SLAVISTICA VILNENSIS 2014 59. 81–94. ISSN 2351-6895 И нна В ениаминовна В ернер Институт славяноведения РАН (Москва) Квазиоппозиции в текстах и грамматиках XVI–XVIII вв. как маркеры устройства славянской категории одушевленности* В статье на материале русского, польского, словацкого и чешского языков рассма- триваются парадигматические способы выражения одушевленности. Противо- поставленные способы представлены в русском языке, где одушевленные суще- ствительные маркируются исключительно нейтрализацией падежных оппозиций Вин. и Род., и в чешском языке, где преимущественно используется дифференци- ация флексий одушевленных и неодушевленных существительных в целом ряде падежных форм. Польский и словацкий реализуют смешанные варианты. Материалы текстов и грамматик ранней эпохи становления славянских литера- турных языков отражают фиксацию в языковом сознании соответствующего спо- соба выражения как универсального, что влечет за собой создание в той или иной степени искусственных оппозиций. Подобные квазиоппозиции представлены в церковнославянском переводе “Доната” Д. Герасимова и переводах М. Грека, в польской грамматике П. Статориуса-Стоенского (1568), в чешских грамматиках Б. Оптата, П. Гзела и В. Филоматеса (1531), Я. Благослава (1571) и М. Бенешов- ского (1577), а также в словацкой Камальдулской Библии (1756–1759). Ключевые слова: одушевленность, славянские языки, славянские грамма- тики XVI–XVIII вв., переводы, Д. Герасимов, М. Грек, П. Статориус-Стоенский, Б. Оптат, П. Гзел, В. Филоматес, М. Бенешовский, Камальдулская Библия. Отражение славянской одушевленности (здесь и далее под одушевлен- ностью понимается соответствующая морфологическая категория1) в ранних славянских грамматиках и переводных текстах имеет свои особенности, которые, будучи любопытными образцами средневеко- вой грамматической мысли славян, позволяют на синхронном уровне сформулировать представления об устройстве общеславянской кате- гории одушевленности (подобно тому, как в аспектологии говорится о * Работа выполнена при финансовой поддержке гранта РГНФ № 13-04-00414 (“Неизвестные грамматические сочинения XVI–XVII вв.: проблема языковых ошибок”). 82 И нна В ениаминовна В ернер славянской категории вида). Поскольку “морфологически релевантная” [Мельчук 2000, 202] одушевленность представляет собой чисто славян- ское явление, то говорить об использовании универсальной греко-ла- тинской матрицы по отношению к ранним славянским грамматикам в данном случае не приходится, но тем интереснее этот фрагмент грамма- тической системы, отражающий оригинальную языкотворческую реф- лексию славянских книжников. Сравнительно-историческое рассмотрение развития категории оду- шевленности в славянских языках не входит в рамки настоящей ста- тьи; в качестве отправной точки для анализа средневековой славянской лингвистической мысли, обращенной к одушевленности, мы ограни- чимся лишь необходимыми замечаниями об устройстве этой категории в русском и западнославянских языках, которые отличаются как объ- емом форм, вовлеченных в выражение грамматической категории оду- шевленности, так и конкретными способами этого выражения. Хорошо известно, что изначальным семантическим основанием развития сла- вянской одушевленности является выделение существительных со зна- чением лица, а синтаксическим основанием — формальное различение субъекта и объекта в позиции прямого дополнения. Поэтому естествен- но, что уже в праславянскую эпоху развивается первичный способ рас- подобления Им. и Вин. лично-мужских существительных, реализуемый через совпадение другой падежной пары — Род. и Вин. Омонимия Род. и Вин. ед. ч. одушевленных существительных мужского рода — черта, объединяющая все восточно- и западнославянские языки [Иорданиди, Крысько 2000, 193–198]. В русском языке совпадение этих падежных форм является основным и достаточным маркером одушевленных имен, присутствующим в парадигме обоих чисел: в единственном числе омонимичны только существительные мужского рода, а во множествен- ном числе — всех родов. Другие парадигматические способы выраже- ния одушевленности (такие, как особые флексии Род. ед. ч. м. р. -а/-у) не получили в русском языке системной реализации. Более регулярны такие дифференцированные формы Род. в польском языке, где начиная с XVI в. -u является постоянным показателем неодушевленности, тогда как флексия -а в этом отношении немаркирована [Ананьева 1994, 162]. Похожая ситуация представлена и в чешском языке: кодифицированная литературная норма закрепляет -u только за неодушевленными имена- ми, а флексия -а возможна как для одушевленных, так и для довольно широкого круга неодушевленных существительных [Широкова, Васи- льева, Едличка 1990, 84]. Но в чешской парадигме единственного числа количество позиций, где дифференцированы флексии одушевленных и Квазиоппозиции в текстах и грамматиках XVI–XVIII вв... 83 неодушевленных существительных, значительно увеличивается за счет Дат. и Предл., в которых одушевленные получают специализированную флексию -ovi (за небольшими исключениями). То же самое представле- но и в словацком языке (-ovi в Дат. и Предл. — сильный маркер одушев- ленности), тогда как в отношении Род. словацкий язык противостоит чешскому и польскому: флексия -u может характеризовать и неодушев- ленные, и одушевленные имена [Лифанов 1992, 6–8]. На синхронном уровне можно представить условную шкалу одушев- ленности, которая показывает нарастание использования дифференци- рованных показателей одушевленности/неодушевленности в разных падежных позициях: от отсутствия таковых в русском языке, где имеет место только нейтрализация Род. и Вин., до наложения на эти позиции нейтрализации дополнительных падежных позиций с противопоставле- нием флексий в польском, словацком и чешском. Одушевленность: парадигма единственного числа мужского рода русский польский словацкий чешский Gen. брата brata//wierchu, sera hrdinu//vrchu, syra hrdinu//vrchu, sýra Dat. bratovi//vrchu bratrovi//vrchu Acc. брата brata brata, hrdinu bratra Loc. bratovi//vrchu bratrovi//vrchu → “шкала одушевленности” Во множественном числе, где для польского и словацкого языков одушевленность осложнена категорией личности или мужского лица2, ситуация выглядит несколько иначе. Русский язык использует, как и в единственном числе, нейтрализацию Род. и Вин.; в польском и словац- ком языках представлен смешанный вариант — омонимия Род. и Вин. и расподобление мужско-личных и всех остальных форм3 в Им.; наконец, в чешском отсутствует омонимия Род. и Вин., но последовательно диф- ференцированы формы Им. одушевленных и неодушевленных имен как в твердом, так и в мягком вариантах склонения4. При этом у одушевлен- ных выражено и противопоставление прямых падежей, то есть Им. и Вин. не совпадают. Таким образом, во множественном числе ситуация с выражением одушевленности в славянских языках еще более полярна: на одном полюсе представлена нейтрализация падежных оппозиций Вин. и Род. (русский язык), на другом — дифференциация флексий оду- шевленных и неодушевленных существительных в Им. (чешский язык). 84 И нна В ениаминовна В ернер Одушевленность/мужское лицо: парадигма множественного числа русский польский словацкий чешский Nom. ojcowie, chłopi, chlapi, bratia// vojáci, synové, hosté // stoly; filolodzy// psy, psi/psy// muži, zpravodajové, učitelé // ptaki, stoły, słonie duby, stroje stroje Gen. студентов сhłopów bratov студенток Acc. студентов сhłopów bratov vojáky, syny, hosty, stoly; студенток psov/psy muže, zpravodaje, učitele, stroje ←→ “шкала одушевленности” Эта ситуация следующим, весьма специфическим образом отража- ется в славянском языковом сознании XVI–XVIII вв. Во-первых, тек- сты и грамматики ранней эпохи становления славянских литературных языков отражают фиксацию в языковом сознании “сильного” способа выражения одушевленности как универсального. То есть, церковносла- вянские грамматисты сосредоточены на омонимии Вин. и Род. (но у них других вариантов и нет), а авторы чешских и польских грамматик, фик- сируя эту омонимию в именной парадигме, обсуждают и комментиру- ют одушевленность на примере дифференцированных падежных форм. Во-вторых, формулируя особенности поведения одушевленных имен с помощью того или иного универсального способа, славянские книж- ники выстраивают в той или иной степени искусственные оппозиции. Эти квазиоппозиции могут либо включать в себя более широкий набор падежных форм, либо прилагаться к именным формам, реально не во- влеченным в выражение категории одушевленности, либо реализовать вариант, свойственный родственному славянскому языку, обладающему более высоким культурно-лингвистическим статусом. В церковнославянской грамматике одушевленность впервые фикси- руется в переводе “Доната” Д. Герасимова, хотя он констатирует факт совпадения