EU: An open, safe and secure cyberspace. Brussels. 2013. February, 7. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CEL EX:52013JC0001&from=EN (дата обращения: 20.03.2019). 80 Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Commit- tee of the Regions. Internet Policy and Governance. Europe’s role in shaping the future of Internet Governance. Brussels. 2014. February, 12. https://eur- lex.europa.eu/LexUriServ/LexUriServ.do?uri=COM:2014:0072:FIN:EN:PDF (дата обращения: 20.03.2019). 81 EU External Cyber Capacity Building Guidelines  — Council conclusions. Brussels. 2018. June, 26. http://data.consilium.europa.eu/doc/document/ST- 10496-2018-INIT/en/pdf (дата обращения: 20.03.2019). 82 Regulation (EU) 2016/679 of the European Parliament and of the Council of 27 April 2016 on the protection of natural persons with regard to the process- ing of personal data and on the free movement of such data, and repealing Directive 95/46/EC (General Data Protection Regulation) (Text with EEA rel- evance). https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX: 32016R0679&from=EN (дата обращения: 20.03.2019). 83 Draft Council Conclusions on a Framework for a Joint EU Diplomatic Re- sponse to Malicious Cyber Activities (“Cyber Diplomacy Toolbox”) — Adop- tion. Brussels. 2017. June, 7. http://data.consilium.europa.eu/doc/document/ ST-9916-2017-INIT/en/pdf (дата обращения: 20.03.2019). 266 84 European Parliament resolution of 12 March 2019 on the state of EU-Russia political relations. https://www.europarl.europa.eu/doceo/document/TA-8- 2019-0157_EN.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 85 Commission Recommendation of 13.9.2017  on Coordinated Response to Large Scale Cybersecurity Incidents and Crises. Brussels. 2017. September, 13. https://ec.europa.eu/transparency/regdoc/rep/3/2017/EN/C-2017-6100- F1-EN-MAIN-PART-1.PDF (дата обращения: 20.03.2019). 86 Joint communication to the European Parliament, the Council, the Europe- an Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Cy- bersecurity strategy of the EU: An open, safe and secure cyberspace. Brus- sels. 2013. February, 7. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PD F/?uri=CELEX:52013JC0001&from=EN (дата обращения: 20.03.2019); EU Cyber Defence Policy Framework. Brussels. 2014. November, 18. https://www.europarl.europa.eu/meetdocs/2014_2019/documents/sede/dv/ sede160315eucyberdefencepolicyframework_/sede160315eucyberdefence- policyframework_en.pdf (дата обращения: 20.03.2019); Commission Staff Working Document. A Digital Single Market Strategy for Europe — Analy- sis and Evidence Accompanying the document Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Eco- nomic and Social Committee and the Committee of the Regions. A Digital Single Market Strategy for Europe. Brussels. 2015. May, 6. https://eur-lex. europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52015SC0100&from= EN (дата обращения: 20.03.2019). 87 Joint Communication to the European Parliament and the Council. Resilience, Deterrence and Defence: Building strong cybersecurity for the EU. Brussels. 2017. September, 13. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/? uri=CELEX:52017JC0450&from=en (дата обращения: 20.03.2019). 88 Proposal for a Regulation of the European Parliament and of the Council es- tablishing the European Cybersecurity Industrial, Technology and Research Competence Centre and the Network of National Coordination Centres. Brus- sels. 2018. September, 12. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/ PDF/?uri=CELEX:52018PC0630&from=EN (дата обращения: 20.03.2019). 89 MEPs adopt Cybersecurity Act and want EU to counter IT threat from China. Press release. Plenary session // News. European Parliament. 2019. March, 12. https://www.europarl.europa.eu/news/en/press-room/20190307IPR30694/ meps-adopt-cybersecurity-act-and-want-eu-to-counter-it-threat-from-china (дата обращения: 20.03.2019). 90 Joint Communication to the European Parliament and the Council. Resilience, Deterrence and Defence: Building strong cybersecurity for the EU. Brussels. 2017. September, 13. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/? uri=CELEX:52017JC0450&from=en (дата обращения: 20.03.2019). 91 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign аnd Security Policy. Brussels. 2016. http://eeas. 267 europa.eu/archives/docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обра- щения: 20.03.2019). Глава 4 1 Laeken Declaration on the Future of the European Union. https://www.cvce. eu/content/publication/2002/9/26/a76801d5-4bf0-4483-9000-e6df94b07a55/ publishable_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 2 Communication from the European Commission to the Council and the Eu- ropean Parliament. Wider Europe — Neighbourhood: A new framework for relations with our eastern and southern neighbours. http://eeas.europa.eu/ar- chives/docs/enp/pdf/pdf/com03_104_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 3 Экономика и финансы — МВФ, политическая система и конституционное устройство — Совет Европы, торговля и ее экономические аспекты — ВТО. 4 European Parliament resolution of 27  February 2014  on the situation in Ukraine. https://www.europarl.europa.eu/sides/getDoc.do?pubRef=-//EP// NONSGML+TA+P7-TA-2014-0170+0+DOC+PDF+V0//EN (дата обра- щения: 01.05.2019). 5 См., например: EU-Ukraine Action Plan, 2005. https://library.euneigh- bours.eu/sites/default/files/attachments/ukraine_enp_ap_final_en_0.pdf (да- та обра-щения: 01.05.2019); EU-Tunisia Action Plan, 2005. https://library. euneighbours.eu/sites/default/files/attachments/tunisia_enp_ap_final_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 6 Joint Declaration of the Paris Summit for the Mediterranean. https:// ec.europa.eu/research/iscp/pdf/policy/paris_declaration.pdf (дата обраще- ния: 01.05.2019). 7 Joint Communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Review of the European Neighbourhood Policy. http://eeas.europa.eu/archives/docs/ enp/documents/2015/151118_joint-communication_review-of-the-enp_ en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 8 Ibid. 9 Communication from the European Commission to the Council and the Eu- ropean Parliament. Wider Europe — Neighbourhood: A new framework for relations with our eastern and southern neighbours. http://eeas.europa.eu/ar- chives/docs/enp/pdf/pdf/com03_104_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 10 Ibid. 11 Joint Declaration of the Paris Summit for the Mediterranean. https://ec.europa. eu/research/iscp/pdf/policy/paris_declaration.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 12 Ibid. 268 13 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council. Eastern Partnership. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/ PDF/?uri=CELEX:52008DC0823&from=EN (дата обращения: 01.05.2019). 14 Всего сформировано четыре базовых платформы многостороннего изме- рения Восточного партнерства, по факту представляющих собой встречи высокого уровня для обсуждения конкретных вопросов сотрудничества: 1) демократия, эффективное управление и стабильность; 2) энергетиче- ская безопасность; 3) экономическая интеграция и конвергенция с поли- тикой ЕС; 4) контакты между людьми. Работа платформ делится на более специализированные встречи в  формате панелей. Например, в  рамках экономической платформы действует панель по транспорту. 15 Eastern Partnership Multilateral Platforms. General Guidelines and Rules of Procedure. http://eeas.europa.eu/archives/docs/eastern/platforms/rules_pro- cedure_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 16 Regulation (EU) No 236/2014 of the European Parliament and of the Council of 11 March 2014 laying down common rules and procedures for the imple- mentation of the Union’s instruments for financing external action // Official Journal of the European Union. 2014. March, 15. L 77/95-108. 17 Joint Consultation Paper. Towards a new European Neighbourhood Policy. https://ec.europa.eu/neighbourhood-enlargement/sites/near/files/neigh- bourhood/consultation/consultation.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 18 Joint Communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Review of the European Neighbourhood Policy. http://eeas.europa.eu/archives/docs/ enp/documents/2015/151118_joint-communication_review-of-the-enp_ en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 19 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 20 Communication from the Commission to the Council and the European Par- liament on strengthening the European neighbourhood policy. https://eur- lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52006DC0726&fro m=GA (дата обращения: 01.05.2019). 21 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 22 Joint Communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Review of the European Neighbourhood Policy. http://eeas.europa.eu/archives/docs/ enp/documents/2015/151118_joint-communication_review-of-the-enp_ en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 23 Joint Communication to the European Parliament and the Council. A Stra- 269 tegic Approach to Resilience in the EU’s external action. https://eeas.europa. eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commission_to_ inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 24 В случае с Евросоюзом речь может идти как о коммуникации между акторами внутри ЕС (наднациональные институты, государственные институты стран-членов, политические партии, бизнес, НПО, экс- пертное сообщество), так и об их коммуникации с государственными институтами и гражданским обществом восточных и южных соседей. 25 Интеграционный барометр ЕАБР — 2017. СПб., 2017. 26 Partnership and Cooperation Agreement between the European Communi- ties and their member states and Ukraine. http://ec.europa.eu/world/agree- ments/downloadFile.do?fullText=yes&treatyTransId=659 (дата обращения: 01.05.2019). 27 Communication from the Commission. European Neighbourhood Policy. Strategy Paper. https://ec.europa.eu/neighbourhood-enlargement/sites/near/ files/2004_communication_from_the_commission_-_european_neighbour- hood_policy_-_strategy_paper.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 28 Programming of the European Neighbourhood Instrument (ENI)  — 2017–2020. Single Support Framework for Belarus (2017–2020) //  Euro- pean Commission. http://ec.europa.eu/transparency/regcomitology/index. cfm?do=Search.getPDF&ds_id=53950&version=1&AttLang=en&db_ number=1&docType=DRAFT_MEASURE (дата обращения: 31.03.2019). 29 Joint Staff Working Document. Eastern Partnership — Focusing on key pri- orities and deliverables. http://www.3dcftas.eu/system/tdf/near-eeas_joint_ swd_2016467_0.pdf?file=1&type=node&id=271&force= (дата обращения: 01.05.2019). 30 Ibid. 31 Ibid. 32 См., например: World Values Survey. http://www.worldvaluessurvey.org/ WVSOnline.jsp (дата обращения: 01.05.2019). 33 Association Agreement between the European Union and the European Atomic Energy Community and their Member States, of the one part, and the Republic of Moldova, of the other part // Official Journal of the European Union. 2014. August, 30. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/en/TXT/ PDF/?uri=CELEX:22014A0830(01) (дата обращения: 31.03.2019). 34 Association Agreement between the European Union and its Member States, of the one part, and Ukraine, of the other part // Official Journal of the European Union. 2014. May, 29. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?u ri=CELEX:22014A0529(01)&from=en (дата обращения: 31.03.2019). 35 См., например: Украина должна защитить свои бренды //  НВ-Бизнес. 2016. 18  марта. https://biz.nv.ua/experts/ukraina-dolzhna-zashchitit-svoi- brendy-104118.html (дата обращения: 31.03.2019). 270 36 Участь експерта НІСД в  семінарі НАТО з питань забезпечен- ня національної стійкості //  Національний інститут стратегічних досліджень. http://www.niss.gov.ua/articles/2518/ (дата обращения: 31.03.2019). 37 Premierul Pavel Filip, la Conferința de Securitate de la Munchen: Este în intere- sul comun de făcut astfel încât situaţia în regiunea Europei de Est să fie cât mai previzibilă şi stabile // Government of the Republic of Moldova. 2018. February, 17. https://gov.md/ro/content/premierul-pavel-filip-la-conferinta-de-securi- tate-de-la-munchen-este-interesul-comun-de (дата обращения: 31.03.2019). 38 См.: Ministry of Foreign Affairs of Georgia. http://www.mfa.gov.ge (дата обращения: 31.03.2019). 39 Таким примером является Азербайджан, играющий ключевую роль на южном направлении реализации Евросоюзом стратегии энергетической безопасности (Южный газовый коридор). 40 Joint Communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Review of the European Neighbourhood Policy. http://eeas.europa.eu/archives/docs/ enp/documents/2015/151118_joint-communication_review-of-the-enp_ en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 41 European Parliament recommendation of 15  November 2017  to the Coun- cil, the Commission and the EEAS on the Eastern Partnership, in the run- up to the November 2017 Summit. Wednesday. 2017. November, 15. https:// www.europarl.europa.eu/doceo/document/TA-8-2017-0440_EN.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 42 Association Agreement between the European Union and the European Atomic Energy Community and their Member States, of the one part, and the Republic of Moldova, of the other part // Official Journal of the European Union. 2014. August, 30. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/en/TXT/ PDF/?uri=CELEX:22014A0830(01) (дата обращения: 31.03.2019). 43 Association Agreement between the European Union and the European Atomic Energy Community and their Member States, of the one part, and Georgia, of the other part // Official Journal of the European Union. 2014. August, 30. https:// eur-lex.europa.eu/legal-content/en/TXT/PDF/?uri=CELEX:22014A0830(02) (дата обращения: 31.03.2019). 44 Association Agreement between the European Union and its Member States, of the one part, and Ukraine, of the other part // Official Journal of the Eu- ropean Union. 2014. May, 29. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/ TXT/PDF/?uri=CELEX:22014A0529(01)&from=en (дата обращения: 31.03.2019). 45 Comprehensive and Enhanced Partnership Agreement between the Europe- an Union and the European Atomic Energy Community and their Member States, of the one part, and the Republic of Armenia, of the other part // Of- ficial Journal of the European Union. 2018. January, 26. https://eur-lex.europa. 271 eu/legal-content/EN/TXT/?uri=CELEX%3A52017JC0037 (дата обращения: 31.03.2019). 46 Enhanced Partnership and Cooperation Agreement between the European Union and its Member States, of the one part, and the Republic of Kazakh- stan, of the other part // Official Journal of the European Union. 2016. Febru- ary, 4. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/?uri=CELEX%3A220 16A0204%2801%29 (дата обращения: 31.03.2019). 47 Joint Staff Working Document. Association Implementation Report on Mol- dova. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/association_implementation_re- port_on_moldova.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 48 Joint Staff Working Document. Report on EU-Armenia relations in the framework of the revised ENP. