(PDF) Софистический эпидейксис и его формы в "Жизнях софистов" Флавия Филострата.

ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ им. А.М. ГОРЬКОГО РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК «ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ»: НЕНАУЧНЫЕ ИСТОКИ ОДНОГО НАУЧНОГО ЖАНРА Ответственный редактор М.Р. Ненарокова МОСКВА ИМЛИ РАН 2022 УДК 821.09 ББК 83.3 И 89 Утверждено к печати Ученым советом Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ) проект 21-112-00189д Ответственный редактор М.Р. Ненарокова, доктор филологических наук, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук Рецензенты: Е. Ю. Куликова, доктор филологических наук, Институт филологии СО РАН О. Ю. Анцыферова, доктор филологических наук, Санкт-Петербургский государственный университет И 89 «ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ»: НЕНАУЧНЫЕ ИСТОКИ ОДНОГО НАУЧНОГО ЖАНРА / отв. ред. М.Р. Ненарокова. — М.: ИМЛИ РАН, 2022. — 776 с. — DOI ISBN 978-5-9208-0684-0 В данной коллективной монографии исследован генезис жанра истории литературы, выявлены его общие истоки, прослежено его развитие от античности до начала XXI в. Авторы рассматривают историю литературы как жанр не только научной, но и художественной прозы; выявляют особенности поэтики истории литературы как жанра, изучают феномен учебника по истории литературы и его отношение с академической историей литературы, а также вводят в научный оборот ранее не переводившиеся тексты. Коллективная монография рассчитана, с одной стороны, на филологов, специалистов в области истории литературы, с другой, на широкие читательские круги. Ключевые слова: история литературы, научная литература, художественная литература, авторская история литературы, учебник, жанр, поэтика, проза, поэзия. . УДК 821.09 ББК 83.3 ISBN 978-5-9208-0684-0 © Коллектив авторов, 2022 © ИМЛИ РАН, 2022 А.M. GORKY INSTITUTE OF WORLD LITERATURE OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES «THE HISTORY OF LITERATURE»: NON-SCIENTIFIC SOURCES OF A SCIENTIFIC GENRE Edited by Maria R. Nenarokova MOSCOW IWL RAS 2022 DOI Approved for publication by the Academic Council of A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences The publication was funded by means of the grant from the Russian Foundation for Basic Research (RFBR Project no. 21-112-00189д) Executive Editor Maria R. Nenarokova, DSc in Philology, Director of Research, A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences Reviewers Elena Yu. Kulikova, DSc in Philology, the Institute of Philology, the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences. Olga Yu. Antsyferova, DSc in Philology, Saint Petersburg State University Nenarokova, Maria R., editor “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022. 776 p. (In Russian) DOI ISBN 978-5-9208-0684-0 Abstract: The given collective monograph explores the genesis of the genre of literary history, identifies its common origins, traces its development from antiquity to the beginning of the 21st century. The authors consider the history of literature as a genre of both scientific and fictional prose; reveal the peculiarities of the poetics of literary history as a genre, study the phenomenon of a textbook on literary history and its relationship with the academic history of literature, and also introduce previously untranslated texts into scientific use. The collective monograph is designed, on the one hand, for philologists, specialists in the history of literature, and on the other, for wide readership. Keywords: History of literature, academic literature, fiction, author’s history of literature, textbook, genre, poetics, prose, poetry. ISBN 978-5-9208-0684-0 © Research Team, 2022 © IWL RAS, 2022 СОД Е РЖАН ИЕ Ненарокова М.Р. Жанр истории литературы в развитии: от античности до наших дней.................................................................... 9 I. ВЫРАБОТКА ФОРМЫ «ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ» Межерицкая С.И. Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата........................................... 21 Ненарокова М.Р. Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах»......................................................... 38 Евдокимова Л.В. «Историческое Зерцало» Винцента из Бове: от истории античности к истории античной литературы.................... 62 II. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЯЗЫКА «ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ» Стаф И.К. Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в.: от поэтических трактатов к «Библиотекам»......................................... 93 Халтрин-Халтурина Е.В. Из теории словесности английского Ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах.......... 132 III. ПРОИЗВЕДЕНИЯ РАЗНЫХ ЖАНРОВ КАК ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ Щеголева Л.И. Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского............................................................... 161 Александрова Т.Л. Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца............................................................................................ 180 Топорова А.В. Данте как автор первой «истории итальянской литературы»...................................................................... 197 Ершова И.В. Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVI вв................................. 207 Чеснокова Т.Г. Александр Поуп: история в теории и теория в истории.................................................................................. 220 Рейнгольд Н.И. Обновление истории: литературный проект Вирджинии Вулф.................................................................................... 261 Коровин А.В. История исландской литературы как объект художественного творчества.................................................................. 294 Рогачевская М.С. История художественной литературы как история человеческого сознания (на базе работы Д. Лоджа «Сознание и роман»).............................................................................. 318 6 Содержание IV. АВТОРСКИЕ «ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ» Валецка-Рындух А., Валецкий В. Simonis Starovolsci[i] Scriptorum Polonicorum Έkatontaς, Seu Centum Illustrioum Poloniae Scriptorum Elogia et Vitae. Пер с латыни и польского и коммент. М.Р. Ненароковой......................................................................................337 Патронникова Ю.С. «Суд Критики» Франческо Фульвио Фругони: критический взгляд на литературу XVII века.........................................350 Игнатьева (Оганисьян) М.Ю. Первая история испанской литературы: Луис Хосе Веласкес, маркиз де Вальдефлорес, и его Orígenes de la poesía castellana (1754)............................................368 Янус К. Юзеф Анджей Залуский как историк литературы. Пер. с польского и с латыни, коммент. М.Р. Ненароковой.....................389 Махов А.Е. История литературы как проблема немецкой филологии.......424 Слоистова М.С. Эдмунд Госс и история поэзии классицизма в Англии: наука или искусство?..............................................................487 Модина Г.И. Поэтика «Истории французской литературы» Гюстава Лансона (1894)...........................................................................499 Кшиштофик М. «История польской литературы» С. Тарновского. Пер. с польского и коммент. М.Р. Ненароковой......................................524 Андреева В.Г. «История русской литературы XIX в.» под редакцией Д.Н. Овсянико-Куликовского: от «нормы» и «патологии» к «окрыленной душе»...............................................................................549 Васильева Э.В. «Сверхъестественный ужас в литературе» Г.Ф. Лавкрафта: прагматика и поэтика...................................................565 V. «ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ» В СИСТЕМЕ ОБРАЗОВАНИЯ Жук А.Д. Жанр истории литературы в „Geschichte der poetischen Literatur Deutschlands“ Й. фон Эйхендорфа и „Handbuch der Geschichte und Charakteristik der schönen Literatur der Deutschen, Zum Gebrauch der Vorlesungen über Deutsche Literatur“ Ф. Кюстера: академическая «история литературы» и университетский учебник..............................585 Налегач Н.В. Принцип занимательности в «Истории русской словесности» А.И. Незеленова................................................................604 Пешкова В.В. Йуст Бинг как историк литературы и автор школьного учебника по литературе............................................................................620 Сабурова Л.Е. «Американские лекции» Итало Кальвино: шесть предложений для следующего тысячелетия (1985).......................................633 Прyxницкий В. Авторское повествование: «История польской литературы» Чеслава Милоша (1993). Пер. с польского и коммент. М.Р. Ненароковой......................................662 7 Содержание VI. ПУБЛИКАЦИИ Дьяконова Е.М. Трактат буддийского монаха Синкэй «Разговоры вполголоса» (Сасамэгото, 1463–1464) о поэзии рэнга («нанизанные строфы») как художественное произведение............... 687 Голубков А.В. «Сон Гесиода»: история мировой литературы, рассказанная французской прециозницей (роман «Клелия, римская история» Мадлены де Скюдери»)........................................... 705 Ненарокова М.Р. The Literary History Genre: from the Past to the Future............................................................................................. 753 Предметно-именной указател ь........................................................... 761 Contents.............................................................................................................. 771 8 Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) ЖАНР ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ В РАЗВИТИИ: ОТ АНТИЧНОСТИ ДО НАШИХ ДНЕЙ © 2022 г. М.Р. Ненарокова Аннотация: Статья открывается обзором современного состояния проблемы, который показывает, что, в то время как существует множество отдельных историй литератур, на сегодняшний день нет трудов, исследующих происхождение и развитие истории литературы как жанра научной и художественной прозы, вписывающих жанр истории литературы в европейский литературный процесс. Указывается, что 32 статьи, включенные в книгу, распределяются на шесть разделов. Книга отвечает на вопросы: возникновение формы и языковой оболочки жанра «истории литературы», источники сведений по истории литературы до появления произведений этого жанра; особенности авторских «историй литературы»; предмет истории литературы в сфере образования; публикации переводов и новооткрытых документов. История жанра охватывает временной промежуток со II в. н.э. до начала XXI в. География исследований охватывает страны Западной Европы, Россию, Японию. Ключевые слова: история литературы, жанр, научная проза, художественная проза, поэтика, академическая «история литературы», учебник, лекция, перевод. Информация об авторе: Мария Равильевна Ненарокова — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия; Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова, Высшая школа культурной политики и управления в гуманитарной сфере (факультет), Ломоносовский пр., д. 27, корп. 4, 119991 г. Москва, ГСП-1, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-5798-9468 Для цитирования: Ненарокова М.Р. Жанр истории литературы в развитии: от Античности до наших дней // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 9–17. DOI: Коллективный труд, предлагаемый вниманию читателей, представляет собой результат работы сотрудников Отдела классических литератур Запада и сравнительного литературоведения ИМЛИ им. А.М. Горького РАН и ученых, работающих в вузах и научных учреждениях Москвы, Санкт-Петер- 9 М.Р. Ненарокова бурга, Кемерово, Владивостока, а также белорусских, польских, испанских специалистов. При том, что отечественными и зарубежными литературоведами написано множество историй литературы (яркими примерами могут служить История Всемирной Литературы, созданная в Институте мировой литературы им. А.М. Горького (М., 1983–1994); «История литературы Италии» (М., 2000–2012, незавершенное издание), разнообразные истории отдельных литератур, выпущенные в Кембриджском университете (Великобритания) — Gies, David T. The Cambridge history of Spanish literature (2009); Burgwinkle, W.E., Hammond, N, Wilson, E. The Cambridge history of French literature (2011); Lennox, J. The Cambridge history of Canadian literature (2009); Ward, A.W., Walter, A.R. The Cambridge history of English literature (1969–1976) и др.; истории литератур по периодам, направлениям, течениям, например, Gąsiorek, Andrzej. A history of modernist literature (2015), Wagner-Martin, L. A history of American literature, 1950 to the present (2013), Fulk, R.D., Cain, Chr.M. A history of Old English Literature (2013) и др., история литературы как жанр, с одной стороны, как отражение взглядов ее автора/авторов, с другой — практически не рассматривалась исследователями. Cтатьи, которые рассматривают восприятие конкретными авторами истории литературы, немногочисленны. Единственными исследованиями такого рода являются книги Майкла Бэттса: A history of histories of German literature, prolegomena (1987) и History of histories of German literature, prolegomena, 1835–1914 (1992). Трудов, исследующих происхождение и развитие истории литературы как жанра научной, но вместе с тем и художественной прозы, вписывающих жанр истории литературы в европейский литературный процесс, на сегодняшний день нет. Авторы статей, вошедших в коллективный труд «“История литературы”: ненаучные истоки одного научного жанра», попытались восполнить этот пробел. Результатом проекта явился коллективный труд, в который входит тридцать две статьи. Корпус статей распределен на шесть разделов. В первый раздел «Выработка формы истории литературы и принципов организации материала» входят три статьи, посвященные возникновению формальных признаков «истории литературы» как текста. Основа жанра закладывается во времена поздней античности. С одной стороны, некоторые сведения о писателях содержат различные риторические трактаты, сборники анекдотов, с другой, более упорядоченный историко-литературный труд Флавия Филострата (II в.) на греческом языке «Жизни софистов», информация в котором объединяется вокруг личностей софистов (С.И. Межерицкая. «Софистический эпидейксис и его формы в “Жизнях софистов” Флавия Филострата»). Филостратовы «Жизни софистов» как собрание биографий ораторов и риторов являются одним из примеров «протоистории литературы». 10 Жанр истории литературы в развитии: от античности до наших дней Начало латинской традиции «историй литератур» положил трактат блаж. Иеронима Стридонского «О знаменитых мужах» (IV в.), являющийся первой историей христианской литературы, состоящей из биографий церковных писателей. Жизнеописания христианских авторов написаны по модели античной биографии, причем образцами для блаж. Иеронима были Светоний и Цицерон. Иеронимов трактат положил начало традиции, существовавшей без больших изменений до XVI в. в виде трактатов «О церковных писателях». Позже подобные трактаты трансформировались в энциклопедии и справочники по истории литературы (М.Р. Ненарокова. «Блаж. Иероним Стридонский и традиция трактатов “О знаменитых мужах”»). В статье Л.В. Евдокимовой «От истории Античности к истории античной литературы: “Историческое Зерцало” Винцента из Бове (1253)» описывается процесс постепенного превращения одного из томов энциклопедического труда по истории в историю культуры и литературы. Сведения, собранные Винцентом из Бове и его помощниками, образовали отдельные главы или серии глав, составляя единый текст. Несколько веков спустя, в первом томе «Истории французской литературы» (1733) различимы те же самые контуры: хоть история литературы обретает здесь статус самостоятельной дисциплины, ее неразрывная связь с историей определяет и общий замысел книги, и содержание многих глав. К разделу, посвященному выработке языка истории литературы, относятся статьи, описывающие ситуацию, которая сложилась во французской и английской словесности XVI в. В статье И.К. Стаф «Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в.: от поэтических трактатов к “Библиотекам”» рассматривается, как под влиянием теорий Плеяды возникает повышенный интерес к фигуре «великого автора», символа национального языка и поэзии, приводящий к первым попыткам описать всю совокупность французской словесности («Французские библиотеки» Лакруа дю Мэна и А. Дювердье), а также ее историю (труд о старинных поэтах К. Фоше и VII книга «Разысканий о Франции» Э. Пакье). Статья Е.В. Халтрин-Халтуриной «Из теории словесности английского Ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах и “фикциях”» посвящена «литературно-теоретическим» (поэтологическим и риторическим) трактатам, широко известным в Великобритании XVI в., в которых не только описывались приемы конструирования вымыслов с помощью многочисленных риторических фигур «иллюзорного изображения», но и упоминались имена английских писателей. Особое внимание уделено тому, как именно Спенсер и Шекспир опирались на фигуры «иллюзорного изображения» для создания мнимой реальности. Уже в статье С.И. Межерицкой упоминается о том, что сведения об авторах можно почерпнуть из произведений самых различных жанров: риторические трактаты, жизнеописания, исторические сочинения, сборники 11 М.Р. Ненарокова анекдотов, комментарии, поэтические произведения. Раздел «Произведения разных жанров как источники по истории литературы» открывается статьей Л.И. Щеголевой «Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского», в которой анализируется трактат, являющийся важным источником античных представлений о Гомере, но соединяющий в себе черты научного филологического трактата, учебного пособия и справочника. Статья Т.Л. Александровой «Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца» посвящена творчеству известного византийского эрудита XII в., который создал такие произведения, как «Изъяснения к Илиаде», включающие сведения о Гомере, предисловие к «Схолиям к Гесиоду», в котором дается очерк истории поэзии, а также элементы классификации поэтических жанров, гекзаметрическую поэму «События догомеровского, гомеровского и послегомеровского времени, или Малая Илиада», источник разнообразной историко-литературной информации, и другие произведения подобного рода. Схожая практика характерна и для средневековой итальянской словесности, в частности для Данте, из фрагментов которых можно составить историю итальянской поэзии, причем указывает и свое место в итальянской поэтической традиции (А.В. Топорова. «Данте как автор первой «истории итальянской литературы»). Источником сведений по истории и даже теории литературы может стать даже пьеса, поставленная на сцене театра (Е.В. Халтрин-Халтурина. «Из теории словесности английского Ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах»). Формой передачи историко-литературной информации служили также предисловия и прологи, причем это было характерно для словесности разных европейских стран. Еще в эпоху раннего Средневековья произведения Вергилия переписывались вместе с его жизнеописаниями, обычно открывавшими манускрипт. Эта традиция продержалась до XVIII в. В статье И.В. Ершовой рассказывается о подобных текстах в испанской литературе XV–XVI вв., в которых не только перечислялись авторы древности, чьи произведения могли служить примером для писателей Возрождения, но и появляется второй ряд образцов — из собственной национальной традиции (И.В. Ершова. «Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVI вв.»). В XVIII в., как и в XII-м, историко-литературная информация все еще могла облекаться в форму стихотворных трактатов и посланий, как это оказывается в случае известного английского поэта XVIII в. Александра Поупа. Его поэтические сочинения «Опыт о критике», «Подражание ‘‘Посланию к Августу’’» включают в себя не только наблюдения, относящиеся к теории литературы, но и историко-литературные обзоры, подготавливая почву для первых историй литературы конца XVIII в. (Т.Г. Чеснокова. «Александр Поуп: история в теории и теория в истории»). И в наши дни авторы «историй литератур» иногда возвращаются к этой, казалось бы, ушедшей форме подачи материала. 12 Жанр истории литературы в развитии: от античности до наших дней В 1928 г появляется «Орландо» Вирджинии Вулф, написанный в жанре эссе, в котором писательница предлагает свою версию истории английской литературы, построенную на фактах, подлинных событиях и судьбах реальных и вымышленных людей. Этот литературный проект Вулф интересен в контексте современных направлений эго-истории, истории быта, истории «снизу», феминистской истории, что объясняет увлеченность этой книгой западной аудитории 1980–2000 гг., ориентированной на феминизм, преодоление социального и материального неравенства людей, ущемленных в правах; на гендерную раскрепощенность; свободу выражения андрогинного творческого «я» (Н.И. Рейнгольд. «Обновление истории: литературный проект Вирджинии Вулф»). Середина XX в. отмечена усиливающимся интересом к истории своей литературы в Исландии, лишь в 1944 г., получившей независимость. Два крупнейших исландских писателя, Нурдаль и Лакснесс, желая восстановить неразрывную связь современной исландской культуры с ее прошлым, доказать ее самобытность и уникальность, обращаются к истории родной литературы, причем Нурдаль пишет научный трактат, который по своим характеристикам сближается с художественным произведением, а Лакснесс создает романы, которые содержат в себе историко-литературный материал и могут служить историко-литературным источником (А.В. Коровин. «История исландской литературы как объект художественного творчества»). Труд Д. Лоджа «Сознание и роман» (2002), посвященный истории литературы и одному из жанров художественной литературы, роману, представляет собой органичное смешение жанров, соединяя в себе научно-критическое эссе, исследование в области когнитивной психологии и нейробиологии и сжатую историю мировой литературы (М.С. Рогачевская. «История художественной литературы как история человеческого сознания (на базе работы Д. Лоджа “Сознание и роман”)»). Следующий раздел коллективного труда посвящен авторским сочинениям по истории литературы, которые отражают точку зрения своих создателей. Первым сочинением такого рода, о котором идет речь в коллективном труде, оказывается «Сотник» (1625) Шимона Старовольского, автор которого ориентировался на биографии Плутарха, причем эта «история литературы», написанная в первой половине XVII в., оказывается весьма современной с точки зрения PR-специалистов XXI в. по выбору материала и средств для создания образов писателей (Валецкий, Вацлав, Валецкая-Рындух, Агнешка. Simonis Starovolsci[i] Scriptorvm Polonicorum ΈΚΑΟΝΤΑʹΣ, seu centvm illvstrium Poloniae scriptorum elogia et vitae). Книга «Суд Критики», написанная братом ордена минимов Франческо Фульвио Фругони (1620–1686), «Суд Критики» (опубликован после смерти автора в 1687г.) выступает важным источником сведений об истории и теории литературы этого времени, 13 М.Р. Ненарокова представляет собой пример критического анализа книжной культуры XVII в. (Ю. Патронникова. «“Суд Критики” Франческо Фульвио Фругони: критический взгляд на литературу XVII века»). Следующий, XVIII в. отмечен появлением «историй литератур» в собственном смысле слова. Это могут быть «истории поэзии», как первая испанская история литературы (М.Ю. Игнатьева (Оганисьян). «Первая история испанской литературы: Луис Хосе Веласкес, маркиз де Вальдефлорес, и его Orígenes de la poesía castellana (1754)»), написанные на родном языке, или польская история поэзии «Bibliotheca Poetarum Polonorum, qui Patrio sermone scripserunt», созданная Юзефом Залуским, и вышедшая в том же 1754 г., написанная по-латыни (К. Янус. «Юзеф Анджей Залуский как историк литературы»). «Истории литературы» XVII–XVIII вв. берут за образец Античность и античных писателей, сравнивая с ними истории литературы своих стран; тем самым, авторы этих историй продолжают традиции поздней античности, Средних веков, эпохи Возрождения и XVI в. Взгляд на историю литературы как на историю поэзии сохраняется и позже, в частности, в Германии, где возник жанр «истории национальной поэзии» (Literaturgeschichte), который был одним из ведущих в немецкой филологии XIX в. Развитию, кризису, перерождению и новой жизни этого жанра посвящена статья А.Е. Махова «История литературы как проблема немецкой филологии». Статья М.С. Слоистовой посвящена труду по истории литературы, в частности, поэзии, отдельно взятого периода: в ее статье рассматривается книга Эдмунда Госса, рассказывающая об истории классицистической английской поэзии (1889) (М.С. Слоистова. «Эдмунд Госс и история поэзии классицизма в Англии: наука или искусство?»). Анализируя текст «Истории французской литературы» (1894), написанной Гюставом Лансоном, Г.И. Модина приходит к выводу, что строгая научность сочетается в этой «истории литературы» с художественными достоинствами исторического романа. Равное внимание прозе и поэзии оказывалось в историях литератур, созданных в XX в. Так, многотомный коллективный научный труд «История русской литературы XIX в.» под редакцией Д.Н. Овсянико-Куликовского, содержащий обзор и анализ общественной и литературной жизни России XIX в., рассматривает литературный процесс в России XIX в., проявляющийся в создании как поэтических, так и прозаических произведений (В.Г. Андреева. «“История русской литературы XIX в.” под редакцией Д.Н. Овсянико-Куликовского: от “нормы” и “патологии” к “окрыленной душе” (1908–1910)»). Внимание писателей привлекает история отдельных литературных жанров. Так, Лавкрафт создает историю литературы ужасов (Э.В. Васильева. «Литература ужасов в английской и американской эссеистике: от теоретического измерения к историческому»), работая над ней с перерывами с 1925 по 1934 гг. Раздел «История литературы в системе образования» включает в себя 14 Жанр истории литературы в развитии: от античности до наших дней четыре статьи, посвященные преподаванию истории литературы как школьникам, так и студентам. В статье А.