Род. и Вин. вне связи с одушевленностью и без упоминания этого понятия. Это позволяет связывать упоминание об омонимичных славянских падежах с другими многочисленными случаями отражения в “Донате” омонимического принципа расположения латинских падежных форм, использовавшегося для оптимизации грамматического описания и в конечном счете для лучшего запоминания. Собственно, само замечание начинается с совпадения Им. и Зват., а потом говорится о совпадении Род. и Вин. во всех списках церковнославянского “Доната”; это замечание предваряет парадигму склонения типа fructus — плодъ: По словенскомуж Квазиоппозиции в текстах и грамматиках XVI–XVIII вв... 85 aзыку. во и _ менователном и _ звателном токмо. е_ дiн. е_ сть глаz [род- ствены è # же] подобен е_ сть виновному [Donat 2002, 249]. Далее в тек- сте это подтверждается формами из парадигм разных типов склонений, причем в Род. и Вин. даны омонимичные формы: 1) мн. ч. м. и ж. р. (сёх мастеров/о_yчителевъ, сёх сопёлеи /мdростеи, сёх плодовъ), 2) ед. ч. м. р. одушевленных и неодушевленных существительных (сего мастера/ о_yчителя, сего плода). Помимо этого, в Казанском списке с переработанного текста 1522 г. есть следующее утверждение, вынесенное в начало изложения типов склонений и помещенное сразу после первой парадигмы magistr — ма- стеръ/магистерь/yчитель: В руском же _aзыцё в$ множственом чис- лё роdственое _и виновное пад'ение согл'асни суть в$ чл'ёне É гл'асё [Donat 2002, 233]. Ни то, ни другое утверждение не соответствует языковой действи- тельности, поскольку распространяет омонимию на все существитель- ные, никак не ограничивая ее рамками только одушевленных имен. Более того, в соответствии со средневековым обобщением существительных и прилагательных в одной части речи — имени — омонимия Род. и Вин. распространена на формы прилагательных блаженъ, счастливъ, богатъ, честенъ, соответствующих латинскому имени общего рода fe- lix. Данный отрывок в тексте Герасимова не имеет латинского подстроч- ника и является вставкой, размещенной в Казанском списке в соответ- ствующем разделе грамматики, а в других списках — в конце текста. Эта парадигма прилагательных у Герасимова содержит краткие формы в номинативе и полные — в косвенных падежах. Причем в интерлине- арном тексте “Доната” присутствуют только формы Им., эквивалент- ные латинскому существительному felix, а вся остальная парадигма появляется в несоотносимом с латинским подстрочником добавлении, описывающем собственно славянское склонение [Donat 2002, 258-259]: Род. = Вин. ед. ч. м. р. сего бл~женнаго счастливаго богатаго чzтнаго Род. мн. ч. (Вин. мн. ч. пропущен) сёхъ бл~женых счастливыхъ бwга­ тыхъ чzтныхъ Местоимения ille — тои, ipse — онъ, hic — сеи, is — се, meus — мои, tuus — твои, suus — свои, noster — нашъ, vester — вашь в “До- нате” Герасимова в основном тоже представлены совпадающими фор- мами Род. и Вин.: Род. = Вин. ед. ч. тог wного сего <с>его моего вашег Род. = Вин. мн. ч. тёх wнёх сёх их моих ваших 86 И нна В ениаминовна В ернер Эти имплицитные размышления Д. Герасимова о славянской оду- шевленности не остались лишь теоретическим достоянием церковнос- лавянской грамматической традиции, но получили отклик в переводных трудах Максима Грека, который тесно сотрудничал с Герасимовым сразу по приезде в Москву и, как с уверенностью можно утверждать, исполь- зовал переведенный Герасимовым “Донат” для изучения церковносла- вянского [Вернер 2010]. Свидетельством этого являются некорректные формы Вин. неодушевленных существительных разных родов и чисел, появляющиеся в ранних библейских переводах Максима, выполненных предположительно до 1525 г. — IV Маккавейской книги (цит. по списку РГБ, ф. 304.I, № 201, л. 112об-120) и книги Эсфирь (цит. по списку БАН Доброхот. 32 (Воскр. 