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/report_ on_eu-armenia_relations_in_the_framework_of_the_revised_enp.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 49 Support Group for Ukraine. Activity Report. The first 18 months. 2016. https:// ec.europa.eu/neighbourhood-enlargement/sites/near/files/neighbourhood/ pdf/key-documents/ukraine/20161028-report-sgua.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 50 Joint Staff Working Document. Eastern Partnership — Focusing on key pri- orities and deliverables. http://www.3dcftas.eu/system/tdf/near-eeas_joint_ swd_2016467_0.pdf?file=1&type=node&id=271&force= (дата обращения: 01.05.2019). 51 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa. eu/archives/docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 52 Partnership Priorities between the European Union and Azerbaijan. Republic of Austria, Parliament. https://www.parlament.gv.at/PAKT/EU/XXVI/EU/03/19/ EU_31995/imfname_10832006.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 53 Barometrul de Opinie Publică. Republica Moldova. 2016. http://ipp.md/old/ public/files/Barometru/BOP_04.2016_prima_parte_finale-r.pdf (дата обра- щения: 28.02.2019). 54 Eastern Partnership Index 2015–2016. Charting Progress in European Inte- gration, Democratic Reforms, and Sustainable Development. Eastern Partner- ship Civil Society Forum. 2017. http://www.eap-index.eu/sites/default/files/ EaP_Index_2015-16_0.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 55 European Council meeting (19–20 March 2015). Conclusions. Brussels. 2015. March, 20. https://www.consilium.europa.eu/media/21888/european-coun- cil-conclusions-19-20-march-2015-en.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 56 Association Agenda between the European Union and Georgia, 2017–2020. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/annex_ii_-_eu-georgia_association_ agenda_text.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 272 57 Association Agenda between the European Union and the Republic of Mol- dova, 2017–2019 // Official Journal of the European Union. 2017. August, 19. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/GA/TXT/?uri=CELEX:22017D1489 (дата обращения: 31.03.2019). 58 Enhanced Partnership and Cooperation Agreement between the European Union and its Member States, of the one part, and the Republic of Kazakh- stan, of the other part // Official Journal of the European Union. 2016. Feb- ruary, 4. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/?uri=CELEX%3 A22016A0204%2801%29 (дата обращения: 31.03.2019); Comprehensive and Enhanced Partnership Agreement between the European Union and the European Atomic Energy Community and their Member States, of the one part, and the Republic of Armenia, of the other part // Official Journal of the European Union. 2018. January, 26. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/ EN/TXT/?uri=CELEX%3A52017JC0037 (дата обращения: 31.03.2019). 59 Communication from the Commission “On strengthening the Europe- an Neighbourhood Policy”. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/GA/ TXT/?uri=CELEX:52006DC0726 (дата обращения: 31.03.2019). 60 Strategy Paper 2002–2006  for Central Asia. 2002. October, 30. https://eeas. europa.eu/archives/docs/central_asia/rsp/02_06_en.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 61 The EU and Central Asia: Strategy for a New Partnership. Brussels. 2007. May, 27. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/2010_strategy_eu_centrala- sia_en.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 62 Multiannual Indicative Programme Regional Central Asia 2014–2020. https://ec.europa.eu/europeaid/sites/devco/files/mip-2014-2020-central-asia- regional-20140812-en.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 63 Mogherini: Recent developments in Central Asia open new perspectives for EU’s cooperation with it // The Astana Times. 2017. November, 9. https://asta- natimes.com/2017/11/mogherini-recent-developments-in-central-asia-open- new-perspectives-for-eus-cooperation-with-it/ (дата обращения: 31.03.2019). 64 Workshop EU-Turkmenistan relations. 2017. http://www.europarl.europa. eu/RegData/etudes/IDAN/2017/578041/EXPO_IDA(2017)578041_EN.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 65 Joint Staff Working Document. Eastern Partnership — Focusing on key pri- orities and deliverables. http://www.3dcftas.eu/system/tdf/near-eeas_joint_ swd_2016467_0.pdf?file=1&type=node&id=271&force= (дата обращения: 31.03.2019). 66 Multiannual Indicative Programme Regional Central Asia 2014–2020. https://ec.europa.eu/europeaid/sites/devco/files/mip-2014-2020-central-asia- regional-20140812-en.pdf (дата обращения: 31.03.2019). 67 Consolidated version of the Treaty on European Union // Official Journal of the European Union. 2012. October, 26. Art. 49. https://eur-lex.europa.eu/ 273 resource.html?uri=cellar:2bf140bf-a3f8-4ab2-b506-fd71826e6da6.0023.02/ DOC_1&format=PDF (дата обращения: 27.02.2019). 68 Communication from the Commission to the Council and the European Par- liament on strengthening the European neighbourhood policy. https://eur- lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52006DC0726&fro m=GA (дата обращения: 01.05.2019). 69 Livre blanc défense et sécurité nationale — 2013. Paris, 2013. P. 53–54. 70 Среди этих инициатив: «План по внешнему инвестированию», направленный на Африку и соседей (см.: What is the EU’s External Invest- ment Plan. https://ec.europa.eu/commission/eu-external-investment-plan/ what-eus-external-investment-plan_en (дата обращения: 27.03.2019); Your guide to the EU External Investment Plan Release No 1. https:// ec.europa.eu/commission/sites/beta-political/files/external-investment- plan-guide-nov17_en.pdf (дата обращения: 27.03.2019); Summaries of the first 12  Guarantee Tools proposed under the European Fund for Sustain- able Development (EFSD) Guarantee. https://ec.europa.eu/europeaid/sites/ devco/files/gti-factsheet-180720_en.pdf (дата обращения: 27.03.2019)); «Инициатива по экономической стрессоустойчивости» Европейского инвестиционного банка, направленная на всех южных соседей, по- мимо Израиля, а  также Западные Балканы (сейчас банк не работает в Ливии и Сирии) (см.: The EIB’s Economic Resilience Initiative. European Investment Bank. http://www.eib.org/en/projects/initiatives/resilience- initiative/index.htm (дата обращения: 27.03.2019)); «Траст-фонд» Евро- союза по решению проблем нерегулярной миграции и вынужденно пе- ремещенных лиц, направленный на Северную Африку, а также регио- ны Сахеля, озера Чад и Африканский рог (см.: EU Emergency Trust Fund for Africa. European Commission. https://ec.europa.eu/trustfundforafrica/ (дата обращения: 27.03.2019)); «Глобальный альянс ради инициативы развития стрессоустойчивости», направленный против продоволь- ственных кризисов в регионах Сахеля и Западной Африки (AGIR (the Global Alliance for Resilience Initiative) // European Commission. https:// ec.europa.eu/echo/what/humanitarian-aid/resilience/sahel-agir_en (дата обращения: 27.03.2019)). 71 Council adopts EU strategy on Syria. Council of the EU, Press release. 2017. April, 3. https://www.consilium.europa.eu/en/press/press-releases/2017/04/03/ fac-conclusions-syria/ (дата обращения: 27.03.2019); Agreement establish- ing the European Union regional trust fund in response to the syrian crisis, ‘The madad fund’, and its internal rules. https://ec.europa.eu/trustfund-syria- region/sites/tfsr/files/20160526-revised-madad-fund-constitutive-agreement. pdf (дата обращения: 27.03.2019). 72 EU-Egypt Partnership Priorities 2017–2020. Brussels. 2017. June, 16. https:// www.consilium.europa.eu/media/23942/eu-egypt.pdf (дата обращения: 27.03.2019). 274 73 Priorités communes de Partenariat entre la République Algérienne Démocra- tique et Populaire (Algérie) et l’Union européenne (UE) au titre de la Politique européenne de voisinage revisée. Bruxelles. 2017. March, 7. https://www.eu- roparl.europa.eu/cmsdata/124280/st03101-ad01.fr17.pdf (дата обращения: 27.03.2019). 74 EU-Jordan Partnership Priorities 2016–2018; Annex to EU-Jordan Partner- ship Priorities EU-Jordan Compact. http://www.mop.gov.jo/EchoBusV3.0/ SystemAssets/pdf/MOP-pdf/EU-Jor%20Partnership%20Priorities%20 and%20Compact.pdf (дата обращения: 08.09.2019). 75 Decision No 1/2016 of the EU-Lebanon Association Council agreeing on EU- Lebanon Partnership Priorities. Brussels. 2016. November, 11. https://www. consilium.europa.eu/media/24224/st03001en16docx.pdf (дата обращения: 27.03.2019). 76 См.: The Instrument contributing to Stability and Peace responds rapidly to crises, builds peace and prevents conflict around the world //  European Commission. https://ec.europa.eu/fpi/what-we-do/instrument-contributing- stability-and-peace-preventing-conflict-around-world_en (дата обращения: 27.03.2019); IcSp map //  European Commission. https://icspmap.eu/ (дата обращения: 27.03.2019). 77 Communication from the commission to the European Parliament, the council, the european economic and social committee and the committee of the regions Lives in Dignity: from Aid-dependence to Self-reliance Forced Displacement and Development. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/ EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52016DC0234&from=EN (дата обращения: 27.03.2019); Joint report to the European Parliament, the council, the euro- pean economic and social committee and the committee of the regions. Re- port on the Implementation of the European Neighbourhood Policy Review. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52017JC 0018&from=EN (дата обращения: 27.03.2019). 78 См. также: EU-Jordan Partnership Priorities 2016–2018; Annex to EU- Jordan Partnership Priorities EU-Jordan Compact. http://www.mop.gov.jo/ EchoBusV3.0/SystemAssets/pdf/MOP-pdf/EU-Jor%20Partnership%20Pri- orities%20and%20Compact.pdf (дата обращения: 08.09.2019). 79 The texts proposed by the EU for a Deep and Comprehensive Free Trade Area (DCFTA) with Tunisia- European Commission. http://trade.ec.europa.eu/do- clib/press/index.cfm?id=1490 (дата обращения: 27.03.2019). 80 Ibid. 81 См.: European joint strategy in support of Palestine 2017–2020. Towards a dem- ocratic and accountable Palestinian State. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/ final_-_european_joint_strategy_english.pdf (дата обращения: 27.03.2019). 82 SHARE  — Horn of Africa //  European Commission. https://ec.europa.eu/ echo/where/africa/share-horn-of-africa_en (дата обращения: 27.03.2019). 275 83 Civil Society Forum Neighbourhood South. Fourth Edition. Summary and Key Recommendations. https://efe.org/media/1346/report-civil-society-fo- rum-2017-near-south.pdf (дата обращения: 27.03.2019). 84 Ibid. 85 Ibid. 86 Ibid. Глава 5 1 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 2 Joint Communication to the European Parliament and the Council. A Stra- tegic Approach to Resilience in the EU’s external action. https://eeas.europa. eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commission_to_ inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 3 Соглашение о партнерстве и сотрудничестве, учреждающее партнерство между Российской Федерацией, с  одной стороны, и  Европейскими сообществами и  их государствами-членами, с  другой стороны. https:// russiaeu.ru/userfiles/file/partnership_and_cooperation_agreement_1997_ russian.pdf (дата обращения: 12.02.2019). 4 Выступление и  дискуссия на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности 10 февраля 2007 г. http://kremlin.ru/events/presi- dent/transcripts/24034 (дата обращения: 12.02.2019). 5 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 6 2018 Ranking of countermeasures by the EU28 to the Kremlin’s subversion operations. Prague: European Values Protecting Freedom, 2018. https://www. kremlinwatch.eu/userfiles/2018-ranking-of-countermeasures-by-the-eu28- to-the-kremlin-s-subversion-operations.pdf (дата обращения: 02.11.2018). 7 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 8 European Parliament Members’ Research Service. Briefing. February 2018. The EU’s Russia policy Five guiding principles. http://www.europarl.europa. eu/RegData/etudes/BRIE/2018/614698/EPRS_BRI(2018)614698_EN.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 9 Ibid. 10 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 28.02.2019). 276 11 Communication from the European Commission to the Council and the European Parliament. Wider Europe — Neighbourhood: A new framework for relations with our eastern and southern neighbours. http://eeas.eu- ropa.eu/archives/docs/enp/pdf/pdf/com03_104_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 12 Communication from the Commission. European Neighbourhood Policy. Strategy Paper. https://ec.europa.eu/neighbourhood-enlargement/sites/near/ files/2004_communication_from_the_commission_-_european_neighbour- hood_policy_-_strategy_paper.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 13 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council. Eastern Partnership. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/ EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52008DC0823&from=EN (дата обращения: 01.05.2019). 14 Cоглашение от 20  января 1995  г. «О Таможенном союзе». http://www. consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=LAW&n=6257&fld=134& dst=1000000001,0&rnd=0.4880922803336696 0025171585932669327 (дата обращения: 01.05.2019). 15 Договор от 10  октября 2000  г. «Об учреждении Евразийского эконо- мического сообщества». http://www.consultant.ru/document/cons_doc_ LAW_106656/ (дата обращения: 01.05.2019). 16 Договор о зоне свободной торговли. Санкт-Петербург, 18 октября 2011 г. http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_121497/ (дата обра- щения: 01.05.2019). 17 Договор о  Евразийском экономическом союзе. Астана, 29  мая 2014  г. http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_163855/ (дата обра- щения: 01.05.2019). 18 Грузия закупила у России шесть миллионов кубометров газа // РИА Но- вости. 2019. 2  мая. https://ria.ru/20190502/1553233217.html (дата обраще- ния: 02.05.2019). 19 European Parliament resolution of 12 March 2019 on the state of EU-Russia political relations. European Parliament. https://www.europarl.europa.eu/do- ceo/document/TA-8-2019-0157_EN.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 20 Position Paper on the External Dimension of Energy Security. 2019. May, 8. https://www.eppgroup.eu/newsroom/publications/position-paper-on-the- external-dimension-of-energy-security (дата обращения: 01.05.2019). 21 Joint Staff Working Document. Eastern Partnership — Focusing on key pri- orities and deliverables. http://www.3dcftas.eu/system/tdf/near-eeas_joint_ swd_2016467_0.pdf?file=1&type=node&id=271&force= (дата обращения: 01.05.2019); cм. также: Work Programme — Platform 3 (2018–2019). Version as of 29 May 2018. https://ec.europa.eu/energy/sites/ener/files/documents/fi- nal_approved_work_programme_eap_platform_3_29_may_2018_meeting. pdf (дата обращения: 01.05.2019). 