Д. Жук рассматриваются две работы, посвященные истории немецкой литературы, которые были созданы в первой половине XIX в. Одна из них — «Руководство по истории и характеристике прекрасной литературы немцев: на основе лекций о немецкой литературе», написанная преподавателем Московского университета Ф. Кюстером, была опубликована в 1833 г., другая — «История поэтической литературы Германии», автором которой является Эйхендорф, вышла в свет в 1857 г. Первая из работ является разновидностью учебника по истории литературы, а именно: учебником-хрестоматией, вторая относится к академическим «историям». Выбор авторов и их произведений, сделанный Эйхендорфом, оказался настолько удачен, что и в наши дни авторы «Историй немецкой литературы» кладут его в основу своих трудов, а форма учебника-хрестоматии, разработанная Кюстнером, актуальна и сегодня. (А.Д. Жук. «Жанр истории литературы в „Geschichte der poetischen Literatur Deutschlands“ Й. фон Эйхендорфа и ‘‘Handbuch der Geschichte und Charakteristik der schönen Literatur der Deutschen, Zum Gebrauch der Vorlesungen über Deutsche Literatur’’ Ф. Кюстера: академическая “история литературы” и университетский учебник»). Учебник истории литературы, построенный на принципе занимательности, появился в России на рубеже XIX–XX вв. в связи с реформой образования. Автор его, профессор А.И. Незеленов, стремился вовлечь гимназистов в учебную и впоследствии научную работу посредством отказа от сухости изложения в сторону занимательности текста. По мнению А.И. Незеленова, преподавание истории литературы должно было вестись на принципах занимательности и научности, что было достигнуто в следовании историко-литературному и биографическому подходам. Важным было изучение литературы как постижение духовного опыта народа, выразившегося в творчестве великих русских писателей (Н.В. Налегач. «Принцип занимательности в “Истории русской словесности” А.И. Незеленова»). Интересно, что и норвежец Йуст Бинг, создавший примерно в это же время и академическую историю литературы, и учебник для норвежских школ, также ориентировался на гармоничное сочетание занимательности и научности и в качестве одной из задач своего учебника видел воспитание людей, знающих свою историю и любящих свою страну (В.В. Пешкова. «Йуст Бинг как историк литературы и автор школьного учебника по литературе»). Знаменателен пример известного писателя, выразившего свое видение художественной литературы, Итало Кальвино, который в 1984 г. прочел шесть лекций по приглашению Гарвардского университета (Л.Е. Сабурова. «Американские лекции Итало Кальвино: шесть предложений для следующего тысячелетия»). В статье Влодзимежа Прухницкого (Польша) затрагивается проблема преподавания истории литературы своей страны иностранцам. Статья посвя- 15 М.Р. Ненарокова щена «Истории Польской литературы» Чеслава Милоша, в основу которой положены лекции польского литературоведа, прочитанные им студентам-славистам в Калифорнийском университете в Беркли. Как показывает исследование В. Прухницкого, Милош не только отобрал материал, позволяющий представить ясную картину развития польской литературы за тысячу лет, но и отразил в своем учебнике личные взгляды на литературный процесс. Автор статьи упоминает еще одно сочинение Милоша, «Поэтический трактат», рассказывающий о поэзии в стихотворной форме. Как кажется, история повторяется: «Поэтический трактат» Милоша, заставляет нас вспомнить трактаты Иоанна Цеца, также предлагавшего сведения по истории литературы в виде небольшой поэмы. Последний раздел коллективного труда представляет собой публикации значимых для истории литературы текстов с сопроводительными статьями — переводов и новооткрытых текстов. Одним из публикуемых текстов является трактат по истории поэтического жанра рэнга (Е.М. Дьяконова. «Трактат буддийского монаха Синкэй “Разговоры вполголоса” (Сасамэгото, 1463–1464) о поэзии рэнга (“нанизанные строфы”) как художественное произведение»), значимый для истории японской литературы. В вводной статье трактат проанализирован с точки зрения его художественного оформления, структуры и композиции. Вступительная статья А.В. Голубкова подготавливает читателя к восприятию текста, который столь же важен, но для европейских литератур: это фрагмент из романа «Клелия, римская история» Мадлены де Скюдери под названием «Сон Гесиода» (А.В. Голубков. «“Сон Гесиода”: история мировой литературы, рассказанная французской прециозницей (роман “Клелия, римская история” Мадлены де Скюдери»)»). Статьи, вошедшие в эту книгу, намечают возможные пути дальнейшего исследования жанра истории литературы и — шире — других жанров научной литературы. В заключение хотелось бы выразить благодарность всем коллегам, читавшим наш труд, за доброжелательное отношение и ценные замечания. THE “HISTORY OF LITERATURE” GENRE IN ITS DEVELOPMENT: FROM ANTIQUITY TO THE PRESENT DAY © 2022. Maria R. Nenarokova Abstract: The article opens with an overview of the current state of the problem, which shows that, while there are many separate literary histories, to date there are no works exploring the origin and development of literary history as a genre of scientific and fictional prose, inscribing the genre of literary history in the world literary process. It is indicated that the 32 articles included in the book are divided into six sections. The book answers the questions: the emergence of the form and word envelope of the genre of “history of literature”, sources of information on the history of literature before 16 Жанр истории литературы в развитии: от античности до наших дней the appearance of works of this genre; peculiarities of the author’s “literary histories”; the subject of the history of literature in education; publication of translations and newly discovered documents. The history of the genre covers a time period from the 2nd century AD. to the beginning of the 21st century. The geography of research covers the countries of Western Europe, Russia, Japan. Keywords: history of literature, genre, scientific prose, fiction, poetics, academic “history of literature”, textbook, lecture, translation. Information about the author: Maria R. Nenarokova, DSc in Philology, Leading Research Fellow, 1) A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya 25 a, 121069 Moscow, Russia; 2) Lomonosov Moscow State University, Lomonosovsky prospekt 27-4, 119991 Moscow, Russia. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-5798-9468 For citation: Nenarokova, M.R. “The “History of Literature” Genre in Its Development: from Antiquity to the Present Day.” “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 9–17. (In Russian) DOI: 17 I. ВЫРАБОТКА ФОРМЫ «ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ» Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) СОФИСТИЧЕСКИЙ ЭПИДЕЙКСИС И ЕГО ФОРМЫ В «ЖИЗНЯХ СОФИСТОВ» ФЛАВИЯ ФИЛОСТРАТА © 2022 г. С.И. Межерицкая Аннотация: Одним из важнейших этапов в истории развития древнегреческого красноречия является эпоха так называемой Второй Софистики (конец I – начало III вв. н.э.), от которой почти ничего не сохранилось, кроме отдельных фрагментов сочинений и разрозненных речей нескольких ораторов. Поэтому большое значение для изучения литературы Второй Софистики имеют, с одной стороны, дошедшие до нашего времени риторические трактаты, относящиеся как к самой эпохе Второй Софистики, так и к более позднему времени, а с другой — известный историко-литературный труд Флавия Филострата (II в.) «Жизни софистов». Помимо разного рода исторических анекдотов, фактов о жизнях софистов, заглавий написанных ими сочинений и краткой оценки их языка и стиля, Филострат оставил нам поистине уникальные свидетельства о том, что представлял собой риторический перформанс в античности и как формы софистического эпидейксиса (μελέτη и διάλεξις) соотносились с тематикой речей, их жанровой структурой и другими элементами ораторского искусства. Ключевые слова: античная риторика, древнегреческое ораторское искусство, Вторая софистика, Флавий Филострат, «Жизни софистов», риторические упражнения, декламация, речь. Информация об авторе: Светлана Игоревна Межерицкая — кандидат филологических наук, доцент кафедры междисциплинарных исследований факультета Свободных искусств и наук, Санкт-Петербургский государственный университет, Университетская набережная, д. 7-9, 199034 г. Санкт-Петербург, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0003-0511-312X Для цитирования: Межерицкая С.И. Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненаркова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 21–37. DOI: Одним из важнейших этапов в истории развития древнегреческого красноречия является эпоха так называемой Второй Софистики1 (конец I – начало III вв. н.э.), от которой, как это ни парадоксально, почти ничего не сохранилось. Помимо отдельных фрагментов сочинений и разрозненных речей неСм., в частности: [Bowersock 1969; Bowie 1982, p. 29–59; Walker, Cameron: 1989; Anderson 1993; Schmitz 1997; Goldhill 2001; Borg 2004,Whitmarsh 2005]. 1 21 С.И. Межерицкая скольких ораторов (Фаворина из Арелата1, Полемона Лаодикейского2, Герода Аттика3, Лесбонакта из Митилены4 и Адриана Тирского5), мы располагаем корпусами сочинений лишь двух ее представителей — Диона Хрисостома6 (вторая половина I – начало II вв.) и Элия Аристида7 (II в.). Обширное и разнообразное творческое наследие каждого из них позволяет составить некоторое представление о софистической литературе римской эпохи: о тематике и структуре ораторских речей, их жанровой принадлежности, особенностях языка и стиля8. Наряду речами названных ораторов большое значение для изучения литературы Второй Софистики имеют дошедшие до нашего времени риторические трактаты, относящиеся как к самой эпохе Второй Софистики, так и написанные в более позднее время. Среди них следует упомянуть, прежде всего, сочинение Псевдо-Аристида «О риторике»9, а также аналогичные сочинения Псевдо-Дионисия (II–III вв.), Менандра из Лаодикеи (III в.), Гермогена из Тарса (III в.), Минуциана — современника Гермогена и, наконец, Сопатора (IV в.). Все эти труды представляют собой своего рода сборники риторических предписаний и правил и дают определенное представление о позднеантичной риторической технике. Однако если о содержательной и технической стороне ораторского искусства мы можем судить на основании отдельных сохранившихся речей и риторических трактатов, то о другом, не менее важном его аспекте, относящемся к самой процедуре произнесения речей, иными словами, — о сущности и характере софистического эпидейксиса (то есть показательного ораторского выступления), нам известно крайне мало10. В риторической литературе этому вопросу почти не уделяется внимания. А между тем не только место и обстоятельства выступления ораторов — будь то риторическая школа, ораторское состязание, значимое общественное событие или религиозное празднество, 1 Издания: Favorin von Arelate. Memorabilien und Omnigena historia. Hrsg. E. Menschung. Berlin, 1963; Favorino di Arelate. Opere. Ed. Barigazzi A. Florence, 1966. 2 Издание: Polemonisae declamationes quae extant duae. Hrsg. H. Hinck. Leipzig, 1873. 3 Издание: Erode Attico. Περὶ πολιτεῖας. Ed. U. Albini. Florence, 1968. 4 Издание: Lesbonactis sophistae quae supersunt. Hrsg. F. Kiehr. Leipzig, 1907. См. также: [Reardon 1971, p. 106]. 5 См. текст в издании: Rhetores Graeci Ed. L. Spengel. Leipzig, 1853. Bd. I. P. 526 ff., а также отдельные фрагменты в издании «Вавилониака» Ямвлиха Хабриха 1960 (fr. I 35, 101): Iamblichi Babyloniacorum reliquiae. Hrsg E. Habrich Leipzig, 1960. 6 Издания: Dio Chrysostom. In 5 vols. London-Cambridge, 1949–1951; Dio Chrysostom. Orations VII, XII and XXXVI. Ed. D.A. Russell. Cambridge, 1992. 7 Издания: Aelius Aristides: Quae supersunt omnia. Ed. B. Keil. Bd. 2. Berlin, 1898; P. Aelii Aristidis Opera quae extant omnia. Orationes I-XVI. Ed. F.W. Lenz, C.A. Behr. Leiden, 1976. 8 См., в частности: [Wenkebach 1944, p. 40–65; Oliver 1953; 1968; Behr 1968; Szarmach 1977, р. 77–90; Ferrante 1981; Brancacci 1985; Witmarsch 1998, p. 1992–1213; Trapp 2012, р. 119–142; 2020, р. 85–113; Russel 2016]. 9 Издание: Pseudo-Aelius Aristides. Arts rhétoriques. In 2 vol. Ed. M. Patillon. Paris, 2002. 10 См. отдельные работы, посвященные этой теме: [Anderson 1993, р. 216–233; Glaeson 1995; Korenjak 2000; Gunderson 2000]. 22 Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата но сам способ и манера произнесения речей находились в тесной связи с их тематикой, структурой и жанровой принадлежностью. Без учета всей совокупности этих факторов невозможно в полной мере представить себе, чем была в античности ораторская речь, точно так же мы не способны оценить все богатство античной лирики на основании одних только поэтических текстов, не сохранивших никаких следов музыкальной нотации. Позднеантичная литературная традиция доносит до нас лишь отдельные отголоски — немногочисленные свидетельства некоторых авторов о форме и содержании традиционного риторического перформанса: о ходе ораторских выступлений, манере произнесения речей, поведении публики и, наконец, взаимодействии ораторов с аудиторией. Для публичных выступлений ораторов в античности использовались различные помещения — специально построенные для этих целей акроатерии, театры, здания городских советов и даже частные дома — в зависимости от общественного статуса выступавшего, его происхождения, популярности, наличия у него учеников и т. п. Количество слушателей на таких сеансах могло доходить до тысячи человек и более. Элий Аристид, например, так описывает свое выступление в городском совете Смирны (Or. LI 32–33 K): Мы послали письмо в городской совет, потому что названное время приближалось, и тотчас выехали сами. Несмотря на то, что многие при такой спешке ни о чем не успели узнать, городской совет был полон народа, так что ничего не было видно, кроме человеческих голов, и между людьми нельзя было протиснуть даже руку. Со всех сторон слышался шум, и одобрение, и, сказать по правде, такой великий восторг, что я не увидел ни одного сидящего, ни кода готовился взойти на кафедру, ни когда говорил свою речь. С первых слов все люди стояли. Они печалились, радовались, изумлялись, соглашались, издавали крики, доселе мной неслыханные, и каждый считал своим долгом говорить мне лучшее, что мог1. Нередко ораторы состязались в красноречии в храмах (см.: Pilostr. Vit. Soph. II 618), а в Либаний (IV в.) вспоминает, что в Никомедии ему приходилось принимать слушателей даже в банях — столь велико было желание местных юношей попасть к нему в обучение (см.: Or. I 55 F). Ироническое описание зала, где ораторы произносят свои речи, находим у Лукиана (De domο 22 ff.). Кроме свидетельств самих ораторов, важнейшим источником наших сведений о софистическом эпидейксисе и его формах является известный историко-литературный труд Флавия Филострата (II в.) «Жизни софистов» — собрание биографий ораторов и риторов, чье время жизни и творчества укладывается в очерченные самим автором хронологические рамки эпохи Второй Софистики (конец I – начало III вв. н.э.)2. Уникальность этого биографическо1 2 Пер. автора статьи. См. о нем специальные работы: [Anderson 1986; Billant 2000; Côté 2006, р. 1–35; Eshleman 23 С.И. Межерицкая го труда заключается, прежде всего в том, что его можно рассматривать как своего рода первую в истории античной литературы попытку связно и последовательно изложить историю одного литературного направления — Второй Софистики, к которому сам автор принадлежал. Иными словами, Филострат не просто излагает разрозненные биографии различных софистов римского времени, но и явно пытается установить между ними определенные хронологические и литературные связи, показать преемственность одних софистов по отношению к другим. Помимо разного рода исторических анекдотов, фактов о жизнях софистов, заглавий написанных ими сочинений и краткой оценки их языка и стиля, Филострат, по счастью, оставил нам ценные свидетельства о том, что представляло собой выступление оратора перед публикой и как формы софистического эпидейксиса соотносились с тематикой речей, их жанровой структурой и другими элементами ораторского искусства. Приведем здесь наиболее показательное и интересное, на наш взгляд, описание такого риторического перформанса, данное Филостратом в биографии Александра из Селевкии по прозвищу Пелоплатон (VS II 571–573): …Итак, прибывши в Афины… сказал он: «Присядем-ка здесь!», а засим объявил афинянам, страстно желавшим его послушать, о предстоящей речи без подготовки, прослышав же, что Герод1 в Марафоне и с ним все юношество, написал ему, прося вернуть эллинов, Герод же отвечал: «Приду с эллинами и сам». Все собрались в театре Керамика, иначе именуемом Агриппейон2, но время шло, а Герод все медлил, и афиняне уже возмущались, отчего не начинается выступление, подозревая тут некую уловку, — поневоле пришлось Александру приступить к разглаголу3 прежде прибытия Герода. Сей разглагол являл собою похвалу городу и оправдание перед афинянами, что он доселе не посещал их, а длился, сколько следовало, наподобие сжатого изложения Панафинейской речи4; сам же он показался афинянам таким щеголем, что, еще покуда молчал, прошел меж ними одобрительный ропот о благолепии обличья его. Из предложенных для ипотезы5 предметов возобладал такой: некто побуждает скифов вернуться к кочевой жизни, ибо в городах они чахнут, — и Александр, выждав немного, с радостным лицом вскочил с кресел, словно неся слушателям благую весть. Он уже изрядно продвинулся в речи, когда Герод прибыл в широкополой аркадской 2008, р. 395–413; Bowie, Elsner 2009; Stefec 2010, р. 63–69]. 1 То есть Герод Аттик (101–177 гг. н.э.), глава афинских софистов и крупнейший оратор своего времени. 2 По всей видимости, ошибка Филострата, так как Агриппейон (театр Агриппы), как известно, находился на афинской агоре. 3 То есть к «свободному рассуждению» (διάλεξις). О значении этого термина подробнее далее. 4 Традиционное название панегирика Афинам. Сохранились одноименные речи Исократа и Элия Аристида. 5 «Ипотеза» (ὑπόθεσις) — тема речи. 24 Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата шляпе, какими покрываются афиняне в знойную пору, — похоже, так он показывал Александру, что прямо с дороги. Заметивши сие, тот уважил именитого мужа: обратился к нему почтительно и тожественно и спросил, угодно ли ему дослушать начатую ипотезу или желает предложить новую, — а когда Герод, оборотясь к слушателям, сказал, что сие на усмотрение присутствующих, все согласились снова послушать про скифов, ибо Александр, как видно из сказанного, справлялся с задачей отменно. Удивительное свое дарование явил он и в том, что с блеском изложенные до прихода Герода мысли принялся развивать перед лицом его иными словами и в иных мерностях, а посему слушавшим по второму разу не показалось, будто повторяет он уже говоренное; так, вызвавшее до прибытия Герода особливое одобрение – «от застоя и вода тухнет» – во второй раз было преподнесено Александром по-новому: «текучая вода слаще». …Под конец речи, браня город, что дышать, мол, нечем, он громко возгласил: «Ворота распахни – хочу дышать»!, а засим бросился к Героду и, обняв, сказал: «Попотчуй и ты меня!» «Почему бы и нет, — отвечал Герод, — ты-то меня вон как попотчевал!»1. Этот пассаж ценен не только тем, что хорошо передает атмосферу риторического перформанса в целом, но и тем, что довольно близко знакомит нас с софистическим эпидейксисом как таковым. Как видим, последний заключается в произнесении оратором речи на вполне конкретную тему, предложенную из зала. В данном случае это рассуждение об очевидных преимуществах для скифов кочевой жизни — тема, которая, по свидетельству Филострата, «возобладала» (νενικηκυῖα) над всеми остальными. Это выражение указывает на то, что тему для предстоящего выступления выбирал не сам оратор, а его слушатели. Если же таковых тем предлагалось сразу несколько, устраивалось некое подобие голосования, в результате которого тема, получившая наибольшую поддержку зала, предлагалась в итоге оратору. Такая «заказная» речь у греков называлась μελέτη, само название которой тесно связано со школьной риторической практикой, о чем подробнее будет сказано далее. Тематика заказных речей, или μελέται, строго ограничивалась материалом, как правило, относящимся к историческому прошлому Греции — к наиболее значительным персонажам и событиям ее древнейшей истории, в связи с чем такие речи часто называются «историческими декламациями» (греческому слову μελέτη соответствовало латинское declamatio2). К μελέται также же относились речи на вымышленные темы, не имевшие ничего общего с реальной историей (так называемые πλάσματα или fictiones — отсюда название «фиктивные речи»). Декламации и того, и другого рода произносились от имени вымышленного лица — участника (очевидца) некоего реального исторического события или же воображаемого (чаще судебного) случая, таким 1 Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, цитаты из Филострата даны в переводе Е.Г. Рабинович. 2 О декламации у римлян см.: [Deratani 1927, р. 289–310; Hofrichter 1935; Bonner 1949; Lentano 1999, р. 571–621; Gunderson 2003; и др.]. 25 С.И. Межерицкая образом оратор выступал в них не от себя, а как бы надевал маску, стараясь во всем соответствовать манере, языку и стилю речи воображаемого персонажа. Наиболее популярными историческими темами μελέται были события, связанные с Греко-Персидскими войнами, Пелопонесской войной, эпохой Демосфена и Эсхина, то есть периодом борьбы греков с македонским влиянием, и временем правления Александра Великого1. У Филострата мы находим обширный перечень декламаций на исторические темы, которые произносились разными софистами его эпохи, например: «Советующий Дарию перебросить мост через Истр», «Артабаз, отговаривающий Ксеркса от второго похода на Элладу», «Перикл, призывающий продолжать войну и после пророчества, в коем Пифийский бог возвестил, что, званый иль незваный, будет союзником лакедемонян» (II 575); «Солон, требующий отменить свои законы, когда Писистрат взял охрану», «Ксенофонт, желающий умереть вслед за Сократом», «Демосфен, доносящий на себя после Херонеи», «Демосфен, требующий себе смерти за сношения с Гарпалом», «Демосфен, советующий бежать на трехрядных кораблях, когда Филипп приближался к городу, а Эсхин провел закон о казни всякого, кто помянет о войне» (I 542–543) и т. п. Из античных источников нам известно около 350 различных тем декламаций, связанных с греческой историей: 43 из них относятся к Греко-Персидским войнам, около 90 — к Пелопонесской войне, 125 — к эпохе Демосфена и около 25 — ко времени Александра. Таким образом, исторические декламации охватывают весь классический период истории Греции вплоть до начала эпохи эллинизма. Среди речей на вымышленные темы (πλάσματα) наибольшей популярностью пользовались фиктивные судебные речи, представлявшие собой имитацию настоящих обвинительных или оправдательных речей, а иногда и воспроизводящие реальные случаи из судебной практики2: от последних они отличались лишь тем, что произносились не в судах, а в ходе риторического перформанса, и, как следствие, были лишены того накала страстей, который имел место в ходе реальных судебных процессов. Среди названий подобного рода декламаций, упоминаемых Филостратом, встречаются следующие: «Наемники, от коих требуют вернуть землю» (II 583), «Разоблаченный снохач» (I 542), «Тирана, сложившего с себя власть при условии неприкосновенности, убил некто, ставший по его произволу евнухом, и теперь оправдывается», «Защита критян, судящихся за могилу Зевса»3 (II 569), «Островитяне, продающие чад своих ради уплаты податей» (II 593), «Против бабня» (II 625). См., в частности: [Russell 1983: 117 ff.]. Многие софисты, по свидетельству Филострата, наряду с преподаванием вели активную ораторскую деятельность в судах, например, Никет Смирнский (см.: II 513), Скопелиан (см.: II 516–517) Герод Аттик (см.: II 555), Квирин из Никомедии (см.: II 620–621), Филиск Фессалийский (см.: II 622–623), Гелиодор (см.: II 625–627) и др. 3 Согласно мифу, Зевс был вскормлен и воспитан нимфами на Крите. 1 2 26 Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата Наряду с фиктивными судебными речами среди πλάσματα широкое распространение имели декламации на мифологические, этические и прочие темы. Помимо упоминавшейся речи о кочевой жизни скифов, Филострат называет также «Влюбленного в статую» (II 598), «Граждан Катаны»1, «Скифов» (II 620), «Мага, жаждущего смерти, ибо не мог убить мага-прелюбодея» (II 619) и др. Большинство софистов подвизались в обоих типах μελέται, однако Филострат особо выделяет Антиоха из Эг (см.: II 569), о котором сообщается, что в вымышленных, обвинительных, оправдательных и нравоучительных речах он был искуснее других. В приведенном пассаже из «Жизни софистов» об Александре из Селевкии сообщается также, что ему почти не потребовалось времени на подготовку, и вскоре (“καιρὸν δ’ ἐπισχὼν βραχύν”) он приступил к декламации. Это замечание Филострата весьма значимо, так как произнесение речей без подготовки (или αὐτοσχέδιοι λόγοι), иными словами — способность оратора к импровизации, считались наивысшим мастерством и признаком особого дарования, хотя формально никакого ограничения во времени при подготовке к декламациям не было. Судя по сохранившимся у Филострата фактам, некоторым софистам, как, например, Александру из Селевкии или Гермократу Фокейскому (см.: II 612), требовалось на подготовку совсем немного времени, у других на это уходило полдня, а третьи просили для себя день на раздумье — такие речи назывались “φρωντίσματα”. Так, о Скопелиане говорится, что «размышлял он не в уединении, однако и не на людях, но успевал, отойдя в сторонку, за короткое время все обдумать» (I 519). Также и знаменитый смирнский софист Полемон «над ипотезами размышлял не перед всеми, но отойдя на короткое время от толпы» (I 537). Исей же, ассирийский софист, напротив, «речи свои говорил не без подготовки (букв. “τὰς δὲ μελέτας οὐκ αὐτοσχεδίους ἐποιεῖτο”, то есть «не произносил заказных речей без подготовки». — С.М.), но потрудившись над каждой от рассвета до полудня» (I 514), и тем же свойством отличались его ученики – Дионисий Милетский и Лоллиан Эфесский (см.: I 522; 527). Наконец, Элия Аристида и Аспасия из Равенны Филострат характеризует как вовсе лишенных природного дара говорить без подготовки (“τὸ σχεδιάζειν ἐκ φύσεως”) (см.: II 581; 627). Однако неспособность к импровизации первого — ввиду его высокого авторитета — Филострат оправдывает стремлением к взвешенности мыслей и тщательности стиля, называя Аристида «искуснейшим из софистов». Следующий эпизод из жизни этого оратора служит тому подтверждением (см.: II 582–583). Когда Марк Аврелий прибыл в Смирну, Аристид, в отличие от других софистов, не спешил предстать перед императором, так как, по его собственным словам, был занят у себя в имении важными мыслями. Когда же Аристид явился в Смирну в сопровождении посланных за ним людей и получил от императора приглашеВероятно, сюжет речи был связан с разрушением Катаны в ходе извержения Этны (ср.: Thuc. III 116). 