6), л. 301об-317 об): I V Ма к ка ве й ска я к н и г а: М 11.25 преложити помысла нашего (л. 118 об), М 9.3 преступ'ити зак'она (л. 113об), М 6.7 имёяше i неуклонна помысла (л. 115), М 7.8 защищ'ати зак'она (л. 116); М 13.1 презрёша болёзнеи (л. 119 об), М 17.2 немощных$ показ'авши злых ег`о о_yмышл'енiи (л. 120); К н и г а Э с ф и р ь: Е 6.1 гzдь же Ü_ятъ сна (л. 311об), Е 6.2 "wбр'ётеж писании списаных "w мардохе`е (л. 312), ср. Е 8.5 да возвратят писанiя посланая Ü _ам'ана (л. 314). Подобные ошибки встречаются в большем или меньшем объеме в самых разных текстах Максима Грека, как переводных, так и ориги- нальных, созданных на протяжении всего российского периода его жиз- ни [Olmsted 2002, 6–7]. Даже последний из его переводов — Псалтырь без толкований (1552) — содержит единичные случаи таких форм [Вер- нер 2013, 120]. За пределами данных некорректных форм Максим также следует Герасимову: последовательно оформляются как омонимичные Род. формы Вин. одушевленных субстантивированных прилагатель- ных, причастий и формы местоимений. Современные рассмотренным церковнославянским текстам чешские и польские грамматики XVI в. — намештская грамматика Петра Гзела, Бенеша Оптата и Вацлава Филоматеса (1531), грамматика Яна Благо- слава (1571), написанная в форме комментария к намештской грамма- тике, грамматика Матоуша Бенешовского (1577) и польская грамматика Петра Статориуса-Стоенского (1568) — также эксплицитно не говорят об одушевленности, но так или иначе трактуют формы, с нею связан- ные. Ни одного из авторов не интересует совпадение Gen. и Acc. в ка- честве маркера одушевленных имен, однако их внимание привлекают вариативные флексии в Nom. pl., Dat. sing. (в чешском) и Gen. sing. (в польском). Процесс закрепления вариантов за одушевленными и неоду- шевленными именами в течение XVI в. еще не завершился как в чеш- Квазиоппозиции в текстах и грамматиках XVI–XVIII вв... 87 ском, так и в польском языках [Gebauer 1960, 37, 101; Ананьева 1994, 162], поэтому авторы грамматик либо просто фиксируют эту вариа­ тивность как немаркированную, либо выдвигают парадигматические, морфонологические или же стилистические доводы в пользу одного из вариантов как маркированного. В первой польской грамматике Петра Статориуса-Стоенского “Po- lonicae grammatices institutio” (1568) “сильные” в отношении одушев- ленности падежные позиции — Nom. pl. и Gen. sing. — представлены ва- риативными немаркированными флексиями. Варианты -а/-u в Gen. sing, зафиксированные для ряда имен, никак не охарактеризованы: snopu/á, láſu/á, płotá/u, rekawá/u, zwirzu/á. Об одушевленности как таковой Сто- енский упоминает лишь в связи с морфонологическими чередованиями k/c, характерными для одушевленных существительных в Nom. pl.: Qui in ak deʃiunt, ʃi rerum animatarū sunt Nomina, formant Pluralem Numerum in acy ut żak / żacy. Si vero rebus non animatis tribuantur, habent Pluralem Numerum in aki ut hak / haki [Institutio 1568, 60]. Дистрибуция флексий при этом специально не оговаривается, поскольку для француза Стоен- ского гораздо более актуален вопрос чередований конечных согласных основы, и Nom. pl. выступает здесь как одна из репрезентативных па- дежных позиций наряду с Loc. sing., который оформлен у Стоенского как частный случай аблатива. Совпадение Gen. и Acc. одушевленных существительных экспли- цитно не отмечено ни в парадигмах, ни в комментариях грамматики Стоенского. Единственным исключением выступает лексема kiełb ‘пе- скарь’: Gen. sing. = Acc. sing. kiełbiá, однако Acc. pl. совпадает с Nom. pl. kiełbie, как и у всех остальных (одушевленных и неодушевленных) имен мужского рода. Совпадение Nom. и Acc. у одушевленных суще- ствительных, помимо относительно позднего (с XVI до начала XVIII в.) распространения омонимии Gen. и Acc. pl. в польском языке [Kucała 1978, 139–143], мотивировано в грамматике Стоенского и той же линг- вистической методологией, которую на церковнославянской почве от- разил Д. Герасимов, — латинской по происхождению и обращенной к омонимии форм. Полные парадигмы первого склонения (мужского рода) у Стоенско- го предваряет список всех флексий, в котором Nom. sing. и Acc. sing. выглядят следующим образом: N. Multiplex eius terminatio. A. a, u, ę, y, go et Sape nominatiuo ʃimilis [Institutio 1568, 54]. Таким образом, как минимум для форм ед. ч. указана омонимия прямых падежей. Однако омонимия Gen. и Acc. также обозначена у 88 И нна В ениаминовна В ернер Стоенского, но специфическим образом: “генитивно–аккузативные” формы представлены как особый тип аблатива: Ablatiuum varia eʃʃe ter- minationis. Quod fit cōʃtructionis ratione. Primum. Ablatiuus propriè ʃic dictus Genitiuo Accuʃatiuo est ʃimilis. Exempla. Ten kord iest páná mego. Mei heri est hic gladius. Widziałeś páná mego. Herum meum vidiʃti. Maß to dobrodzieyſtwo od páná mego. Hoc beneficium habes ab Hero meo. Hic est accuʃatiuus propriè dictus [Institutio 1568, 70]. И если в приведенном комментарии в примерах используется одушевленное существительное pan, то в парадигмах