277 22 Joint Communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Review of the European Neighbourhood Policy. http://eeas.europa.eu/archives/docs/ enp/documents/2015/151118_joint-communication_review-of-the-enp_ en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 23 EU-Ukraine Association Agenda to prepare and facilitate the implementation of the Association Agreement As endorsed by the EU-Ukraine Association Council on 16  March 2015  //  EEAS. https://eeas.europa.eu/archives/docs/ ukraine/docs/st06978_15_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 24 Association Agenda between the European Union and the Republic of Mol- dova, 2017–2019 // Official Journal of the European Union. 2017. August, 19. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/GA/TXT/?uri=CELEX:22017D1489 (дата обращения: 01.05.2019). 25 Association agenda between the European Union and Georgia 2017– 2020  //  EEAS. https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/annex_ii_-_eu-georgia_ association_agenda_text.pdf (дата обращения: 01.05.2019); Association Agenda between the European Union and the Republic of Moldova, 2017– 2019  //  Official Journal of the European Union. 2017. August, 19. https:// eur-lex.europa.eu/legal-content/GA/TXT/?uri=CELEX:22017D1489 (дата обращения: 01.05.2019). 26 Joint Communication to the European Parliament and the Council. A Stra- tegic Approach to Resilience in the EU’s external action. https://eeas.europa. eu/sites/eeas/files/join_2017_21_f1_communication_from_commission_to_ inst_en_v7_p1_916039.pdf (дата обращения: 27.02.2019). 27 Ibid. 28 Украина и Евросоюз должны больше инвестировать в противодействие дезинформации — Мингарелли // УНИАН. 2018. 21 мая. https://www.uni- an.net/politics/10124522-ukraina-i-evrosoyuz-dolzhny-bolshe-investirovat-v- protivodeystvie-dezinformacii-mingarelli.html (дата обращения: 01.05.2019). 29 Joint press statement following the 5th Association Council meeting between the EU and Ukraine // Council of the EU. 2018. December, 17. https://www. consilium.europa.eu/en/press/press-releases/2018/12/17/joint-press-state- ment-following-the-5th-association-council-meeting-between-the-europe- an-union-and-ukraine/ (дата обращения: 01.05.2019). 30 Joint press statement following the 5th Association Council meeting between the EU and Georgia // Council of the EU. 2019. March, 5. https://www.consil- ium.europa.eu/en/press/press-releases/2019/03/05/joint-press-statement-fol- lowing-the-5th-association-council-meeting-between-the-eu-and-georgia/ (дата обращения: 01.05.2019). 31 См., например, Joint Communication “Action Plan against Disinformation”. Brussels. 2018. December, 5. https://ec.europa.eu/commission/sites/beta-po- litical/files/eu-communication-disinformation-euco-05122018_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 278 32 Joint Staff Working Document. Eastern Partnership — Focusing on key pri- orities and deliverables. http://www.3dcftas.eu/system/tdf/near-eeas_joint_ swd_2016467_0.pdf?file=1&type=node&id=271&force= (дата обращения: 01.05.2019). 33 Systemic Response to Kremlin-Led Disinformation in the EaP countries Dis- cussed at the Disinformation Resilience Index Launch Event // EaP Civil So- ciety Forum. 2018. July, 18. https://eap-csf.eu/eap-csf-host-the-launch-event- of-the-disinformation-resilience-index/ (дата обращения: 01.05.2019). 34 European Parliament resolution on the implementation of the EU Asso- ciation Agreement with Moldova. Strasbourg. 2018. November, 14. https:// www.europarl.europa.eu/doceo/document/TA-8-2018-0458_EN. pdf (дата обращения: 01.05.2019). 35 Open Letter of European security experts to Federica Mogherini: Please start taking the Russian disinformation threat seriously! //  European values. htt- ps://www.europeanvalues.net/mogherini/ (дата обращения: 01.05.2019). 36 EUDEL Statement on Ukraine’s decision to block a number of Russia-based online services, including social media platforms in Ukraine. Strasbourg. 2017. May, 31  //  EEAS. https://eeas.europa.eu/delegations/ukraine/27199/ eudel-statement-ukraines-decision-block-number-russia-based-online-ser- vices-including-social_en (дата обращения: 01.05.2019). 37 European Parliament resolution of 12 March 2019 on the state of EU-Russia political relations. European Parliament. https://www.europarl.europa.eu/do- ceo/document/TA-8-2019-0157_EN.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 38 NATO and EU discuss defence against hybrid warfare // NATO. 2019. March, 14. https://www.nato.int/cps/en/natohq/news_164603.htm (дата обращения: 01.05.2019). 39 Среди таких ориентиров Стратегия кибербезопасности ЕС, Директива о  безопасности сетей и  информационных систем (NIS Directive), Компьютерная группа реагирования на чрезвычайные ситуации TC (EU CERT). 40 Joint Staff Working Document. Eastern Partnership — Focusing on key pri- orities and deliverables. http://www.3dcftas.eu/system/tdf/near-eeas_joint_ swd_2016467_0.pdf?file=1&type=node&id=271&force= (дата обращения: 01.05.2019). 41 Action Document for EU4Digital: Improving Cyber Resilience in the East- ern Partnership Countries. https://ec.europa.eu/neighbourhood-enlarge- ment/sites/near/files/c_2018_8184_f1_annex_en_v1_p1_1000418.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 42 Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign and Security Policy. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/top_stories/pdf/eugs_review_web.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 43 Из материалов интервью с представителем ЕСВС, 9 октября 2018 г. 279 44 Joint Communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Review of the European Neighbourhood Policy. http://eeas.europa.eu/archives/docs/ enp/documents/2015/151118_joint-communication_review-of-the-enp_ en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 45 Joint Report to the European Parliament, the Council, the European Econom- ic and Social Committee and the Committee of the Regions. On the Imple- mentation of the European Neighbourhood Policy Review. https://eur-lex.eu- ropa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52017JC0018&from=EN (дата обращения: 01.05.2019). — См. также: Joint Staff Working Document. Eastern Partnership — 20 Deliverables for 2020. Focusing on key priorities and tangible results. https://library.euneighbours.eu/sites/default/files/attach- ments/swd_2017_300_f1_joint_staff_working_paper_en_v5_p1_940530.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 46 Из материалов интервью с представителями Генерального директората по политике развития и  Европейской службы по внешним связям. Брюссель, октябрь 2018 г. 47 Agri-Food Trade Statistical Factsheet, European Union  — Georgia. https:// ec.europa.eu/agriculture/sites/agriculture/files/trade-analysis/statistics/out- side-eu/countries/agrifood-georgia_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 48 Moldova Trade Study Note 3. Competitiveness in Moldova’s Agricultural Sector. http://documents.worldbank.org/curated/en/778601467989461212/ pdf/103997-REPF-Moldova-Trade-Study-Competitiveness-in-Moldovas-Ag- ricultural-Sector.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 49 Ibid. 50 Путин: Согласован договор о  зоне свободной торговли в  СНГ. 2011. 18 октября // Взгляд: офиц. текст: по состоянию на 1 мая 2019 г. https:// vz.ru/news/2011/10/18/531454.html (дата обращения: 01.05.2019). 51 Лавров: Россия готова к консультациям с Украиной, Молдавией и Грузией. 2014. 28 июня. РИА Новости: офиц. текст: по состоянию на 1 мая 2019 г. https://ria.ru/20140628/1013940074.html (дата обращения: 01.05.2019). 52 The trilateral talks on DCFTA implementation. 2015. December, 21. Euro- pean Commission: офиц. текст: по состоянию на 1 мая 2019 г. http://trade. ec.europa.eu/doclib/docs/2015/december/tradoc_154126.pdf (дата обра- щения: 01.05.2019). 53 Концепция внешней политики Российской Федерации. Утверждена Указом Президента РФ № 640 от 30 ноября 2016 г: офиц. текст: по со- стоянию на 1  мая 2019  г. http://kremlin.ru/acts/bank/41451/page/2 (дата обращения: 01.05.2019). 54 Eastern Partnership Index 2017. Eastern Partnership Civil Society Forum, December 2018. https://eap-csf.eu/wp-content/uploads/EaP-Index-2017.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 280 55 Поставки российского газа в Молдавию прекратятся? // Deutsche Welle. 5.03.2018. https://p.dw.com/p/2tic4 (дата обращения: 01.05.2019). 56 Статистика поставок. Динамика реализации газа в  Европу //  Газ- пром-экспорт. http://www.gazpromexport.ru/statistics/ (дата обращения: 01.05.2019). 57 Lithuania given EU backing in nuclear plant dispute with Belarus // The Fi- nancial Times. 2017. November, 24. https://www.ft.com/content/1cd6dc70- d137-11e7-b781-794ce08b24dc (дата обращения: 01.05.2019). 58 Moldova Trade Study Note 3. Competitiveness in Moldova’s Agricultural Sector. http://documents.worldbank.org/curated/en/778601467989461212/ pdf/103997-REPF-Moldova-Trade-Study-Competitiveness-in-Moldovas-Ag- ricultural-Sector.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 59 External Trade of Georgia. Tbilisi, 2018. P. 17. 60 Personal remittances, received (% of GDP) // The World Bank. https://data. worldbank.org/indicator/bx.trf.pwkr.dt.gd.zs (дата обращения: 01.05.2019). 61 Migration Profile of the Republic of Moldova //  International Organization for migration. https://www.iom.md/migration-profile-republic-moldova (дата обращения: 01.05.2019). 62 Ibid. 63 Personal remittances, received (% of GDP) // The World Bank. https://data. worldbank.org/indicator/bx.trf.pwkr.dt.gd.zs (дата обращения: 01.05.2019). 64 Бюллетень о текущих тенденциях мировой экономики. 2017. № 21. http:// ac.gov.ru/files/publication/a/13563.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 65 EDB Integration Barometer — 2017. St. Petersburg, 2017. 66 Ibid. 67 См., например: О защитных мерах в торгово-экономических отношени- ях с  Украиной: постановление Правительства РФ от 18  апреля 2019  г. // Правительство РФ. http://government.ru/docs/36439/ (дата обращения: 01.05.2019). Глава 6 1 В качестве примера можно привести концепцию «полугражданского общества», понимаемого как некая переходная форма между тоталитар- ным и гражданским обществом [He Baogang, 2016]. 2 См., например: 关于变革迈向可持续和有复原力的社会的区域和次区域 观点 (Региональные и субрегиональные подходы к процессу преобразо- ваний в целях создания жизнеспособных и устойчивых к внешним потря- сениям обществ. https://www.unescap.org/sites/default/files/APFSD5_1C. pdf (дата обращения: 13.11.2018); 变革我们的世界：2030年可持续发 展议程 (Преобразование нашего мира: Повестка дня в  области устой- 281 чивого развития на период до 2030  г.). https://sustainabledevelopment. un.org/content/documents/94632030%20Agenda_Revised%20Chinese%20 translation.pdf (дата обращения: 07.11.2018). 3 欧洲外交和安全政策全球战略 (Глобальная стратегия ЕС). http://eeas. europa.eu/archives/docs/top_stories/pdf/eugs_zh_.pdf (дата обращения: 29.11.2018). 4 “中国的北极政策”白皮书 (Белая книга КНР по Арктике). http://www. scio.gov.cn/zfbps/32832/document/1618203/1618203.htm (дата обращения: 19.02.2019). 5 См., например: 恢复力：应对气候变化的新思路？民间组织案例 (Стрес- соустойчивость: Новые идеи по реагированию на изменение климата? Пример неправительственных организаций). http://www.oxfam.org.cn/up- loads/soft/20170105/1483614085.pdf (дата обращения: 23.05.2019). 6 Разумеется, не все официальные документы КНР, в которых речь идет о стрессоустойчивости, пользуются вариантом 韧性. Из этого правила существуют некоторые исключения (как, например, упомянутая выше «Белая книга КНР по Арктике»), которые подтверждают, что концепту- ализация стрессоустойчивости в официальном дискурсе Китае еще не завершена. Однако именно 韧性 является тем словом, к которому на на- стоящий момент при артикуляции стрессоустойчивости на официаль- ном уровне тяготеет КНР. 7 刘岩川 黎安友：中国的制度尚有韧性 (Лю Яньчуань: «Эндрю Нэтан: Китайский режим все еще стрессоустойчив». Интервью) //  CNPolitics. com. 2012. June, 25. http://cnpolitics.org/2012/06/andrew-nathan/ (дата об- ращения: 18.12.2018). 8 什么叫中国共产党的韧性 (Что называется стрессоустойчивостью КПК). http://theory.people.com.cn/n1/2017/0703/c40531-29377703.html (дата обращения: 03.12.2018). 9 中国共产党保持恒久韧性的奥秘 (Секрет поддержания долгосрочной стрессоустойчивости от КПК). http://theory.people.com.cn/n1/2018/1010/ c40531-30331466.html (дата обращения: 04.12.2018). 10 Ambassador Zhou Pingjian: “What Africa can expect from China’s annual two sessions” // Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China htt- ps://www.fmprc.gov.cn/mfa_eng/wjb_663304/zwjg_665342/zwbd_665378/ t1445935.shtml (дата обращения: 18.01.2019). 11 持续增强中国经济发展韧性 (Непрерывное укрепление стрессоустойчивости китайского экономического развития). http:// sn.people.com.cn/n2/2018/0702/c378311-31763966.html (дата обращения: 26.02.2019). 12 中国经济的韧性与潜能 (Стрессоустойчивость и  потенциал экономики Китая). http://www.gov.cn/xinwen/2018-11/12/content_5339437.htm (дата обращения: 02.03.2019). 282 13 Chinese investment seeks win-win progress // Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China. https://www.fmprc.gov.cn/mfa_eng/wjb_663304/ zwjg_665342/zwbd_665378/t1406889.shtml (дата обращения: 02.03.2019). 14 李克强概括中国经济三个突出特点：韧性强、潜力大、活力旺 (Ли Кэцян резюмировал три выдающиеся особенности китайской экономи- ки: усиление стрессоустойчивости, большой потенциал, яркая жизне- способность) //  The State Council of the People’s Republic of China. http:// www.gov.cn/guowuyuan/2017-09/12/content_5224597.htm (дата обращения: 19.10.2018). 15 政府工作报告（文字实录）– 2019年3月5日在第十三届全国人民代表大 会第二次会议上 (Отчет о  работе правительства (стенограмма высту- пления). Представлен на второй сессии Всекитайского съезда народных представителей тринадцатого созыва 5 марта 2019 г.). http://www.gov.cn/ guowuyuan/2019-03/05/content_5370734.htm (дата обращения: 08.03.2019). 16 中国经济韧性足 (Стрессоустойчивости китайской экономики доста- точно) // The State Council of the People’s Republic of China. http://www.gov. cn/shuju/2018-08/06/content_5311960.htm (дата обращения: 17.10.2018). 17 America and China are in a proper trade war //  The Economist. 2018. Sep- tember, 20. https://www.economist.com/finance-and-economics/2018/09/20/ america-and-china-are-in-a-proper-trade-war (дата обращения: 15.12.2018). 18 Remarks by Chinese Ambassador H. E. Sun Weidong at the launching cere- mony of China-Pakistan Economic Corridor information website // Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China. https://www.fmprc.gov. cn/mfa_eng/wjb_663304/zwjg_665342/zwbd_665378/t1425648.shtml (дата обращения: 23.01.2019). 19 APEC 财长会中方代表呼吁共同促进全球经济持续稳健增长 (Пред- ставитель Китая на встрече министров финансов АТЭС призвал к со- вместному стимулированию длительного устойчивого роста мировой экономики). http://news.cnstock.com/news,bwkx-201810-4285230.htm (да- та обращения: 21.02.2019). 20 中国经济有韧性有底气 (У китайской экономики есть и стрессоустойчи- вость, и уверенность). The State Council of the People’s Republic of China. http://www.gov.cn/xinwen/2018-10/20/content_5332829.htm (дата обраще- ния: 27.10.2018). 21 Assessment and prospect of China-Laos development cooperation. http:// en.siis.org.cn/UploadFiles/file/20170417/20170316_%E4%B8%AD%E5%9B %BD%E4%B8%8E%E8%80%81%E6%8C%9D%E5%8F%91%E5%B1%95%E 5%90%88%E4%BD%9C_%E8%8B%B1%E6%96%87%E7%89%88.pdf (дата обращения: 03.11.2018). 22 Speech by H. E. Ambassador Liu Xiaoming at the “Icebrakers” Chinese New Year Dinner // Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China. https://www.fmprc.gov.cn/mfa_eng/wjb_663304/zwjg_665342/zwbd_665378/ t1433233.shtml (дата обращения: 18.02.2019). 