1 27 С.И. Межерицкая ние выступить с речью, он потребовал для себя день на подготовку, сказав: «Сегодня предложи, завтра слушай: мы речи не изрыгаем, но тщательно отделываем» (“τήμερον πρόβαλε καὶ αὔριον ἀκροῶ· οὐ γὰρ ἐσμὲν τῶν ἐμούντων, ἀλλἀ τῶν ἀκριβούντων”). Как свидетельствуют «Жизни софистов» Филострата, последние делились на тех, кто особенно славился умением говорить без подготовки (μελέτας αὐτοσχεδίους ποιοῦντες), и тех, кто предпочитал тщательно обдумывать свои речи накануне (φρωντίσματα μελετῶντες), а порою и записывать их (γραπτοὺς λόγους γράφοντες). Третью группу составляют софисты, практиковавшие оба способа произнесения речей, подобно Антипатру из Гиераполя (II 607), который «умея говорить без подготовки, не пренебрегал потрудиться загодя» (“αὐτοσχεδίος δὲ ὢν οὐδὲ φροντισμάτων ἠμέλει”). Похожим образом характеризуется и уже упоминавшийся Антиох из Эг (II 569–570): «Он и без подготовки выступал, он и над писаниями усердно трудился» (“τὰς οὖν μελέτας αὐτοσχεδίους ἐποιεῖτο, ἔμελε δὲ αὐτῷ καὶ φροντισμάτων”). Филострат отдает предпочтение именно этому, последнему типу софистов, демонстрирующих свои способности к любой форме ораторского творчества. Так, хваля красноречие Герода Аттика, он заключает: «Всяк хорош по-своему, так что всяк и другого превосходит по-своему, ибо один восхищает речью без подготовки (“ὁ μὲν γὰρ σχεδιάσαι θαθμάσιος”), а другой — тщательной отделкой (“ὁ δὲ ἐκπονῆσαι λόγον”), Герод же обладал всеми достоинствами, какие бывают у софистов» (II 565). Наиболее важной отличительной чертой μελέτη как формы софистического эпидейксиса было требование абсолютной новизны материала, в связи с чем одна и та же речь не могла произноситься дважды. Это требование логичным образом вытекало из двух рассмотренных нами выше условий: 1) тема речи задавалась оратору, как правило, другими; 2) произнесение речи без подготовки (ex tempore) признавалось наивысшей формой софистической деятельности и заслуживало наибольшей похвалы. Поэтому в рамках этого жанра особой ценностью, как уже говорилось, обладала способность оратора к импровизации, умение свободно говорить на любую тему, при этом тщательно стилизуя свою речь под характерную манеру речи какого-либо исторического лица — например, Перикла или Демосфена, что в свою очередь требовало виртуозного владения риторической техникой и безупречного знания языка и стиля аттических ораторов классической эпохи. Подобные умения и навыки достигались многолетним обучением и тренировкой в риторических школах, где подражание классическим образцам было главным дидактическим принципом и залогом успешного овладения ораторским искусством1. Любопытный эпизод из жизни софиста Филагра Киликийского, описанный Филостратом (см.: II 579–580), служит наглядным подтверждением предъявлявшего к μελέτη требования абсолютной новизны произносимо1 28 См. об этом: [Clark 1957: 147 ff.; Kaster 2001, p. 317–337; Schröder 2003]. Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата го, а также показывает, чем могло обернуться для оратора нарушение этого условия. Филагр прибыл в Афины, чтобы выступить с речью, но незадолго перед тем у него вышла ссора с одним из учеников Герода Аттика. Когда в назначенный день Филагр явился в театр Агриппы, из зала была предложена тема, с которой он прежде участвовал в ораторском состязании в Азии («Отказавшиеся от союзничества с незваными»1), о чем ученики Герода разузнали заранее. Филагр, не чуя подвоха, приступил к декламации немедленно, полагая, что присутствующим об этом факте ничего не известно. В то же самое время ученики Герода, каким-то образом раздобывшие запись той речи, начали хором подсказывать ему то, что он и сам собирался говорить. Этот факт вызвал большой шум и всеобщий смех, и декламация Филагра с треском провалилась. Несколько дней спустя Филагр вновь произнес речь — уже на другую тему («Аристогитон, желающий обвинить Демосфена в пособничестве мидянам, а Эсхина — Филиппу»), причем, как говорит Филострат, весьма успешно состязался (“εὐδοκιμώτατα δὲ ἀγονιζόμενος”), а позднее даже возглавил кафедру риторики в Риме. Однако в Афинах его репутация была загублена навсегда. Из описания Филострата остается неясным, знал ли сам Филагр о существовании письменного экземпляра своей речи «О союзничестве». Как известно, публично произносимые речи могли записываться и распространяться без ведома авторов — например, их учениками или почитателями2. Филострат говорит о случившемся конфузе как о привычном для Филагра деле («до учеников Герода дошла молва, что Филагр, бывает, по перовому разу говорит без подготовки, а вот по второму произносит старое и зачерствевшее»). Однако маловероятно, чтобы такой знаменитый и опытный оратор регулярно злоупотреблял важнейшим правилом декламации, хорошо известным всем участникам риторического перформанса — и ораторам, и слушателям. Более того, описывая возмущение Филагра поступком юношей, Филострат говорит, что «Филагр кричал и вопил, что отымают у него его же собственное творение», из чего можно заключить, что оратору скорее всего не было об этом известно. Тем не менее, случай с Филагром убедительно доказывает, что, во-первых, в жанре μελέτη не допускалось говорить «старое и зачерствевшее» (букв. “ἕωλα καὶ ἑαυτῷ προειρημένα” — «старое и прежде сказанное»), а во-вторых, этот жанр предназначался главным образом для демонстрации импровизаторских способностей ораторов. Показателен в этом отношении и уже знакомый нам пассаж о выступлении в Афинах Александра из Селевкии, который, желая избежать самоповтора и одновременно блеснуть своим талантом, не только предложил опоздавшему к началу декламации Героду Аттику выбрать новую тему для речи, но, получив его согласие послушать речь на тему, уже предлоВероятно, сюжет речи связан с отказом Алкивиада от помощи аргивян (ср.: Thuc. VIII 86). О способе тахиграфической записи ораторских выступлений см., в частности: [Arnim 1898, p. 180–181; Russell 1983, р. 80–81]. 1 2 29 С.И. Межерицкая женную прежде публикой, начал ее заново, причем «с блеском изложенные (“λαμπρῶς αὐτῷ εἰρημένας”) до прихода Герода мысли принялся развивать перед лицом его иными словами и в иных мерностях, а посему слушавшим по второму разу не показалось, будто повторяет он уже говоренное (букв. “μὴ διλογεῖν δόξαι” – «говорить дважды [одно и то же]» — С.М.)». Для усиления впечатления от «удивительного дарования» Александра, которое хвалит Филострат, он находит нужным упомянуть и о том, что даже фразу, вызвавшую у публики наибольшее восхищение («от застоя и вода тухнет»), Александр с успехом сумел заменить равнозначной («текучая вода слаще»). Похожим образом описывается выступление Гипподрома Фессалийского (см.: II 619), который специально явился в Смирну, чтобы послушать софиста Мегистия, после чего в порядке соревнования выступил сам на предложенную Мегистием тему. Под конец выступления Гипподрома к дверям храма, где он произносил речь, сбежались чуть ли не все жители Смирны, и он «начав прежнюю ипотезу заново, развивал ранее сказанное по-иному» (“ὁ δὲ ἀναλαβὼν τὴν ὑπόθεσιν ἑτέρᾳ δυνάμει μετεχειρίσατο τὰς ἤδη ἐιρημένας ἐννοίας”). Второй формой софистического эпидейксиса, также представленной в «Жизнях софистов» Филострата, было свободное рассуждение, или διάλεξις. Как следует уже из самого названия, этот тип речи тесно связан с «разговорными» формами популярной греческой философии, определенное сходство с которыми обнаруживают моральные трактаты Плутарха и особенно диатрибы Максима Тирского1. Как самостоятельный риторический жанр διάλεξις включал в себя все виды ораторских речей, кроме μελέτη. Главное его отличие от последнего заключалось в том, что оратор произносил речь на свободную тему и от собственного лица, обращаясь к слушателям непосредственно, наставляя или развлекая их по своему усмотрению и на свой лад. Кроме того, к διαλέξεις не предъявлялось таких жестких требований, как к μελέται, ни в отношении новизны материала, ни в отношении времени подготовки2, поскольку при самостоятельном выборе оратором темы выступления было довольно трудно судить о его подготовленности. Ораторам не возбранялось выступать с одной и той же речью по нескольку раз — например, в разных городах и перед разной аудиторией. Дион Хрисостом в начале своей «Троянской речи», которую он произнес перед жителями Трои, прямо заявляет о том, что его речь «непременно будет произнесена и перед другими, и многие ее услышат»3 (XI 6). Филострат проводит довольно четкое разграничение между теми софистами, которые больше тяготели к μελέται, и теми, которые предпочитали выступать с речами на свободные темы (букв. “διαλέγεσθαι” — «рассуждать См.: [Norden 1898, р. 277; Russell 1983, р. 78]. См.: [Arnim 1898, р. 179]. 3 Пер. Н.В. Брагинской. 1 2 30 Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата свободно»). Наряду со способностью к импровизации, этот критерий может служить надежной основой для классификации ораторов и риторов в «Жизнях софистов». Так, об Антиохе из Эгиг Филострат говорит, что тот «не рассуждал свободно о насущном <…>, зато весьма прославился в заказных речах»1 (“διαλέγετο μὲν οὖν οὐκ ἐπιτηδείως <...> τὰ δὲ ἀμφὶ μελέτην ἐλλογιμώτατος”) (II 568–569), и то же самое о Прокле из Навкратиса: «До свободных рассуждений у него доходило редко <…>, а вот заказные речи он старательно подготовлял накануне»2 (“τὸ μὲν οὖν διαλεχθῆναι αὐτὸν ἐν σπανιστοῖς ἔκειτο <...> ἡ μελέτη δὲ τῆς προτεραίας προεωραμένη ἐσεκυκλεῖτο”) (II 604). Другие риторы, как Аристокл из Пергама, напротив, были склонны «скорее свободно рассуждать о насущном, чем состязаться [в речах]»3 (“διαλέγεσθαι δὲ ἐπιτηδεία μᾶλλον ἤ ἀγωνίζεσθαι”) (II 568). Третью группу составляют у Филострата те софисты, которые одинаково хорошо владели обоими жанрами. Так, об Гипподроме из Фессалии мы узнаем, что «в свободных рассуждениях следовал он Платону и Диону, в заказных же речах был силен, как Полемон»4 (“Ἤν δὲ αὐτῷ τὰ μὲν τῆς διαλέξεως Πλάτωνος ἀνημμένα καὶ Δίωνος, τὰ δὲ τῆς μελέτης κατὰ τὸν Πολέμωνα ἐρρωμένα”) (II 620). Другой пример — софист Полидевк из Накратиса, писавший как μελέται, так и διαλέξεις, отрывки из которых приводятся в его биографии (см.: II 592–593). Итак, как хорошо видно из «Жизней софистов» Филострата, софистический эпидейксис бытовал в античности в двух разных формах: с одной стороны, это были μελέται, то есть фиктивные речи на заданную тему (преимущественно исторического содержания), а с другой — διαλέξεις, то есть речи, представлявшие собой свободное рассуждение на любую тему по усмотрению оратора5. К последнему типу относились все виды ораторских речей: политические, судебные, полемические, приветственные, поздравительные, надгробные, а также панегирики, прозаические гимны и др. В более узком смысле слово διάλεξις обозначало также вступительное слово оратора, обращенное к публике перед началом декламации6. Чаще всего это было короткое выступление с речью на свободную тему, имевшее целью установление более тесного контакта с аудиторией и ее подготовку ко второй части риторического перформанса — выбору темы для μελέτη и ее последующему произнесению. В рассмотренном нами пассаже об Александре из 1 Пер. автора статьи. Термин μελέτη мы переводим как «заказная речь», во-первых, чтобы отделить это жанр от более общего и нейтрального “λόγος”, обозначающего вообще любую ораторскую речь в целом, а во-вторых, имея в виду одну из главных характерных черт этого жанра софистического красноречия, о которой было сказано выше. 2 Пер. автора статьи. Как «свободное рассуждение» мы переводим термин διάλεξις, чтобы подчеркнуть тем самым его жанровое отличие от μελέτη. 3 Пер. автора статьи. 4 Пер. автора статьи. 5 О различии более детально см.: [Reardon, 1971, р. 120–232]. 6 См.: [Russell 1983, р. 77–79]. 31 С.И. Межерицкая Селевкии διάλεξις, согласно Филострату, представлял собой похвалу городу и оправдание оратора перед афинянами за то, что он до сих пор их не посещал. Указывает Филострат и на длительность этой речи — «сколько следовало, наподобие сжатого изложения Панафинейской речи», то есть около двух часов1. Описывая следующую часть выступления Александра, собственно μελέτη, Филострат сообщает, что после короткого раздумья он «с радостным лицом вскочил с кресел, словно неся слушателям благую весть». Эти слова содержат в себе важную характеристику, делающую весьма отчетливым различие между двумя этими формами софистического эпидейксиса в отношении способа и манеры произнесения речей. Таким образом, διαλέξεις ораторы произносили, как правило, сидя2 и более спокойным тоном, в то время как μελέται обычно говорили стоя, с большим пафосом, часто сопровождая речь энергичной жестикуляцией и мимикой. Например, о Скопелиане Филострат сообщает (I 519), что «разглагольствовал3 он, пока сидел (διελέγετο δὲ ἀπὸ μεν τοῦ θρόνου), спокойно и тихо, когда же приступал к речи стоя (ὀρθὸς διελέγοιτο), обретал его разглагол выразительность и силу» и что он «часто хлопал себя по бедру» и «взмахивал руками чаще обычного, будто в вакхическом искуплении» (I 519–520); о софисте Тимократе говорится, что когда тот произносил речи, «борода и космы у него топорщились, словно у раззадоренного льва» (I 536), а Полемон «топал ногою ничуть не слабее Гомерова коня» (I 538). В заключение необходимо кратко сказать об истории μελέτη как риторического жанра, поскольку он, как отмечалось, стоит особняком от остальных родов и жанров ораторского искусства, объединяемых под общим названием “διάλεξις”. Для начала следует отметить довольно поздний характер разграничения этих двух форм софистического эпидейксиса в античности, о чем можно судить по дошедшим до нас риторическим источникам4. Наиболее Насколько можно судить по сохранившимся речам Исократа и Аристида. См., в частности: [Civilletti 2002, р. 499]. 3 То есть «свободно рассуждал». 4 Поскольку латинская риторическая теория практически полностью основывалась на греческой, римские источники служат для нас надежным свидетельством в том случае, когда аналогичные греческие отсутствуют. Это, в частности, касается и истории развития жанра μελέτη, самые ранние сведения о котором в греческой риторической литературе относятся лишь ко II– III вв. н.э. (Гермоген из Тарса, Псевдо-Дионисий). «Rhetorica ad Herennium» не известного нам автора и «De inventione» Цицерона, а также следующие за ними по времени «Controversiae» Сенеки и «De grammaticis et rhetoribus» Светония знакомят нас не только с отдельными сторонами римской ораторской практики, но с греческой теорией ораторской речи. О том, что во времена Цицерона уже различали μελέτη (declamatio) и διάλεξις (oratio или dictio), свидетельствует Сенека: «ведь он (Цицерон. — С.М.) говорит, что декламирует уже не дурно, речи [же] произносит хорошо» («ait enim declamare iam se non mediocriter, dicere bene») (Contr. I praef. 12). Светоний же (Rhet. 1) разделяет декламации на исторические, которые он называет «controversiae», и декламации другого типа, которые писались на темы, взятые из повседневной жизни («Veteres controversiae aut ex historiis trahebantur sicut sane nonnullae adhuc aut ex veritate ac re, se qua forte recens accidisset»). Начиная со времени Сенеки μελέται обозначаются на латыни термином “controversiae et suasoriae”, под которыми подразумеваются исторические декламации, имитирующие соответственно судебные и совещательные речи. 1 2 32 Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата ранние свидетельства принадлежат Квинтилиану, Светонию и Филострату. Согласно Квинтилиану (II 4, 41), «произносить речи на предметы вымышленные в подражание речам, какие говорятся в суде и в народных собраниях, введено у греков в обычай около времени Димитрия Фалерского»1, то есть в самом начале эллинистической эпохи. Это мнение подтверждается и свидетельством Филострата (I 481): определяя отличительные черты современной ему, «второй», или «новой», софистики в сравнении с софистикой древней, он говорит, что она «изображала бедняков и богачей, вельмож и тиранов, и рисовала в ипотезах известные события и известных лиц прошлого». В свою очередь Вторую Софистику он возводит к Эсхину и его ученикам, то есть ко времени, когда Эсхин уже уехал из Афин и начал свою риторическую деятельность в Карии и на Родосе (ок. 330–315 гг. до н.э.). Очевидно, что здесь под μελέτη понимается еще не самостоятельный риторический жанр, а род школьного упражнения, необходимого для овладения азами ораторского искусства, что подтверждает сам Квинтилиан («Но точно ли он изобрел сей род упражнения, я дознаться не мог» (Ibid.)). Известно, что в школьном обучении риторике существовало несколько типов упражнений, объединяемых под общим названием προγυμνάσματα и направленных на постепенное обретение навыков составления речей с опорой на часто встречающиеся топосы, широкоупотребительные тропы и фигуры речи, так называемые «общие места» (loci communi). В числе таких упражнений была, например, этопея (ἠθοποιία), по своей форме очень близкая к μελέτη. Однако последняя отличалась от нее полнотой и законченностью формы и представляла собой завершающий этап в обучении риторике2. Кроме того, в отличие от других типов упражнений, μελέτη являлась упражнением именно в произнесении (а не в составлении) речей, что греки обозначали термином ἀναφώνησις («произнесение вслух»). Это первичное значение μελέτη засвидетельствовано и в риторических трактатах позднейшего времени, например, у Менандра Лаодикейского (III 331, 16 Sp.), который определяет ее как «тренировку (μελέτη ἀγώνων) для реальных случаев, а не истинно эпидейктический [род красноречия]» (букв. «тренировка в состязаниях»)3. Таким образом, μελέτη как род риторического упражнения, или тренировки в речах, существовала начиная с 4 в. до н.э. Однако, вероятно, в какой-то момент школьная практика была расширена до публичного перформанса, и из способа ораторской тренировки, приспособленной для сугубо практических нужд, μελέτη выросла до самостоятельного риторического жанра. Судя по всему, произошло это незадолго до эпохи Филострата, который, связывая начало Второй Софистики с именем Никета Смирнского (Ι 511), учителя ПлиПер. А. Никольского. Об этом подробнее: [Russell 1983, р. 10–12]. 3 О развитии значения этого слова начиная с архаической эпохи и его последующей терминологизации см.: [Hofrichter 1935, р. 10–11; Russel 1983, р. 9]. 1 2 33 С.И. Межерицкая ния Младшего (см.: Plin. Epist. VI 6, 3), говорит, что Никет не только открыл перед пребывавшей в тупике софистической «наукой» новые, более славные пути, но в равной мере был искусен как в судебных, так и в софистических речах. Из «Жизней софистов» Филострата мы также знаем, что риторические занятия, как и выступления известных софистов, часто проходили в общественных местах (см. описанное выше состязание Гипподрома Фессалийского с Мегистием, учившем в храме Смирны), что вполне подтверждает эту гипотезу. Отсюда легко предположить, что многие софисты, которые не только брали в обучение учеников, но и подвизались в судебном и иных родах красноречия, поддерживали свои профессиональные навыки, совмещая тот и другой виды деятельности. Например, Лоллиан Эфеский и Герод Аттик, не только блестяще читали лекции по риторике, но и выступали с декламациями перед своими учениками, а Элий Аристид и вовсе становится вскоре классиком этого жанра. Таким образом, выход μελέτη за пределы узкой школьной практики и ее превращение в отдельный жанр ораторского искусства, несомненно, были тесно связаны с быстрым ростом и распространением софистического движения в I–II вв. н.э. С п и с о к л и т е р а т у р ы / References Aelius Aristides: Quae supersunt omnia. Ed. B. Keil. Bd. 2. Berlin, Weidmann, 1898. 472 S. (In Latin) 2. Anderson, G. Philostratus: Biography and Belles Lettres in the third century A.D. London, Croom Helm, 1986. 322 p. (In English) 3. Anderson, G. The Second Sophistic. A cultural phenomenon in the Roman Empire. London, Routledge, 1993. 303 p. (In English) 4. Arnim, H. von. Leben und Werke des Dion von Prusa. Berlin, Weidmann, 1898. 524 S. (In German) 5. Behr, C.A. Aelius Aristides and The Sacred Tales. Amsterdam, Adolf M. Hakkert, 1968. 307 p. (In English) 6. Being Greek under Rome: cultural identity, the Second Sophistic and the development of empire. Ed. S. Goldhill. Cambridge, Cambridge University Press, 2001. 395 p. (In English) 7. Billant, A. L’univers de Philostrate. Vol. 1. Bruxelles: Latomus, 2000. 145 p. (In French) 8. Bonner, S.F. Roman declamation in the late Republic and early Empire. Liverpool, University Press of Liverpool, 1949. 177 p. (In English) 9. Bowersock, G.W. Greek sophists in the Roman Empire. Oxford, Oxford University Press, 1969. 140 p. (In English) 10. Bowie, E.L. “The importance of the sophists.” Yale Classical Studie, vol. 27, 1982, pp. 29–59. (In English) 11. Brancacci, A. Rhetorice philosophusa: Dione Crisostomo nella cultura antica e bizantina. Naples, Loffredo editore, 1985. 119 p. (In Corsican) 12. Civilletti, M. Filostrato. Vite dei sofisti. Testo Greco a fronte. Introduzione, traduxione e note. Milano, R.C.S. Libri, 2002. 723 p. (In Italian) 1. 34 Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата 13. Clark, L. Rhetoric in Greco-Roman education. New York, Columbia University Press, 1957. 285 p. (In English) 14. Côté, D. “Les deux sophistiques de Philostrate.” Rhetorica, vol. 24, 2006, pp. 1–35. (In French) 15. Deratani, N. “De rhetorum Romanorum declamationibus.” Revue de Philologie, vol. 49, 1925, рр. 101–117. (In Latin) 16. Dio Chrysostom. In 5 vols. London-Cambridge, Harvard University Press, 1949–1951. (In English) 17. Dio Chrysostom. Orations VII, XII and XXXVI. Ed. D.A. Russell. Cambridge, Cambridge University Press, 1992. 266 p. (In English) 18. Erode Attico. Περὶ πολιτεῖας. Ed. U. Albini. Florence, F. Le Monnier, 1968. 102 p. (In Greek) 19. Eshleman, K. “Definig the circle of sophists: Philostratus and the construction of the Second Sophistic.” Classical Philology, vol. 103, 2008, pp. 395–413. (In English) 20. Favorin von Arelate. Der erste Teil der Fragmente: Memorabilien und Omnigena historia. Bd. 1. Hrsg. E. Menschung. Berlin, Walter de Gruyter & Co, 1963. 167 S. (In German) 21. Favorino di Arelate. Opere. Ed. Barigazzi A. Florence, F. Le Monnier, 1966. 610 p. (In Corsican) 22. Ferrante, D. La semantica di logos in Dione Crisostomo alla luce del contrasto tra retorica e filosofia. Vol. 1. Naples, Loffredo editore, 1981. 119 p. (In Italian) 23. Glaeson, M.W. Making men: sophists and self-presentation in Ancient Rome. Princeton, Princeton University Press, 1995. 232 p. (In English) 24. Gunderson, E. Declamation, paternity, and Roman identity. Authority and the rhetorical self. Cambridge, Cambridge University Press, 2003. 285 p. (In English) 25. Gunderson, E. Staging masculinity: the rhetoric of performance in the Roman World. Michigan, University of Michigan Press, 2000. 288 p. (In English) 26. Hofrichter, W. Studien zur Entwicklungsgeschichte der Deklamation von der griechischen Sophistik bis zur römischen Kaiserzeit. Breslau, Ohlau i. Schl., Eschenhagen, 1935. 83 S. (In German) 27. Iamblichi Babyloniacorum reliquiae. Hrsg E. Habrich. Leipzig, B.G. Teubner, 1960. 83 S. (In German) 28. In praise of Asclepius. Aelius Aristides. Selected prose hymns. Eds. D.A. Russel, M. Trapp, N.-G. Nesselrath. Tübingen, Mohr Siebeck, 2016. 164 p. (In English) 29. Kaster, R.A. Controlling reason: Declamation in rhetorical education / Education in Greek and Roman antiquity. Ed. Y.L. TOO. Leiden, Brill, 2001, рр. 317–337. (In English) 30. Publikum und Redner: ihre Interaktion in der sophistischen Rhetorik der Kaiserzeit. Hrsg. Martin Korenjak. München, C.H. Beck, 2000. 254 S. (In German) 31. Lentano, M. “La declamazione latina. Rassegna di studi e stato delle questioni (1980– 1998).” Bollettino di studi latini, vol. 29, 1999, pp. 571–621. (In Italian) 32. Lesbonactis sophistae quae supersunt. Hrsg. F. Kiehr. Leipzig, B.G. Teubner, 1907. 62 S. (In Latin) 33. Norden, E. Die antike Kunstprosa. Bd. 1. Leipzig, B.G. Teubner, 1898. 450 S. (In German) 34. Oliver, J.H. The civilizing power. A study of the Panathenaic discourse of Aelius Aristides against the background of literature and cultural conflict. Philadelphia, American Philosophical Society, 1968. 223 p. (In English) 35. Oliver, J.H. The ruling power. A study of the Roman Empire in the second century 35 С.И. Межерицкая 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 36 after Christ through the Roman Oration of Aelius Aristides. Philadelphia, American Philosophical Society, 1953. 133 p. (In English) P. Aelii Aristidis Opera quae extant omnia. Orationes I–XVI. Vol. 1. Ed. F.W. Lenz, C.A. Behr. Leiden, Brill, 1976. 140 p. (In Latin) Paideia: The world of the Second Sophistic. Ed. B.E. Borg. Berlin, Walter de Gruyter, 2004. 494 p. (In English) Philostratus. Eds. E. Bowie, J. Elsner. Cambridge, Cambridge University Press, 2009. 401 p. (In Latin) Polemonisae declamationes quae extant duae. Hrsg. H. Hinck. Leipzig, B.G. Teubner, 1873. 93 S. (In Latin) Pseudo-Aelius Aristides. Arts rhétoriques. Ed. M. Patillon. In 2 vol. Paris, Belles lettres, 2002. (In French) Reardon, B.P. Courants lttéraires grecs des II-e et III-e siècles après J.-C. Paris, Les Belles Lettres, 1971. 463 p. (In French) Rhetores Graeci. Ed. L. Spengel. Leipzig, B.G. Teubner, 1853. Bd. 1. 470 S. (In Latin) Russell, D.A. Greek declamation. Cambridge, Cambridge University Press, 1983. 41 p. (In English) Schmitz, T. Bildung und Macht: zur sozialen und politischen Funktion der zweiten Sophistik in der griechischen Welt der Kaiserzeit. München, C.H. Beck, 1997. 270 S. (In German) Stefec, R. “Zur Überlieferung und Textkritik der Sophistenviten Philostrats.” Wiener Studien, Bd. 123, 2010. S. 63–69. (In German) Szarmach, M. “Les Discours diogeniens de Dion de Pruse.” Eos, vol. 65, 1977, pp. 77–90. (In French) Studium declamatorium. Untersuchungen zu Schulübungen und Prunkreden von der Antike bis zur Neuzeit. Hrsg. B.-J. und J.P. Schröder. München-Leipzig, K.G. Sauer, 2003. 400 S. (In German) The Greek Renaissance in the Roman Empire. Eds. S. Walker and A. Cameron. London, Institute of Classical Studies, 1989. 