маркированная с точки зрения одушевленности форма “аблатива” приписана также неодушевленным именам, ср. для poborca5 и herb [Institutio 1568, 55]: Gen. sing. poborce = Abl. sing. poborce / poborcu / poborcą Gen. pl. poborcow = Abl. pl. poborcow / poborcach / poborcámi Gen. sing. herbu = Abl. sing. herbu / herbem / herbie Gen. pl. herbow = Abl. pl. herbow / herby / herbiech. Таким образом, Стоенский, подобно Герасимову, воспринимает со- впадение Gen. и Acc. не как формальную особенность одушевленных имен, но как частный случай универсальной падежной омонимии. Об этом свидетельствует и распространение Gen. = Acc. на неодушевлен- ные имена, и упоминание об одушевленности как таковой только в свя- зи с дифференцированными формами Nom. pl. В чешской грамматике Матоуша Бенешовского (1577), практически полностью лишенной метатекста, однако впервые в истории чешского языка содержащей полные парадигмы, Nom. pl. представлен также нео- характеризованными вариантными формами, ср. одушевленные Pijſaři и Pijſařowé и неодушевленные hřijchowé и hřjſſy [Benešovský 2003, 16–17]. Вариативным флексиям Dat. sing. уделяет внимание Вацлав Фило- матес, которому принадлежит авторство морфологического раздела в грамматике 1533 г. Филоматес приводит примеры только одушевлен- ных имен и предлагает либо стилистическое распределение форм на -u и -ovi (poslu употребляется обычно, а poslovi звучит уменьшительно, по-детски или по-женски), либо обосновывает выбор варианта пара- дигматически, исходя из устранения омонимии с другими падежами (лучше говорить dědkovi, не dědku, так как последняя форма совпадает с вокативом): Variat quandoque datives casus. Říkáme dej tomu poslu list, poslovi; první jest usitatum, druhé jest dětinské a ničemné prorsus puerile vel muliebre. Ale zase lépe díš dej dědkovi, a ne dědku; nebo dědku jest vocati- vus casus [Gramatika 1991, 74b]. Однако в грамматике Вацлава Филоматеса есть любопытный случай, демонстрирующий расподобление, в полном согласии с основным прин- Квазиоппозиции в текстах и грамматиках XVI–XVIII вв... 89 ципом устройства чешской одушевленности, иных вариантных именных форм. Это формы личных местоимений, которые особо занимают автора (им он посвящает в своем тексте больше места, чем существительным). Речь идет о формах личного местоимения третьего лица on, которые и в современном чешском языке в Gen. и Acc. имеют три варианта: jeho, ho, jej. Между ними есть и синтаксические отличия (jeho и jej являются полными формами, ho — энклитикой), и семантические (jeho заменяет только одушевленные существительные, а jej и ho может употребляться как по отношению к одушевленным, так и к неодушевленным): Gen. jeho, ho, jej Jeho jsem neviděl ( = bratra) // Acc. jeho, ho, jej Jej jsem neviděl / Neviděl jsem ho ( = bratra, časopis) (Gen. = Acc. личного местоимения jeho = притяжательное местоимение jeho). Вацлав Филоматес сразу исключает из этого ряда форму jeho, дабы избежать омонимии с притяжательным местоимением jeho: Mezi ho a jeho veliký rozdíl jest. Nebo jeho jest pronomen numeri singularis, casus genitivi, a exponuje se ex pronominibus illius, ipsius a (když jest relativum) cuius… Neb ho significat ipsam personam; ale jeho significat aliquam eius possessionem. Jeho, t. nětco což jemu přísluší [Gramatika 1991, 97b, 99a]. Оставшиеся две формы он дифференцирует: ho как одушевленную, jej — как неодушевленную, речь при этом идет о вариантах Асс.: To slovo jej vykladači personis animatis rationalibus velmi nevlastně přikladali; neb jim vlastně ho přísluší. Exemplum: Excepit illum gaudens, přijal ho (ne jej) raduje se. Též: Et viso eo misericordia motus est, a vida ho (ne jej) mi- losrdenstvím hnut jest. Jej vlastně rebus inanimatis et irrationalibus přísluší. Exemplum: Petrus habens gladium eduxit eum, Petr maje meč vytrhl jej, ne vytrhl ho. Též: In posterum succides eam, potom jej (ne ho) podetneš [Gra- matika 1991, 99a]. Таким образом, дифференциация происходит по модели именной парадигмы, в которой чех Вацлав Филоматес видит прежде всего не сов­падение форм Gen. и Acc. sing. одушевленных, а расподобление форм одушевленных и неодушевленных в Gen., Dat. и Loc. sing. и Nom. и Acc. pl. Разумеется, эта дифференциация для местоименных форм является искусственной; эту искусственность демонстрирует и состо- яние современного чешского языка, и комментарий Яна Благослава в Грамматике (1571), который, в общем соглашаясь с рациональностью правила Филоматеса, замечает, что существует слишком много огра- ничений для его использования, таких как благозвучие, переводче- ский узус и другие стилистические и социолингвистические факторы [Gramatika 1991, 98b, 99b]. 