283 23 Remarks by Ambassador Cui Tiankai at the screening of documentary sur- vival in Shanghai and the reception in celebration of 25th anniversary of es- tablishment of the diplomatic relations between China and Israel // Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China. https://www.fmprc.gov. cn/mfa_eng/wjb_663304/zwjg_665342/zwbd_665378/t1429632.shtml (дата обращения: 19.02.2019). 24 Briefing by Ambassador Yang Yanyi on President Xi Jinping’s visit to the EU // Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China. https://www. fmprc.gov.cn/mfa_eng/wjb_663304/zwjg_665342/zwbd_665378/t1141919. shtml (дата обращения: 19.02.2019). 25 中印关系是全方位和有韧性的 — 刘劲松临时代办出席中印关系研讨会 侧记 (Китайско-индийские отношения, всеохватывающие и  стрессоу- стойчивые: заметки о выступлении поверенного в делах Лю Цзинсуна на семинаре по китайско-индийским отношениям) // Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China. https://www.fmprc. gov.cn/ce/cein/ chn/sgxw/t1377946.htm (дата обращения: 13.02.2019). 26 World Economic Outlook Database //  International Monetary Fund. 2018. https://www.imf.org/external/pubs/ft/weo/2018/02/weodata/index.aspx (дата обращения: 20.05.2019). 27 Ibid. 28 IMF lifts South Africa’s GDP forecast to 1.5 percent in 2018 // Reuters. 2019. April, 17. https://www.reuters.com/article/safrica-imf/imf-lifts-south-africas- gdp-forecast-to-1-5-percent-in-2018-idUSL8N1RU520 (дата обращения: 20.04.2019). 29 Национальные счета. Валовой внутренний продукт Российской Феде- рации 2011–2018 // Федеральная служба государственной статистики. http://www.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_main/rosstat/ru/statistics/ accounts/ (дата обращения: 20.05.2019). 30 См. подробнее: Fourth BRICS Summit  — Delhi Declaration. http:// brics2016.gov.in/upload/files/document/57566ddcc42a94th.pdf (дата обра- щения: 20.05.2019); Remarks of Ambassador Ernesto Araújo, Minister of Foreing Affairs of Brazil, in the Brazil Day at the U.S. Chamber of Com- merce — Washington, March 18, 2019 // Ministry of Foreign Affairs of Brazil. http://www.itamaraty.gov.br/en/speeches-articles-and-interviews/minister- of-foreign-affairs-speeches/20191-remarks-of-ambassador-ernesto-araujo- minister-of-foreing-affairs-of-brazil-in-the-brazil-day-at-the-u-s-chamber- of-commerce-washington-march-18-2019 (дата обращения: 21.05.2019). 31 См., например: 10th BRICS Summit  — Johannesburg Declaration //  Min- istry of Foreign Affairs of Brazil. 2018. July, 27. http://www.itamaraty.gov. br/en/press-releases/19237-10th-brics-summit-johannesburg-declaration- july-27-2018 (дата обращения: 20.05.2019); Joint Statement of the BRIC Countries’ Leaders at the 2nd BRIC Summit // Сайт Президента РФ. 2019. 15  октября. http://en.kremlin.ru/supplement/524/print (дата обращения: 284 20.05.2019); Sanya Declaration  — BRICS Leaders Meeting, Sanya, Hainan, China // Сайт Президента РФ. 2019. 11 апреля. http://en.kremlin.ru/sup- plement/907 (дата обращения: 20.05.2019). 32 Global Strategic Trends — Out to 2040 // Foresight for Development. http:// www.foresightfordevelopment.org/sobipro/54/1152-global-strategic-trends- out-to-2040 (дата обращения: 22.03.2019). 33 Norwegian Government’s High North Strategy // Ministry of Foreign Affairs. https://www.regjeringen.no/globalassets/upload/ud/vedlegg/strategien.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 34 New Building Blocks in the North: The Next Step in the Government’s High North Strategy // Ministry of Foreign Affairs of Norway. https://www.regjer- ingen.no/globalassets/upload/ud/vedlegg/nordomradene/new_building_ blocks _in_the_north.pdf (дата обращения: 24.03.2019). 35 Norway’s Arctic Policy: Creating value, Managing Resources, Confronting Climate Change and Fostering Knowledge //  Ministry of Foreign Affairs of Norway. https://www.regjeringen.no/globalassets/departementene/ud/ vedlegg/nord/nordkloden_en.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 36 Norway’s Arctic Strategy  — Between Geopolitics and Social Development //  Government of Norway. https://www.regjeringen.no/contentassets/fad- 46f0404e14b2a9b551  ca7359c1000/arctic-strategy.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 37 Arktis I en brydningstid. Folketinget. https://www.ft.dk/samling/20091/alm- del/NPA/bilag/18/827503.pdf (дата обращения: 22.03.2019). 38 Kingdom of Denmark Strategy for the Arctic 2011–2020 // Ministry of For- eign Affairs of Denmark. http://um.dk/en/foreign-policy/the-arctic/ (дата обращения: 20.03.2019). 39 Strategi for forskning og uddannelse vedrørende Arktis. https://ufm.dk/pub- likationer/2016/filer/fi_rapport_arktisk_strategi_web.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 40 Основы государственной политики РФ в Арктике на период до 2020 г. и дальнейшую перспективу // Российская газета. 2009. 30 марта. https:// rg.ru/2009/03/30/arktika-osnovy-dok.html (дата обращения: 12.04.2019). 41 Стратегия развития Арктической зоны РФ и обеспечения национальной безопасности на период до 2020 г. // Правительство РФ. 2013. 20 февраля. http://government.ru/info/18360/ (дата обращения: 28.03.2019). 42 Communication from the Commission to the European Parliament and the Council. The European Union and the Arctic. http://eeas.europa.eu/ archives/docs/arctic_region/docs/com_08_763_en.pdf (дата обращения: 30.03.2019). 43 Joint Communication to the European Parliament and the Council. http:// eeas.europa.eu/archives/docs/arctic_region/docs/join_2012_19.pdf (дата об- ращения: 03.04.2019). 285 44 Joint Communication to the European Parliament and the Council. An inte- grated European Union policy for the Arctic. http://eeas.europa.eu/archives/ docs/arctic_region/docs/160427_joint-communication-an-integrated-euro- pean-union-policy-for-the-arctic_en.pdf (дата обращения: 14.04.2019). 45 National Security Presidential Directive No. 66 — Arctic Region Policy. htt- ps://fas.org/irp/offdocs/nspd/nspd-66.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 46 National Strategy for the Arctic Region. https://obamawhitehouse.archives.gov/ sites/default/files/docs/nat_arctic_strategy.pdf (дата обращения: 24.03.2019). 47 Report to Congress on Strategy to Protect United States National Secu- rity Interests in the Arctic Region. https://dod.defense.gov/Portals/1/Docu- ments/pubs/2016-Arctic-Strategy-UNCLAS-cleared-for-release.pdf (дата обращения: 24.03.2019). 48 Canada’s Northern Strategy: Our North, Our Heritage, Our Future. https:// www.northernstrategy.gc.ca/cns/cns.pdf (дата обращения: 22.03.2019). 49 Statement on Canada’s Arctic Foreign Policy. http://publications.gc.ca/col- lections/collection_2017/amc-gac/FR5-111-2010-eng.pdf (дата обращения: 22.03.2019). 50 Sweden’s Strategy for the Arctic Region // Government of Sweden. 2011. Janu- ary, 1. https://www.government.se/information-material/2011/01/swedens- strategy-for-the-arctic-region-2011-2013/ (дата обращения: 20.03.2019). 51 Adapting to Change: the UK policy towards the Arctic // UK Government. 2013. October, 17. https://www.gov.uk/government/publications/adapting- to-change-uk-policy-towards-the-arctic (дата обращения: 26.03.2019). 52 Beyond the ice: UK policy towards the Arctic //  UK Government. 2018. April, 4. https://www.gov.uk/government/publications/beyond-the-ice-uk- policy-towards-the-arctic (дата обращения: 26.03.2019). 53 Guidelines of the German Arctic policy: Assume Responsibilities, Seize Op- portunities //  German Ministry of Foreign Affairs. https://www.bmel.de/ SharedDocs/Downloads/EN/International/Leitlinien-Arktispolitik.pdf?__ blob=publicationFile (дата обращения: 23.03.2019). 54 Arctic policy of the Republic of Korea. http://library.arcticportal.org/1902/1/ Arctic_Policy_of_the_Republic_of_Korea.pdf (дата обращения: 25.03.2019). 55 Japan’s Arctic Policy. The Japanese MOFA. 2015. October, 16. https://www8.cao. go.jp/ocean/english/arctic/pdf/japans_ap_e.pdf (дата обращения: 21.03.2019). 56 The Great Challenge of the Arctic. National Roadmap for the Arctic // Minis- try of Foreign Affairs of France. 2016. May, 14. https://www.diplomatie.gouv. fr/IMG/pdf/frna_-_eng_-interne_-_prepa_-_17-06-pm-bd-pdf_cle02695b. pdf (дата обращения: 24.03.2019). 57 China’s Arctic Policy //  The State Council Information Office of the Peo- ple’s Republic of China. 2018. January, 26. http://english.gov.cn/archive/ white_paper/2018/01/26/content_281476026660336.htm (дата обращения: 30.03.2019). 286 58 A Sustainable Europe for a Better World: A European Union Strategy for Sustainable Development. https://ec.europa.eu/regional_policy/ar- chive/innovation/pdf/library/strategy_sustdev_en.pdf (дата обращения: 11.04.2019). 59 Beyond the ice: UK policy towards the Arctic // UK Government. 2018. April, 4. https://www.gov.uk/government/publications/beyond-the-ice-uk-policy-to- wards-the-arctic (дата обращения: 26.03.2019). 60 Report to Congress on Strategy to Protect United States National Security In- terests in the Arctic Region. https://dod.defense.gov/Portals/1/Documents/ pubs/2016-Arctic-Strategy-UNCLAS-cleared-for-release.pdf (дата обраще- ния: 24.03.2019). 61 См. подробнее: Joint Communication to the European Parliament and the Council. An integrated European Union policy for the Arctic //  Eu- ropean External Affairs Service. 2016. April, 4. http://eeas.europa.eu/ archives/docs/arctic_region/docs/160427_joint-communication-an-inte- grated-european-union-policy-for-the-arctic_en.pdf (дата обращения: 15.03.2019) 62 См. подробнее: China’s Arctic Policy // The State Council Information Office of the People’s Republic of China. 2018. January, 26. http://english.gov.cn/archive/ white_paper/2018/01/26/content_281476026660336.htm (дата обращения: 30.03.2019). 63 The Great Challenge of the Arctic. National Roadmap for the Arctic // Minis- try of Foreign Affairs of France. 2016. May, 14. https://www.diplomatie.gouv. fr/IMG/pdf/frna_-_eng_-interne_-_prepa_-_17-06-pm-bd-pdf_cle02695b. pdf (дата обращения: 24.03.2019). 64 Climate risk and the Norwegian economy: Official Norwegian Reports NOU 2018. https://www.regjeringen.no/contentassets/c5119502a03145278c33b72d- 9060fbc9/en-gb/pdfs/nou201820180017000engpdfs.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 65 Ibid. 66 The Changing Arctic: Twelfth Report of the Session 2017–2019. https://pub- lications.parliament.uk/pa/cm201719/cmselect/cmenvaud/842/842.pdf (дата обращения: 25.03.2019). 67 Report to Congress on Strategy to Protect United States National Secu- rity Interests in the Arctic Region. https://dod.defense.gov/Portals/1/Docu- ments/pubs/2016-Arctic-Strategy-UNCLAS-cleared-for-release.pdf (дата обращения: 24.03.2019). 68 Strategi for forskning og uddannelse vedrørende Arktis. https://ufm.dk/pub- likationer/2016/filer/fi_rapport_arktisk_strategi_web.pdf (дата обращения: 20.03.2019). 69 Global Program // The Christensen Fund. https://www.christensenfund.org/ programs/global-program/ (дата обращения: 24.03.2019). 287 70 Sweden’s Strategy for the Arctic Region // Government of Sweden. 2011. Janu- ary, 1. https://www.government.se/information-material/2011/01/swedens- strategy-for-the-arctic-region-2011-2013/ (дата обращения: 20.03.2019). 71 Arctic Resilience Report Launched //  Arctic Council. 2016. November, 30. https://arctic-council.org/index.php/en/our-work2/8-news-and-events/432- arr-launch (дата обращения: 20.03.2019). 72 Sweden’s Strategy for the Arctic Region // Government of Sweden. 2011. Janu- ary, 1. https://www.government.se/information-material/2011/01/swedens- strategy-for-the-arctic-region-2011-2013/ (дата обращения: 20.03.2019). Глава 7 1 Глобальная стратегия Европейского cоюза по внешней политике и по- литике безопасности //  European Union External Action. 2016. 15  дека- бря. https://eeas.europa.eu/headquarters/headquarters-Homepage/27890/ node/27890_ru (дата обращения: 01.05.2019). 2 Сендайская рамочная программа по снижению риска бедствий на 2015– 2030 гг. // ООН. https://www.unisdr.org/files/43291_russiansendaiframewor kfordisasterri.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 3 Резолюция, принятая Генеральной Ассамблеей 25  сентября 2015  г., «Преобразование нашего мира: Повестка дня в  области устойчивого развития на период до 2030  года». https://www.unfpa.org/sites/default/ files/resource-pdf/Resolution_A_RES_70_1_RU.pdf (дата обращения: 30.03.2019); Резолюция, принятая Генеральной Ассамблеей 27  июля 2012  г., «Будущее, которого мы хотим». https://www.un.org/ga/search/ view_doc.asp?symbol=A/RES/66/288&Lang=R (дата обращения: 01.05.2019). 4 Парижское соглашение. https://unfccc.int/sites/default/files/russian_paris_ agreement.pdf (дата обращения: 01.05.2019). 5 Contest: The United Kingdom’s Strategy for Countering Terrorism // The Of- ficial Website of the UK Government. https://www.gov.uk/government/up- loads/system/uploads/attachment_data/file/97995/strategy-contest.pdf (дата обращения: 09.05.2019); French White Paper on Defense and National Se- curity of 2013 // The Official Website of the Ministry of the Armed Forces of France. 2013. April, 29. https://www.google.ru/url?sa=t&rct=j&q=&esrc=s&s ource=web&cd=1&ved=0ahUKEwiyutjDwMLVAhWEOhQKHYVKArUQF ggnMAA&url=http%3A%2F%2Fwww.defense.gouv.fr%2Fcontent%2Fdownl oad%2F215253%2F2394121%2Ffile%2FWhite%2520paper%2520on%2520d efense%2520%25202013.pdf&usg=AFQjCNHCpoexTwXXXr4ov8Hpm3pIZ u2LjA (дата обращения: 09.05.2019). 6 Дело о теракте в метро Санкт-Петербурга 3 апреля 2017 г. // РИА Но- вости. 2019. 2  апреля. https://ria.ru/20190402/1552296137.html (дата об- ращения: 09.05.2019). 288 7 Особенный город: Теракт в метро сплотил жителей Петербурга // Гос- новости. 2017. 4  апреля. http://gosnovosti.com/2017/04/теракт-в-метро- сплотил-жителей-петерб/ (дата обращения: 09.05.2019). 8 «Будем пить чай и гладить котов». Что показала реакция жителей Пе- тербурга на теракт //  Газета.Ru. 2017. 4  апреля. https://www.gazeta.ru/ comments/2017/04/04_e_10610537.shtml (дата обращения: 09.05.2019). 9 В метро Санкт-Петербурга произошел взрыв //  Парламентская газе- та. 2017. 3  апреля. https://www.pnp.ru/social/2017/04/03/v-metro-sankt- peterburga-proizoshyol-vzryv.html (дата обращения: 09.05.2019). 10 Взрыв в метро в Санкт-Петербурге. Прямая трансляция // BigPicture. ru. 2017. 3  апреля. https://bigpicture.ru/?p=883216 (дата обращения: 09.05.2019). 11 Социальные сети скорбят: питердержись //  Piter. TV. 2017. 4  апреля. https://piter.tv/event/Social_nie_seti_skorbyat/ (дата обращения: 09.05.2019). 12 Наземный транспорт Петербурга будет работать бесплатно до конца дня //  Интерфакс. 2017. 3  апреля. https://www.interfax.ru/russia/556642 (дата обращения: 09.05.2019). 13 Министерство энергетики. Деятельность. https://minenergo.gov.ru/node/ 987 (дата обращения: 09.05.2019). 14 Об иностранных инвестициях в Российской Федерации (с изменения- ми на 31 мая 2018 г.). Федеральный закон Российской Федерации. http:// docs.cntd.ru/document/901738493 (дата обращения: 09.05.2019). 15 Указ Президента Российской Федерации «Об утверждении Доктрины энергетической безопасности Российской Федерации». 2019. 13 мая // Официальный сайт Президента Российской Федерации. http://static. kremlin.ru/media/events/files/ru/rsskwUHzl25X6IijBy20Doj88faOQLN4. pdf (дата обращения: 14.05.2019). 16 Консолидированный бюджет Российской Федерации //  Официальный сайт Министерства финансов Российской Федерации. https://www.minfin. ru/ru/statistics/conbud/?id_65=93449&page_id=3863&popup=Y&area_ id=65 (дата обращения: 09.05.2019). 