225 p. (In English) Trapp, M. “Dio Chrysostom and the value of prestige.” The lash of the ambition: Plutarch, imperial Greek literature and dynamics of philotimia. Ed. by G. Roskam, M. de Pourco and L. van der Stockt. Louvain-Namur-Paris-Walpole, Peeters, Société des Études Classiques, 2012, pp. 119–142. (In English) Trapp, M. “With all due respect to Plato: The Platonic Orations of Aelius Aristides.” Transactions and proceedings of the American Philological Association, vol. 150, 2020, pp. 85–113. (In English) Whitmarsh, T. “Reading power in Roman Greece: The paideia of Dio Chrysostom.” Pedagogy and power. Eds. Y.L. Too, N. Livingstone. Cambridge, Cambridge University Press, 1998. 319 p. (In English) Whitmarsh, T. The Second Sophistic. Oxford, Oxford University Press, 2005. 106 p. (In English) Wenkebach, E. “Die Überlieferung der Schriften des Dion von Prusa.” Hermes. 1944. Bd. 79. S. 40–65. (In German) Софистический эпидейксис и его формы в «Жизнях софистов» Флавия Филострата SOPHISTIC EPIDEIXIS AND ITS FORMS IN ‘LIVES OF THE SOPHISTS’ OF FLAVIUS PHILOSTRATUS © 2022. Svetlana I. Mezheritskaya Abstract: One of the most important stages in the history of the development of ancient Greek oratory is the era of the so-called Second Sophistic (late 1st – early 3rd centuries A.D.), from that almost nothing has survived, except for some fragments of works and scattered speeches of several orators. Therefore, of great importance for the study of the literature of the Second Sophistic are, on the one hand, the rhetorical treatises that have come down to our time, relating both to the era of the Second Sophistic, and to a later time, and on the other hand, the well-known historical and literary work of Flavius Philostratus (II A.D.) “The lives of the sophists”. In addition to all sorts of historical anecdotes, facts about the lives of the sophists, the titles of the works written by them and a brief assessment of their language and style, Philostratus left us truly unique testimonies of what was the rhetorical performance in antiquity and how the forms of sophistic epideixis (μελέτη and διάλεξις) were correlated with the subject of speeches, their genre structure and other elements of oratory. Keywords: ancient rhetoric, ancient Greek oratory, Second Sophistic, Flavius Philostratus, “Lives of the sophists”, rhetorical exercises, declamation, oration. Information about the author: Svetlana I. Mezheritskaya, PhD in Philology, Associate Professor of the Smolny College, Saint Petersburg State University, Universitetskaya naberezhnaya, 7-9, 199034 St. Petersburg, Russia. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0003-0511-312X For citation: Mezheritskaya, S.I. “Sophistic Epideixis and its Forms in ʽLives of the Sophists’ of Flavius Philostratus.” “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 21–37. (In Russian) DOI: 37 Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) БЛАЖЕННЫЙ ИЕРОНИМ СТРИДОНСКИЙ И ТРАДИЦИЯ ТРАКТАТОВ «О ЗНАМЕНИТЫХ МУЖАХ» © 2022 г. М.Р. Ненарокова Аннотация: Трактат Блаж. Иеронима «О знаменитых мужах» является первой историей христианской литературы, состоящей из биографий церковных писателей. в создании книги Иероним ориентируется на трактаты Светония и Цицерона. Книга Иеронима охватывает три первых века развития христианской литературы. Каждая из 135 глав рассказывает об отдельном писателе. Главы трактата неодинаковы по объему. Повествование о писателях построено по правилам античной риторики. Самыми важными элементами биографии становятся имя писателя, время, когда он жил и работал, и его «деяние», то есть написанные им книги. Достоверность, необходимое качество исторического повествования, достигается Иеронимом при помощи указаний на время, на всем известные факты, свидетельства очевидцев. Иероним и сам как свидетель высказывая свое мнение и о людях, и о книгах. Жизнь церковных авторов описывается на фоне событий современности. Читатель узнает о преследованиях христиан, об их полемике с язычниками, о позднеантичной школе, о библиотеке Кесарии Палестинской. Трактат Иеронима стал родоначальником жанра, удержавшегося в литературе до конца XVIII в. И трансформировавшегося в жанр справочников и литературных энциклопедий. Ключевые слова: поздняя Античность, латинская литература, биография, Блаж.Иероним, Светоний, Цицерон, трактат, церковный писатель, библиотека, комментарий. Информация об авторе: Мария Равильевна Ненарокова — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия; Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова, Высшая школа культурной политики и управления в гуманитарной сфере (факультет), Ломоносовский пр., д. 27, корп. 4, 119991 г. Москва, ГСП-1, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-5798-9468 Для цитирования: Ненарокова М.Р. Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 38–61. DOI: Сочинение Блаж. Иеронима «О знаменитых мужах» никогда не занимало центрального места в исследованиях, посвященных творчеству этого церковного писателя, поскольку это произведение нельзя отнести к богословским 38 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» трудам, а этот святой привычно воспринимается и светскими, и церковными учеными как богослов-полемист и переводчик Свящ.Писания. Небольшой по объему трактат рассматривается как историческое произведение, одно из двух, написанных Блаж.Иеронимом [Смирнов 1995, c. 103–105]. Богослов А.А. Смирнов (1839–1906) охарактеризовал это сочинение так: «каталог Иеронима для истории отеческой письменности имеет почти такое же значение, какое труд Евсевия имеет для общей церковной истории» [Смирнов 1995, c. 11]. Иными словами, как «Церковная история» Евсевия Памфила из Кесарии является самым ранним сочинением по истории христианской Церкви, так и трактат «О знаменитых мужах» представляет собой, по сути, «первый опыт» [Смирнов 1995, c. 11] «историко-литературного труда» [Смирнов 1995, c. 9], первую историю христианской литературы. О дате написания трактата высказывались разные мнения, но и А.А. Смирнов, и А.Р. Фокин называют 393 г. Однако трактат уже упоминается в сочинении Блаж. Иеронима «Против Иовиниана», созданном, как пишет А.Р. Фокин, в начале 393 г. по просьбе Паммахия, старого друга Блаж. Иеронима [Фокин 2010, с. 35–36]. Рассказывая в этом сочинении о св.ап.Иоанне Богослове, Иероним перечисляет основные сведения о его жизни и отмечает при этом: «это я кратко упомянул и в книге “О знаменитых мужах”» [PL, v. 23, col. 247B]. Если две книги «Против Иовиниана» были созданы, как считает А.Р. Фокин, в начале 393 г., то можно высказать два предположения: либо Блаж. Иероним писал два сочинения одновременно, либо все же датой создания трактата «О знаменитых мужах» является 392 г., поскольку текст иеронимова сочинения по истории христианской литературы прост и незамысловат лишь на первый взгляд. Чтобы написать его, Иерониму потребовалось не только изучение многочисленных источников, но и большая литературная работа. Иероним создал свой трактат в Вифлееме, где он открыл школу для молодых людей [Фокин 2010, с. 34]. В программу ее входило изучение церковной и светской литературы. По выражению недруга Иеронима, Руфина, там соединялись «с Псалтырью Гораций, с Евангелием Марон, с Апостолом Цицерон» [PL, v. 21, col. 589B]. Условия для литературных трудов в Вифлееме были весьма благоприятны. Блаж.Иероним не только преподавал в основанной им школе и принимал участие в богослужениях как проповедник [Фокин 2010, с. 34], но и написал многие впоследствии очень известные сочинения — толкования на библейские книги, жития, исследования источников библейских текстов [Фокин 2010, с. 34], а также продолжал исправлять старый перевод Свящ.Писания и заново переводил Ветхий Завет с древнееврейского языка [Фокин 2010, с. 35]. Чтобы собрать материал для своих исследований, Блаж. Иероним имел возможность ездить в Кесарию Палестинскую [Фокин 2010, с. 33], где находилась одна из самых значительных библиотек того времени. В ней хра- 39 М.Р. Ненарокова нилось обширное собрание библейских рукописей и трудов христианских богословов, основу которого заложил еще Ориген, а расширили св. мученик Памфил и епископы Кесарийские — Евсевий, автор «Церковной истории», сумевший сохранить книжные собрания библиотеки во время домициановых гонений, и Евзой [Фокин 2010, с. 33–34], соученик свт. Григория Назианзина, также церковный писатель. В трактате «О знаменитых мужах» сохранились упоминания о том, что некоторые книги Блаж.Иероним читал именно в Кесарии [PL, v. 23, col. 613B, 685A, 707A]. Располагал Блаж. Иероним и богатой личной библиотекой, которую он начал собирать еще в школьные годы, обучаясь в Риме (358–368 гг.) у знаменитых ритора Мария Викторина и грамматика Элия Доната [Фокин 2010, с. 19]. Во время учебы Иероним переписывал книги латинских классиков, которые стали основой его библиотеки [Фокин 2010, с. 19]. Вероятно, его собранию богословской литературы положили начало сочинения св.Иринея Лионского, которые Иероним впервые прочел в Трире и также скопировал для своих нужд (368 или 369 гг.). В Трире находилась одна из резиденций императора Валентиниана I, и, возможно, Иероним отправился туда, чтобы по желанию семьи сделать светскую карьеру [Фокин 2010, с. 20–21]. Там же он мог познакомиться с Флавием Луцием Декстером (ум 444), уроженцем Испании, происходившим из знатного рода (отцом его был св. Пакиан, епископ Барселонский), поскольку юноши из благородных семей по традиции часто начинали свою карьеру при дворе правителя. Образованный и способный человек при дворе мог получить должность в императорской канцелярии, обратить на себя внимание императора и стать в конце концов высокопоставленным чиновником, его помощником и доверенным лицом. Такую карьеру сделал друг Иеронима Декстер, некоторое время бывший камерарием императора Феодосия I. С названием трактата связана интересная история, которая известна из переписки Иеронима с Блаж. Августином. Как следует из письма Иеронима, Августин «получил от некого брата его книгу, не имеющую названия», в которой автор перечислил «церковных писателей, как греческих, так и латинских» [PL, v. 33, col. 252]. На вопрос Августина о названии этой книги, брат ответил, что она называется «Эпитафий, или Надгробное слово» [PL, v. 33, col. 252]. В письме к Иерониму Августин, вдумчивый читатель, рассудил, «что книга называлась бы правильно, если бы [он прочел] там о жизни или писаниях тех, кто уже умер» [PL, v. 33, col. 252], и потому «удивился, почему книге дано такое название» [PL, v. 33, col. 252], если в ней упоминались и сочинения тех, кто жил во время ее написания. Иероним призывает Августина обратиться к античной традиции подобных сочинений: «Ты же читал и греческих, и латинских авторов, которые описывали жизнь знаменитых мужей и никогда не давали своим сочинениям название “Надгробное слово”, но [называли их] 40 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» “О знаменитых мужах”, например, о военачальниках, философах, ораторах, историках, поэтах, авторах эпических поэм, трагедий, комедий» [PL, v. 33, col. 252]. Сочинение, имеющее название «Надгробное слово», как справедливо полагает Иероним, должно рассказывать об умерших. Поэтому он как автор приводит два возможных названия своего произведения: «эту книгу должно называть “О знаменитых мужах” или в собственном значении “О церковных писателях”» [PL, v. 33, col. 252]. Из этого письма явствуют две вещи. Перечисление типов «знаменитых мужей», о которых можно писать книгу с соответствующим названием, отсылает нас к сочинениям Светония «Жизнь двенадцати цезарей» и особенно «О знаменитых мужах» (De viris illustribus), которая разделена именно на такие рубрики — «О грамматиках и риторах», «О поэтах», «Об историках», «Об ораторах» [Светоний], причем рубрика «О поэтах» включает в себя жизнеописания «поэтов-эпиков» (Вергилий, Лукан) и «автора комедий» (Теренций). Это письмо является параллелью к Вступлению иеронимова трактата, представляющему собой послание автора к его другу Декстеру. В нем Иероним прямо говорит, что идет «по стопам Транквилла» [Livre des Hommes Illustres 1840, p. 3] и называет своих предшественников — «и греческих, и латинских авторов» [PL, v. 33, col. 252]: с одной стороны, «у греков перипатетик Гермипп, Антигон Каристий, ученый муж Сатир, и ученейший из всех музыкант Аристоксен» [Livre des Hommes Illustres 1840, p. 3], с другой, «у латинян Варрон, Сантра, Непот, Гигин и <...> Транквилл» [Livre des Hommes Illustres 1840, p. 3]. В другом письме, адресованном Дезидерию и его сестре Серенилле (393 г.), Иероним снова говорит, что «подражал Транквиллу, а у греков Аполлонию» [PL, v. 22, col. 493]. Возможно, греческим писателем, сочинения которого были образцом биографического жанра для Иеронима, был Аполлоний Тианский (1 г. н.э. – 98 г. н.э.), автор «Жизнеописания Пифагора» [Лосев]. Иероним упоминает еще одного латинского писателя, называя его отдельно от остальных, так что этот автор как бы оказывается в тени и Светония, и других перечисленных выше мастеров биографии. А между тем это вовсе не третьеразрядный сочинитель. Обращаясь во Вступлении к своему другу Декстеру, Иероним пишет: «молю Господа Иисуса Христа, чтобы то, что твой Цицерон, пребывавший в твердыне римского красноречия, не презрел сделать в «Бруте», составляя перечень ораторов, [говоривших] на латинском языке, то я в соответствии с твоим побуждением достойно исполнил бы, перечисляя Церковных Писателей» [PL, v. 23, col. 603B]. Иными словами, хотя Иероним и говорит во Вступлении, что он не следует «ни за каким впереди идущим человеком» [PL, v. 23, col. 603B], видимо, имея в виду не столько сведения о писателях, сколько образец литературной формы и стиля, это всего лишь топос. На самом деле у Иеронима по крайней мере два непосредственных латиноязычных предшественника, на которых он равняется, — Светоний и Цицерон. 41 М.Р. Ненарокова Как сказано выше, Блаж.Иероним приводит два варианта названий, которые соответствуют содержанию трактата, — «О знаменитых мужах» и «О церковных писателях». История христианской литературы в трактате охватывает первые три столетия (по 360 г.), о чем Блаж.Иероним сообщает в упомянутом выше послании к Дезидерию и его сестре Серенилле: «от апостолов до нашего времени..., и в конце списка весьма многих, в заключении сочинения, я также поставил себя, словно бы недостаточно искусного и малейшего из всех христиан; в этой книге мне было необходимо составить краткий список того, что я написал, вплоть до четырнадцатого года [правления] властителя Феодосия» [PL, v. 22, col. 493]. Трактат включает в себя сто тридцать пять глав, каждая из которых рассказывает об отдельном писателе — так же, как и современные истории литературы разделены на отдельные главы, посвященные творчеству того или иного автора. Биографии писателей построены по плану, заданному правилами античной риторики. Согласно этим правилам, первым признаком повествования является «лицо» [Progymnasmata 2003, p. 28], то есть человек, и, чтобы читатель мог составить о герое повествования как можно более полное впечатление, рассказ о «лице» должен включать в себя следующие элементы: «происхождение, врожденные качества личности, образование, характер, возраст, нравственные качества, деяния, речь, смерть, посмертное мнение [о человеке]» [Progymnasmata 2003, p. 28]. Иероним творчески подходит к использованию этого плана, причем выбор элементов напрямую связан с темой его книги. Главы трактата неодинаковы по объему. Некоторые жизнеописания довольно пространны, как, например, главы о св. ап. Павле [PL, v. 23, col. 615A–619A] и Оригене [PL, v. 23, col. 663B–667B]. Другие весьма кратки. Так, например, глава о епископе Гераклите состоит из одного предложения: «Гераклит в правление Коммода и Севера составил толкование на Апостола» [PL, v. 23, col. 661A]. Если обратиться к предписанному риторикой плану рассказа о «лице», то окажется, что для целей Иеронима достаточно было включить в повествование имя писателя, время, когда он жил и работал, и упомянуть его «деяние», то есть результат его трудов. Это вполне объяснимо, поскольку «в основу “истории” полагается рассказ о “деяниях”» [Ненарокова 2003, c. 139], а Иероним пишет именно «историю», пусть и историю литературы. Сжатые биографии могут включать оценку «деяний». За гераклитовой биографией следует рассказ о Максиме, современнике Гераклита, и потому Иерониму не нужно повторять имена императоров, однако он сообщает, что Максим «всесторонне обсудил в замечательном сочинении известные вопросы» [PL, v. 23, col. 661A], причем автора характеризует не только прямая оценка его сочинения (insignis — «замечательный, выдающийся»), но и качество его работы над всем известной (famosus — «известный, славный, 42 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» но и пресловутый», то есть «у всех на устах») темой: Максим ventilavit… quaestionem — «всесторонне обсудил» интересовавшие всех темы, буквально «провеял» материал, отделяя зерна от плевелов. Краткая биография может включать оценку не только «деяний», но и нравственных качеств героя. О Понтии, диаконе св.Киприана Карфагенского, говорится, что он не только «оставил блистательное (egregium) сочинение о житии и страдании Киприана» [PL, v. 23, col. 677B], но и «вплоть до дня страдания вместе с ним претерпевал ссылку» [PL, v. 23, col. 677B], являя собой пример стойкости и верности Богу и своему иерарху. Когда Иероним пишет пространную биографию, он использует практически все элементы биографии античной, но не совсем в том порядке, как они перечисляются в риторических трактатах. В рассказе о св. ап. Павле на первое место после имени ставится элемент описания «лица», который можно соотнести с положением человека в обществе и с посмертным мнением о нем, то есть с оценкой его жизни и деятельности: «Апостол Павел, который прежде звался Савлом, не принадлежавший к числу двенадцати апостолов» [PL, v. 23, col. 615A]. После того как читатель получает краткое представление о том, чье жизнеописание ему предстоит прочесть, и настраивается на рассказ о весьма достойном муже, Иероним возвращается к античной формуле. Он пишет о происхождении св. Павла («был из колена Вениаминова и иудейского города Гискалис» [PL, v. 23, col. 615A]) и о его образовании (родители «ради изучения Закона послали его в Иерусалим, где наставником его стал Гамалиил, просвещеннейший муж» [PL, v. 23, col. 615A]). Важной частью биографии «знаменитого мужа», наглядным доказательством того, что его прославляют заслуженно, являются «деяния». Хотя писатели и поэты относятся к разряду «знаменитых мужей», от них трудно ожидать «деяний» в виде бранных подвигов или дипломатических побед. Для такого рода «знаменитых мужей» более привычно служение пером или словом. Так, в главе о Папии, епископе Иерапольском, Иероним отмечает, что плоды трудов его двояки: окружающим, и самому Иерониму в их числе, были полезны и «книги», и «живая речь» [PL, v. 23, col. 637A], то есть беседы с ученым епископом. Таково же разделение «деяний» и в главе о Пантене [PL, v. 23, col. 651A]. Подобное разделение соответствует апостольскому и святоотеческому предписанию христианам проявлять свою веру словом и делом («Скажет кто-нибудь: “ты имеешь веру, а я имею дела”: покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих» (Иак 2: 18)), ибо «как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва» (Иак 2: 26). В главе о св. ап. Павле отрывки, посвященные «словам» и «делам», не идут друг за другом. Сначала Иероним пишет о том, что он сам считает более действенным, то есть о служении «живой речью»: св. апостол «был послан в Рим и <...> ежедневно спорил с иудеями о Пришествии Христа. <...> Павел был отпущен Нероном, 43 М.Р. Ненарокова чтобы и в Западных областях также было проповедано Евангелие Христово» [PL, v. 23, col. 615C]. Рассказ о проповеднических трудах св.Павла заканчивается выборкой цитат из Второго Послания к Тимофею, написанного «в то время, когда он, диктуя Послание из оков, претерпевал страдание» [PL, v. 23, col. 615C–617A]. Эти цитаты становятся в восприятии читателя как бы предсмертной речью, подводящей итог достойной во всех отношениях жизни: «При первом моем ответе никого не было со мною, но все меня оставили. Да не вменится им! Господь же предстал мне и укрепил меня, дабы через меня утвердилось благовестие и услышали все язычники; и я избавился из львиных челюстей» (II Тим 4: 16–17). Совершенно очевидно, что он под видом льва по причине его жестокости обозначает Нерона. И далее: «...я избавился из львиных челюстей» (II Тим 4: 16–17). И тотчас же: «И избавит меня Господь от всякого злого дела и сохранит для Своего Небесного Царства», потому что, конечно, он предчувствовал, что ему предстоит скорое мученичество. Ибо и в этом Послании он написал ранее: «Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало» (I Тим. 4: 6)» [PL, v. 23, col. 615C–617A]. Итогом «веры из дел» (Иак 2: 18) становится перечисление Посланий св. апостола Павла, его служение «делом»: «А написал он девять Посланий к Семи Церквям» [PL, v. 23, col. 617B], к которым прибавляется Послание «К Евреям» [PL, v. 23, col. 617B]. В соответствии с правилами античной риторики Иероним характеризует «речь» своего героя: «Он написал, как еврей к евреям, то есть весьма красноречиво на своем языке» [PL, v. 23, col. 617B]. Мученическая смерть апостола описана настолько подробно, насколько это возможно в краткой биографии: «в четырнадцатый год [правления] Нерона, в тот же день, что и Петр в Риме, он был казнен за Христа чрез усекновение головы и похоронен на Остийской дороге, в год после Страстей Христовых тридцать седьмой» [PL, v. 23, col. 617A]. Иероним опускает такие элементы описания «лица», как «...врожденные качества личности, <...> характер, возраст, нравственные качества...» [Progymnasmata 2003, p. 28], поскольку все, что относится к складу личности св. Павла, — его врожденные склонности, развившиеся со временем и ставшие основными чертами его характера, его моральный облик, - обобщается в слове «апостол», то есть «человек, преданный идее, имеющий способности для ее распространения и пользующийся большим уважением у окружающих». «Возраст» в этих обстоятельствах не имеет значения. Такое необходимое качество исторического повествования, как достоверность, достигается Иеронимом при помощи указаний на время. Так, в вышеприведенном отрывке из главы, посвященной св. ап. Павлу, Иероним определяет дату смерти апостола как можно более точно, приводя ее в двух системах координат: с одной стороны, эта дата указывается в соответствии с перечнем римских императоров («в четырнадцатый год [правления] Нерона» 44 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» [PL, v. 23, col. 617A]), с другой, точкой отсчета становится год крестной смерти Христа («в тридцать седьмой год после Страстей Христовых» [PL, v. 23, col. 617A]). Дата еще более конкретизируется при помощи указания на день: «в тот же день, что и Петр в Риме» [PL, v. 23, col. 617A]. Третья система координат, встречающаяся в иеронимовом трактате, связана с преемственностью церковной иерархии: «Игнатий, третий епископ Антиохийской церкви после апостола Петра» [PL, v. 23, col. 633B], «Феофил, шестой епископ Антиохийской церкви» [PL, v. 23, col. 643], «Виктор, тринадцатый епископ Рима» [PL, v. 23, col. 649A]. Другими способами достигнуть достоверности являются упоминания всем известных фактов, например, особенностей казни («прибитый к кресту, Петр стяжал венец мученичества, головой повернутый к земле, поднятый ногами в небо, объявляя, что он не достоин так быть распятым, как его Господь» [PL, v. 23, col. 607C]; св.Игнатий Антиохийский «был <…> осужден на [растерзание] дикими зверями» [PL, v. 23, col. 633C]); о Иакове Праведном сообщается, что «его надгробный камень с надписью был широко известен вплоть до правления Тита и конца правления Адриана» [PL, v. 23, col. 613A], а местом захоронения св.Игнатия называются окрестности Антиохии: «кладбище за Дафнийскими воротами» [PL, v. 23, col. 635B]. С именем св.Климента связано здание, которое находилось перед глазами всех жителей Рима: «церковь, построенная в Риме, хранит память о нем и по сей день» [PL, v. 23, col. 631C], а Иосиф Флавий удостоился одной из высших наград «в знак его славного таланта» — «статуи в Риме» [PL, v. 23, col. 629B]. Достоверность происходящего подтверждают также и «свидетельства очевидцев: “знающих, свидетелей, помощников”» [Ненарокова 2003, c. 141]. Наиболее авторитетными «свидетелями» являются свв.апп.Петр [PL, v. 23, col. 621B] и Павел («Он тот, о ком апостол Павел пишет...» [PL, v. 23, col. 611B]), евангелисты Лука («как повествует Лука» [PL, v. 23, col. 623A]), Матфей и Марк («сочинения Матфея, Марка и Луки» [PL, v. 23, col. 623B]). Много ссылок встречаем на известных раннехристианских писателей — на Иосифа Флавия [PL, v. 23, col. 611A], Филона Александрийского («Филон, наиболее сведущий из иудеев» [PL, v. 23, col. 621C]), Тертуллиана [PL, v. 23, col. 617B, 619C, 637B, 643B, 655B etc], Лактанция [PL, v. 23, col. 637B, 669B], а также на тех авторов, чьи сочинения до наших дней не дошли, например, на Гегезиппа, которого Иероним называет «историком» [PL, v. 23, col. 605B, 609A]. Интересно, что упоминания имен этих достойных доверия «свидетелей» играют в повествовании двойную роль: ссылки на них не только придают вес словам Иеронима, но и являются одним из средств достижения связности текста. Так, в тексте трактата находим и ссылки на уже упоминавшихся апостолов, евангелистов и церковных писателей, и главы, о них рассказывающие [PL, v. 23, col. 607B–609A, 615A–619A, 619B–621A, col.639C–641A и т. д.]. 45 М.Р. Ненарокова Иероним использует также и устную традицию, предание, когда имена «свидетелей» неизвестны или, может быть, ничего не скажут читателю: «О нем говорят, что...» [PL, v. 23, col. 637B], «...