90 И нна В ениаминовна В ернер Наконец, последний — словацкий — текст демонстрирует еще бо- лее интересный случай выражения одушевленности, отличающийся от представленных выше. Это текст Камальдулской Библии — перво- го собственно словацкого перевода на основе Вульгаты, выполненного монахами ордена камальдулов в Восточной Словакии и дошедшего до нас в рукописи 1756–59 гг. Литературно-языковая ситуация в Словакии тесно связана с ситуацией конфессиональной, поскольку для словацких протестантов литературным и литургическим языком с XVI в. являлся чешский, так называемая “библичтина”, представленная в Кралицкой Библии (1579–1593). Католический же перевод, о котором пойдет речь, выполнен на словацкий без посредства чешского текста, но язык пере- вода несет на себе явный отпечаток чешской орфографии и морфологии [Смирнов 2002, 97–104; Krasnovská 2002]. Как уже говорилось, в чешском и словацком языках есть значитель- ные отличия в парадигматических средствах выражения одушевленно- сти: если в чешском нет омонимии Gen. и Acc. pl., то в словацком, как и в русском, эти падежи у одушевленных имен всегда совпадают, и сло- вацкие тексты XVII–XVIII вв. хорошо это отражают: Acc.pl. в них имеет флексию -úv [Лифанов 2002, 66]. Однако в переводе Камальдулской Библии последовательно пред- ставлен иной вариант оформления одушевленных существительных: Acc.pl. употреблен с флекcией -ú, тогда как Gen.pl. — с флексией -úv [Swaté Biblia 2002]: Gen.pl.: odéwzdal gich do ruk roztržéncúw (Sud. 2:14), za dnúw geych smilowal sa nad nyma (Sud 2:18), okolo deset tisycúw wšeckych sylnych a udátnych Mužúw (Sud 3:29), nawratili sa do domúw swych (Sud 9:55). Acc.pl.: kdi pozabjgal obywatelú městkych (Sud 8:17), y poslal potagemňe k Abi- melechowi poslú (Sud 9:31), y towaryssú geho wyhnal z Mesta (Sud 9:41), abysme mohli dohaňat Zebeéa a Sálmana Králúw Madyánskych (Sud 8:5). Таким образом, присущая словацкому языку омонимия Gen. и Acc. pl. устранена, флексии падежей расподоблены так же, как это имеет место в чешском языке. Осуществлено это с помощью окончаний -ú и -úv — вариантных флексий Gen. pl. существительных мужского рода и в словацком, и в чешском языке (впоследствии в чешском их конкурен- ция разрешится в пользу -ú, а в словацком, напротив, в пользу -úv > -ov). Очевидно, что на словацкую почву перенесена модель чешская6, по сути противоположная, основанная на дифференциации, а не на совпа- дении форм Acc. и Gen. pl. Мотивирован такой выбор социокультурным статусом родственного языка: несмотря на то, что при переводе чеш- Квазиоппозиции в текстах и грамматиках XVI–XVIII вв... 91 ский текст не использовался, чешский литературный язык для словаков в XVII–XVIII вв., безусловно, являлся эталоном литературного языка. Все рассмотренные оригинальные образцы “изобретения” славян- ской грамматики призваны продемонстрировать две важные проблемы. Во-первых, это проблема квазиошибок, мотивированных определенны- ми, зачастую личностными и оригинальными языковыми установками авторов, претендующих на кодификацию литературного языка. Кон- кретные механизмы возникновения квазиошибок могут быть очень раз- ными; в случае с одушевленностью таким механизмом служит универ- сализация репрезентативной для того или иного языка оппозиции и ее распространение за пределы соответствующих грамматических форм. Во-вторых, традиционно, начиная с грамматических описаний ста- рославянского языка, одушевленность трактуется именно как совпаде- ние Род. и Вин., то есть доминирует “руссоцентрический” вариант. Если для ранних старославянских памятников это оправдано, то для истори- ческих грамматик более позднего периода развития отдельных славян- ских языков ситуация должна быть скорректирована с учетом разных возможностей выражения одушевленности. Между тем новейшая исто- рическая грамматика русского языка, рассматривая одушевленность на материале всех славянских языков, ограничивается только омонимией Род. и Вин., возникающей на фоне синкретизма Им. и Вин. [Иорданиди, Крысько 2000, 192–198]. Рассмотренные тексты и грамматики дают все основания говорить о необходимости комплексной трактовки славян- ской одушевленности. П римечания 1 Ср. подобную трактовку одушевленности в [Исаченко 1965]. Существует точ- ка зрения, рассматривающая одушевленность как лексико-грамматический разряд [Бондарко 1976, 184–189; Русская грамматика 1980, 464]. Сложилась также тради- ция рассмотрения одушевленности как компонента категории рода, представленная как в славистике в целом [Ревзин 1969, Stieber 1979], так и в национальных фило- логиях [Зализняк 1967, Mańczak 1956, Horecký 1966, Pauliny 1981 и др.]