17 Документы, принятые лидерами «Группы восьми» по итогам сам- мита, Санкт-Петербург, Стрельна, 16  июня 2006  г. //  Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации. http:// www.mid.ru/mezdunarodnye-ekonomiceskie-forumy/-/asset_publisher/ MgP0QsN4ZAF2/content/id/397198 (дата обращения: 09.05.2019). 18 Указ Президента Российской Федерации от 15 мая 2009 г. № 549 «О Ко- миссии при Президенте Российской Федерации по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России». http:// www.garant.ru/hotlaw/federal/196402/ (дата обращения: 09.05.2019). 19 Доктрина информационной безопасности Российской Федерации (ут- верждена Указом Президента Российской Федерации от 5  декабря 289 2016  г.) //  Российская газета. 2016. 6  декабря. https://rg.ru/2016/12/06/ doktrina-infobezobasnost-site-dok.html (дата обращения: 09.05.2019). 20 Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации». http://www.consultant.ru/document/cons_doc_ LAW_61798/ (дата обращения: 09.05.2019). 21 Кодекс Российской Федерации об административных правонарушени- ях. http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_34661/ (дата обра- щения: 09.05.2019). 22 Концепция внешней политики Российской Федерации (утверждена Президентом Российской Федерации В. В. Путиным 30  ноября 2016  г.) // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Феде- рации. http://www.mid.ru/web/guest/foreign_policy/official_documents/-/ asset_publisher/CptICkB6BZ29/content/id/2542248 (дата обращения: 09.05.2019). 23 Доктрина информационной безопасности Российской Федерации (ут- верждена Указом Президента Российской Федерации от 5  декабря 2016 г.) // Российская газета. 2016. 6 дек. https://rg.ru/2016/12/06/doktrina- infobezobasnost-site-dok.html (дата обращения: 09.05.2019). 24 Inter-X: Resilience of the Internet Interconnection Ecosystem. Summary Report. ENISA. 2011. https://www.enisa.europa.eu/publications/interx-report (дата обращения: 20.06.2019). 25 Концепция противодействия терроризму в Российской Федерации (ут- верждено Президентом Российской Федерации Д. Медведевым 5  октя- бря 2009 г.) // Российская газета. 2009. 20 октября. https://rg.ru/2009/10/20/ zakon-dok.html (дата обращения: 19.07.2017). СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Алексеева Т. А. «Неолиберальное государство» в  контексте глобализации // Сравнительная политика. 2011. № 2. С. 44–56. https://doi.org/10.18611/2221- 3279-2011-2-2(4)-44-56. Байков А. Сравнительная интеграция. Практика и модели интеграции в за- рубежной Европе и Тихоокеанской Азии. М., 2012. Голованова Т. #домой. В Петербурге сработали социальные сети человечности //  РИА Новости. 2017. 4  апр. https://ria.ru/accents/20170404/1491463497. html (дата обращения: 19.06.2016). Гонтмахер Е. Как преодолеть отчуждение с Европой? // Сноб. 2018. https:// snob.ru/entry/167148 (дата обращения: 12.02.2019). Гудалов Н. Н., Тулупов Д. С. Семиотика стрессоустойчивости в международ- ных отношениях: многообразие академических и политических смыслов // Полития. 2018. № 1(88). C. 135–147. https://doi.org/10.30570/2078-5089- 2018-88-1-135-147. Игумнова Л. Образ нормативной силы Евросоюза в заявлениях Европейской внешнеполитической службы // Современная Европа. 2017. № 6. С. 81–93. Кавешников Н. Ю., Потемкина О. Ю. Россия и  Европейский союз: «холод- ное лето» 2007 года // Современная Европа. 2007. Вып. 3. С. 24–39. https:// mgimo.ru/files2/y11_2013/243404/4.22_kaveshnikov_potemkina.pdf (дата обращения: 28.03.2019). Кортунов А. Вернется ли Россия в  Европу? //  Российский совет по между- народным делам. Аналитика и  статьи. 2018. 17  авг. http://russiancouncil. ru/analytics-and-comments/analytics/vernetsya-li-rossiya-v-evropu/ (дата об- ращения: 12.02.2019). Кривохиж С. В. «Мягкая сила» и публичная дипломатия в теории и внешне- политической практике Китая // Вестник Санкт-Петербургского универ- ситета. Сер. 13. Востоковедение. Африканистика. 2012. Вып. 3. C. 103–113. https://cyberleninka.ru/article/n/myagkaya-sila-i-publichnaya-diplomatiya-v- teorii-i-vneshnepoliticheskoy-praktike-kitaya (дата обращения: 25.02.2019). Луман Н. Понятие риска // THESIS. 1994. Вып. 5. С. 135–160. Михайленко Е. Б. «Старый» и «новый» регионализм: теоретический дискурс. Екатеринбург, 2014. 291 Морозов В. Е. Россия и Другие. Идентичность и границы политического со- общества / под ред. И. Калинина. М., 2009. Най Дж. Гибкая власть. Как добиться успеха в мировой политике. М., 2006. Оганисян Л. Д. Стратегические культуры США и  ЕС в  средиземноморской политике // Современная Европа. 2017. № 3. С. 47–54. Павлова E. Б., Романова Т. А. Нормативная сила: теория и современная прак- тика России и ЕС // Полис. 2017. Вып. 1. C. 162–176. https://doi.org/10.17976/ jpps/2017.01.14. Павлова Е. Б., Гудалов Н. Н., Коцур Г. В. Концепция стрессоустойчивости в по- литической науке: на примере биополитических практик в  Российской Федерации // Политическая наука. 2018. № 1. C. 201–223. Павлова Е., Романова Т. «Постколониальный подход» во внешней политике Европейского союза (на примере отношений с Российской Федерацией) //  Современная Европа. 2018. №  6. С. 82‒92. http://dx.doi.org/10.15211/ soveurope620188292. Политическая культура постсоветских стран: экспертная рефлексия /  под ред. С. И. Каспэ. М., 2017. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из  хаоса. Новый диалог человека. М., 1986. Путин В. Новый интеграционный проект для Евразии — будущее, которое рождается сегодня // Известия. 2011. 3 окт. https://iz.ru/news/502761 (дата обращения: 01.05.2019). Романова Т. А. Категория «стрессоустойчивость» в Европейском союзе // Со- временная Европа. 2017. № 4. С. 17–28. Романова Т. А. Проблема взаимности в  отношениях России и  Европейско- го союза //  Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер.  6. 2013. Вып. 3. С. 134–141. Романова Т. А. Энергетический союз ЕС и его последствия для России // Энер- гетическая политика. 2016. № 6. С. 29–36. Романова Т. А., Павлова Е. Б. От гражданской (мягкой) и нормативной силы к  стрессоустойчивости (resilience): эволюция идейных основ внеш- ней деятельности Евросоюза //  Международные процессы. 2018. №  2. С. 73–90.  Рябчук М. Разновидности колониализма: о возможностях применения пост- колониальной методологии к изучению посткоммунистической Восточ- ной Европы // Политическая концептология. 2013. № 3. С. 116–125. Саид Э. В. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб., 2006. Саква Р. Единая Европа или никакой: деградация и многовекторность // Polis. Political Studies. 2017. No. 6. P. 8–24. https://doi.org/10.17976/jpps/2017.06.02. Сидоров Д. «Люди стали людьми». Как теракт в Петербурге сплотил россиян //  Лента. ру. 2017. 4  апр. https://lenta.ru/articles/2017/04/04/spb_humanity/ (дата обращения: 09.05.2019). Силина Т. Так за ценой мы постоим? //  Зеркало недели. 2010. №  33  (813). https://zn.ua/POLITICS/tak_za_tsenoy_my_postoim.html (дата обращения: 31.03.2019). 292 Трещенков Е. Ю. От восточных соседей к восточным партнерам. Республика Беларусь, Республика Молдова и  Украина в  фокусе политики соседства Европейского союза (2002–2012). СПб., 2013. Трещенков Е. Ю. Стрессоустойчивость в дискурсах Европейского союза // Рос- сия и  современный мир. 2019а. №  1. С. 223–241. https://doi.org/10.31249/ rsm/2019.01.15. Трещенков Е. Ю. Стрессоустойчивость (resilience) в дискурсах Европейского союза и  международных организаций //  Вестник международных орга- низаций: образование, наука, новая экономика. 2019б. Т. 14. № 1. С. 55–75. https://doi.org/10.17323/1996-7845-2019-01-04. Трещенков Е. Ю. Стрессоустойчивость в современных дискурсах управления // Власть. 2018. № 8. С. 24–31. https://doi.org/10.31171/vlast.v26i8.6041. Фуко М. Нужно защищать общество. М., 2005. Фуко М. Правительственность (идея государственного интереса и ее генезис) // Логос. 2003. Т. 39, № 4–5. С. 4–22. Фуко М. Рождение биополитики. Курс лекций, прочитанный в  Коллеж де Франс в 1978–1979 учебном году. СПб., 2010. Шаповалов А. Комиссар ЕС поставил Украину перед выбором //  Коммер- сантъ. 2003. 13 сент. С. 5. Шефчович М. Карт-Бланш. ЕС по-прежнему хочет покупать газ в  России. Евросоюз верит в  силу диалога //  Независимая газета. 2016. 25  нояб. http://www.ng.ru/world/2016-11-25/8_6869_es.html (дата обращения: 28.02.2019). Юлкин М. А. Парижское соглашение: трудности перевода  //  Независимая газета. 2018. 20  марта. http://www.ng.ru/ng_energiya/2018-03-20/12_7193_ climat.html (дата обращения: 25.05.2019). Aaltola M. The Pandemic Staging-Grounds of Resilience: how Pandemic Scares Promote the Production of Prepared Societies // Contesting Security: Strategies and logics (PRIO New Security Studies) / ed. by T. Balzacq. Abingdon, 2015. P. 205–219. Aggestam L. Introduction: ethical power Europe? //  International Affairs. 2008. Vol. 84, no. 1. P. 1–11. https://doi.org/10.1111/j.1468-2346.2008.00685.x. Al Doyaili S., Freytag А., Drape P. IBSA: Fading out or Forging a Common Vision? //  South African Journal of International Affairs. 2015. Vol. 20, no.  2. P. 297– 310. https://doi.org/10.1080/10220461.2013.811340. Alemanno A. How to Counter Fake News? A Taxonomy of Anti-fake News Ap- proaches //  European Journal of Risk Regulation. 2018. Vol. 9, no.  1. P. 1–5. https://doi.org/10.1017/err.2018.12. Anderson B. What Kind of Thing Is Resilience? // Politics. 2015. Vol. 35, no. 1. P. 60– 66. https://doi.org/10.1111/1467-9256.12079. Ansip A. Cybercrime: Naming Names, Protecting our Democracies //  European Commission. 2018. October, 18. https://ec.europa.eu/commission/commis- sioners/2014-2019/ansip/blog/cybercrime-naming-names-protecting-our-de- mocracies_en (дата обращения: 20.03.2019). 293 Appel H., Orenstein M. Why did Neoliberalism Triumph and Endure in the Post- Communist World? //  Comparative Politics. 2016. Vol. 48, no.  3. P. 313–331. https://doi.org/10.5129/001041516818254419. Armijo L. E., Burges S. W. Brazil, the Entrepreneurial and Democratic BRIC // Pol- ity. 2010. Vol. 42, no. 1. P. 14–37. https://doi.org/10.1057/pol.2009.15. Baade B. Fake News and International Law //  European Journal of International Law. 2018. Vol. 29, no. 4. P. 1357–1376. https://doi.org/10.1093/ejil/chy071. Bahadur A. V., Ibrahim M., Tanner T. The Resilience Renaissance? Unpacking of Resilience for Tackling Climate Change and Disasters //  Strengthening Cli- mate Resilience Discussion Paper. 2010. Vol. 1. https://www.gov.uk/dfid-re- search-outputs/the-resilience-renaissance-unpacking-of-resilience-for-tack- ling-climate-change-and-disasters-scr-discussion-paper-1  (дата обращения: 12.08.2018). Bakker Y. W., Koning de J., Tatenhove van J. Resilience and Social Capital: the En- gagement of Fisheries Communities in Marine Spatial Planning //  Marine Policy. 2019. Vol. 99. P. 132–139. https://doi.org/10.1016/j.marpol.2018.09.032. Balducci G. The Limits of Normative Power Europe in Asia: The Case of Hu- man Rights in China //  East Asia. 2010. Vol. 27, no.  1. P. 35–55. https://doi. org/10.1007/s12140-009-9090-3. Bargaoanu A., Radu L. Fake News or Disinformation 2.0? Some Insights into Ro- manians’ Digital Behaviour //  Romanian Journal of European Affairs. 2018. Vol. 18, no.  1. P. 24–38. http://rjea.ier.ro/sites/rjea.ier.ro/files/articole/RJEA_ vol.18_no.1_June2018_art.2.pdf (дата обращения: 22.02.2019). Barlow J. P. A Declaration of the Independence of Cyberspace // Electronic Frontier Foundation. 2006. https://www.eff.org/ru/cyberspace-independence (дата об- ращения: 20.03.2019). Barrinha A. Virtual Neighbors: Russia and the EU in Cyberspace? // Insight Turkey. 2018. Vol. 20, no. 3. P. 29–41. https://doi.org/10.25253/99.2018203.02. Beri R. IBSA Dialogue Forum: An Assessment // Strategic Analysis. 2008. Vol. 32, no. 5. P. 809–831. https://doi.org/10.1080/09700160802309175. Bialasiewicz L. Off-shoring and Out-sourcing the Borders of EUrope: Libya and EU Border Work in the Mediterranean // Geopolitics. 2012. Vol. 17, no. 4. P. 843– 866. https://doi.org/10.1080/14650045.2012.660579. Bicchi F. ‘Our Size Fits all’: Normative Power. Europe and the Mediterranean //  Journal of European Public Policy. 2006. Vol. 13, no.  2. P. 286–303. https:// doi.org/10.1080/13501760500451733. Bielecki J. Energy Security: Is the Wolf at the Door? // The Quarterly Review of Eco- nomics and Finance. 2002. Vol. 42, no.  2. P. 235–250. https://doi.org/10.1016/ S1062-9769(02)00137-0. Bourbeau P. A Genealogy of Resilience // International Political Sociology. 2018. Vol. 12, no. 1. P. 19–35. https://doi.org/10.1093/ips/olx026. Bourbeau P. Resilience and International Politics: Premises, Debates, Agenda //  International Studies Review. 2015. Vol. 17, no.  3. P. 374–395. https://doi. org/10.1111/misr.12226. 294 Bracke S. Is the Subaltern Resilient? Notes on Agency and Neoliberal Subjects // Cultural Studies. 2016. Vol. 30, no. 5. P. 839–855. https://doi.org/10.1080/095 02386.2016.1168115. Brand F. S., Jax K. Focusing the Meaning(s) of Resilience: Resilience as a Descriptive Concept and a Boundary Object // Ecology and Society. 2007. Vol. 12, no. 1. http:// www.ecologyandsociety.org/vol12/iss1/art23/ (дата обращения: 25.03.2019). Brassett J., Croft S., Vaughan-Williams N. Introduction: an Agenda for Resilience Research in Politics and International Relations // Politics. 2013. Vol. 33, no. 4. P. 221–228. https://doi.org/10.1111/1467-9256.12032. Brassett J., Vaughan-Williams N. Security and the Performative Politics of Resil- ience: Critical Infrastructure Protection and Humanitarian Emergency Pre- paredness //  Security Dialogue. 2015. Vol. 46, no.  1. P. 32–50. https://doi. org/10.1177/0967010614555943. Bull H. Civilian Power Europe: A Contradiction in Terms? // The European Com- munity: Past, Present and Future / ed. by L. Tsoukalis. Oxford, 1983. P. 150– 157. Burges S. Mistaking Brazil for a Middle Power // Journal of Iberian and Latin Amer- ican Research. 2013. Vol. 19, no. 2. P. 286–302. https://doi.org/10.1080/132602 19.2013.853358. Burkhardt J. M. Combating Fake News in the Digital Age //  Library Technology Reports. Vol. 53, no. 8. Chicago, 2017. Burman E. (Re)sourcing the Character and Resilience Manifesto: Suppressions and Slip- pages of (Re)presentation and Selective Affectivities // Sociological Research On- line. 2018. Vol. 23, no. 2. P. 416–437. https://doi.org/10.1177/1360780418769671. Buzan B., Waever O., Wilde de J. Security: A New Framework for Analysis. Boulder, 1998. Cai Yongshun. Power Structure and Regime Resilience: Contentious Politics in Chi- na // British Journal of Political Science. 2008. Vol. 38, no. 3. P. 411–432. https:// doi.org/10.1017/S0007123408000215. Carpenter S., Walker B., Anderies J. M., Abel N. From Metaphor to Measurement: Resilience of What to What //  Ecosystems. 2001. Vol. 4, no.  8. P. 765–781. https://doi.org/10.1007/s10021-001-0045-9. Casier T. The EU–Russia Strategic Partnership: Challenging the Normative Argu- ment // Europe-Asia Studies. 2013. Vol. 65, no. 7. P. 1377–1395. https://doi.org/ 10.1080/09668136.2013.824137. Casier T. The Rise of Energy to the Top of the EU-Russia Agenda: From Inter- dependence to Dependence? //  Geopolitics. 2011. Vol. 16, no.  3. P. 536–552. https://doi.org/10.1080/14650045.2011.520862. Catalano S. L., Graziano P. R. Europeanization as a Democratization Tool? The Case of Morocco // Mediterranean Politics. 