пишут, что...» [PL, v. 23, col. 641A], «А это я сказал, опираясь на вышеупомянутое мнение, которое я привел, как переданное весьма многими» [PL, v. 23, col. 637A–637B]. Однажды он записывает свидетельство человека, с которым разговаривал лично: «Я знал некого старца по имени Павел из италийского города Конкордии; который рассказывал, что когда он был еще очень молод, он видел в Риме писца блаженного Киприана, в то время уже бывшего в преклонных годах, и тот рассказывал сему Павлу, что Киприан никогда не проводил и одного дня без чтения Тертуллиана и часто говорил ему: «Подай учителя», имея в виду Тертуллиана» [PL, v. 23, col. 661C–663A]. Иероним и сам становится «свидетелем», высказывая свое мнение и о людях, и о книгах. Мы слышим его «живую речь» («Я читал Толкования на Евангелие и на Притчи Соломоновы, подписанные его именем, которые, как мне кажется, не соответствуют изяществу и риторическому слогу вышеназванных сочинений» [PL, v. 23, col. 643C–645A]), следим за ходом его рассуждений («Лука написал также знаменитое сочинение, которому предпослано название «Деяния апостолов»; повествование этой книги доходит до двух лет пребывания Павла в Риме, то есть до четвертого года [правления Нерона] (Деян 2, 8, 30). Из этого мы понимаем, что книга была составлена в этом же городе. Следовательно, «Деяния Павла и Феклы» и все предание о крещеном льве мы причтем к апокрифическим писаниям. Ибо как это может быть, чтобы неразлучный спутник апостола среди всего прочего не знал лишь об этом?» [PL, v. 23, col. 619B–619C]), принимаем его взвешенную и здравую оценку какого-либо сочинения («Поистине полезная книга, и многие древние писатели пользовались свидетельствами из нее. Но у латинян она почти неизвестна» [PL, v. 23, col. 625B]). Иногда Иероним даже противопоставляет свое мнение общепринятому: «...некоторые полагают, что Иаков — сын Иосифа от другой жены, мне же кажется, что он сын Марии, сестры Матери Господа (Ин 19: 25), которую упоминает в своей книге [св.апостол] Иоанн [Богослов]» [PL, v. 23, col. 609A]. Его восхищение прекрасным слогом книги получает столь же прекрасное риторическое оформление: «есть у [Вардесана] многие другие сочинения о гонениях, которые были переведены его последователями с сирийского языка на греческий. Если же в переводе столько силы и великолепия, какова же должна быть [книга] на его родном языке?» [PL, v. 23, col. 649A]. При этом убедительность высказывания ничуть не страдает, так как читатель вряд ли возьмется противоречить столь уважаемому и авторитетному человеку, напротив, он поспешит разделить мнение Иеронима. Будучи известным проповедником и главой школы, Иероним и сам чувствует себя вправе давать оценку творчеству и личности тех, о ком он пишет. 46 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» Иногда ему достаточно охарактеризовать образование и талант авторов, чтобы читатель составил свое мнение об их творчестве: «Аполлоний, весьма ученый муж» [PL, v. 23, col. 655A], «Евагрий... [муж] острого и пылкого ума» [PL, v. 23, col. 711C–713A], «Аммоний, муж ученый и весьма просвещенный в отношении философии» [PL, v. 23, col. 667B]. Согласно античным представлениям, оратор должен был быть одновременно и нравственным, и образованным человеком, отсюда иеронимовы оценки писателей с точки зрения творчества и личности: «Пакиан, славный…целомудрием и красноречием, как жизнью, так и речью» [PL, v. 23, col. 703A], «Филеас... славного рода и значителен делами» [PL, v. 23, col. 687A]. О своем друге Декстере Иероним выразился следующим образом: «Декстер <...>, славный в миру и преданный Христовой вере» [PL, v. 23, col. 715A]. Чаще Иероним дает оценку только произведениям церковных писателей: «превосходная книга» [PL, v. 23, col. 699A], «краткие и изящные трактаты» [PL, v. 23, col. 643], «преславная... книга» [PL, v. 23, col. 647A], «весьма славная и укрепляющая книга» [PL, v. 23, col. 647B], «знаменитые сочинения» [PL, v. 23, col. 653A]. На характеристике произведений построена биография Григория из Бетики, епископа Эльвиры (ныне — Гранада): он «до глубокой старости составлял различные трактаты посредственным слогом и образцовую книгу о вере, которая, как говорят, и сегодня считается превосходной» [PL, v. 23, col. 703A]. Всем этим оценкам вес и значимость придает репутация самого Иеронима. Иеронимовы биографии церковных писателей подобны иконам, тем более что многие из его героев почитаются как святые. Некоторые «словесные иконы», краткие жизнеописания, отличаются незаполненным фоном, в центре которого видим фигуру того или иного писателя с написанными им книгами. Заполненный фон других «икон», более пространных глав трактата, позволяет составить представление о времени, когда закладывались основы христианской и — шире — средневековой литературы. Мы не можем представить себе эту эпоху во всех подробностях, однако некоторые черты ее отмечены Иеронимом достаточно ярко. Первые три века новой эры отличала пестрота духовной жизни. Новая вера постепенно распространялась по землям Римской империи, а император все еще приобщался к таинствам Элевсина, что привело к трагичным для христиан последствиям: «...[император] Адриан проводил зиму в Афинах, посещая Элевсин, и, посвященный почти во все таинства Греции, дал повод тем, кто ненавидел христиан, без своего приказа напасть на верующих» [PL, v. 23, col. 637B]. Гонения были многочисленны, и часто церковные писатели, о которых пишет Иероним, заканчивали свою жизнь как мученики. Таков был, например, Александр Каппадокийский, о котором говорится: «Во время седьмого гонения при Деции, когда пострадал Бабила, [епископ] Антиохии, он был приведен в Кесарию, и заключен в темницу, и по причине исповедания 47 М.Р. Ненарокова Христа стяжал мученический венец» [PL, v. 23, col. 673C]. Иногда читатель оказывается свидетелем происходящего благодаря краткому замечанию Иеронима: например, Филеас, епископ египетского города Тмуис, схваченный язычниками, перед казнью «имел прение с судьей, который понуждал его совершить жертвоприношение» [PL, v. 23, col. 687A]. Миряне, даже знатные и высокопоставленные, также шли на смерть за Христа. В главе об Аполлонии, «сенаторе города Рима» [PL, v. 23, col. 657A], говорится, что он, арестованный по доносу своего раба, «чтобы изложить учение своей веры, составил знаменитое сочинение, которое прочел в сенате» [PL, v. 23, col. 657A–657B]. Его книга произвела на сенаторов большое впечатление, однако он все равно был казнен, поскольку «у римлян тогда соблюдался древний закон, предписывающий не отпускать на волю христиан, если они не отреклись от своей веры» [PL, v. 23, col. 657B]. Исповедуя свою веру, христиане постоянно полемизировали с представителями различных сект, извращавших догматы Священного Писания или создававших новые учения на основе языческих философских систем, в первую очередь, гностицизма. В иеронимовом трактате встречаем упоминания о новацианах [PL, v. 23, col. 681A], арианах [PL, v. 23, col. 691B], донатистах [PL, v. 23, col. 695B], манихеях [PL, v. 23, col. 701B]. Христиане даже иногда терпели преследования еретиков, например, св. Афанасий Александрийский, «претерпевая многие козни ариан» [PL, v. 23, col. 693A], вынужден был покинуть город и долгое время скрывался. Однако в отношениях христиан и еретиков не все было просто: так, Тертуллиан «склонился к учению Монтана по причине зависти и поношений, [которые он нес] от клириков Римской Церкви» [PL, v. 23, col. 693A]. На фоне «словесных икон» можно различить и светлые, радостные детали. Из иеронимова трактата мы многое узнаем о позднеантичной школе. Большинство церковных писателей были наставниками в искусстве риторики. Упоминания об этом встречаем в главах, рассказывающих о Малхионе [PL, v. 23, col. 681B], Татиане [PL, v. 23, col. 645C], Киприане Афере [PL, v. 23, col. 677B], Лактанции [PL, v. 23, col. 687B]. Представление о школьной программе можно получить из биографий Анатолия Александрийского, «мужа удивительной учености... в арифметике, геометрии, астрономии, грамматике, риторике, диалектике» [PL, v. 23, col. 683B], и Оригена, посещавшего школу, где преподавались подобные дисциплины, и изучавшего «диалектику также и геометрию, и арифметику, музыку, грамматику и риторику, и учения всех философов» [PL, v. 23, col. 665B]. Согласно биографии Феодора-Григория Неокесарийского, обучение в школе продолжалось пять лет и завершалось церемонией, похожей на выпускные экзамены: «Феодор... написал благодарственный панегирик Оригену, [своему учителю. — М.Н.], и прочел его перед большим собранием в присутствии также и Оригена» [PL, v. 23, col. 675B]. 48 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» Иеронимов трактат является ценным источником по истории библиотек, в частности, знаменитой библиотеки в Кесарии Палестинской, основанной еще Оригеном. Как уже говорилось выше, пресвитеры и епископы этого города делали все возможное, чтобы обогащать и увеличивать библиотечное собрание. Так, «пресвитер Памфил, приближенный Евсевия, епископа Кесарийского, пылал столь великой любовью к библиотеке, что переписал своей рукой весьма большую часть сочинений Оригена, которые до сего дня хранятся в Кесарийской библиотеке» [PL, v. 23, col. 683C–685A]. И сам Евсевий продолжил дело Памфила, а когда во время гонений библиотека пострадала [PL, v. 23, col. 707A], Евзой, епископ Кесарии, с большими трудами постарался ее восстановить [PL, v. 23, col. 707A]. Видимо, эти сведения о создании и существовании библиотеки Иероним получил в Кесарии Палестинской, приезжая туда в поисках нужных ему книг. Блаж. Иероним подражает Светонию, начиная предложения «ключевым словом» [Гаспаров 1993, c. 267], а заканчивая «глаголом» [Гаспаров 1993, c. 267]. Это же можно сказать и о самих биографиях: в большинстве случаев (девяносто девять из ста тридцати пяти) биография начинается именем писателя, то есть ключевым словом для этого текста, а заканчивается глаголом, например: CAPUT LXXII. Archelaus, episcopus Mesopotamiae, librum disputationis suae, quam habuit adversum Manichaeum, exeuntem de Perside, Syro sermone composuit, qui translatus in Graecum habetur a multis. Claruit sub imperatore Probo, qui Aureliano et Tacito successerat [PL 23, col. 683A]. Глава 72. Архелай, епископ Месопотамии, книгу своего рассуждения, которое сделал против Манихея, вышедшего из Персиды, составил на сирийском языке, которая, переведенная на греческий язык, у многих имеется. Прославился в правление императора Проба, который Аврелиану и Тациту наследовал. Есть и другие возможности завершить отдельно взятую биографию, например, ввести имя собственное: CAPUT XIV. Justus Tiberiensis, de provincia Galilaea, conatus est et ipse Judaicarum rerum historiam texere, et quosdam Commentariolos de Scripturis componere: sed hunc Josephus arguit mendacii. Constat autem illum eo tempore scripsisse, quo et Josephus [PL 23, col. 631B]. Иуст из Тивериады, из провинции Галилея, и сам попытался сложить повествование о делах Иудеев, и какие-то толкованьица к [Свящ.] Писаниям сочинить, но его Иосиф обвинил во лжи. Не подлежит сомнению, что он писал в то же время, что и Иосиф. В таком случае, как видим, и внутри текста предложение заканчивается 49 М.Р. Ненарокова на существительное (…arguit mendacii — «…обвинил во лжи»). Кроме существительных — как имен исторических лиц, названий городов и библейских книг, так и имен нарицательных, биографии писателей могут заканчиваться на числительное: CAPUT XXXIV. Victor, tertius decimus Romanae urbis episcopus, super quaestione Paschae, et alia quaedam scribens opuscula, rexit Ecclesiam sub Severo principe annis decem [PL 23, col. 649A]. Глава 34. Виктор, тринадцатый епископ Римской Церкви, написавший «О рассмотрении Пасхи» и другие некоторые небольшие сочинения, управлял Церковью при властителе Севере десять лет. а также на действительное причастие настоящего времени: CAPUT LI. Arabianus sub eodem principe, edidit quaedam opuscula ad Christianum dogma pertinentia [PL 23, col. 661]. Глава 51. Арабиан в правление того же императора выпустил некие сочинения, к учению христиан относящиеся. Одной из черт стиля Светония было использование грецизмов [Гаспаров 1993, c. 268], и Блаж. Иероним также включал подобные слова в свой текст. У него встречаем два вида грецизмов. В одну группу входят слова, которые уже заимствованы в латинский язык посредством транслитерации и усвоены грамматической системой языка, например: sindon — «род тонкой хлопчатобумажной ткани, муслин или кисея, плащаница» (sindonem [PL 23, соl. 611C. CAPUT II] — «плащаницу»); blasphemo — «поносить, хулить, злословить, кощунствовать» (qui multa adversum Christianos blasphemabat [PL 23, col. 643A. CAPUT XXIII] — «кто много против христиан кощунствовал»); monarchia [PL 23, col. 649A. CAPUT XXXV] — «единодержавие» (ad Florinum de Monarchia [PL 23, col. 649A. CAPUT XXXV] — «к Флорину “О единодержавии”»); synodus — «[Церковный] Собор» (de gestis synodi [PL 23, col. 677A. CAPUT LXVI] — «о деяниях Собора»); synodicus — «синодальный, соборный» (caeteris Episcopis synodicam valde utilem composuit epistolam [PL 23, col. 659B. CAPUT XLV] — «для прочих епископов синодальное весьма полезное послание составил»); azymon – «неквашеный хлеб, опреснок» (semper Pascha celebravi, quando populus Judaeorum azyma faciebat [PL 23, col. 657B. CAPUT XLIII] — «я всегда отмечал Пасху, когда народ иудейский готовил опресноки»); hexameter versus — «шестистопный стих» (hexametris versibus [PL 23, col. 709B. CAPUT CXX] — «шестистопными стихами»); названия семи свободных искусств: mirae doctrinae vir fuit in arithmetica, geometria, astronomia, grammatica, rhetorica, dialectica [PL 23, col. 683B. CAPUT LXXIII] — «он был муж удивительной учености в арифметике, геометрии, астрономии, грамматике, риторике, диалектике». Некоторые греческие слова 50 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» сохранили свои греческие грамматические формы, например: plasma — «творение» (de Plasmate librum unum [PL 23, col. 643A. CAPUT XXIV] — «О творении одна книга»), syntagma — «сопорядок, расположение, классификация» (alia syntagmata [PL 23, col. 647B. CAPUT XXXII] — «другие классификации»); haeres — «ересь» (novam haeresim condidit [PL 23, col. 647B. CAPUT XXXIII] — «создал новую ересь»). Иногда несколько греческих заимствований скапливаются в одном предложении: Judas de septuaginta apud Danielem hebdomadibus plenissime disputavit, et chronographiam superiorum temporum usque ad decimum Severi produxit annum [PL 23, col. 661B. CAPUT LII]. Иуда, от семидесяти, у Даниила исследовал седьмицы, и хронографию предшествующих времен вплоть до десятого года [правления] Севера создал. В другую группу входят отдельные греческие слова, словосочетания и даже предложения, записанные греческим алфавитом. Как правило, это названия или жанры сочинений, созданных авторами, о которых пишет Блаж. Иероним, например, περιόδους Pauli, et Theclae [PL 23, col. 619B. CAPUT VII] — житие Павла и Феклы; quartum adversus Gentes, cui titulum praenotavit ἔλεγχος [PL 23, col. 641B. CAPUT XXIII] — «четвертая [книга] против язычников, которой он предпослал название “Исследование”»; цитата из книги пророка Даниила: nec convenire cum Hebraica etymologia ἀπὸ τοῦ σχίνου σχίσαι, καὶ ἀπὸ τοῦ πρίνου πρίσαι [PL 23, col. 675A. CAPUT LXIII] — «не сооответствует еврейской этимологии ἀπὸ τοῦ σχίνου σχίσαι, καὶ ἀπὸ τοῦ πρίνου πρίσαι1». Однажды Блаж. Иероним употребляет слово, которое, видимо, не было особенно известно, его читателям, поэтому сразу после него дает латинский перевод: Quae res etiam διαφωνίαν (dissonantiam), quae videtur Joannis esse cum caeteris, tollit [PL 23, col. 623B. CAPUT IX] — «Каковое дело еще устраняет διαφωνίαν (несовпадение), которое, как кажется, есть у Иоанна с прочими». Как и Светоний, Блаж. Иероним использует «сочинение вместо подчинения» [Гаспаров 1993, c. 268], «предпочитает сочиненные предложения» Фразу άπό τού σχίνου σχίσαι καί από τοϋ πρίνου πρίσαι без изменений цитируют несколько авторов. Впервые она встречается в переписке Юлия Африкана с Оригеном. Выражение построено на игре слов: «от (слова) σχῖνος (мастиковое дерево) — σχίσαι (разрезать, рассечь), а от (слова) πρῖνος (каменный дуб) — πρίσαι (распилить пилой)». Цитата из письма Юлия Африкана: «… в греческом языке слово «мастика» созвучно «рассечению пополам», а «дуб» — «истреблению (распиливанию)». Выражение относится к комментарию Юлия Африкана к ветхозаветной истории Сусанны и старцев (Дан.13). Когда пророк Даниил допрашивал старцев о том, под каким именно деревом согрешила Сусанна, один из них сказал: “«под мастиковым деревом» (а в греческом языке это звучит как «схинос»), Даниил ответил ему, что ангел Божий «рассечет его пополам» (а звучит это как «схистенай»)”, а другой, не зная ответа первого, сказал, что “Сусанна грешила под зеленым дубом («принос»), Даниил ответил ему, что ангел «рассечет его пополам, чтобы истребить» («присейн»)”.[Комментарий Л.И. Щеголевой]. 1 51 М.Р. Ненарокова [Гаспаров 1993, c. 268]. Можно привести множество примеров из разных биографий, например: CAPUT LXXXII. Rheticius Aeduorum, id est, Augustodunensis Episcopus, sub Constantino celeberrimae famae habitus est in Galliis. Leguntur ejus Commentarii in Cantica canticorum, et aliud grande volumen adversus Novatianum, nec praeter haec quidquam ejus operum reperi [PL 23, col. 689B–691A]. Глава 82. Ретиций, епископ эдуев, то есть Августодунский, в правление Константина пребывал в весьма большой славе в обеих Галлиях. Читаются его комментарии на Песнь Песней, и другое обширное сочинение против Новациана, и, кроме этого, какие-то из его сочинений я не нашел. Характерно для текстов Блаж. Иеронима и «бессоюзие» [Гаспаров 1993, c. 268], которое также отличает и сочинение Светония: Exstant hujus praeclara et innumerabilia opera, in quinque libros Moysi, de Confusione linguarum liber unus, de Natura et Inventione liber unus, de His quae sensu precamur et detestamur liber unus, de Eruditione liber unus, de Haerede divinarum rerum liber unus, de Divisione aequalium et contrariorum liber, de Tribus virtutibus liber unus, Quare quorumdam in Scripturis mutata sunt nomina liber unus, de Pactis libri duo, de Vita sapientis liber unus, de Gigantibus liber unus, Quod somnia mittantur a Deo libri quinque, Quaestionum et solutionum in Exodo libri quinque, de Tabernaculo et Decalogo libri quatuor, necnon de Victimis et Repromissionibus, sive Maledictis, de Providentia, de Judaeis, de Conversatione vitae, de Alexandro, et Quod propriam rationem muta animalia habeant, et Quod omnis insipiens servus sit, et de Vita nostrorum liber unus, de quo supra diximus, id est, de Apostolicis viris, quem et inscripsit περὶ Βίου θεωρητικοῦ ἱκετῶν, quod videlicet coelestia contemplentur, et semper Deum orent [PL 32, col. 627B–629A]. Существуют его преславные и бесчисленные его труды на Пять книг Моисея, одна книга о Смешении языков, одна книга о Природе и нахождении, одна книга о Том, чего мы желаем и что проклинаем, одна книга Об образовании, одна книга о Наследнике божественного, книга о Разделении равных вещей и противоположностей, одна книга о Трех добродетелях, одна книга о том, Почему в некоторых Писаниях изменяются имена, две книги о Завете, одна книга о Жизни мудреца, одна книга о Гигантах, пять книг о том, Что сны посылаются от Бога, пять книг Вопросов и ответов на Книгу Исхода, четыре книги о Кущах и Десяти заповедях, а также о Жертвоприношениях и Обетах, или Проклятиях, о Промысле Божием, о Иудеях, об Образе жизни, об Александре, и о том, что Бессловесные животные имеют собственный разум, и Что всякий глупец да будет рабом, и одна книга О нашей жизни, о которой мы сказали выше,то есть об апостольских мужах, которую он надписал περὶ Βίου θεωρητικοῦ ἱκετῶν, ибо они созерцают горняя и всегда молятся. 52 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» Еще одной чертой, объединяющей сочинения Светония и Блаж. Иеронима становятся, «плеонастические пары слов для уточнения понятий» [Гаспаров 1993, c. 268], помогающие увидеть явление как бы с разных сторон, причем эти разные точки зрения помогают представить это явление более полно, например: Evangelium Christi Hebraicis litteris verbisque composuit [PL 23, col. 613B. CAPUT III] — «Евангелие Христово еврейскими буквами и словами написал»; auctoritatem vetustate jam et usu meruit [PL 23, col. 613C. CAPUT IV] — «влияния уже удостоилось уже по причине древности и обычая»; constituit Ecclesiam tanta doctrina et vitae continentia [PL 23, col. 621B. CAPUT VIII] — «основал Церковь при помощи такового учения и столь великого воздержания жизни»; fide et industria [PL 23, col. 637B. CAPUT XIX] — «верой и трудолюбием»; ardens <…> et in disputatione vehemens [PL 23, col. 647B. CAPUT XXXIII] — «пламенный и в споре пылкий». Бывают случаи, когда подобные пары слов встречаются в пределах одного предложения: CAPUT XI. Ex quo apparet talem primum Christo credentium fuisse Ecclesiam, quales nunc monachi esse nituntur et cupiunt, ut nihil cujusquam proprium sit, nullus inter eos, dives, nullus pauper [PL 23, col. 625B. CAPUT XI]. Глава 9. Из чего явствует, что первая Церковь верующих была такова, каковыми ныне монахи быть стремятся и стараются, чтобы совсем ничего не было в личной собственности, никто из них не был бы ни богачом, ни бедняком. Светоний иногда завершает свое повествование «рассчитанно выбранной концовкой» [Гаспаров 1993, c. 269]. У Блаж. Иеронима тексты гораздо более краткие, но и он организует известные ему факты так, чтобы наиболее значимый из них завершал предложение, например: Heraclitus sub Commodi Severique imperio in Apostolum Commentarios composuit [PL 23, col. 661A. CAPUT XLVI] — Гераклит в правление Коммода и Севера составил толкование на «[Деяния] Апостолов»; Hunc falso accusat Porphyrius, quod ex Christiano Ethnicus fuerit, cum constet eum usque ad extremam vitam Christianum perseverasse [PL 123, col. 667B–667C. CAPUT LV] — «Его ложно обвиняет Порфирий, что он из христианина сделался язычником, когда известно, что он до последних мгновений жизни твердо оставался христианином»; Beryllus, Arabiae Bostrenus episcopus, cum aliquanto tempore gloriose rexisset Ecclesiam, ad extremum lapsus in haeresim, quae Christum ante incarnationem negat, ab Origene correctus [PL 23, col. 669C. CAPUT LX] — «Берилл, епископ Бостры Аравийской,когда немало времени славно управлял Церковью, в конце концов впав в ересь, которая отрицает существование Христа до Воплощения, был поправлен Оригеном». Если кратко обрисовать отличие иеронимова трактата от тех образцов, на 53 М.Р. Ненарокова которые он ориентировался, можно сказать, что он не включает в свои биографии факты, которые бы разрушили образ «героя»-писателя. Если, например, Цицерон говорит о неком человеке по имени Квинт Нобилиор, что он «в сане триумвира основал колонию» [Цицерон], а Сервий Гальба так готовился к выступлениям в суде, что выходил из своей комнаты с «пылающим лицом и сверкающими глазами» [Цицерон], а у писцов его был «вконец измученный вид» [Цицерон], а Светоний, например, сообщая о начале преподавания грамматики в Риме, рассказывает, что Кратес из Малла, присланный в Римский сенат в качестве посланника, «провалился в отверстие клоаки, сломал себе бедро и после этого все время своего посольства проболел; тут-то он стал часто устраивать беседы, без устали рассуждая, и этим подал образец для подражания» [Светоний], иными словами, провалился в римскую канализацию, у Иеронима таких жизненных подробностей или практически анекдотов мы не найдем. Иероним как бы ставит героев своего трактата на пьедестал по отношению к обычным людям или, точнее, создает иконы писателей, благо материал это позволяет — многие авторы, о которых пишет Иероним, были канонизированы. Эта особенность, «иконность» повествования, свойственная всем последующим сочинениям этого жанра, постепенно переросла в стереотипность. В трактате Иеронима столь гармонично соединились новшества и традиция, что он стал родоначальником жанра, удержавшегося в литературе до конца XVIII в. Названия, предложенные Иеронимом, использовались для книг рассматриваемого здесь жанра, причем одни писатели, как Геннадий Марсельский (ум. 496), Сигеберт из Жемблу (ок. 1030–1112), Иоанн Тритемий (1462–1516), выбрали вариант «О церковных писателях», а св.Исидор Севильский (560/570–636), св.Ильдефонс Толедский (607–667), Генрих Гентский (ум. 1293) и Плацид Роман (ум. 1585), напротив, предпочли более классическое название «О знаменитых мужах». Одним их свойств «истории» была краткость. Любой рассказ должен был начинаться «оттуда, откуда <…> необходимо» [Ненарокова 2003, c. 139], то есть в случае «истории» [Ненарокова 2003, c. 139] писателей с упоминания имени писателя, отклоняться от темы было нельзя, но при этом нужно было упоминать «то, что совершилось» [Ненарокова 2003, c. 139], чтобы «исход дела» [Ненарокова 2003, c. 139] был понятен. Помня это требование, авторы трактатов о церковных писателях могли составить биографию, зная всего несколько фактов. Самый короткий рассказ, например, у Блаж. Иеронима, может включать в себя самую важную информацию: «Гераклит в правление Коммода и Севера составил толкование на “[Деяния] Апостолов”» [PL 23, col. 661A]. Одно предложение сообщает нам имя писателя, прославившее его «деяние» и, поскольку «повествование» должно быть достоверным, читатель узнает, когда именно было это славное «деяние» совершено. Поскольку сред- 54 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» невековые тексты создавались по образцам, жили в рамках традиции, краткость Иеронимова текста позволила и продолжателям Иеронимова трактата писать лаконично. Например, у Геннадия Марсельского, который продолжил труд Иеронима, находим: «Иоанн, епископ Иерусалима, написал против недоброжелателей своих научных занятий книгу, в которой показал, что он следовал знаниям, но не вере Оригена» [PL 58, col. 1076B–1077A]. Особенностью трактата Геннадия (V в.) является иной способ выражения достоверности. Мы узнаем о времени жизни писателя по именам не правителей, что бывает типично для «историй», а других писателей и церковных деятелей. Поскольку, с одной стороны, известны годы жизни Оригена, примерно 185–254, а с другой, мы примерно знаем, когда жил Геннадий, то можно предположить, что время жизни Иоанна, епископа Иерусалимского, между этими датами. В списке патриархов Иерусалимских находим Иоанна (386–417), старшего современника Геннадия. «Деяние» Иоанна изложено Геннадием гораздо более подробно, чем «деяние» такого же плана у Иеронима, причем подчеркивается полемичность иоаннова сочинения, напоминающая о сражениях «героев» с той лишь разницей, что это сражение словесное. Еще более краток бывает Сигеберт из Жемблу, подчеркивавший свою преемственность от Иеронима и Геннадия: «Поликрат написал «Страдание святого апостола Тимофея» и многое другое» [PL 160, col. 547B]. Возможно, Поликрат был настолько известной фигурой церковной истории, что упоминания его имени и места в перечне писателей было достаточно, чтобы понять, когда он жил и в какой обстановке написал «Страдание св. ап. Тимофея». Его крошечная биография находится между текстом, где упоминается св. ап. Павел, и биографией Дионисия Ареопагита. Автором одного из поздних трактатов, написанных по образцу иеронимова, был диакон Плацид Роман (ум. 1585) из знаменитого монастыря Монтекассино, известного, как центр культуры и учености (в течение всей эпохи Средних веков в монастыре хранилось огромное книжное собрание). У Плацида находим, например, такую биографию: «Бенедикт из Санкто Северино, монах Монтекассинский, особенно наученный философии и Божественным писаниям. Жил во времена Карла V и похоронен в Монтекассино» [PL 173, col. 1053B]. Плацидова биография по сравнению с ранними более подробна и охватывает все «три времени» жизни его героя. Мы можем предположить, что словосочетание «из Санкто Северино» [PL 173, col. 1053B] относится к месту рождения Бенедикта. У нас есть основания строить догадки о «первом времени» жизни Бенедикта, о его образовании: «особенно наученный философии и Божественным писаниям». Деятельность «второго времени» связана, скорее всего, с проповеднической деятельностью Бенедикта как «монтекассинского монаха». Достоверность биографии достигается указанием на время жизни Бенедикта и место его погребения, что говорит об известности этого человека. 