. 2 Категория личности (мужского лица) в польском и словацком языках выража- ется морфологически и синтаксически. Морфологическими средствами выражения служат омонимия Gen. = Acc. sing. и pl. и дифференциация флексий Nom. pl., то есть в парадигме ед. ч. мужское лицо представлено “внутри” категории одушевленности; в парадигме мн. ч., напротив, одушевленность “поглощается” категорией личности. 3 В словацком языке особую категорию или лексико-грамматический разряд со- ставляют анимальные существительные, ведущие себя двояко: в ед. ч. они скло- няются так же, как остальные одушевленные, а во мн. ч. их формы Nom. и Acc. могут совпадать с флексиями неодушевленных (в нейтральном употреблении) или 92 И нна В ениаминовна В ернер одушевленных существительных (в контекстах так называемой персонификации), при этом ряд анимальных существительных (типа vlk, pes) имеет дублетные формы (vlci / vlky, psi / psy) независимо от контекста [Лифанов 1992, 8–17]. 4 Дифференциация флексий Nom. pl. в твердом и мягком типе склонения отлича- ет чешский язык от польского, где только лично-мужские существительные твердо- го типа склонения имеют особые флексии, тогда как большинство существительных мягкого типа склонения вне зависимости от семантики имеет одно окончание -е. 5 Польские существительные типа poborca до второй половины XVIII в. скло- нялись как имена женского рода [Ананьева 1994, 167], у Стоенского так же, за ис- ключением флексии Gen. pl. poborcow = Abl. pl. poborcow. 6 В лингвистическом комментарии, сопровождающем фототипическое издание Камальдулской Библии, представлена иная точка зрения на происхождение рассма- триваемых форм, отрицающая чешское влияние ввиду отсутствия в чешском совпа- дения Gen. pl. и Acc. pl. [Krasnovská 2002, 1040]. Флексия -ú в Acc. pl. связывается с западно-словацкими диалектами, где она присуща не только Acc. pl., но и Gen. pl. При этом остается никак не объясненным факт присутствия диалектной флексии в Acc., но отсутствия характерной для диалекта и литературного языка омонимии флексий Acc. и Gen. Л итература Ананьева Н.Е., 1994: История и диалектология польского языка. Москва. Бондарко А.В., 1976: Теория морфологических категорий. Ленинград. Вернер И.В., 2010: О языковой практике Максима Грека раннего периода sub specie grammaticae, Славяноведение, 4. 30–39. Вернер И.В., 2013: Грамматическая справа Максима Грека в Псалтыри 1552 г., in Письменность, литература, фольклор славянских народов. История славистики. XV Международный съезд славистов. Минск, 20–27 августа 2013 г. Доклады российской делегации. Москва, 104–127. Зализняк А.А., 1967: Русское именное словоизменение. Москва. Иорданиди С.И., Крысько В.Б. (ред.), 2000: Историческая грамматика древне- русского языка. Т. 1. Множественное число именного склонения. Москва. Исаченко А.В., 1965: Грамматический строй русского языка в сопоставлении с словацким. Братислава. Лифанов К.В., 1992: Статус категорий одушевленности-неодушевленности, анимальности и персональности в словацком языке, in Исследования по словацкому языку. Москва, 3–18. Лифанов К.В., 2000: Язык духовной литературы словацких католиков XVI– XVIII вв. и кодификация А. Бернолака. Москва. Мельчук И.А., 2000: Курс общей морфологии. т. 3. Москва; Вена. Ревзин И.И., 1969: О иерархии грамматических категорий славянских языков (на примере категорий имени существительного), Советское славяноведе- ние, 3. 66–79. Квазиоппозиции в текстах и грамматиках XVI–XVIII вв... 93 Русская грамматика, 1980: Русская грамматика, т. 1. Под ред. Н.Ю. Шведовой. Москва. Смирнов Л.Н., 2002: История переводов Библии на словацкий язык, in Роль пе- реводов Библии в становлении и развитии славянских литературных язы- ков. Москва, 96–120. Широкова А.Г., Васильева В.