2016. Vol. 21, no. 3. P. 364–386. https:// doi.org/10.1080/13629395.2015.1129778. Chakrabarty D. Provincializing Europe: Postcolonial Thought and Historical Dif- ference. Princeton, 2000. Chandler D. Resilience: the Governance of Complexity. Abingdon; New York, 2014. 295 Chandler D., Reid J. The Neoliberal Subject: Resilience, Adaptation and Vulnerabil- ity. London, 2016. Christou G. Cybersecurity in the European Union: Resilience and adaptability in governance policy. Basingstoke, 2016. Clingendael International Energy Programme, Study on Energy Supply Security and Geopolitics, Final Report. The Hague, 2004. Coaffee J., Fussey P. Constructing resilience through security and surveillance: The politics, practices and tensions of security-driven resilience // Security Dialogue. 2015. Vol. 46, no. 1. P. 86–105. https://doi.org/10.1177/0967010614557884. Connolly J. J. T. From Systems Thinking to Systemic Action: Social Vulnerability and the Institutional Challenge of Urban Resilience //  City & Community. 2018. Vol. 17, no. 1. P. 8–11. https://doi.org/10.1111/cico.12282. Contipelli E. Where will BRICS go next? Considerations on state and constitution in a comparative perspective // The Comparative and International Law Journal of Southern Africa. 2016. Vol. 49, no.  3. P. 409–427. https://www.researchgate. net/publication/326534419_Where_will_BRICS_go_next_Considerations_ on_state_and_constitution_in_a_comparative_perspective (дата обращения: 17.03.2019). Cooper A., Flemes D. Foreign Policy Strategies of Emerging Powers in a Multipolar World: an introductory review // Third World Quarterly. 2013. Vol. 34, no. 6. P. 943–964. https://doi.org/10.1080/01436597.2013.802501. Cooper R. The Breaking of Nations: Order and Chaos in the Twenty-First Century. London, 2003. Cornish P., Lindley-French J., Yorke C. Strategic Communications and National Strategy. A Chatham House Report. Chatham house, 2011. https://www. chathamhouse.org/sites/default/files/public/Research/International%20Secu- rity/r0911stratcomms.pdf (дата обращения: 10.07.2018). Correljé A., Linde van der С. Energy Supply Security and Geopolitics: A Euro- pean Perspective // Energy Policy. 2006. Vol. 34, no. 5. P. 532–543. https://doi. org/10.1016/j.enpol.2005.11.008. Davoudi S. Just Resilience // City & Community. 2018. Vol. 17, no. 1. P. 3–7. https:// doi.org/10.1111/cico.12281. Deibert R. J. The geopolitics of internet control Censorship, sovereignty, and cyber- space // Routledge Handbook of Internet Politics / A. Chadwick, P. N. Howard (eds). London, 2009. P. 323–337. Del Sarto R. A. Normative Empire Europe: The European Union, its Borderlands, and the ‘Arab Spring’ //  Journal of Common Market Studies. 2016. Vol. 54, no. 2. P. 215–232. https://doi.org/10.1111/jcms.12282. Demchak C. C. Uncivil and Post-Western Cyber Westphalia: Changing interstate power relations of the cybered age // The Cyber Defense Review. 2016. Vol. 1, no. 1. P. 49–74. Diez T. Normative Power as Hegemony // Cooperation and Conflict. 2013. Vol. 48, no. 2. P. 194–210. https://doi.org/10.1177/0010836713485387. Dorf M. C., Tarrow S. G. Stings and Scams: Fake News, the First Amendment, and the New Activist Journalism // University of Pennsylvania Journal of Constitu- 296 tional Law. 2017. Vol. 20, no. 1. P. 1–31. https://scholarship.law.upenn.edu/jcl/ vol20/iss1/1 (дата обращения: 17.03.2019). Duchêne F. Europe’s Role in World Peace // Europe Tomorrow: Sixteen Europeans Look Ahead / ed. by R. Mayne. London, 1972. P. 32–47. Duchêne F. The European Community and the Uncertainties of Interdependence // A Nation Writ Large? Foreign-Policy Problems before the European Com- munity / M. Kohnstamm, W. Hager (eds). London, 1973. P. 1–21. Duffield M. R. Challenging Environments: Danger, Resilience, and the Aid In- dustry //  Security Dialogue. 2012. Vol. 43, no.  5. P. 475–492. https://doi. org/10.1177/0967010612457975. Dunn Cavelty M. Europe’s cyber-power //  European Politics and Society. 2018. Vol. 19, no. 3. P. 304–320. https://doi.org/10.1080/23745118.2018.1430718. Dunn Cavelty M., Brunner M. E. Introduction: Information, power, and security — an outline of debates and implications // Power and security in the informa- tion age: Investigating the role of the state in cyberspace /  M. Dunn Cavelty, V. Mauer, S. F. Krishna-Hensel (eds). Aldershot, 2007. P. 1–18. Dunn Cavelty M., Kaufmann M., Søby Kristensen K. Resilience and (in) security: Practices, subjects, temporalities //  Security Dialogue. 2015. Vol. 46, no.  1. P. 3–14. https://doi.org/10.1177/0967010614559637. Dutton W. H., Peltu М. The new politics of the internet Multi-stakeholder policy- making and the internet technocracy // Routledge Handbook of Internet Poli- tics / A. Chadwick, P. N. Howard (eds). London, 2009. P. 384–401. Dvorakova A. Contextual identity experiencing facilitates resilience in Native American academics // The Social Science Journal. 2018. Vol. 55, no. 3. P. 346– 358. https://doi.org/10.1016/j.soscij.2017.12.001. Dworkin G. Paternalism //  The Monist. 1972. Vol. 56, no.  1. P. 64–84. https://doi. org/10.5840/monist197256119. Ensor J., Forrester J., Matin N. Bringing rights into resilience: revealing complexities of climate risks and social conflict // Disasters. 2018. Vol. 42, suppl. 2. P. S287– S305. https://doi.org/10.1111/disa.12304. Epstein D. New Development? The BRICS Bank and the International System // Harvard International Review. 2014/2015. Vol. 36, no. 2. Р. 12–13. Errico d’ M., Grazioli F., Pietrelli R. Cross‐country Evidence of the Relationship Be- tween Resilience and the Subjective Perception of Well‐being and Social Inclu- sion: Evidence from the Regions of Matam (Senegal) and the Triangle of Hope (Mauritania) //  Journal of International Development. 2018. Vol. 30, no.  8. P. 1339–1368. https://doi.org/10.1002/jid.3335. Exner-Pirot H. What is the Arctic a case of? The Arctic as a regional environmental security complex and the implications for policy // Polar Journal. 2013. Vol. 3, no. 1. P. 120–135. https://doi.org/10.1080/2154896X. 2013.766006. Fawcett L. MENA and the EU: contrasting approaches to region, power and or- der in a shared neighbourhood // Contemporary Politics. 2018. Vol. 24, no. 1. P. 65–80. https://doi.org/10.1080/13569775.2017.1408172. 297 Finon D., Locatelli C. Russian and European Gas Interdependence: Could Con- tractual Trade Channel Geopolitics? // Energy Policy. 2008. Vol. 36. P. 423–442. https://doi.org/10.1016/j.enpol.2007.08.038. Fitzgerald A. Querying the Resilient Local Authority: the Question of ‘Resilience for whom?’ // Local Government Studies. 2018. Vol 44, no. 6. P. 788–806. https://doi. org/10.1080/03003930.2018.1473767. Flemes D. Brazilian Foreign Policy in the Changing World Order //  South Afri- can Journal of International Affairs. 2009. Vol. 16, no. 2. Р. 161–182. https://doi. org/10.1080/10220460903265840. Folke C. Resilience: the Emergence of a Perspective for Social-Ecological System Analyses //  Global Environmental Change. 2006. Vol. 16, no.  3. P. 253–267. https://doi.org/10.1016/j.gloenvcha.2006.04.002. Fox S., El-Thalji I., Altarazi S. A. Good Intentions with Limited Outcomes: Three Limitations of Trying to Reduce Mass Migration with Industrial Thinking // Technology in Society. 2017. Vol. 50. P. 31–32. https://doi.org/10.1016/j.tech- soc.2017.04.002. Gilley B. The Limits of Authoritarian Resilience //  Journal of Democracy. 2003. Vol. 14, no. 1. P. 18–26. https://doi.org/10.1353/jod.2003.0008. Goldthau A., Sitter N. A Liberal Actor in a Realist World? The Commission and the External Dimension of the Single Market for Energy // Journal of European Public Policy. 2014. Vol. 21, no. 10. P. 1452–1472. https://doi.org/10.1080/1350 1763.2014.912251. Goldthau A., Witte J. M. Global Energy Governance: the New Rules of the Game. Washington, 2010. Grävingholt J. Launching Decentralisation Reforms to Enhance State Resilience // OECD Seminar Implementing Decentralisation and Deconcentration Re- forms in Ukraine. Kyiv, 2017. https://www.oecd.org/regional/regional-policy/ Launching-decentralisation-reforms.pdf (дата обращения: 30.03.2019). Haas P. Introduction: Epistemic Communities and International Policy Coordi- nation //  International Organization. 1992. Vol. 46, no.  1. P. 1–35. https://doi. org/10.1017/S0020818300001442. Haciyakupoglu G., Hui J. Y., Suguna V. S., Leong D., Rahman M. F. B. A. Counter- ing Fake News: A Survey of Recent Global Initiatives // RSIS Policy Report. 2018. https://www.rsis.edu.sg/rsis-publication/cens/countering-fake-news- a-survey-of-recent-global-initiatives/#.XJogsygzZPa (дата обращения: 12.03.2019). Hayek F. A. The Fatal Conceit: The Errors of Socialis. London, 1988. Vol. 1. Hafner M. The Southern Gas Corridor and the EU Gas Security of Supply: What’s Next? //  NATURAL GAS NEWS. 2015. March, 28. https://www.naturalgas- world.com/southern-gas-corridor-and-eu-gas-security-of-supply-22688  (дата обращения: 20.04.2019). Harpaz G., Shamis A. Normative Power Europe and the State of Israel: An Ille- gitimate EUtopia? // Journal of Common Market Studies. 2010. Vol. 48, no. 3. P. 579–616. https://doi.org/10.1111/j.1468-5965.2010.02065.x. 298 Haug K., Reid J. Interview Julian Reid on Foucault — Applying his Work on War, Resilience, Imagination, and Political Subjectivity //  Foucault Studies. 2017. Nо. 22. P. 254–262. http://dx.doi.org/10.22439/fs.v0i0.5253. Haukkala H. The European Union as a Regional Normative Hegemon: the Case of European Neighbourhood Policy // Europe-Asia Studies. 2008. Vol. 60, no. 9. P. 1601–1622. https://doi.org/10.1080/09668130802362342. He Baogang. The democratic Implications of Civil Society in China. New York, 2016. Heath-Kelly C. Resilience and Disaster Sites: the Disastrous Temporality of the “Recovery-to-Come” //  The Routledge Handbook of International Resilience / D. Chandler, J. Coaffee (eds). London, 2017. P. 307–318. Henshaw A. S. Fostering Resilience in a Changing Sea Ice Context: a Grant Maker’s Perspective // Polar Geography. 2013. Vol. 36, no. 1–2. P. 126–141. https://doi. org/10.1080/1088937X. 2012.724460. Hess S. From the Arab Spring to the Chinese Winter: the Institutional Sources of Authoritarian Vulnerability and Resilience in Egypt, Tunisia, and China // In- ternational Political Science Review. 2013. Vol. 34, no. 3. P. 254–272. https://doi. org/10.1177/0192512112460258. Hickman P. A Flawed Construct? Understanding and Unpicking the Concept of Re- silience in the Context of Economic Hardship // Social Policy & Society. 2018. Vol. 17, no. 3. P. 409–424. https://doi.org/10.1017/S1474746417000227. Hill C. Cheques and Balances: The European Union’s Soft Power Strategy //  Soft Power and US Foreign Policy: Theoretical, Historical and Contemporary Per- spectives / I. Parmar, M. Cox (eds). London, 2010. P. 182–199. Holling C. S. Resilience and Stability of Ecological Systems //  Annual Review of Ecology and Systematics. 1973. Vol. 4, no.  1. P. 1–23. https://doi.org/10.1146/ annurev.es.04.110173.000245. Holling C. S., Gunderson L. H. Resilience and Adaptive Cycles //  Panarchy: Un- derstanding Transformations in Human and Natural Systems /  C. S. Holling, L. H. Gunderson (eds). Washington, 2002. P. 25–63. Hong Euny. Resilience in Paris // Los Angeles Times. 2015. November, 13. http:// www.latimes.com/opinion/op-ed/la-oe-resilience-in-paris-20151113-story. html (дата обращения: 09.05.2019). Horký-Hlucháň O., Kratochvíl P. “Nothing Is Imposed in This Policy!”: The Con- struction and Constriction of the European Neighbourhood //  Alterna- tives: Global, Local, Political. 2014. Vol. 39, no.  4. P. 252–270. https://doi. org/10.1177/0304375415574453. Hornborg A. Resilience, Power and Money: Limitations and Prospects of Systems Ecology in Envisaging a Sustainable World Economy // The Routledge Hand- book of International Resilience / D. Chandler, J. Coaffee (eds). London, 2017. P. 147–159. Hundley A. C. Fake News and the First Amendment: how False Political Speech Kills the Marketplace of Ideas // Tulane Law Review. 2017. Vol. 92, no. 2. P. 497–518. https://www.tulanelawreview.org/pub/fake-news-and-the-first-amendment- how-false-political-speech-kills-the-marketplace-of-ideas (дата обращения: 17.03.2019). 299 Hübner D. Europe-Central Asia — on the way to cooperation and understanding? // Plenary Session of the Europe-Central Asia Forum. 2005. December, 14. http:// europa.eu/rapid/press-release_SPEECH-05-798_en.pdf (дата обращения: 09.05.2019). Hyde-Price A. ‘Normative’ Power Europe: a Realist Critique //  Journal of Eu- ropean Public Policy. 2006. Vol. 13, no.  2. P. 217–234. https://doi.org/10. 1080/13501760500451634. Ikenberry J. The end of Liberal International Order? // International Affairs. 2018. Vol. 94, no. 1. P. 7–23. https://doi.org/10.1093/ia/iix241. Izdebski A., Mordechai L., White S. The Social Burden of Resilience: A Historical Perspective //  Human Ecology. 2018. Vol. 46, no.  3. P. 291–303. https://doi. org/10.1007/s10745-018-0002-2. Johnson J. L., Zanotti L., Ma Zhao, Yu D. J., Johnson D. R., Kirkham A., Caroth- ers C. Interplays of Sustainability, Resilience, Adaptation and Transformation //  Handbook of Sustainability and Social Science Research /  W. Leal Filho, R. W. Marans, J. Callewaert (eds). Cham, 2018. P. 3–25. Joseph J. Governing through Failure and Denial: The New Resilience Agenda // Millennium: Journal of International Studies. 2016. Vol. 44, iss. 3. P. 370–390. https://doi.org/10.1177/0305829816638166. Joseph J. Resilience as Embedded Neoliberalism: a Governmentality Approach //  Resilience. 2013а. Vol. 1, no.  1. P. 38–52. https://doi.org/10.1080/21693293. 2013.765741. Joseph J. Resilience in UK and French Security Strategy: An Anglo-Saxon Bias? //  Politics. 2013b. Vol. 33, no.  4. P. 253–264. https://doi.org/10.1111/1467- 9256.12010. Joseph J. Resilience, Governmentality and Neoliberalism // The Routledge Hand- book of International Resilience / D. Chandler, J. Coaffee (eds). London; New York, 2017. P. 159–168. Joseph J. The EU in the Horn of Africa: Building Resilience as a Distant Form of Governance // Journal of Common Market Studies. 2014. Vol. 52, no. 2. P. 285– 301. https://doi.org/10.1111/jcms.12085. Joseph J., Juncos A. Resilience as an Emergent European Project? The EU’s Place in the Resilience Turn // Journal of Common Market Studies. 2019. Vol. 57, no. 5. Р. 995–1012. https://doi.org/10.1111/jcms.12881. Juncos A. E. Resilience as the New EU Foreign Policy Paradigm: a Pragmatist Turn? // European security. 2017. Vol. 26, no. 1. P. 1–18. https://doi.org/10.1080/0966 2839.2016.1247809. Juncos A. E. Resilience in Peacebuilding: Contesting Uncertainty, Ambiguity, and Complexity // Contemporary Security Policy. 2018. Vol. 39, no. 4. P. 559–574. https://doi.org/10.1080/13523260.2018.1491742. Kacowicz A. M. Regional Governance and Global Governance: Links and Explana- tions // Global Governance. 2018. Nо. 24. P. 61–79. Kavalski E. The Struggle for Recognition of Normative Powers: Normative Power Europe and Normative Power China in Context // Cooperation and Conflict. 2013. Vol. 48, no. 2. P. 247–267. https://doi.org/10.1177/0010836713485386. 300 Keohane R. O. Governance in the Partially Globalised World // American Political Science Review. 