55 М.Р. Ненарокова Краткость, по требованиям риторики, должна было сочетаться с понятностью. Автору повествования, истории, нельзя «упустить того, что относится к делу, даже если мы следуем тому, что предписано о краткости» [Ненарокова 2003, c. 140]. Можно не вдаваться в излишние детали, необходимо располагать «порядок и дел и времени так, как деяния будут иметь место» [Ненарокова 2003, c. 140] и излагать их «не беспорядочно, не запутанно, не двусмысленно» [Ненарокова 2003, c. 140]. Для примера возьмем более пространную биографию из «Перечня знаменитых мужей», составленного Генрихом Гентским (ум. 1293). Эта биография насчитывает всего пять строк и рассказывает о человеке, известном не только в Средние века, но и в наше время. Это Петр Абеляр: Учитель Петр, названный Абеляром, знанием диалектики, более того, всех свободных искусств выдающийся, руководитель богословской школы. Он написал книгу, которую он назвал «Моей Теологией», и другую, которую поименовал «Познай самого себя», и некоторые другие. Но после того как блаженный Бернард Клервосский почувствовал кое-что еретическое в его писаниях, он был осужден на соборе в Сансе [Häring 1970, p. 81]. Если мы ищем в биографии Абеляра признаки краткости, то пять строк вмещают в себя имя, образование, относящиеся к «первому времени», указание на род деятельности и названия произведений (произведения до нас дошли, «Моя теология» под названием «Введение в теологию», «Познай самого себя» сохранило свое название), относящиеся ко «второму времени», оценка учения Абеляра Бернардом Клервосским, который «почувствовал нечто еретическое в его писаниях», относится к «третьему времени», к посмертной славе. «Понятность» текста обеспечивается логикой изложения: имя, краткая характеристика, указывающая на то, чем прославился человек, но и намекающая на период жизни, когда были заложены основы известности, род занятий, плоды занятий, мнение окружающих. Краткость и понятность до некоторой степени противоположны третьему требованию, предъявляемому «истории» [Ненарокова 2003, c. 139], в нашем случае «истории» писателей, а именно: достоверности. Как объясняет «Риторика к Гереннию», один из античных трактатов, популярных в течение всего средневековья, чтобы повествование было достоверно, нужно достичь соединения «отрезков времени, достоинств людей, перечня замыслов и расчетов, благоприятности мест» [Ненарокова 2003, c. 141], а также прибавить свидетельства очевидцев: «знающих, свидетелей, помощников» [Ненарокова 2003, c. 141]. Тем не менее эти три качества повествования могут сосуществовать вполне мирно: достижение достоверности требует введения деталей, тогда как краткость предписывает отбирать самые важные из них, а понятность – располагать их в порядке, руководствуясь логикой и здравым смыслом. В трактатах, рассказывающих о знаменитых писателях, достоверность 56 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» достигается в первую очередь упоминанием о времени, когда писатель жил и создавал свои произведения. Так, в главе, посвященной св. ап. Павлу, Иероним определяет дату смерти апостола как можно более точно, приводя ее в двух системах координат: с одной стороны, эта дата указывается в соответствии с перечнем римских императоров («в четырнадцатый год [правления] Нерона» [PL 23, col. 607B. CAPUT I]), с другой — точкой отсчета становится год крестной смерти Христа («в тридцать седьмой год после Страстей Христовых» [PL 23, col. 617A. CAPUT V]). Дата еще более конкретизируется при помощи указания на день: «в тот же день, что и Петр в Риме» [PL 23, col. 617A. CAPUT V]. Третья система координат, встречающаяся в иеронимовом трактате, связана с преемственностью церковной иерархии: «Виктор, тринадцатый епископ Рима» [PL 23, col. 649A. CAPUT XXXIV]. Эта система указаний на время у более поздних авторов упростилась. Так, Геннадий Марсельский практически исключает шкалу священного хода времени. В его тексте отсчет времени ведется в основном по правлениям римских императоров. Так, указывается, что тот или иной святой умер или прославился «во времена» какого-либо императора: «Иаков, по прозванию Мудрый… Сей муж умер во времена Констанция» [PL 58, col. 1060C]. Другая шкала времени, которой пользуется Геннадий, связана с церковной иерархией. Исидор Севильский продолжает помещать биографии церковных писателей в контекст земной истории, истории государства, причем на время указывают имена не только римских императоров, но и готских королей, если эти авторы жили в Готской Испании: «Юстиниан, из Испании, епископ Валенсийской Церкви, славно жил в Испаниях во времена Теуды, князя Готов» [PL 83, col. 1100A]. Ильдефонс Толедский (архиепископ, 657–667; книга написана после 618 г.), как кажется, ориентировался не на продолжателей Блаж.Иеронима, а на него самого. В указаниях на время снова появляется отсылка к ходу священного времени: отправной точкой истории церковных писателей оказывается время «после Вознесения Христова от начала [служения] апостолов» [PL 96, col. 195D–196D]. У Ильдефонса шкалами для отсчета времени становятся правления императоров и готских королей. Ильдефонс гораздо чаще своих предшественников называет точные периоды времени: «девять лет он нес достоинство понтификата» [PL 96, col. 200B]. Упоминания времени у Сигеберта традиционны для жанра трактатов «О церковных писателях». Чаще всего время жизни писателя определяется по периодам правления римских императоров: «Гольфила жил во времена императора Валента» [PL 160, col. 549B], варварских правителей: «Боэций… Он был умерщвлен тем же королем Теодорихом» [PL 160, col. 555B], членов династии Каролингов: «при Карле, сыне Людовика» [PL 160, col. 568C–569A]. В редких случаях используются сведения о церковной иерархии: «Лин, первый папа после Петра» [PL 160, col. 548B]. Исключение составляет Беда Досточтимый. Дата его 57 М.Р. Ненарокова кончины устанавливается во всех возможных системах координат: «Он умер в 734 году от Воплощения Господня, когда римлянами правил Лев, франками Карл Мартелл, стоявший у власти при короле Теодерике, а англами управлял Эдильберт» [PL 160, col. 562D] (Настоящей датой смерти Беды является 735 г.). Можно сказать, что Сигеберт окончательно вводит историю литературы в земные рамки. Генрих Гентский отступает от общего правила исторических сочинений и практически не дает никаких указаний на время. Читатель должен сам догадываться, когда жил тот или иной автор, основываясь на именах знаменитых людей, упомянутых в биографиях. Имен этих немного. Так, например, некий Гислеберт, которому посвящена 6 глава «Перечня знаменитых мужей», послал Ансельму Кентерберийскому свое сочинение [Häring 1970, p. 78], а «Эмонд, монах Кентерберийский» [Häring 1970, p. 78], написал уже житие Ансельма. Зная год смерти Ансельма, можно сказать, что первое сочинение было написано до 1109 г., а второе — после. Однако ощущать такое движение времени читателю, особенно современному, можно только в том случае, если ему известна хотя бы какая-то дата. Если же мы обратимся к трактату, написанному Плацидом Романом в конце XVI в., то мы обнаружим, что он использует три шкалы исчисления времени, две из которых традиционны для трактатов такого типа. Так, период жизни писателя определяется в связи с понтификатом папы Римского: «Игнатий Флорентиец <…> славно жил во времена Льва X, свойственником которого, как говорили, он был» [PL 173, col. 1053A]. Также, гораздо чаще, для указания на время используются имена правителей: «Юстин, испанский монах, <…> жил во времена императора Карла V» [PL 173, col. 1054C]. Одна шкала принадлежит Новому времени, это годы от Рождества Христова: «Бернард Галл, настоятель Монтекассино… славно жил в 1272 году» [PL 173, col. 1052A]. При этом сам ход священного времени, церковные праздники, события Священной истории, важные для христиан, у Плацида Романа не упоминаются вовсе. Идя «по следам» Цицерона и Светония, Иероним создает произведение, отвечающее требованиям античной риторики и соответствующего литературного жанра. Будучи церковным писателем, он пишет историю христианской литературной мысли, выбор темы и необходимость полемики с противниками Церкви обязывают его к точности и достоверности. Трактат «О знаменитых мужах» показывает читателю бурную и беспокойную жизнь империи. На этом живом, дышащем фоне выделяются фигуры церковных писателей, обрисованные с разной степенью подробности. Читая иеронимов трактат, можно увидеть в нем те черты, которые будут свойственны и историям литературы будущего: внимание к человеку и результатам его трудов, к деталям его жизни, имеющим значение для его творчества, ощущение преемствен- 58 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» ности и духовного родства между авторами-единомышленниками. Трактат Иеронима стал образцом для нового жанра христианской литературы — «повествования о церковных писателях» — и с точки зрения содержания, и с точки зрения формы. Более того, текст Иеронима воспринимался как первая часть нового «повествования», поскольку по большей части его последователи присоединяли свои сочинения о церковных писателях своего времени, своей страны и даже своего монастыря к иеронимову трактату, вписывая истории своих современников в общеевропейскую историю христианской литературы. Жанр «повествования о церковных писателях» не прекратил своего существования и тогда, когда Джорджо Вазари написал свой известнейший труд «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (1550), создавая свои жизнеописания по образцу биографий Светония, то есть вернувшись к началу пути. В том виде, в котором «повествования о церковных писателях», созданные Иеронимом, просуществовали в течение всего Средневековья, этот жанр дожил до XVIII в., а затем, обретя несколько новых черт, продолжил свою жизнь уже в виде энциклопедических словарей и справочников по истории литературы. Список литературы Источники 1. 2. 3. 4. 5. Марк Туллий Цицерон. Трактаты об ораторском искусстве. http://ancientrome.ru/ antlitr/cicero/index.htm (дата обращения: 06.10.2020). Häring N. Der Litteraturkatalog von Affligem // Revue Bénédictine. 1970. T. 24, P. 64– 96. Livre des Hommes Illustres, par Saint Jérome; suivi de celui de Gennade et de celui de S.Isidore de Séville; traduits en Francais avec le texte en regard et des commentaries par F.J.Collombet. Paris: Librairie Catholique de Perisse Frères, 1840. 536 р. Migne, J.-P. Patrologiae Latinae Cursus Completus (PL). — On CD-Rom. — ChadwickHealy, 1993–1995. Progymnasmata. Greek Textbooks of Prose Composition and Rhetoric / tr., intr., notes G.A. Kennedy. Atlanta: GA, Society of Biblical literature, 2003. P. 231. Исследования 1. 2. 3. Гаспаров М.Л. Светоний и его книга // Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей / отв. ред. С.Л. Утченко. М.: Наука, 1993. С. 258–272. Лосев А.Ф. История античной эстетики. Поздний эллинизм. §4. Сайт «PSYLIB. САМОПОЗНАНИЕ И САМОРАЗВИТИЕ». URL: http://psylib.org.ua/books/lose006/ txt04.htm (дата обращения: 14.02.2021). Ненарокова М.Р. Досточтимый Беда — ритор, агиограф, проповедник. М.: ИМЛИ РАН, 2003. 272 с. 59 М.Р. Ненарокова 4. 5. 6. О знаменитых людях. Фрагменты. Из книги «О грамматиках и риторах». URL: http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1365011169 (дата обращения: 06.10.2020). Смирнов А.А. Блаженный Иероним Стридонский как историк и полемист. М.: Рус. Хронографъ, 1995. 64 с. Фокин А.Р. Блаженный Иероним Стридонский. библеист, экзегет, теолог. М.: Центр библейско-патрологических исслед., 2010. 224 с. References 1. 2. 3. 4. 5. 6. Gasparov, M.L. “Svetonii i ego kniga” [“Suetony and His book”]. Utchenko, S.L., editor. Gai Svetonii Trankvill. Zhizn’ dvenadtsati tsezarei [Guy Suetonius Tranquill. The Life of the Twelve Caesars]. Moscow, Nauka Publ., 1993, pp. 258–272. (In Russ.) Losev, A.F. Istoriia antichnoi estetiki. Pozdnii ellinizm. §4. Sait “PSYLIB. SAMOPOZNANIE I SAMORAZVITIE” [The History of the Classical Aesthetics. Late Hellenism. §4. The Site “PSYLIB. Self-Knowledge and Self-Development”]. Available at: http://psylib.org.ua/books/lose006/txt04.htm (Accessed 14 February 2021). (In Russ.) Nenarokova, M.R. Dostochtimyi Beda — ritor, agiograf, propovednik [The Venerable Bede as Rhetorician, Hagiographer, Preacher]. Moscow, IWL RAS Publ., 2003. 272 p. (In Russ.) O znamenitykh liudiakh. Fragmenty. Iz knigi “O grammatikakh i ritorakh” [On Famous People. Fragments. From the Book “On Grammars and Rhetors”]. Available at: http:// ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1365011169 (Accessed 06 October 2020). (In Russ.) Smirnov, A.A. Blazhennyi Ieronim Stridonskii kak istorik i polemist [St Jerome as a Historian and Polemicist]. Moscow, Russkii Khronograf” Publ., 1995. 64 p. (In Russ.) Fokin, A.R. Blazhennyi Ieronim Stridonskii. bibleist, ekzeget, teolog [St Jerome: Biblical Scholar, Exegete, Theologian]. Moscow, Tsentr bibleisko-patrologicheskikh issledovanii Publ., 2010. 224 p. (In Russ.) ST. JEROME AND THE TRADITION OF “DE VIRIS ILLUSTRIBUS” TREATISES © 2022. Maria R. Nenarokova Abstract: St.Jerome’s treatise “On the Famous Men” is the first history of Christian literature. It consists of the biographies of ecclesiastical writers. Jerome modeled his book on the treatises of the corresponding genre by Suetonius and Cicero. Jerome’s treatise covers the first three centuries of development of the Christian literature. Each of the treatise’s 135 chapters is dedicated to an individual writer. The amount of the chapters is variable. The biographies of the writers are created in accordance with the rules of the classical rhetoric. The most important elements of the biography are the name of the writer, the time when he lived and worked, and his work, that is, books, written by him. To achieve credibility and accuracy, necessary in a historical narrative, Jerome mentions time, facts, known to everybody, the accounts of eyewitness. Jerome himself acts as a a witness expressing his opinion about people, and about the books. The lives of ecclesiastical writers are described against the background of the events of the contemporary life. The reader learns about the persecution of Christians, their polemics with the Gentiles, the school of late antiquity, the library of Caesarea Maritima. 60 Блаженный Иероним Стридонский и традиция трактатов «О знаменитых мужах» Keywords: Late antiquity, Latin literature, biography, St.Jerome, Suetonius, Cicero, treatise, ecclesiastical writer, library, commentary. Information about the author: Maria R. Nenarokova, DSc in Philology, Leading Research Fellow, 1) A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya 25 a, 121069 Moscow, Russia; 2) Lomonosov Moscow State University, Lomonosovsky prospekt 27-4, 119991 Moscow, Russia. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-5798-9468 For citation: Nenarokova, M.R. “St. Jerome and the Tradition of ʽDe Viris Illustribus’ Treatises.” “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 38–61. (In Russian) DOI: 61 Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) «ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗЕРЦАЛО» ВИНЦЕНТА ИЗ БОВЕ: ОТ ИСТОРИИ АНТИЧНОСТИ К ИСТОРИИ АНТИЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ1 © 2022 г. Л.В. Евдокимова Аннотация: «Историческое Зерцало» — четвертый том энциклопедии Винцента из Бове, называемой «Великое Зерцало», — содержит изложение всемирной истории начиная от сотворения мира до середины XIII в. В главах «Исторического Зерцала», где говорится об античных авторах, Винцент в значительной степени опирается на вторую часть хроники Евсевия Кесарийского, сохранившуюся в латинском переводе Иеронима. Использовав хронологическую шкалу этого труда, а также многочисленные, хоть и краткие, справки Евсевия об античных авторах, Винцент и его сотрудники дополнили их выдержками из других книг и объединили в томе «Исторического Зерцала» множество материалов, имевших как прямое, так и более косвенное отношение к литературе. Писатели, философы, прочие авторы предстали как значимые в истории личности; плоды их труда по своей важности сравнялись с известными историческими событиями. Внутри тома материалы, имеющие отношение к литературе или культуре, образовали отдельные главы или серии глав: история культуры оказалась частью истории в широком смысле слова, в то же время совпадая с ней не полностью. В статье рассматриваются источники глав об Эзопе и некоторых других греческих поэтах, а также о Горации, Вергилии, Плавте и Теренции. Эти источники частью соответствовали потребностям доминиканских проповедников и были обработаны согласно христианским ориентирам, частью доносили свидетельства более ранних античных писателей, не утратившие значения и в наши дни, частью транслировали средневековые представления об отдельных авторах и жанрах. Этот разнородный материал и место, которое он занял в «Историческом Зерцале», позволяет заметить, как в рамках истории возникают контуры истории литературы. Несколько веков спустя, в первом томе «Истории французской литературы» (1733) различимы те же самые контуры: хоть история литературы обретает здесь статус самостоятельной дисциплины, ее неразрывная связь с историей определяет и общий замысел книги, и содержание многих глав. Ключевые слова: Винцент из Бове, «Историческое Зерцало», хроника Евсевия Кесарийского, Иероним, античная литература, Светоний, Эзоп, Гораций, Вергилий, Плавт, Теренций, Валерий Максим, басни «Ромула», схолии к Горацию и Теренцию. Информация об авторе: Людмила Всеволодовна Евдокимова — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия; профессор, Православный СвятоТихоновский гуманитарный университет, Новокузнецкая ул., д. 23б, 115184 г. Москва, Россия. Сокращенная версия этой статьи напечатана в журнале: Вестник ПСТГУ. Серия III Филология. 2020. № 63. С. 19–48. 1 62 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-2736-0925 Для цитирования: Евдокимова Л.В. «Историческое зерцало» Винцента из Бове: от истории Античности к истории античной литературы // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 62–90. DOI: «Историческое Зерцало» — четвертый том пространной энциклопедии Винцента из Бове, называемой «Великое Зерцало». Том содержит изложение всемирной истории начиная от сотворения мира; в пятой редакции повествование доходит до 1253 г. [Voorbij, р. 11–58]1. Наряду с комментированным изложением книг Библии, рассказом о древней и средневековой истории, книга содержит и сведения об античных и средневековых авторах (последних мы касаться не будем). Объем и характер этих сведений, как и структура книги показывают, что история литературы и культуры обретает известную автономность внутри собственно исторического повествования; тем самым план «Исторического Зерцала» задает параметры построения более поздних трудов, посвященных уже собственно литературе и появляющихся во Франции в начале XVIII в. Над этой энциклопедией, как было показано, Винцент работал не один: начиная с того момента, когда его работа привлекла внимание Людовика Святого, он пользовался помощью своего рода научного института, состоявшего из братьев доминиканцев, которые готовили для энциклопедии выписки из разных источников; Винцент отмечал, что ему не полностью удалось проконтролировать работу всех компиляторов; с некоторыми текстами (в том числе Аристотеля), отмечает Помье–Фукар, Винцент не был знаком лично и сожалел об этом [Paulmier-Foucart, 2004, р. 33–34]. В отличие от других средневековых энциклопедий, «Великое Зерцало» в целом (и «Историческое зерцало», его часть) образовано почти исключительно цитатами из разных авторов. О необходимости в создании труда, соединяющего выдержки из книг, Винцент писал в самом начале «Апологетической 1 Список рукописей «Speculum historiale» см. в статье [Duchenne; Guzman; Voorbij, р. 286– 294]. О различных редакциях «Speculum historiale» и о том, как велась работа над этой книгой, см. [Voorbij, р. 11–58; Paulmier-Foucart, 2004, р. 23–104]. См. также: [Lusignan, р. 31–47, 51–58, 72–74]. С. Лузиньян, в отличие от других исследователей, оспаривает аутентичность «Морального Зерцала» [Lusignan, р. 107–111]. Над изучением «Великого зерцала» постоянно работает научная группа «Мастерская Винцента из Бове» при университете Нанси-2; о работе группы см., в частности, в обзорной статье [Silvi, р. 345–361]. Научного издания «Великого Зерцала» не существует; не разработана и классификация его рукописей. Последнее печатное издание «Великого Зерцала» вышло в 1624 г.; в 1964 г. оно было воспроизведено факсимильным образом: Speculum maius. Graz. 1964–1965. T. 1–4. Fac-sim. de l’éd. Douai, 1624. В настоящее время издание 1624 г. доступно онлайн. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k81676r: Bibliotheca mundi seu Speculi maioris Vincentii Burgundi praesulis Bellovacensis … tomus quartus qui Speculum historiale inscribitur. 63 Л.В. Евдокимова книжицы» — предисловии к энциклопедии: Поскольку множество книг, нехватка времени и слабость памяти не позволяют удержать в уме все написанное и объять его, я, нижайший из всех братьев, усердно изучив и прочитав за долгие годы многие книги, решил объединить по совету моих старших наставников цветочки, извлеченные мной из большинства книг, каковые смог прочесть, выбранные по моему усмотрению как из сочинений наших, то есть правоверных наставников, так и языческих философов и поэтов, включив их в единый том с тем, чтобы в упорядоченном виде представить их краткое содержание...1 «Великое Зерцало», таким образом, было задумано как сумма всех книг, а тем самым и сумма знаний [Lusignan, р. 93–94]. Ниже, в той же главе «Апологетической книжицы», Винцент пишет и о необходимости исправления ошибок, которые допустили некоторые авторы, приписав изречения тем, кому они не принадлежали [Lusignan, р. 115–116]. В той же «Апологетической книжице» Винцент уделяет специальное внимание возможности и необходимости цитировать древних философов и поэтов. Он ссылается при этом на апостола Павла, который в первом Послании к Коринфянам (15: 33) цитирует стихи из комедии Менандра, в Послании к Титу (1: 12) приводит стихи Эпиминида, вспоминает и о том, что в Деяниях апостолов (17: 28) содержится цитата из Арата: Nam, verbi gratia, Paulus in Epistola ad Corinthios, Menandri comici senarium ponit dicens: corrumpunt bonos mores colloquia prava. Idem Ad Tytum scribens, Epyminidis poetae versiculum inducit dicens: Cretenses semper mendaces male bestie ventres pigri. Idem etiam apud Athenienses in Marcis curia disputans, Arati poete testimonio utitur dicentis: ipsius enim et genus sumus [Lusignan, р. 122–123; cap. 7. Apologia de dictis philosophorum et poetarum — Апология речений философов и поэтов]. Ведь, к слову, и Павел в Послании к Коринфянам использует сенарий Менандра, говоря: «Погибель нравам добрым от худых бесед». Он же, составляя Послание к Титу, вставляет туда стих Эпиминида «Лживость — отличие критян, скотский нрав, ненасытное чрево». Он же, обращаясь к афинянам, спорящим в ареопаге, как свидетельствуют, воспользовался словами поэта Арата, сказав «мы Его и род». К этим ссылкам присоединяется цитата из Иеронима, который в письме к «Quoniam multitudo librorum et temporis brevitas memorie quoque labilitas non patiuntur cuncta que scripta sunt, pariter animo comprehendi, mihi omnium fratrum minimo plurimorum libros assidue ex longo tempore revolventi ac studiose legenti visum est tandem, accedente etiam maiorum meorum consilio, quosdam flores pro modulo ingenii mei electos ex omnibus fere quos legere potui, sive nostrorum id est catholicorum doctorum, sive gentilium scilicet philosophorum et poetarum, et ex utrisque historicorum, in unum corpus voluminis quodam compendio et ordine summatim redigere...» ([Lusignan, р. 115]; cap. 1: De causa suscepti operis et eius materia — О причинах написания этого труда и его содержании). 1 64 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... Магну также отстаивает возможность цитировать древних авторов; здесь же, напомним, Иероним приводит те цитаты из поэтов, вошедшие в Новый Завет, которые обсуждал и Винцент. Винцент приводит цитату из письма к Магну с сокращениями, чтобы не повторять сказанное: ...ты спрашиваешь, говорит, зачем я в своих сочинениях иногда привожу примеры из светских наук и белизну Церкви оскверняю нечистотами язычников. Вот тебе на это краткий ответ. Ты никогда бы не спрашивал об этом, если бы тобою всецело не владел Цицерон, если бы ты читал Священное Писание и, оставив Волкация, просматривал его толкователей. В самом деле, кому неизвестно, что и у Моисея, и в писаниях Пророков есть заимствования из языческих книг. <...> Во Второзаконии [глас Божий повелевает], что у пленной жены нужно обрить голову и брови, обрезать все волосы и ногти на теле и тогда вступать с нею в брак. Что же удивительного, если и я за прелесть выражения и красоту членов хочу сделать светскую мудрость из рабыни и пленницы израильтянкою, отсекаю или отрезаю все мертвое у ней — идолопоклонство, сластолюбие, заблуждение, разврат — и, соединившись с ее чистейшим телом, рождаю от нее детей Господу Саваофу? [Иероним. Письмо к Магну, с. 143–144; цит. пер. И.