Ф., Едличка А., 1990: Чешский язык. Москва. Benešovský M., 2003: Grammatica Bohemica. Knížka slov českých vyložených. Ed. O.Koupil. Praha. Gebauer J., 1960: Historická mluvnice jazyka českého, Díl III/1, Tvarosloví, I. Skloňování. Praha. Gramatika, 1991: Gramatika česká Jana Blahoslava. Edd. M.Čejka, D.Šlosar, přel. J. Nechutová. Brno. Donat, 2002: Der russische Donat: Vom lateinischen Lehrbuch zur russischen Grammatik. Historish-kritische Ausgabe. Herausgegeben und commentiert von V. S. Tomelleri. Köln, 2002. Horecký J., 1966: Model gramatického rodu v západnoslovanských jazykoch, Jazy- kovedný časopis, roč. XVII, č. 1. 3–12. Institutio, 1568: Polonicae grammatices institutio. Cracoviae, 1568. Krasnovská E., 2002: Orthographische, phonologische und morphologische Aspek- te der Kamaldulenser-Bible in: Swaté Biblia Slowenské aneb Písma Swatího. Částka II. Slowakische Bibel, Band II. Red. H. Rothe, J. Doruľa. Ed. Biblia Sla- vica. Herausgegeben von Hans Rothe und Friedrich Scholz unter Mitarbeit von Christian Hannick, Ludger Udolph. Ferdinand Schöning, Paderborn — München — Wien — Zürich, 1009–1042. Kucała M., 1978: Rodzaj gramatyczny w historii polszczyzny. Wrocław. Mańczak W., 1956: Ile rodzajów jest w polskim?, Język polski, XXXVI. 116–121. Olmsted H.M., 2002: Recognizing Maksim Grek: Features of his Language, Palaeo- slavica, X, no.2, 1–26. Pauliny E., 1981: Slovenská gramatika. Bratislava. Stieber Z., 1979: Zarys gramatyki porównawczej języków slowiańskich. Warszawa. Swaté Biblia, 2002: Swaté Biblia Slowenské aneb Pisma Swatého. Částka I – II.Slowakische Bibel, Band I., II. Red. H. Rothe, J. Doruľa. Ed. Biblia Slavica. Herausgegeben von Hans Rothe und Friedrich Scholz unter Mitarbeit von Chri- stian Hannick, Ludger Udolph. Ferdinand Schöning, Paderborn — München — Wien — Zürich. 94 И нна В ениаминовна В ернер I nna V erner Quasi-Oppositions in the XVI-XVIIIth Century Texts and Grammars as Markers of Slavic Animacy This article examines the paradigmatic expression of animacy in the XVI–XVIIIth century Rus­sian, Polish, Slovak and Czech languages. In Russian, animate nouns are marked only by neutral­ization of the Acc. and the Gen. forms, whereas in Czech, the differentiation of animate and inanimate nouns is marked primarily by different case endings for a single grammatical case. Polish and Slovak use both methods. Some texts and grammars from the early development stages of the modern Slavic literary languages reflect the creation of certain artificial oppositions. These quasi- oppositions are present in Dmitry Gerasimov’s and Maximus the Greek’s translations of the Church Slavonic Donatus, in the first Polish grammar by Pierre Statorius (1568), in the Czech grammars by Beneš Optat, Petr Gzel and Václav Philomathes (1531), Jan Blahoslav (1571) and Matouš Benešovský (1577), as well as in the Slovak Camal­dolese Bible (1756-59). Key words: animacy, Slavic grammars, Slavic translations, Dmitry Gerasimov, Maximus the Greek, Pierre Statorius, Beneš Optat, Petr Gzel, Václav Philomathes, Jan Blahoslav, Matouš Benešovský, the Camaldolese Bible. I nna V erner XVI–XVIII a. tekstų ir gramatikų kvaziopozicijos kaip gyvos būtybės kategorijos žymekliai slavų kalbose Straipsnyje analizuojami paradigminiai gyvumo kategorijos raiškos būdai rusų, len- kų, slovakų ir čekų kalbose. Rusų kalba, kurioje gyvumo kategorija yra pažymėta tik Acc. ir Gen. neutralizacija, yra priešinga čekų kalbai, kur daugiausia vartojama galū- nių diferenciacija gyviesiems ir negyviesiems daiktavardžiams pažymėti. Mišrūs varian- tai vartojami lenkų ir slovakų kalbose. Kai kurie tekstai ir gramatikos iš ankstyvų slavų bendrinių kalbų vystymosi stadijų rodo autorių kalbinėje sąmonėje gyvųjų ir negyvųjų vardų raiškos priemonių fiksaciją kaip universalių, tarp jų pastebimas kai kurių dirbtinių opozicijų kūrimas. Tokios kvaziopozicijos aptinkamos veikalo Donatus vertime į senąją slavų kalbą, atliktame D. Gerasimovo, taip pat M. Graiko vertimuose, P. Statoriuso lenkų kalbos gramatikoje, B. Optato, P. Gzelo ir V. Filomathes (1531), J. Blahoslavo (1571), M. Benešovskio (1577) čekų kalbos gramatikose, taip pat slovakų Kamaldoleses biblijoje (1756–1759). Reikšminiai žodžiai: gyvųjų ir negyvųjų gramatinė kategorija, slavų kalbos, gramati- kos, vertimai, D. Gerasimovas, M. Graikas, P. Statorius, B. Optat, P. Gzel, V. Filomathes, J. Blahoslav, M. Benešovský, Kamaldoleses biblija. E-mail:

[email protected]

Поступило в редакцию: 15 мая 2014 г. Принято к печати: 18 июня 2014 г.