2001. Vol. 95, no. 1. P. 1–13. Keohane R. O., Nye J. S. Power and Interdependence: World Politics in Transition. Boston, 1977. Keohane R. O., Nye J. S. Transgovernmental Relations and International Or- ganizations //  World Politics. 1974. Vol. 27, no.  1. P. 39–62. https://doi. org/10.2307/2009925. Klare M. Rising Powers, Shrinking Planet: The New Geopolitics of Energy. New York, 2008. Klein D., Wueller J. Fake News: a Legal Perspective // Journal of Internet Law. 2017. Vol. 20, no. 10. P. 1–13. https://ssrn.com/abstract=2958790 (дата обращения: 17.03.2019). Korosteleva E. A. Paradigmatic or Critical? Resilience as a New Turn in EU govern- ance for the Neighbourhood // Journal of International Relations and Develop- ment. 2018. P. 1–19. https://doi.org/10.1057/s41268-018-0155-z. Krüger M. Building Instead of Imposing Resilience: Revisiting the Relationship Be- tween Resilience and the State // International Political Sociology. 2019. Vol. 13, no. 1. P. 53–67. https://doi.org/10.1093/ips/oly025. Kuzemko C. Ideas, Power and Change: Explaining EU — Russia Energy Relations // Journal of European Public Policy. 2014. Vol. 21, no. 1. P. 58–75. https://doi. org/10.1080/13501763.2013.835062. Laclau E., Mouffe C. Hegemony and Socialist Strategy: Towards a Radical Demo- cratic Politics. London, 1985. Laidi Z. The Unintended Consequences of European Power //  Cahier Europeen. 2007. Nо. 5. P. 1–24. Langan M. Normative Power Europe and the Moral Economy of Africa — EU Ties: A Conceptual Reorientation of ‘Normative Power’ // New Political Economy. 2012. Vol. 17, no. 3. P. 243–270. https://doi.org/10.1080/13563467.2011.562975. Lannon E. Extending the Geographical Scope of the ENP? The Neighbours of the EU’s Neighbours // Euromed Survey of Experts and Actors. 6th ed. Barcelona, 2016. P. 26–32. Laufer A., Little T., Russell J., Maas B. Becoming a Project Leader: Blending Plan- ning, Agility, Resilience, and Collaboration to Deliver Successful Projects. Cham, 2018. Lavenex S. EU external governance in ‘wider Europe’ // Journal of European Public Policy. 2004. Vol. 11, no. 4. P. 680–700. https://doi.org/10.1080/1350176042000 248098. Lazer D. M. J., Baum M. A., Benkler Y., Berinsky A. J., Greenhill K. M., Menczer F., Metzger M. J., Nyhan B., Pennycook G., Rothschild D., Schudson M., Sloman S. А., Sunstein C. R., Thorson E. A., Watts D. J., Zittrain J. L. The Science of Fake News // Science. 2018. Vol. 359, no. 6380. P. 1094–1096. https://doi.org/10.1126/sci- ence.aao2998. Leichenko R. Climate Change and Urban Resilience // Current Opinion in Environ- mental Sustainability. 2011. Vol. 3, no. 3. P. 164–168. https://doi.org/10.1016/j. cosust.2010.12.014. 301 Levi L. Real Fake News and Fake Fake News // First Amendment Law Review. 2018. Vol. 16. P. 223–327. https://repository.law.miami.edu/fac_articles/581/ (дата обращения: 17.03.2019). Li Cheng. The end of the CCP’s Resilient Authoritarianism? A Tripartite Assessment of Shifting Power in China // The China Quarterly. 2012. Vol. 211. P. 595–623. https://doi.org/10.1017/S0305741012000902. Li Haibin, Bottrell D., Armstrong D. Understanding the Pathways to Resilience: Voices from Chinese Adolescents // YOUNG. 2018. Vol. 26, no. 2. P. 126–144. https://doi.org/10.1177/1103308817711532. Liebenberg L., Moore J. C. A Social Ecological Measure of Resilience for Adults: The RRC-ARM // Social Indicators Research. 2018. Vol. 136, no. 1. P. 1–19. https:// doi.org/10.1007/s11205-016-1523-y. Lindroth M., Sinevaara-Niskanen H. The Biopolitics of Resilient Indigeneity and the Radical Gamble of Resistance // Resilience. 2016. Vol. 4, no. 2. P. 130–145. https://doi.org/10.1080/21693293.2015.1094243. Magalhaes F. Postdemocracy Reset: Brazil’s Putschist Fix in Sociospatial Perspec- tive //  South Atlantic Quarterly. 2019. Vol. 118, no.  2. Р. 401–419. https://doi. org/10.1215/00382876-7381218. Malamud A. A Leader Without Followers? The Growing Divergence Between the Regional and Global Performance of Brazilian Foreign Policy // Latin American Politics and Society. 2011. Vol. 53, no. 3. P. 1–24. https://doi.org/10.1111/j.1548- 2456.2011.00123.x. Mälksoo M. From the ESS to the EU Global Strategy: external policy, internal pur- pose // Contemporary Security Policy. 2016. Vol. 37, no. 3. P. 374–388. https:// doi.org/10.1080/13523260.2016.1238245. Manjikian M. McEvoy From Global Village to Virtual Battlespace: the Coloniz- ing of the Internet and the Extension of Realpolitik //  International Stud- ies Quarterly. 2010. Vol. 54. P. 381–401. https://doi.org/10.1111/j.1468- 2478.2010.00592.x. Manners I. Normative Power Europe: A Contradiction in Terms? //  Journal of Common Market Studies. 2002. Vol. 40, no.  2. P. 235–258. https://doi. org/10.1111/1468-5965.00353. Margetts H. The Internet and Democracy //  The Oxford Handbook of Internet studies / ed. by W. H. Dutton. Oxford, 2013. Martin R., Sunley P. On the Notion of Regional Economic Resilience: Conceptual- ization and Explanation // Journal of Economic Geography. 2015. Vol. 15, no. 1. P. 1–42. https://doi.org/10.1093/jeg/lbu015. Matin N., Forrester J., Ensor J. What is Equitable Resilience? // World Development. 2018. Vol. 109. P. 197–205. https://doi.org/10.1016/j.worlddev.2018.04.020. Matlary J. H. When Soft Power Turns Hard: Is an EU Strategic Culture Pos- sible? //  Security Dialogue. 2006. Vol. 37, no.  1. P. 105–121. https://doi. org/10.1177/0967010606064140. Matveeva A. Russia’s Power Projection after the Ukraine Crisis // Europe-Asia Stud- ies. 2018. Vol. 70, no.  5. P. 711–737. https://doi.org/10.1080/09668136.2018. 1479735. 302 Mavelli L. Governing the Resilience of Neoliberalism through Biopolitics // Euro- pean Journal of International Relations. 2017. Vol. 23, no. 3. P. 489–512. https:// doi.org/10.1177/1354066116676321. McGeever J. Brazil’s Economy Almost Ground to a Halt in Fourth Quarter: Reu- ters Poll // Reuters. 2019. February, 25. https://uk.reuters.com/article/us-brazil- economy-poll/brazils-economy-almost-ground-to-a-halt-in-fourth-quarter- reuters-poll-idUKKCN1QE256 (дата обращения: 25.03.2019). Merkel A. Policy statement by Federal Chancellor Angela Merkel on the Situa- tion in Ukraine //  The Federal Government. 2014. March, 13. https://www. bundesregierung.de/breg-en/chancellor/policy-statement-by-federal-chan- cellor-angela-merkel-on-the-situation-in-ukraine-443796 (дата обращения: 01.05.2019). Merlingen M. Everything is Dangerous: A Critique of Normative Power Eu- rope //  Security Dialogue. 2007. Vol. 38, no.  4. P. 435–453. https://doi. org/10.1177/0967010607084995. Michalski A. The EU as a Soft Power: the Force of Persuasion // The New Public Diplomacy: Soft Power in International Relations / ed. by J. Melissen. New York, 2005. P. 124–144. Mielniczuk F. Brics in the Contemporary World: Changing Identities, Converging Interests // Third World Quarterly. 2013. Vol. 34, no. 6. P. 1075–1090. https:// doi.org/10.1080/01436597.2013.802506. Milliano de C. W. J., Jurriens J. Realities of Resilience in Practice: Lessons Learnt through a Pilot EU Aid Volunteer Initiative // Resilience: International Policies, Practices and Discourses. 2016. Vol. 4, no. 2. P. 79–94. https://doi.org/10.1080/ 21693293.2015.1094171. Milliano de C., Jurriens J. A Different Cup of Tea: Learning from Enhancing Resil- ience in Risk Prone Communities // The Routledge Handbook of International Resilience / D. Chandler, J. Coaffee (eds). London, 2017. P. 253–267. Mitchell J., Morita N., Selley N., Stern J. The New Economy of Oil: Impacts on Busi- ness, Geopolitics and Society. London, 2001. Mochizuki J., Keating A., Liu Wei, Hochrainer-Stigler S., Mechler R. An Overdue Alignment of Risk and Resilience? A Conceptual Contribution to Com- munity Resilience //  Disasters. 2018. Vol. 42, no.  2. P. 361−391. https://www. researchgate.net/publication/318240787_An_overdue_alignment_of_risk_ and_resilience_A_conceptual_contribution_to_community_resilience (дата обращения: 12.03.2019). Mogherini F. Foreword //  Tocci N. Framing the EU Global Strategy. A Stronger Europe in a Fragile World. Cham, 2017. P. vii–ix. Mogherini F. Remarks by High Representative / Vice-President Federica Mogher- ini at the press conference following the Foreign Affairs Council // European Union. 2016. March, 14. https://eeas.europa.eu/headquarters/headquarters- homepage/5490/remarks-by-high-representativevice-president-federica- mogherini-at-the-press-conference-following-the-foreign-affairs-council_en (дата обращения: 12.03.2019). 303 Morgan S. Fake News, Disinformation, Manipulation and Online Tactics to Under- mine Democracy // Journal of Cyber Policy. 2018. Vol. 3, no. 1. P. 39–43. https:// doi.org/10.1080/23738871.2018.1462395. Morris J. C., McNamara M. W., Belcher A. Building Resilience through Collabora- tion between Grassroots Citizen Groups and Governments: Two Case Studies // Public Works Management & Policy. 2019. Vol. 24, no. 1. P. 50–62. https://doi. org/10.1177/1087724X18803116. Murray A. D. The regulation of cyberspace: control in the online environment. Routledge-Cavendish, 2007. Mykhnenko V. Resilience: A Right-Wingers’ Ploy? // The Handbook of Neoliberalism / S. Springer, K. Birch, J. MacLeavy (eds). New York; London, 2016. P. 190–206. Nash V. Analyzing Freedom of Expression Online: Theoretical, Empirical and Normative Contributions // The Oxford Handbook of Internet studies / ed. by W. H. Dutton. Oxford, 2013. Nathan A. J. China’s Changing of the Guard: Authoritarian Resilience // Journal of De- mocracy. 2003. Vol. 14, no. 1. P. 6–17. https://doi.org/10.1163/9789004302488_005 Neumann I. Russia and the Idea of Europe: A Study in Identity and International Relations. London; New York, 2017. Nielsen K. L. EU Soft Power and the Capability-Expectations Gap //  Journal of Contemporary European Research. 2013. Vol. 9, no. 5. P. 723–739. Nielsen K. L., Vilson M. The Eastern Partnership: Soft Power Strategy or Policy Fail- ure? // European Foreign Affairs Review. 2014. Vol. 19, no. 2. P. 243–262. Niklewicz K. Weeding out Fake News: An Approach to Social Media Regulation. Brussels, 2017. Normative Power Europe. Empirical and Theoretical Perspectives /  ed. by R. G. Whitman. Basingstoke, 2011. Nye Jr. J. S. Deterrence and Dissuasion in Cyberspace //  International Security. 2016/2017. Vol. 41, no. 3. P. 44–71. https://doi.org/10.1162/ISEC_a_00266. O’Brien K. J., Li Lianjiang. Accommodating “Democracy” in a One-Party State: In- troducing Village Elections in China //  The China Quarterly. 2000. Vol. 162. P. 465–489. https://doi.org/10.1017/S0305741000008213. Olsen G. R. After Afghanistan: The European Union as Security Provider in Africa // Global Society. 2015. Vol. 29, no. 2. P. 227–242. https://doi.org/10.1080/1360 0826.2015.1013922. Olsson L., Jerneck A., Thoren H., Persson J., O’Byrne D. Why Resilience is Unap- pealing to Social Science: Theoretical and Empirical Investigations of the Scientific Use of Resilience // Science Advances. 2015. Vol. l, no. 4, e1400217. http://advances.sciencemag.org/content/advances/1/4/e1400217.full.pdf (дата обращения: 25.03.2019). Otsuki K., Jasaw G., Lolig V. Linking Individual and Collective Agency for Enhancing Community Resilience in Northern Ghana // Society & Natural Resources. 2018. Vol. 31, no. 2. P. 151–165. https://doi.org/10.1080/08941920.2017.1347971. Pace R. The Trust Fund for Africa: a Preliminary Assessment // EuroMeSCo Policy Brief. 2016. Nо. 65. https://www.euromesco.net/wp-content/uploads/2017/10/201609- EuroMeSCo-Policy-Brief-65.pdf (дата обращения: 27.03.2019). 304 Paenke J. The Fallout of the EU’S Normative Imperialism in the Eastern Neighbor- hood // Problems of Post-Communism. 2015. Vol. 62, no. 6. P. 350–363. https:// doi.org/10.1080/10758216.2015.1093773. Pant H. India in the Asia–Pacific: Rising Ambitions with an Eye on Chi- na //  Asia-Pacific Review. 2007. Vol. 14, no.  1. Р. 54–71.  https://doi. org/10.1080/13439000701330577. Papageorgiou Y., Petousi V. Gender Resilience in Times of Economic Crisis: Find- ings from Greece // Partecipazione e Conflitto. 2018. Vol. 11, no. 1. P. 145–174. https://doi.org/10.1285/i20356609v11i1p145. Persson A. EU Differentiation’ as a Case of ‘Normative Power Europe’ (NPE) in the Israeli-Palestinian Conflict //  Journal of European Integration. 2018. Vol. 40, no. 2. P. 193–208. https://doi.org/10.1080/07036337.2017.1418867. Peters S., Westphal K. Global Energy Supply: Scale, Perception and the Return to Geopolitics // International Handbook of Energy Security / H. Dyer, M. J. Trom- betta (eds). Cheltenham, 2013. P. 92–113. Peterson J. José Manuel Barroso = Political Scientist: John Peterson interviews the European Commission President. Complete Transcript //  EU CONSENT  — Constructing European Network. 2007. July, 17. P. 4–5. Pettis M. Is China’s Economy Growing as Fast as China’s GDP? //  Carnegie En- dowment. 2017. https://carnegie.ru/commentary/75342  (дата обращения: 06.11.2018). Phillips T. ‘Stop this Disaster’: Brazilian Women Mobilise against ‘Misogynist’ Far- Right Bolsonaro // The Guardian. 2018. September, 21. https://www.theguard- ian.com/world/2018/sep/21/brazilian-women-against-jair-bolosonaro-misog- ynist-far-right-candidate (дата обращения: 22.05.2019). Pospisil J., Kühn F. P. The Resilient State: New Regulatory Modes in International Approaches to State Building? //  Third World Quarterly. 2016. Vol. 37, no.  1. P. 1–16. https://doi.org/10.1080/01436597.2015.1086637. Prasad N., Ranghieri F., Shah F., Trohanis Z., Kessler E., Sinha R. Climate Resilient Cities: A Primer on Reducing Vulnerabilities to Disasters. Washington, 2009. Prodi R. A Wider Europe — A Proximity Policy as the Key to Stability. Brussels, 2002. http://europa.eu/rapid/press-release_SPEECH-02-619_en.pdf (дата обращения: 01.05.2019). Prodi R. Speech at the European Parliament // European Commission. 2000. Feb- ruary, 15. http://europa.eu/rapid/pressReleasesAction.do?reference=SPEEC H/00/41&format=HTML&aged=1&language=EN&guiLanguage=en (дата обращения: 20.09.2017). Prozorov S. In and Out of Europe: Identity Politics in Russian-European Relations // Identity and Foreign Policy. Baltic-Russian Relations and European Integra- tion / E. Berg, P. Ehin (eds). London, 2009. P. 133–160. Ratas J. Conclusions of the Prime Minister of Estonia Jüri Ratas after the Tal- linn Digital Summit //  EU2017.EE. 2017. October, 6. https://www.eu2017. ee/news/insights/conclusions-after-tallinn-digital-summit (дата обращения: 20.03.2019). 305 Ratha D., Mohapatra S., Xu Z. Outlook for Remittance Flows 2008–2010: Growth Expected to Moderate Significantly, but Flows to Remain Resilient // Migration and Development Brief. 2008. No.  8. P. 1–14. https://openknowledge.world- bank.org/bitstream/handle/10986/11008/467150BRI0Box334101B01PUBLIC1 0MD1Brief8.pdf?sequence=1 (дата обращения: 20.03.2019). Raustiala K. The Architecture of International Cooperation: Transgovernmental Networks and the Future of International Law // Virginia Journal of Interna- tional Law. 2002. Vol. 43, no. 1. P. 1–92. https://doi.org/10.2139/ssrn.333381. Rehn O. The EU’s Soft Power and the Changing Face of World Politics. 2007. http:// europa.eu/rapid/press-release_SPEECH-07-245_en.pdf (дата обращения: 10.05.2018). Renard T. EU Cyber Partnerships: Assessing the EU Strategic Partnerships with Third Countries in the Cyber Domain // European Politics and Society. 