П. Стрельниковой]. Логика этого рассуждения напоминает об аргументах, которые приводит Августин, доказывая в книге «О христианской науке», что проповедник должен поставить себе на службу учение античной риторики; ссылаясь на книгу Исхода (3: 22), где Бог через Моисея повелевает народу Израиля унести из земли Египетской серебро, злато и драгоценные одежды, Августин пишет: Народ Израилев нашел в Египте не только идолов и тягостное бремя, которых ненавидел и бежал, но также золотые и серебряные сосуды, украшения или же одежды, каковые, тайно уходя оттуда, забрал с собой для лучшего употребления. <...> Точно так же языческие учения содержат не только лживые подобия и суеверные вымыслы или тяжкий плод напрасного труда, которых все мы должны бежать и ненавидеть, поскольку, ведомые Христом, расстаемся с язычниками. Они содержат свободные искусства, помогающие в поиске истины, и, кроме того, полезнейшие нравственные наставления и некоторые правдивые положения, относящиеся к почитанию единого Бога. Это и есть их серебро и злато; они его не создали, но извлекли из рудников божественного Провидения, которые рассеяны повсюду <...> христианин должен похитить эти богатства и поставить их на службу праведному делу и проповеди Евангелия...1 «Sicut enim Ægyptii non solum idola habebant et onera gravia, quae populus Israel detestaretur et fugeret, sed etiam vasa atque ornamenta de auro et argento, et vestem, quae ille populus exiens de Ægypto, sibi potius tanquam ad usum meliorem clanculo vindicavit; <...> sic doctrinae omnes Gentilium non solum simulata et superstitiosa figmenta gravesque sarcinas supervacanei laboris habent, quae unusquisque nostrum, duce Christo, de societate Gentilium exiens, debet abominari atque devitare; sed etiam liberales disciplinas usui veritatis aptiores, et quaedam morum praecepta utilissima continent, deque ipso uno Deo colendo nonnulla vera inveniuntur apud eos; quod eorum tanquam aurum et argentum, quod non ipsi instituerunt, sed de quibusdam quasi metallis divinae providentiae, 1 65 Л.В. Евдокимова В главах «Исторического Зерцала», где говорится об античных авторах, Винцент в значительной степени опирается на вторую часть «Хроники» Евсевия Кесарийского («Хронологические каноны»; 325 г.), сохранившуюся в латинском переводе Иеронима [Translatio Chronicorum Eusebii Pamphili, сol. 9–508], и это не случайно. В античных исторических повествованиях рассказ о разных событиях, народах и обычаях порой включал и сведения из истории культуры или литературы. Так, Геродот упоминает триметр Архилоха, в котором говорилось об убийстве, совершенном царем Гигесом (I, 12); о рабе Пифагора Салмоксисе и его учении о бессмертии (IV, 95–96), об убийстве баснописца Эзопа (II, 134), об одной песне Сапфо (II, 135), пересказывает содержание эпической поэмы Аристея (IV, 13–14), Диодор Сицилийский в «Исторической библиотеке» писал о смерти Сократа (XIV, 37), имена римских авторов (историков, ораторов, поэтов) встречаются в «Анналах» Тацита1, Юстин кратко излагает жизнеописание Пифагора (XX, 4). Сведения этого рода тесным образом соприкасались в античных жизнеописаниях — например, у Светония, где рассказ о деяниях Цезаря включает оценку его красноречия и перечень сочинений [Светоний, с. 35–37]. Во второй части «Хроники» Евсевия культурная составляющая оказывается крайне весомой. Сообщения о событиях, не имеющих отношения к истории культуры и литературы, перемежаются со сведениями о писателях, поэтах, но также историках, философах и, как мы бы сказали сейчас, прочих интеллектуалах. Общий объем таких сведений весьма велик: наряду с писателями известными и знаменитыми, здесь встречаются имена тех, о ком ныне известно мало или же вовсе ничего. Среди греческих поэтов названы Гомер, Гесиод, Архилох, Симонид, Терпандр, Стесихор, Алкей, Эзоп, Анакреон, Фосилид, Паниасид, Пиндар, Вакхилид, Арат, Мезомед Критский; к ним присоединяются поэтессы Сафо, Телезилла и Эринна. Среди сочинителей трагедий — Эсхил, Софокл, Эврипид, Аристарх, комедий — Платон-комедиограф, Кратин, Кратет, Аристофан, Евпол и Менандр. Больше всего здесь философов2. Среди греков, прославивquae ubique infusa est, eruerunt <...> debet ab eis aufferre christianus ad usum justum praedicandi Evangelii» [Augustinus. De doctrina christiana Col. 63. Lib. II. Cap. XL, 60]. С. Лузиньян показал, что общий план «Зерцала» и содержание его отдельных томов отмечены влиянием школы викторинцев — Ричарда и Гуго Сен-Викторских; развивая их идеи, Винцент (в более отдаленной перспективе следующий Августину) интегрирует в одном труде христианское вероучение, светские науки и наследие языческих авторов. Как и Гуго, он обосновывает необходимость изучения наук грехопадением: науки суть лекарства, которые бог даровал человеку, чтобы «вернуть ему достоинство, утраченное вследствие первородного греха» [Lusignan, р. 97–107]. 1 Ср., в частности, кн. IV, 34, где речь идет о Тите Ливии, ораторах Цицероне, Азинии Поллионе, Мессале Корвине, а также эпиграммах Катулла и Бибакула, направленных против Августа. 2 Упомянуты Фалес Милетский, Ксенофан, Пифагор, Демокрит, Герактит, Анаксагор, Эмпедокл, Парменид и его ученик Зенон, Протагор, Сократ, Гиппий, Продик, Диоген, Платон и его ученики Спевсипп и Ксенократ, Аристотель, Феофраст, «стоик» Зенон, «платоник» Полемон 66 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... шихся учеными трудами, находится место для историков, ораторов и риторов, для Гиппократа и грамматика Аристарха (хранителя Александрийской библиотеки)1. Не в меньшей степени представлены в «Хронике» латинские авторы: сочинители трагедий2, комедий3, поэты, среди которых упомянуты, в частности, Варий и Тукка, «которые позднее опубликовали книги «Энеиды» с тем, чтобы к ним ничего не добавляли»4, историки, философы и грамматики5. Наиболее же многочисленны римские ораторы и риторы6. Имена писателей, поэтов, философов, риторов — греческих и римских — сопровождаются словами «родился», «славился», «скончался» и их синонимами, к которым изредка присоединяются другие сведения — место (где родился, умер, погребен), кем освобожден от рабства; кто свидетельствует об этом. Еще реже такие справки включают более подробные сведения (элементы жизнеописания, названия произведений и их лапидарную характеристику). Очевидно, что греческая и римская словесность предстает в этой части «Хроники» Евсевия как важнейшая часть истории, а авторы, которые прославили себя в этой области, вступают в соперничество с политиками и полководцами. Однако будучи интегрированной в историю, литература и — шире — культура, как показывает структура «Хроники», не обладает еще никакой автономией. Справки, извлеченные из «Хроники» Евсевия / Иеронима, становятся у Винцента хронологической основой для освещения истории античной литературы и, шире, культуры. В многих случаях Винцент (или его сотрудники) их сохраняют и воспроизводят дословно. Иногда справка Иеронима присоединяется к историческому рассказу. Однако очень часто она открывает литературный экскурс, посвященный древнему автору (или авторам), имя которых выносится в начало главы. Порой главы о древних писателях разрасвместе с его учениками Кратетом и Акресилаем, Клеанф, Плутарх и Секст Херонейские, Евфрат, «платоник» Тавр из Бейрута, Арриан «из Никомедии», Аполлоний Халкедонский, Аттик. 1 Историки: Геродот, Ксенофонт, Диодор Сицилийский; ораторы и риторы: Горгий, Исократ, Демосфен, Аполлодор Пергамский, Фаворин. 2 Ливий (Андроник), Пакувий, Луций Акций. 3 Невий, Плавт, Стаций Цецилий, Теренций, Луций Помпоний из Бононии, Тит Квинкций Атта. 4 Сведения о Варии и Тукке восходят, вероятно, к Светонию; см.: [Светоний, с. 315]. У Евсевия, помимо Вария и Тукки, названы Энний, Гай Луцилий, Лукреций, Фурий Бибакул, Катулл, Гораций, Вергилий, Корнифиций, Маркус Бавий, «которого Вергилий упоминает в “Буколиках”», Эмилий Макр, Персий. 5 Историки: Саллюстий, Тит Ливий, Корнелий Непот; философы: Аристобул, Варрон, Катон, Социон, «наставник Сенеки», Квинт Секстий, Музоний; «грамматики» (Гай Мелисс, Марк Веррий Флакк, Палемон, Проб Беритий). Упоминаются, кроме того, Цицерон, Гигин, Сенека, Плиний второй. 6 Плотий Галл, Мессала Корвин, Курион, Гай Фурний консул и его сын, носящий то же имя, Мунанций Планк, Цестий из Смирны, Альбуций Сил, Азиний Полион и его сын Гай Азиний Галл, Квинт Гатерий, Кассий Север, Домиций Афр, Стаций, «тулузский ритор», Габиниан, «знаменитый ритор, преподававший в Галлии», Фронтон. 67 Л.В. Евдокимова таются до значительного объема; некоторым авторам посвящается не одна, но несколько глав. Главы об античных писателях образованы подборкой цитат из разных источников: христианских (чаще всего Иеронима и Августина), а также античных — особенно часто Валерия Максима, а также Юстина, Солина, иногда Авла Геллия и Сенеки; реже встречаются извлечения из предисловий к рукописным сборникам. Цитаты, как правило, но не во всех случаях вводятся ссылкой на источники. К ним иногда присоединяются слова, введенные рубрикой «автор» — то есть Винцент (впрочем, и они почти всегда оказываются парафразой других, более ранних изречений). Высокая частотность цитат из Валерия Максима, как и некоторых других писателей, сообщавших о нравах древних забавные анекдоты, объясняется, надо думать, ориентацией «Зерцала» на проповедников доминиканцев1. Тем не менее некоторые главы «Зерцала», посвященные литературе, не сводятся к такой прагматике и, как кажется, переадресуют книгу более широкой и, вероятно, иной аудитории. Извлечения, как правило, рассказывают о некоторых эпизодах из биографии писателя, часто, но не обязательно легендарных; называют отдельные произведения; дают им оценку, а порой — в редких случаях — и известный анализ. За вводным экскурсом во многих случаях следует флорилегий, собирающий изречения автора, порой разрастающийся до очень значительного объема. Цитаты в «литературных» экскурсах «Исторического Зерцала» приводятся с сокращениями. Из них исчезает то, что могло указывать на иронию, а также имена собственные и названия, которых, по-видимому, составители не знали. Винцент и его сотрудники извлекают такие цитаты из контекста, придавая им одномерный дидактический смысл; во многих случаях цитаты заимствовались из более ранних собраний цветочков, где уже были освобождены от контекста, — в частности, как показал С. Шулер, цитаты из римских поэтов восходят к так называемому «Галльскому флорилегию» (XII в.) [Schuler. S. 312–348]2. Помье-Фукар отмечает, что «Зерцало» предназначалось «обычным братьям» (fratres communes), которые не должны были углубленно заниматься философией, — иначе сказать, «средним проповедникам» с тем, чтобы они использовали их не только в годы учения, но и в течение всей жизни [Paulmier-Foucart, 2004, р. 11]. Об «обычных братьях» в связи с «Апологетической книжицой» и другими прологами к сочинениям доминиканцев см., кроме того: [Nadeau, р. 78–96]. 2 «Florilegium gallicum» (XII в.) представлял собой собрание прозаических и стихотворных отрывков. О его составе, происхождении (Орлеанский университет), распространении, влиянии см.: [Rouse, р. 131–160, особенно: p. 136–160]. Б. Улльман показал, что Винцент использовал определенную рукопись этого флорилегия: BnF lat. 17903 [Ullman, р. 1–42]. О типах флорилегиев и способах классификации цитат, распространенных в XII в., см.: [Munk, 1979, t. 9, p. 47–121, особенно: р. 76–83. 1980, t. 10, p. 115–164 (вторая часть статьи)]. См. также: [Paulmier-Foucart, 1978, р. 31–70] (общие сведения об авторах, цитируемых Винцентом, и перечень произведений, из которых почерпнуты цветочки», без учета промежуточной стадии — более ранних флорилегиев и без точной локализации отдельных цитат). См., кроме того: [Paulmier-Foucart, 2004, р. 87– 1 68 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... Не все имена, упомянутые в «Хронике», перешли в «Историческое Зерцало». Наибольшим значением в глазах его создателей обладали древние философы, — их имена «Историческое Зерцало» практически не опускает. Из греческих авторов, помимо философов, «Зерцало» уделяет крайне значительное место Эзопу, и это понятно: басни отвечали потребностям проповедников в назидательных и кратких примерах. В этом случае цитируется источник, содержащий элементы литературной рефлексии: преамбула к так называемому «Ромулу», латинской прозаической версии басен Федра (ок. 400 г.); здесь латинский перевод приписан «Ромулу» [Vallin, р. 6–9]. Компилятор, как обычно, сокращает исходный текст, сохраняя все же некое определение жанра басни — краткого рассказа или примера, в котором действуют говорящие птицы, звери и деревья, наставляющего в добрых нравах, вызывающего смех и изощряющего ум. В названии главы энциклопедист, в отличие от пролога к «Ромулу», специально перечисляет пороки, о которых говорится в баснях, — видимо, с тем, чтобы привлечь к ней внимание своих читателей, и одновременно добавляет, что басни были написаны «изящным стилем» (eleganter); такой оценки в «Зерцале» удостоились, помимо Эзопа, немногие знаменитые латинские авторы, в частности, Овидий и Валерий Максим1. Он, наконец, как и в других главах, обращаясь к «Хронике» Евсевия, сообщает для Эзопа и его басен хронологические ориентиры, связывая их с царством Кира. 92] (общая характеристика флорилегиев Винцента из Бове). В издании «Speculum historiale» 1624 г. цитаты из классических поэтов были расширены, стихи печатаются в столбец, а не в строку, как в более ранних рукописях, — тот, кто готовил к печати позднее издание, вне всякого сомнения, стремился сделать эти цитаты более понятными. На поля вынесены примечания тех, кто готовил издание; они исправляют ошибки Винцента и его сотрудников: уточняют (там, где необходимо) имена авторов и названия их сочинений. 1 «Eo tempore legitur Ovidius Naso floruisse, qui scripsit multos libros metricos. <...> De his omnibus pauca eleganter dicta, et præcipue quae moralia videntur excerpere, et hic inserere volui» [Bibliotheca mundi, р. 210. Lib. VI. Cap. CVIII]. — «Знаем, что в то время славился Овидий Назон, написавший в стихах много книг. <...> Из всех них я извлек немногое, с изяществом написанное и в особенности имеющее моральный смысл». Ср., кроме того: «Praeterea temporibus Augusti fuit Valerius Maximus sicut apparet ex ipso eiusdem volumine, quoniam de dictis, et factis memorabilibus antiquorum, maximeque virorum qui apud gentiles, et Romanos et Graecos habebantur famosi vel illustres, addens etiam ex propriis quaedam ad virtutum commendationem, et vitiorum detestationem pertinentia, luculento sermone conscripsit» [Bibliotheca mundi, р. 218. Lib. VI. Cap. CXXII]. — «Кроме того, во времена Августа жил Валерий Максим, как следует из его собственной книги, в которой он рассказал превосходной речью о достопамятных речениях и деяниях древних, в особенности же мужах, знаменитых и прославленных у язычников греков и римлян, добавив к этому собственные рекомендации, важные для добродетели и презрения к порокам». 69 Л.В. Евдокимова De Æsopo et fabulis eius, moraliter fictis contra calumniosos, et insidiosus, cupidos et incautos. Fabularum Æsopi liber I. Eusebius et Author. Anno regni Cyri primo Æsopus a Delphis interimitur. Extant Æsopi fabulæ elegantes et famosæ, quas Romulus quidam de Græco in Latinum transtulit; et ad filium suum Tyberinum dirigit ita scribens. De civitate Attica. Æsopus quidam homo Græcus, et ingeniosus, famulos suos docet quid observare debeant homines. Et ut vitam hominum ostendat et mores, inducit Aves et Bestias, et Arbores loquentes probanda cuiuslibet fabula, id ego Romulus transtuli de Græco sermone in Latinum. Si autem legas Tyberine fili, et pleno animo advertas, invenies apposita ioca, quæ tibi misceant risum, et acuant satis ingenium, verbi gratia. Contra calumniosus fingit, quod Agnus et Lupus sinientes ad rivulum e diverso venerunt... [Bibliotheca mundi, р. 87; Lib. III. Cap. 2] 1. Romulus Tyberino filio. De civitate attica Æsopus quidam homo græcus et ingeniosus, famulos suos docet quid homines observare debeant. Verum ut vitam hominum et mores ostenderet, inducet aves, arbores et bestia loquentes, probanda cujuslibet fabula, ut noverint homines fabularum cur sit inventum genus, aperte et breviter narravit. Apposuit vera malis, composuit integra bonis. Scripsit calumnias malorum, argumenta improborum, docens infirmos esse humiles, verba blanda potius cavere, et cetera multa et miserias his exemplis scriptis. Id ego Romulus transtuli de græco in latinum. Si autem leges, Tyberine fili, et pleno animo advertas, invenies adposita loca, quæ tibi multiplicent risum et acuant satis ingenium [Phædri Augusti Liberti ... Fabulæ, t. 2, p. 195] 2 Об Эзопе и его баснях, составленных в соответствии с нравственностью против клеветников, людей коварных, алчных и беспечных. Евсевий и Автор. В первый год царствования Кира Эзоп скончался в Дельфах. Есть изящные и знаменитые басни Эзопа из города Афин, которые некий Ромул перевел с греческого языка на латинский и отправил сыну своему Тиберину, говоря следующее. Остроумный грек Эзоп поучал своих слуг тому, что следует соблюдать. Желая показать людям, как правильно жить и каковы должны быть нравы, вывел говорящих птиц, зверей и деревья, убедительно показывая, для кого басня; я же, Ромул, перевел это с греческого латинской речью. Сын мой Тиберин, если обратишься к ним со всем вниманием, найдешь там то, что вызовет смех и весьма изощрит твой ум, как, например, следующее. Против клеветников он придумал, что волк и ягненок, желая напиться, пришли к речке. Первая книга басен Эзопа. Ромул своему сыну Тиберину. Некий Эзоп из Афин, остроумный грек, в баснях своих поучает тому, что люди должны соблюдать. И в самом деле, дабы показать людям, как правильно жить и каковы должны быть нравы, вывел говорящих птиц, деревья и зверей, убедительно показывая, для кого басня; рассказывал ясно и кратко, чтобы люди узнали, для чего изобретена басня. Противопоставлял правдивое лживому, сравнивал честное и доброе. Описал клеветы злодеев, доводы нечестивых, научал слабых быть смиренными, особенно бежать льстивой речи, а также и многому другому, [рассказал] в этих примерах и о несчастьях. Я, Ромул, перевел это с греческого на латынь. Сын мой Тиберин, если прочтешь басни и обратишься к ним со всем вниманием, найдешь там то, что сильно рассмешит и весьма изощрит твой ум. За вводной главой компилятор «Зерцала» помещает еще шесть глав, включающих двадцать девять басен из «Ромула», которые в совокупности 1 2 Ср. «Æsopus fabularum auctor interimitur a Delphis» [Translatio Chronicorum Eusebii Pamphili, сol. 376]. — «Эзоп, сочинитель басен, скончался в Дельфах». 2 «Ромул» известен нескольких редакциях; здесь цитируется пролог к так называемой «распространенной редакции» (Romulus vulgaris). Тот же пролог с многочисленными разночтениями приводится в кн. [Van Dijk, p. 439–440]. 1 70 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... образуют, следовательно, целый сборник1. Главы вводятся заголовками, указывающими против кого направлены басни, — как, например, «Из него же против тщеславных, горделивых, дерзких, исполненных презрения» (cap. III. De eisdem contra vane gloriosos, superbos, præsumptuosos, contemptores) и т. п. Сходные указания имелись и в «Ромуле», но они, как правило, завершали главы; компилятор «Зерцала» превращает их в заглавия, облегчая проповеднику поиск нужного примера. Последняя глава завершается заключением, где автор прямо указывает, что басни предназначаются проповедникам и объясняет, что пользоваться ими надо с осторожностью: Author. Hæc de fabulis Æsopi excerpere volui, quas et si forte plerumque liceat in sermonibus publicis recitare, quod et nonnulli prudentium faciunt propter audientium tædia relevanda, qui talibus delectantur, simul et propter integumenta subiuncta quæ aliquid ædificationis habere videntur: nunquam tamen, nisi caute et parce id æstimo faciendum, ne qui verbis sacris ad lucrum pænitentiæ, deique devotionem provocari debent, ipsi per huiusmodi nugas in risum magis atque lasciviam dissolvantur: Simul etiam ne ad narrandas fabulas quasi licenter, exemplo praedicantium male informentur. Cæterum utrum Æsopus ipse sit ille quem Eusebius a Delphis anno primo Cyri peremptum esse testatur: An forsitan allius? Incertum habeo. Nunc autem ad historiam redeo [Bibliotheca mundi, p. 90. Lib. III. Cap. VIII]. Автор. Я пожелал извлечь все это из собрания басен Эзопа, каковые, пожалуй, по большей части позволительно включать в публичные проповеди, что и делают некоторые из сведущих людей ради облегчения усталости слушающих, которым басни доставляют удовольствие, и одновременно ради присутствующих в них скрытых смыслов, которые представляются авторам важными для построения проповедей. Полагаю, что пользоваться баснями надо не иначе как скупо и осторожно, — святые слова, побуждающие к покаянию, должны склонять слушателей к благочестию, но не для того, чтобы из-за шуток они больше смеялись и веселились. Так пусть проповедник не рассказывает басни без удержу, иначе слушатели получат дурное наставление от примеров проповедующего. Кроме того, был ли этот Эзоп тем, который скончался в Дельфах в первый год царствования Кира, как свидетельствует Евсевий, или кем-то другим, я с точностью не знаю. Теперь же возвращаюсь к истории. Как показывает заключительная фраза эпилога, Винцент (или его помощники) замечали, что литературные экскурсы занимают в «Историческом Зерцале» много места, превращаясь в особые разделы. Лирические поэты явно интересовали компиляторов «Зерцала» в наименьшей степени: для некоторых поэтов, упомянутых в «Хронике» (Гесиода, Стесихора, Анакреона, Сафо, Эринны) здесь вовсе не нашлось места. Имя Алкея появляется в одной из глав, посвященной семи греческим мудрецам в связи с Питтаком, в анекдоте, рассказанном Валерием Максимом: поэт, сказано здесь, «безжалостно нападал на него в стихах», однако Питтак был на1 Текст басен у Винцента включает разночтения сравнительно с «Ромулом», и Л. Эрвье публикует его в качестве одной из редакций «Ромула» [Phædri Augusti Liberti ... Fabulae, t. 2, p. 234–260]. 71 Л.В. Евдокимова столько сдержанным, что, когда стал правителем, не напомнил ему об этом, но «лишь приложил ладонь к своим устам» [Bibliotheca mundi, p. 86. Lib. II. Cap. CXX]1, — пример иллюстрирует «умеренность» философа, но не дерзость поэта. Имена Вакхилида и Телезиллы появляются в краткой справке из Евсевия, которую компиляторы включают в главу об избрании децемвиров в Риме [Bibliotheca mundi, p. 101. Lib. III. Cap. XLV]2. Симониду повезло больше, чем другим поэтам: вместе с именем Архилоха его имя вынесено в название отдельной главы [Bibliotheca mundi, p. 80. Lib. II. Cap. CV], — присоединяясь при этом к рассказу о лидийском царе Гигесе (De Gyge Rege, et Archilocho, et Symonide). Компилятор «Зерцала» сообщает об обоих поэтах примеры, извлеченные из Валерия Максима: спартанцы приказали вынести книги Архилоха из своего города, поскольку считали, что они наносят вред целомудрию сыновей, «великий поэт» «был наказан изгнанием за «непристойные сатиры»3. Симониду, который ужинал у Скопы, удалось чудом спастись от смерти: двое юношей вызвали его на улицу, и когда он вышел, крыша дома рухнула. Этот последний пример восходит к свидетельству Цицерона, где рассказан со значимыми подробностями: Симонид пропел на пиру песнь в похвалу Скопе, в которой уделил Кастору и Поллуксу больше места, чем своему покровителю; недовольный хозяин обещал заплатить ему вдвое меньше, но поэт был вознагражден чудесным спасением4. У Валерия Максима о песни Симонида и ее содержании ничего не сказано; компилятор «Зерцала» еще больше сокращает его рассказ, превращая в пример чудесного спасения. Сходный анекдот, на этот раз извлеченный из «Полигистора» Солина, рассказан в «Зерцале» и о Пиндаре [Bibliotheca mundi, p. 90. Lib. II. Cap. XL]5, — под влиянием христианской системы ценностей эти «прославленные поэты», как и христианские святые, становятся героями чудесных историй. Другая история того же Солина, которую приводит «Зерцало», доносит до средневекового читателя глухое эхо об одном произведении Пиндара: Александр, сын Аминты, был настолько богат, что посылал в Дельфы золоЦитируется Валерий Максим, кн. 4, гл. 1, 6 внешний пример [Валерий Максим, с. 161]. В список знаменитых авторов, живших в те времена, попадают, помимо этих поэтов, сочинитель трагедий Аристрах, комедиографы Кратин и Платон, как и философы Зенон и Гераклит (последним, впрочем, посвящены и отдельные главы). 3 Кн. 6, гл. 3, 1 внешний пример; см. [Valère Maxime, p. 712]. Этот пример перекликается со свидетельством Плутарха, согласно которому Архилох был изгнан из Спарты за свое знаменитое стихотворение о брошенном щите (Плутарх. Древние обычаи спартанцев, 34). 4 См. Валерий Максим, кн. 1, гл. 8, 7 внешний пример [Валерий Максим, с. 57–58]. Ср. Цицерон. Об ораторе, II, 86. 5 «De Pyndaro et Sophocle et Euripide Poetis». Как следует из заглавия, в той же главе речь идет и двух трагических поэтах. Ср.: [Solin, p. 64–65. Cap. I]. У Солина в главе I рядом упоминаются имена Пиндара и Софокла [Solin, p. 64–65], в главе IX — Пиндара и Еврипида [Solin, p. 120–121], и это соседство оказывает влияние на компиляторов «Зерцала», которые включают в одну главу анекдоты обо всех трех авторах. 