2018. Vol. 19, no. 3. P. 321–337. https://doi.org/10.1080/23745118.2018.1430720. Renda A. The Legal Framework to Address “Fake News”: Possible Policy Actions at the EU Level. Brussels, 2018. http://www.europarl.europa.eu/RegData/etudes/ IDAN/2018/619013/IPOL_IDA(2018)619013_EN. pdf (дата обращения: 15.03.2019). Resilience and Collapse in African Savannahs. Causes and Consequences of Envi- ronmental Change in East Africa / M. Bollig, D. M. Anderson (eds). Abingdon; New York, 2018. Revilla J. C., Martín P., Castro de C. The Reconstruction of Resilience as a Social and Collective Phenomenon: Poverty and Coping Capacity During the Economic Crisis // European Societies. 2018. Vol. 20, no. 1. P. 89–110. https://doi.org/10.1 080/14616696.2017.1346195. Reyes J. What Matters Most for Education Resilience: A Framework Paper. Wash- ington, 2013. Robertson R. Globalisation or glocalisation? // Journal of International Commu- nication. 2012. Vol. 18, no. 2. P. 191–208. https://doi.org/10.1080/13216597.20 12.709925. Rogers P. Resilience as Standard: Risks, Hazards and Threats // Contesting Security: Strategies and Logics (PRIO New Security Studies) / ed. by T. Balzacq. Abing- don, 2015. P. 189–205. Rogers P. Rethinking Resilience: Articulating Community and the UK Riots //  Politics. 2013. Vol. 33, no.  4. P. 322–333. https://doi.org/10.1111/1467- 9256.12033. Rogers P. The Etymology and Genealogy of a Contested Concept // The Routledge Handbook of International Resilience / D. Chandler, J. Coaffee (eds). London, 2017. P. 13–25. Rogers P. The Governmentality of Disaster Resilience //  Biopolitical Disaster / J. L. Lawrence, S. M. Wiebe (eds). Abingdon; New York, 2018. P. 81–96. Romanova T. Russia’s Neorevisionist Challenge to the Liberal International Order // International Spectator. 2018. Vol. 53, no. 1. P. 76–91. https://doi.org/10.1080 /03932729.2018.1406761. 306 Romanova T. Is Russian Energy Policy towards the EU Only about Geopolitics? The Case of the Third Liberalisation Package // Geopolitics. 2016. Nо. 4. P. 857–879. https://doi.org/10.1080/14650045.2016.1155049. Romanova T. Russian Energy in the EU Market: Bolstered Institutions and their Effects //  Energy Policy. 2014. Vol. 75. P. 44–53. https://doi.org/10.1016/j.en- pol.2014.07.019. Romanova T., Pavlova E. What Modernisation? The Case of Russian Partnerships for Modernisation with the European Union and its Member States // Journal of Contemporary European Studies. 2014. Vol. 22, no. 4. P. 499–517. https://doi. org/10.1080/14782804.2014.954530. Rorty R. Objectivity, Relativism and Truth: Philosophical Papers. Cambridge, 1991. Rostoks T. Forms of Russian and EU Power in the “New Eastern Europe” //  The Different Faces of “Soft Power”: The Baltic States and Eastern Neighborhood between Russia and the EU / T. Rostoks, A. Sprūds (eds). Riga, 2015. P. 8–29. Ruggie J. Principled Pragmatism  — The Way Forward for Business and Human Rights // United Nations Human Rights, Office of the High Commissioner for Human Rights. 2010. http://www.ohchr.org/EN/NewsEvents/Pages/Principled- pragmatismBusinessHR. aspx (дата обращения: 12.02.2019). Sakwa R. Russia and Europa: Whose Society? // European Integration. 2011. Vol. 33, no. 2. P. 197–214. https://doi.org/10.1080/07036337.2011.543526. Sanchez A. X., Heijden van der J., Osmond P. The City Politics of an Urban Age: Urban Resilience Conceptualisations and Policies // Palgrave Communications. 2018. Vol. 4, no. 25. https://doi.org/10.1057/s41599-018-0074-z. Schmidt J. Intuitively Neoliberal? Towards a Critical Understanding of Resilience Governance // European Journal of International Relations. 2015. Vol. 21, no. 2. P. 402–426. https://doi.org/10.1177/1354066114537533. Schmidt M. The position of the European Union in the United Nations: A United Nations perspective // The European Union in International Organisations and Global Governance / ed. by Ch. Kaddous. Oxford, 2015. P. 35–44. Siddi M. The Role of Power in EU-Russia Energy Relations: The Interplay between Markets and Geopolitics // Europe-Asia Studies. 2018. Vol. 70, no. 10. P. 1552– 1571. https://doi.org/10.1080/09668136.2018.1536925. Sjursen H. The EU as a ‘Normative’ Power: how Can this Be? //  Journal of European Public Policy. 2006. Vol. 13, no.  2. P. 235–251. https://doi. org/10.1080/13501760500451667. Slaughter A.-M. A New World Order. Princeton; New York, 2004. Smith M., Youngs R. The EU and the Global Order: Contingent Liberalism // The International Spectator. 2018. Vol. 53, no. 1. P. 45–56. https://doi.org/10.1080/0 3932729.2018.1409024. Snyder J., Vinjamuri L. Principled Pragmatism and the Logic of Consequences // International Theory. 2012. Vol. 4, no. 3. P. 434–448. https://doi.org/10.1017/ S1752971912000140. Soares de Lima M., Hirst M. Brazil as an Intermediate State and Regional Power: Action, Choice and Responsibilities // International Affairs. 2006. Vol. 82, no. 1. P. 21–40. https://doi.org/10.1111/j.1468-2346.2006.00513.x. 307 Social Resilience in the Neoliberal Era / P. Hall, M. Lamont (eds). Cambridge, 2013. Spivak G. C., Condee N., Ram H., Chernetsky V. Are We Postcolonial? Post-Soviet Space // PMLA. 2006. Vol. 121, no. 3. P. 828–836. Stivachtis Y. A. The EU and the Middle East: The European Neighborhood Policy (ENP) // Conflict and Diplomacy in the Middle East. External Actors and Re- gional Rivalries / ed. by Y. A. Stivachtis. Bristol, 2018. P. 110–127. Stoddard E. Reconsidering the Ontological Foundations of International Energy Affairs: Realist Geopolitics, Market Liberalism and a Politico-Economic Alter- native // European Security. 2013. Vol. 22, no. 4. P. 437–463. https://doi.org/10. 1080/09662839.2013.775122. Stuart Chapin III F., Pickett S. T. A., Power M. E., Jackson R. B., Carter D. M., Duke C. Earth Stewardship: a Strategy for Social-Ecological Transformation to Reverse Planetary Degradation //  Journal of Environmental Studies and Sci- ence. 2011. Vol. 1, no. 1. P. 44–53. https://doi.org/10.1007/s13412-011-0010-7. Tang F. United States to Remain Sole Global Economic Superpower until 2035, Chi- nese Government Think Tank Says // South China Morning Post. 2019. Feb- ruary, 12. https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/2185865/ united-states-remain-sole-global-economic-superpower-until (дата обраще- ния: 23.03.2019). Telò M. Europe — A Civilian Power. European Union, Global Governance, World Order. Basingstoke; New York, 2007. The European Union and International Organizations / ed. by K. E. Jørgensen. Lon- don; New York, 2009. The Routledge Handbook of International Resilience / ed. by D. Chandler, J. Coaffee (eds). London, 2017. Tocci N. Framing the EU Global Strategy. A Stronger Europe in a Fragile World. Cham, 2017. Tocci N. The making of the EU Global Strategy //  Contemporary Security Policy. 2016. Vol. 37, no. 3. P. 461–472. https://doi.org/10.1080/13523260.2016.1232559. Troudi M. F. L’Union pour la Méditerranée : le rêve et la réalité // Académie de Géopoli- tique de Paris. 29  Mars 2016. http://www.academiedegeopolitiquedeparis.com/ lunion-pour-la-mediterranee-le-reve-et-la-realite/ (дата обращения: 26.03.2019). Tsourapas G. Migration Diplomacy in the Global South: Cooperation, Coercion and Issue Linkage in Gaddafi’s Libya // Third World Quarterly. 2017. Vol. 38, no. 10. P. 2367–2385. https://doi.org/10.1080/01436597.2017.1350102. Tulmets E. Can the Discourse on “Soft Power” Help the EU to Bridge its Capa- bility-Expectations Gap? // European Political Economy Review. 2007. Nо. 7. P. 195–226. Tusk D. A united Europe can end Russia’s energy stranglehold // Financial Times. 2014. April. 21. https://www.ft.com/content/91508464-c661-11e3-ba0e- 00144feabdc0 (дата обращения: 24.02.2019). Van Veen E. No title // After the EU Global Strategy — Building Resilience / F. Gaub, N. Popescu (eds). Paris, 2017. P. 37–39. https://www.iss.europa.eu/content/ after-eu-global-strategy-%E2%80%93-building-resilience (дата обращения: 19.11.2018). 308 Vasu N., Ang B., Teo T. A., Jayakumar S., Raizal M., Ahuja J. Fake News: National Security in the Post-Truth Era // RSIS Policy Report. 2018. January. https://www. rsis.edu.sg/rsis-publication/cens/fake-news-national-security-in-the-post-truth- era/???.XJogGygzZPY (дата обращения: 22.02.2019). Verstraete M., Bambauer D. E., Bambauer J. R. Identifying and Countering Fake News //  Arizona Legal Studies Discussion Paper. 2017. No.  17–15. P. 1–33. http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3007971. Verteuil De G., Golubchikov O. Can Resilience be Redeemed? // City. 2016. Vol. 20, no. 1. P. 143-151. https://doi.org/10.1080/13604813.2015.1125714. Vincenti D. ‘Variable Geometry’ to Bind EU and Mediterranean Countries // EURA- CTIV. 2016. July, 21. https://www.euractiv.com/section/med-south/news/vari- able-geometry-to-bind-eu-and-mediterranean-countries/  (дата обращения: 27.03.2019). Wagner W., Anholt R. Resilience as the EU Global Strategy’s New Leitmotif: Prag- matic, Problematic or Promising? //  Contemporary Security Policy. 2016. Vol. 37, no. 3. P. 414–430. https://doi.org/10.1080/13523260.2016.1228034. Walker J., Cooper M. Genealogies of Resilience: From Systems Ecology to the Po- litical Economy of Crisis Adaptation // Security Dialogue. 2011. Vol. 42, no. 2. P. 143–160. https://doi.org/10.1177/0967010611399616. Walklate S., McGarry R., Mythen G. Searching for Resilience: A Conceptual Exca- vation // Armed Forces & Society. 2014. Vol. 40, no. 3. P. 408–427. https://doi. org/10.1177/0095327X12465419/ Waltz K. Anarchic Orders and Balances of Power // Neorealism and its Critics / ed. by R. Keohane. New York, 1986. P. 98–130. Waltz K. The Anarchic Structure of the World Politics, International Politics: En- during Concepts and Contemporary Issues. New York, 2003. West J. Civic Resilience: Securing “Resilient Communities” to Prevent Terrorism // The Routledge Handbook of International Resilience / D. Chandler, J. Coaffee (eds). London, 2017. P. 318–331. Westphal K. Energy Policy between Multilateral Governance and Geopolitics: Whith- er Europe? // Internationale Politik und Gesellschaft. 2006. No. 4. P. 44–62. Wilson P. Society, Steward or Security Actor? Three Visions of the Arctic Coun- cil //  Cooperation & Conflict. 2016. Vol. 51, no.  1. P. 55–74. https://doi. org/10.1177/0010836715591711. Windle G. What is Resilience? A Review and Concept Analysis //  Reviews in Clinical Gerontology. 2011. Vol. 21. P. 152–169. https://doi.org/10.1017/ S0959259810000420. Wood A. K., Ravel A. M. Fool me Once: Regulating Fake News and Other Online Advertising //  Southern California Law Review. 2018. Vol. 91, no.  6. P. 1223– 1278. https://southerncalifornialawreview.com/2018/09/01/fool-me-once-reg- ulating-fake-news-and-other-online-advertising-article-by-abby-k-wood-ann- m-ravel/ (дата обращения: 12.03.2019). Workman D. World’s Top Export Countries // World’s Top Exports. 2018. http:// www.worldstopexports.com/worlds-top-export-countries (дата обращения: 12.01.2019). 309 Wretborn S. Stockholm  — a City of Diversity and Resilience //  Stockholm Data Parks. 2017. April, 10. https://stockholmdataparks.com/2017/04/10/stock- holm-city-diversity-resilience/ (дата обращения: 09.05.2019). Xoplaki E., Luterbacher J., Wagner S., Zorita E., Fleitmann D., Preiser-Kapeller J., Sargent A. M., White S., Toreti A., Haldon J. F., Mordechai L., Bozkurt D., Akçer- Ön S., Izdebski A. Modelling Climate and Societal Resilience in the Eastern Mediterranean in the Last Millennium // Human Ecology. 2018. Vol. 46, no. 3. P. 363–379. https://doi.org/10.1007/s10745-018-9995-9. Yan Haiming, Zhan Jinyan, Zhang Tao. Review of Ecosystem Resilience Re- search Progress // Progress in Geography. 2012. Vol. 31, iss. 3. P. 303–314. http://www.progressingeography.com/CN/article/downloadArticleFile.do? attachType=PDF&id=13564 (дата обращения: 23.05.2019). (На кит. яз.) Yan Xiaoxiao. Resilience Studies: Acritical Reconsideration of Security Govern- ance and Beyond // Chinese Journal of European Studies. 2017. Vol. 35, no. 2. P. 18–37. http://ies.cssn.cn/fjlb/201705/P020170522339689803464.pdf (дата обращения: 25.01.2019). (На кит. яз.). Yang Yi, Ou Yang-Na. A Review on Resear ches on Resiliency Abroad //  Chi- nese Journal of Clinical Psychology. 2006. Vol. 14, no.  5. P. 539–541. http:// clinicalpsychojournal.yywkt.cn/Magazine/PDFShow.aspx?ID=140658  (дата обращения: 23.05.2019). (На кит. яз.). Yatid M. M. Truth Tampering Through Social Media: Malaysia’s Approach in Fighting Disinformation & Misinformation //  IKAT: The Indonesian Jour- nal of Southeast Asian Studies. 2019. Vol. 2, no.  2. P. 203–230. https://doi. org/10.22146/ikat.v2i2.40482. Youngs R. Europe’s External Energy Policy: Between Geopolitics and the Market. CEPS Working Document No. 278. Brussels, 2007. Yusuf H. Truck Drives into Crowd in Stockholm, Killing Four people // The Guard- ian. 2017. April, 8. https://www.theguardian.com/world/2017/apr/07/truck- crashes-in-central-stockholm-sweden (дата обращения: 09.05.2019). Zutter de E. Normative Power Spotting: an Ontological and Methodological Ap- praisal // Journal of European Public Policy. 2010. Vol. 17, no. 8. P. 1106–1127. https://doi.org/10.1080/13501763.2010.513554. 刘岩川. 黎安友：中国的制度尚有韧性 //  CNPolitics.com. 25.06.2012 (Лю Яньчуань. Эндрю Нэтан: Китайский режим все еще стрессоустойчив: Интервью). http://cnpolitics.org/2012/06/andrew-nathan/ (дата обращения: 18.12.2018). (На кит. яз.). 杨剑. 两岸关系政治生态中各方适应力考察 (Ян Цзянь. Исследование стрессо- устойчивости КНР и  Тайваня в  политической среде двусторонних отно- шений) // Shanghai Institutes for International Studies. 2015. January, 7. http:// www.siis.org.cn/Research/Info/507 (дата обращения: 20.09.2018). (На кит. яз.). 阳毅，欧阳娜. 国外关于复原力的研究综述 (Ян И, Оуян На. Обзор зарубеж- ных исследований по стрессоустойчивости) // 中國臨床心理學雜誌. 2006. Vol. 14, no.  5. P. 539–541. http://clinicalpsychojournal.yywkt.cn/Magazine/ PDFShow.aspx?ID=140658 (дата обращения: 23.05.2019). (На кит. яз.). Научное издание КОНЦЕПЦИЯ СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА АРТИКУЛЯЦИЯ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ РОССИИ  Редактор И. М. Кудрявина Корректор А. С. Яшина Компьютерная верстка Е. М. Воронковой Обложка Е. Р. Куныгина Подписано в печать 29.11.2019. Формат 60×90 1/16. Усл. печ. л. 19,6. Планируемый тираж 1000 экз. (1-й завод — 300 экз.). Заказ № 0000. Издательство Санкт-Петербургского университета. 199004, С.-Петербург, В.О., 6-я линия, 11. Тел./факс +7(812)328-44-22

publishing.spbu.ru Типография Издательства СПбГУ. 199034, С.-Петербург, Менделеевская линия, д. 5. Книги и журналы СПбГУ можно приобрести: по издательской цене в интернет-магазине: publishing.spbu.ru и в сети магазинов «Дом университетской книги», Санкт-Петербург: Менделеевская линия, д. 5 6-я линия, д. 15 Университетская наб., д. 11 Набережная Макарова, д. 6 Таврическая ул., д. 21 Петергоф, ул. Ульяновская, д. 3 Петергоф, кампус «Михайловская дача», Санкт-Петербургское шоссе, д. 109. Справки: +7(812)328-44-22, publishing.spbu.ru Книги СПбГУ продаются в центральных книжных магазинах РФ, интернет-магазинах amazon.com, ozon.ru, bookvoed.ru, biblio-globus.ru, books.ru, URSS.ru В электронном формате: litres.ru