1 2 72 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... тые статуи, и был страстным почитателем Пиндара, которого осыпал дарами; среди произведений Пиндара, сохранившихся фрагментарно, есть «Энкомий Александру, сыну Аминты» [Solin, p. 120–121. Cap. IX]1. О сдержанном отношении составителей «Зерцала» к античной лирике свидетельствуют и справки о наиболее знаменитых латинских поэтах — например, Горации. Жизнеописание здесь практически отсутствует, о нравах поэта говорится намеком, — хотя, как кажется, компиляторы «Зерцала» были знакомы с одной из редакций «Жизни Горация», восходящей в конечном счете к Светонию: Eusebius in chronicis. Anno Imperii Augusti 35. regni vero Herodis 25. Horatius 57 ætatis suæ anno Romæ moritur. Книга VI, глава LXVII. О поэте Горации, его книгах и цветочках из его поэтического искусства Евсевий в хрониках. В год империи Августа 35, царства Ирода 25 Гораций скончался в Риме на 57 году жизни. Author. Hic Horatius inter satyricos, et lyricos poetas latinos obtinere principatum dicitur: gravissimus poeta a Hieronymo appelatus, non propter gravitatem actuum, nam incontinentissimus fuit: sed propter gravitatem sententiarum. Scripsit autem libros sermonum, et epistolarum, et carminum, odarum, et poetriam, cuius morales breves, et paucas sententias excerptas, hic inserere volui [Bibliotheca mundi. P. 195]. Автор. Этот Гораций, как говорят, получил первенство между лирическими и сатирическими латинскими поэтами. Иероним назвал его «самым строгим» из поэтов не из-за строгости поступков, поскольку он был весьма несдержанным, но из-за строгости его сентенций. Он написал книги сатир, посланий, а также песен, од и поэтическое искусство, из коих я извлек немногие краткие моральные речения и пожелал сюда включить. Lib. VI, cap. LXVII. De Horatio poeta, et libris eius, et flosculis poetriae Характеристика Горация как поэта, писавшего сатиры и лирические песни, хоть и подана в «Зерцале» от имени «Автора», на самом деле взята из «Хроники» Евсевия, который сообщает: Horatius Flaccus satyricus et lyricus poeta libertino patre Venusii nascitur («Гораций Флакк, сатирический и лирический поэт, родился в Венузии от отца вольноотпущенника») [Translatio Chronicorum Eusebii Pamphili, сol. 427]. Эпитет «строжайший», характеризующий у Винцента «сентенции» Горация, заимствован из письма Иеронима ко Ктезифонту, где говорится: Ибо кто может не восхищаться от радости, не огорчаться в печали, не ободриться надеждою, не задрожать от страха? Почему и самый строгий из поэтов, Флакк, написал в сатире: Никто не родится без пороков: лучший тот, У кого их меньше [Иероним. Письмо к Ктезифонту, с. 130]2. Ср. [Пиндар, с. 210]. Цит. русский перев. по изданию без указания имени переводчика. Ср. перевод сатиры Горация в пер. М. Дмитриева: «Кто без пороков родится? — Тот лучше других, в ком их меньше» (сатира I, 3, ст. 68–69). В указанном издании письмо ко Ктезифонту носит номер 107, тогда как 1 2 73 Л.В. Евдокимова Винцент, мы видели, противопоставляет «строгость» речений Горация его нраву, который характеризует как «несдержанный» (incontinentissimus). Последний эпитет в конечном счете восходит к «Жизни Горация» Светония, где, однако, о несдержанности Горация сказано много откровеннее: «В делах любовных, судя по рассказам, был он неумерен, и говорят, что со своими любовницами он располагался в спальне, разубранной зеркалами, с таким расчетом, чтобы везде, куда ни взглянуть, отражалось бы их соитие» [Светоний, с. 317–318; цит. пер. М.Л. Гаспарова]. У Светония, однако, нрав Горация характеризуется с помощью иного эпитета — Гораций назван «неумеренным» (intemperantior1). «Жизнь Горация» Светония распространялась с разночтениями; известны, кроме того, два жизнеописания Горация Псевдо-Акрона (предположительно VII в.), причем в одном из них — кратком — отсутствовал эпизод с зеркалами, рассказанный Светонием, и о распущенных нравах Горация не было речи2. Любопытно, что тот же эпитет, который использует Винцент, — «incontinentissimus» — появляется в рассказе о Горации много позже, в своего рода словаре, облегчающем знакомство с Ватиканской библиотекой, который Анжелио Рокка преподнес в 1591 г. папе Григорию XIV, при том, что рассказ о Горации, здесь много подробнее, чем у Винцента, и сюда попадает и не вполне лестное описание внешности поэта, заимствованное из пространной рев т. 1 того же издания этому письму присваивается номер 133, соответствующий его номеру по изданию Patrologia latina. Ср. «Quis enim potest, aut non gestire gaudio, aut moerore contrahi, aut spe extolli, aut timore terreri? Quamobrem et gravissimus Poeta Flaccus scripsit in Satyra: Nam vitiis nemo sine nascitur: optimus ille est, / Qui minimis urgetur (Horat. Sermon. 1. Satyr. 3)» [Hieronymus. Epistola CXXXIII. Ad Ctesiphonem, сol. 1148]. 1 Ср. латинский текст: «Ad res Venerias intemperantior traditur; nam speculato cubiculo scorta dicitur habuisse disposita, ut quocumque respexisset ibi ei imago coitus referretur» [Suetonius, р. 488]. 2 См.: [Pseudacronis scholia in Horatium vetustiora, р. 1–3]. Схолии Псевдо-Акрона (VII в.) включают два жизнеописания Горация — пространное [Vita Horatii Flacci haec est, p. 1–2] и краткое [Item aliter vita Horatii, p. 2–3]. Первое содержит краткое описание внешности Горация и его нрава, восходящее в конечном счете к Светонию (Fuit autem idem Horatius statura brevis, lippus, obeso corpore, iracundus, obscenis moribus, ita ut in cubiculo speculato uteretur, quo se coeuntem videret; p. 1. — «Был же Гораций невысок ростом, подслеповат, тучен, гневлив, нравом беспутен, так что пользовался спальней, увешанной зеркалами, чтобы наблюдать за своим соитием»). Ср. жизнеописание Горация у Светония, [6]. У Псевдо-Акрона, как видим, отсутствует эпитет «incontinentissimus», который нам встретился у Винцента, как и эпитет «intemperantior», характеризующий нрав Горация у Светония. Краткое жизнеописание Горация, принадлежащее Псевдо-Акрону, не содержит никакой характеристики нравов поэта (как, впрочем, и описания его внешности). См., кроме того: Q. Horatii Flacci Eclogæ cum scholiis veteribus castigavit et notis illustravit Guilielmus Baxterus. Lipsiae. 1815. P. XXV–XXVIII. Здесь публикуется, в частности, «Q. Horatii Flacii Vita a Suetonio conscripta», где отсутствует эпизод с зеркалами и есть интерполяции сравнительно с текстом Светония. В этом же издании воспроизводится и краткое жизнеописание Горация, принадлежащее Псевдо-Акрону. Два жизнеописания Горация, принадлежащие Псевдо-Акрону, воспроизводятся во многих изданиях Горация в XIX в. О схолиях к Горацию см., в частности: [Taraskin, p. 339–364]. 74 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... дакции жизнеописания Горация Псевдо-Акрона1. По-видимому, составитель глав о Горации в «Зерцале» был знаком с одной из редакций его «Жизни», где содержался рассказ о его распущенном нраве, и намеренно его сократил, оставив из него лишь эпитет. В этом случае краткость объясняется, видимо, стремлением к благопристойности, нежеланием принижать знаменитого поэта и правилами декорума, которые были согласны с этим нежеланием. Ко вступлению присоединяется, как и во многих других случаях, флорилегий (главы LXVII–LXX) — извлечения из «Поэтического искусства», посланий, сатир и од). Цитаты из «Поэтического искусства» иллюстрируют, в частности, правила декорума: «печальные речи приличны / Лику печальному, грозному — гнев, а веселому — шутки» (ст. 99–104), — тезис, за которым следуют типические описания мальчика, юноши и старика (у Винцента подряд цитируются ст. 158–165 о мальчике и юноше, к которым присоединяется ст. 169–174, характеризующие старика). Учение о подобающем излагается и в латинских поэтиках XII–XIII вв., — в «Наставлении в искусстве стихотворства» Гальфрида Винсальвского и «Стихотворческом искусстве» Матвея Вандомского, которые также не раз обращаются к Горацию2. Не исключено, 1 «Horatius ex Venusia, Oppido Apuliae, Poeta Lyricus insignis, sententiis plenus, sed moribus obscenis, vitaque incontinentissimus, sectam Epicuream secutus, ut ipsimet ait, varia carminum genera edidit, quae Odae vocantur. Qua in re tulit palmam. Quod Quintilianus etiam testatur, dicens: Inter Lyricos solus fere dignus est legi Horatius: quoniam et insurgit aliquando, et plenus est iucunditatis et gratiae, variisque verbis et figuris felicissime audax. <...> Amicos ex Poetis habuit Tibullum, Virgilium, et alios clarissimos viros. Artem etiam Poeticam, Epodon lib. Satyras, Epistolas et Sermones carmine hexametro conscripsit: quae omnia manibus teruntur, et in Scholis leguntur. Hic brevi statura traditur, corpore obeso, oculis lippis, ut ex carmine illius variis locis colligitur. Floruit sub Augusto et Mecœnate, quos miris laudibus celebravit. Mortuus est autem anno ætatis suae septimo et quinquagesimo, si Eusebio credimus» (Angelo Roccha. Biblioteca apostolica vaticana a Sixto V Pont. max. in splendidiorem, commodioremque locum translata et a fratre Angelo Roccha <...> commentario variarum artium, ac scientiarum materiis curiosis, ac difficillimis <...> illustrata. Romae, Typographia Apostolica Vaticana. 1591. Без пагинации). — «Гораций из Венузии, города в Апулии, известный поэт, оставивший множество сентенций, но непристойного нрава и в жизни несдержанный, последователь секты Эпикура, как он сам говорит, написал много разных песен, которые называются Одами. За это и заслужил пальму первенства. Что удостоверяет Квинтилиан (X, 1, 96), говоря: “Среди лирических поэтов едва ли не один Гораций заслуживает чтения, поскольку умеет иной раз возвысить тон, он полон веселости и очарования, он смело и удачно выбирает разнообразные слова и выражения”. ... Его друзьями из поэтов были Тибулл, Вергилий и другие знаменитейшие мужи. Он написал гекзаметрами “Искусство поэзии”, книгу эподов, послания, сатиры, все их держали в руках и читали в школе. Говорят, он был невысокого роста, телом тучен, подслеповат, как следует из разных мест его собственных песен. Он пользовался покровительством Августа и Мецената, которых превозносил в замечательных хвалебных поэмах. Скончался же на 57 году жизни, если верить Евсевию». 2 В «Наставлении» Гальфрида в связи с учением о подобающем цитируются ст. 105-107 «Поэтического искусства» («Печальные речи приличны» и т. д.), а также типические описания мальчика, юноши и старика (ст. 158–164, 169–174). См. [Geoffroi de Vinsauf, р. 311, 318]. В «Стихотворческом искусстве» Матвея Вандомского цитируются ст. 105–107 «Поэтического искусства»; см.: [Matthieu de Vendôme, р. 120]. 75 Л.В. Евдокимова что в подборе цитат компилятор этой главы был в известной степени ведом репутацией школьного Горация, создателя учения о подобающем. Главы о Вергилии, основанные главным образом на пересказе средневековых легенд о Вергилии-маге1, содержат в то же время отголосок жизнеописания Светония, сохраненного Донатом, и сообщает читателю сравнение стихотворений с «медвежатами», которых поэт, подобно медведице, лижет языком [Светоний, с. 312], то есть совершенствует, и, что еще любопытнее, попытку противопоставить подлинные произведения поэта апокрифам и в связи с этой проблемой — элементы литературной полемики: Author. Virgilius tres libros tantum creditur edidisse: ut in Epitaphio eius apparet: ubi dicitur, Cecini Pascua, rura, duces, Per quæ tria significantur, Bucolica, Georgica, et Æneida: proinde Virgilius de culice, et Virgilius de Ætna, quos Aurelianenses ad ostentationem, et iactantiam cirunferunt : inter autoris Apocriphos separandi sunt [Bibliotheca mundi, р. 194. Lib. VI. Cap. LXII (De dictis, et scriptis eiusdem)]. Автор. Вергилий, как считается, издал только три книги, как следует из его эпитафии, где сказано: Воспел пашни, деревни, вождей, под каковыми следует разуметь «Буколики», «Георгики» и «Энеиду». А следовательно, поэму Вергилия «О комаре» и поэму Вергилия «Об Этне», каковые орлеанцы распространяют из хвастовства и тщеславия, следует отнести к апокрифам этого автора 2 . Атрибуция «Комара» и «Этны» Вергилию, как известно, восходит в конечном счете к свидетельству Светония, который, впрочем, сообщает, что относительно последней «существуют различные мнения» [Светоний, 18–19, с. 312]; позднее об авторстве Вергилия пишут Донат и Сервий [Munk Olsen, 1985, р. 42 и примеч. 40]3. Фабиан Цог отметил, что в «Галльском флориле2 1 О восприятии Вергилия в «Историческом Зерцале» Винцента из Бове, а также в других сочинениях, содержащих «примеры» (exempla) и предназначавшихся проповедникам, см. в первую очередь статью: [Berlioz, р. 65–120, особенно: p. 81–83]. Легенды о Вергилии-маге, как следует из ссылки «Исторического Зерцала» и как отметил Ж. Берлиоз, компилятор заимствует из несохранившейся 26 книги «Хроники» Элинана из Фруадмона, скончавшегося в 1229 г. [p. 81]. В приложении к статье Ж. Берлиоз публикует главы «Исторического Зерцала», посвященные Вергилию (кн. VI, гл. LX–LXIII), с указанием источников [p. 104–110]. 2 Цитируется так называемая эпитафия Вергилию «Mantua me genuit...», которую, по свидетельству Сервия, Вергилий написал на смертном ложе. См.: [Munk, 1985, р. 31–48, особенно: p. 42–48]. 3 Ср.: «deinde catalecton et priapea et epigrammata et diras, item cirim et culicem ... scripsit etiam de qua ambigitur Aetnam» (Vergilii Vita Donatiana [Vitae Vergilianae, р. 4–5, строки 51–65]; в этой части текста Донат повторяет Светония. — «Затем сочинил “Смесь”, “Приапеи”, “Эпиграммы”, “Проклятия”, затем “Скопу” и “Комара” <...> Написал и “Этну”, о чем ведутся споры». Ср., кроме того: «scripsit etiam septem sive octo libros hos: Cirin Aetnam Culicem Priapeia Catalecton Epigrammata Copam Diras» (Servius [Vitae Vergilianae, р. 69, строки 9–14]). — «Написал, кроме того, семь или восемь таких книг: “Скопу”, “Этну”, “Комара”, “Приапеи”, “Смесь”, “Эпиграммы”, “Трактирщицу”, “Проклятия”». В XX в. эти свидетельства оспаривались: так, Р.С. Редфорд приписывает эти малые поэмы Овидию [Radford, р. 148–177]. 76 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... гии» (XII в.), подготовленном в Орлеанском университете — центре изучения античной литературы, «Комар» и «Этна» цитировались среди стихов Вергилия; реакция Винцента, получившего образование в Парижском университете, отражает противостояние между Сорбонной и Орлеаном и направлена против «Галльского флорилегия» [Zogg. S. 40–41]1. Из слов Винцента, приведенных выше, следует, что он, быть может, имеет в виду и рукопись, включающую «Комара» и «Этну», подготовленную в Орлеане. Однако такой рукописи нет среди тех, что дошли до нашего времени. Как показывает исследование Б. Мунка Ольсена, лишь одна английская рукопись Вергилия, датируемая X в., сохранила «Комара» и «Этну» вместе с библейским комментарием и стихами Авзония [Munk, 1985, р. 43–48]2. Возможно, компилятор «Зерцала» имеет в виду не дошедшую до нас французскую рукопись, подготовленную в Орлеане, которая, по крайне мере отчасти, была сходна с этой английской рукописью по составу: из всех малых поэм, которые в Средние века распространялись под именем Вергилия, она должна была содержать именно «Комара» и «Этну»; в противном случае компилятор «Зерцала», вероятно, упомянул бы и другие поэмы. Античная комедия представлялась, по-видимому, компиляторам «Зерцала» более важным родом литературы, нежели лирическая поэзия. Во всяком случае, даже если компиляторы «Зерцала» не упоминают некоторых комедиографов, о которых дает сведения Евсевий (Кратин, Платон-комедиограф, Аристофан), справки о Плавте и Теренции кажутся содержательными сравнительно со многими главами, посвященными поэтам. Вероятно, тому есть несколько причин: авторитет Иеронима и апостола Павла, на которых Винцент прямо ссылается в своем предисловии; тематика комедий, изображающих нравы, которая интересовала проповедников-доминиканцев, наконец, доступность материалов об этих авторах. Глава о Плавте содержит сведения о его жизни, которые не оспариваются и в наши дни; компилятор «Зерцала» следует здесь Евсевию, который, в свою очередь, опирается на более ранних античных писателей; кроме того, как и во многих других случаях, «Автор» цитирует Иеронима, вырывая его слова из контекста, освобождая от иронии и превращая их в хвалебную оценку плавСр. вступление к изданию «Этны»: [Richter. S. 1–2]: издатель полагает, что реакция Винцента направлена, скорее, против бенедиктинского аббатства Флери-на-Луаре, где действовала монастырская школа, известная своими античными штудиями [S. 2, примеч. 3], не приводя, впрочем, на наш взгляд, достаточных аргументов в пользу этого предположения. — О «Галльском флорилегии» см. примеч. 14. 2 Рук. Cambridge, University Library, Kk. 5. 34. Собрание юношеских поэм Вергилия называлось Iuvenalis ludi libellus; во Франции, как отмечает Мунк Ольсен, его распространение уменьшилось в XI в. [Munk, 1985, р. 43]. См. также исследование рукописей «Приложения к Вергилию» (Appendix Virgiliana) в статье: [Zogg. S. 36–37]: по предположению автора, составитель «Галльского флорилегия» располагал рукописью Вергилия, включающей следующие произведения: «Ciris», «Culex», «Catalepton», «Aetna» («Скопа», «Комар», «Смесь», «Этна»). 1 77 Л.В. Евдокимова товского стиля. В «Историческом Зерцале» сведения о Плавте, как и о многих других писателях, выделены в отдельную главу. Speculum Historiale, lib. V, cap. LV. De Plauto poeto comico et dictis ejus О Плавте, комическом поэте, и его речениях Eodem anno Plautus ex Umbria Arpina [sic], Romae moritur, qui propter annonae difficultatem ad molas manuarias pistorem se locaverat, ibi quotiens ab opere vacasset, scribere fabulas solitus erat, ac vendere. Author. Hic Plautus eloquentissimus fuit. Unde Hiero. in suggillatione eloquentiae cuiusdam aemuli sui dicit. Haec est illa Plautina eloquentia: hic lepos Atticus et Musarum (ut dicunt) eloquio comparandus [Bibliotheca mundi, р. 152]. В том же году Плавт, родом из Арпины [так] в Умбрии, скончался в Риме. Из-за неурожая он нанялся толочь зерно на ручной мельнице, где по большей части оставаясь без работы, взял обыкновение сочинять комедии и продавать их. Автор. Плавт был красноречивейшим. Поэтому Иероним сказал, что соревнуется с ним в красноречивейших едких шутках. Вот оно, Плавтово красноречие! Вот аттическое изящество, сравнимое, как говорится, с речью муз! 1 О том, что Плавт написал три комедии, работая у торговца хлебом и вращая ручную мельницу, поскольку утратил все средства к существованию, сообщает Авл Геллий, ссылаясь при этом на Варрона [Aulu-Gelle, р. 487. Liv. III. Chap. 3]. К биографической справке присоединяется оценка Плавта как «красноречивейшего» автора, сообщение о том, что Иероним соревновался с ним в остроумии, а также цитата из самого Иеронима. Эта оценка взята из письма Иеронима к Паммахию о наилучшем способе перевода, где Иероним защищает свой перевод от критиков, возражая воображаемому оппоненту: 1 ...тебе надлежало, — говорит он, — сказать: <...>. Вот уж, подлинно, Плавтово красноречие, вот аттическое изящество, которое может, как говорится, соперничать с красноречием Муз! [Иероним. Письмо к Паммахию, с. 115; цит. пер. О.Е. Нестеровой]. Маркус Дойферт в книге о рецепции Плавта комментирует это письмо Иеронима: тот практически дословно цитирует Квинтилиана (X, 1, 99), который в обзоре римской литературы приводит суждение Элия Стилона, — согласно ему, музы, вздумай они говорить на латыни, заговорили бы языком Плавта [Deufert. S. 268–269]. Впрочем, добавляет Квинтилиан, латинский язык не 1 Название деревни Плавта в издании «Зерцала» приводится с ошибкой. Ср. свидетельство Евсевия: «Plautus ex Umbria Sarsinas Romæ moritur, qui propter annonae difficultatem ad molas manuarias se locaverat; ibi, quotiens ab opere vacaret, scribere fabulas ac vendere solitus» [Translatio Chronicorum Eusebii Pamphili, сol. 413]. — «Плавт из Сарсин в Умбрии скончался в Риме. Из-за неурожая он нанялся толочь зерно на ручной мельнице, где по большей части оставаясь без работы, взял обыкновение сочинять комедии и продавать их». Фраза Иеронима цитируется по изд. (без указания имени переводчика): Иероним. Творения блаженного Иеронима Стридонского. 2–е изд. Киев, 1894. Кн. 4. Ч. 2. С. 126. 78 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... пригоден к передаче аттических шуток. В своей оценке Плавта, как показывает Дойферт, Иероним разделял высокое мнение о нем, созданное позднеантичной критикой (Донатом в том числе), считавшей его язык образцовым: во времена Доната Плавт не рассматривался как архаический автор, его читали в школах и он был включен в неоклассический канон (вообще говоря, образованный произведениями I в. до н.э. – I в. н.э.). Руфин Аквилейский ставит Иерониму в упрек его восхищение Плавтом, называя его «последователем» (sectator) этого комического поэта [Apologiae in Sanctum Hieronymum. Lib. 2, 11 // PL. T. 21. Col. 593; Deufert. S. 268–269]. В справке «Исторического Зерцала» цитата из Иеронима вырвана из контекста, ирония, которой она наделена в его письме, исчезла. Что касается квинтилиановского контекста, связанного с возможностью или невозможностью передачи аттических шуток на латинском, то он здесь оставляет слабый след — Иероним-де соревнуется с Плавтом в остроумии. Не исключено, что компилятор, составлявший справку о Плавте, нашел цитату Иеронима в более раннем флорилегии, иначе не объяснить исчезновение иронии; однако ему, возможно, было известно суждение Руфина о Иерониме как последователе Плавта, — отсюда утверждение, что Иероним желал достичь плавтовского остроумия. Глава о Теренции включает наиболее пространный историко-литературный экскурс, посвященный не только этому поэту, но и античной комедии в целом. Компилятор соединяет несколько источников: свидетельство Евсевия, непосредственно восходящее к «Жизни Теренция» Светония; эпитафию Теренцию, а также одно из средневековых предисловий к его рукописным изданиям, которое сообщает сведения об истоках жанра комедии, какими они виделись в то время, о комедиографах, о видах комедии, о комическом стиле. Вне сомнений, компилятор был знаком с рукописями Теренция и испытывал к этому автору особый интерес. Любопытно, что в этом развернутом экскурсе не назван ни один из христианских писателей, — компилятор, уделяя место Теренцию и комедии в целом, не считает нужным обращаться к авторитетам (хотя, отметим, привлечь Иеронима и на этот раз было бы несложно). Speculum, lib. V, cap. LXXII. De Terentio, et eius comediis О Теренции и его комедиях Eusebius in chronicis. Eo tempore Publius Terentius Carthaginensis comœdiarum scriptor ob ingenium et formam libertate donatus in Archadia moritur: qui primam Andriam antequam aedilibus venderet Cecilio multum se miranti legit. Евсевий в Хрониках. В то время Публий Теренций, уроженец Карфагена, сочинитель комедий, за свою одаренность и красоту получивший свободу, скончался в Аркадии. Он прочел первую из своих комедий, «Девушку с Андроса», весьма восхищенному Цецилию еще до того, как продал ее эдилам. 79 Л.В. Евдокимова [На полях] Epitaphium Terentii. [На полях] Автор. Об этом Теренции Author Huius Terentii legitur hoc epitaphium. можно прочесть такую эпитафию. Natus in excelsis tectis Carthaginis altae: В доме высоком рожденный, в далеком краю Карфагена, Romanis ducibus bellica praeda fui. Пленник, для римских вождей стал я доDescripsi mores hominum, iuvenumque бычей войны. senumque. Нравы людей описал я — и юношей нраQualiter et servi decipiant dominos. вы и старцев, Quid meretrix, quid leno dolis, quid fingat И рассказал, как рабы ловко проводят гоavarus. спод, Hic quicunque legit, sic puto cautus erat. Что замышляет блудница и сводник коварно решает; Кто бы о том ни прочел, — остерегаться начнет. Inter scriptores comoediarum Plautus, et Terentius precipue habentur. Comœdia interpretatur villanus cantus, comoediarum usus hinc inolevit. Mos erat antiquorum, ut post collectas de adiacentibus villis fruges in aliquem locum capacissimum confluerent, et ibi quosdam versus de communi statu vitae suae rusticiter compositos, in festivis diebus recitarent. Ex qua consuetudine apud Graecos, et Latinos, usus inolevit; ut de vulgari materia, vulgari sermone, carmina facerent. Et sic quod vulgare erat, paulatim quibusdam facetiis, et artificiali genere loquendi retenta, cum vili et humili materia, in artem redactum est. Из сочинителей комедий главными были Плавт и Теренций. Комедия —это деревенская песнь; она развивалась таким образом. В древности был обычай в праздничные дни, которые следовали за сбором плодов, в нескольких соседних селах читать какие-нибудь незамысловатые стихи, написанные о совместной жизни поселян. Из этого обычая у греков и римлян и возникло обыкновение сочинять песни о низких сюжетах и низкой речью. И так то, что было низким, обогатившись мало-помалу различными шутками и изящным стилем и соединившись с низкой и подлой темой, стало искусством. О чем и сказал Гораций (Послания, II, 1, Unde Horatius Fescenina per hunc inventa licentia mortem ст. 145–146): В праздники эти вошел Фесценнин ша[sic] ловливых обычай: Versibus alternis opprobria rustica fudit. Бранью крестьяне в стихах осыпали друг друга чредою. Есть три рода комедий: тогата, претекста, Tria vero sunt genera comædiarum: togata, паллиата. prætextata, palliata. Тога — это обычная одежда у римлян, Toga est vestis communis apud Romanos, qua utuntur tam nobiles quam ignobiles. Inde которой пользовались как благородные люди, togate comediae, quae sunt de gestis et personis так и простые. Поэтому и существуют комедии тогаты, которые рассказывают только о ignobilium tantum. поступках простых людей. Претекста же — одежда лишь благородPretexta est vestis nobilium tantum; inde praetextatae comaediae, quae sunt de gestis et ных людей; поэтому и комедии претексты personis nobilium tantum, utraeque autem a рассказывают только о людях благородных; оба эти вида комедии созданы римлянами. Latinis conditae sunt. 80 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... Pallium vero vestis est philosophica apud Паллий — это одежда философов у греGraecos, unde palliatae comædiæ de Graeco in ков, поэтому комедии паллиаты были перевеLatinum translatae, ut Plautinae et Terentianae. дены с греческого языка на латинский, как те, Primas duas reprehendit Horatius de arte Poetica что написали Плавт и Теренций. dicens. Первые два рода комедий осудил Гораций, сказав в своем «Поэтическом искусVel qui pretextas, vel qui docuere togatas. стве» (ст. 285-288): Porro in comaedia erant tres personae necessariae, corrector, defensor, recitator. Habuit autem Terentius istas tres peroptimas Titum Livium scriptorem tragediarum, correctorem, defensorem Domicium, Calliopium recitatorem [Bibliotheca mundi. P. 158]. Наши поэты брались за драмы обоего рода / И заслужили по праву почет – особенно там, где / Смело решались они оставить прописи греков / И о себе самих претексты писать и тогаты. Помимо этого, для комедии были необходимы три человека: один ее исправлял, другой защищал, третий читал. У Теренция эти три человека были наилучшими: Тит Ливий, сам писавший трагедии, их исправлял, Домиций защищал, Каллиопий декламировал1. Свидетельство Евсевия, которое открывает эту главу, доносит до средневекового читателя фрагменты «Жизни Теренция» Светония [Светоний, с. 307–308]2. Эпитафия, напечатанная на полях, скорее всего, была добавлена теми, кто готовил издание 1624 г.; эта эпитафия, воспроизводившаяся во многих рукописях Теренция, дает представление о содержании его комедий и их персонажах3. Она же сообщает о том, что Теренций живописал нравы и тем был полезен читателю, — отчасти объясняя, почему этому писателю уделяется столь большое внимание в «Зерцале». К этому материалу примыкают значительные выдержки из так называемого «Нового комментария» (Commentarius recentior), который, наряду со «старым», воспроизводился в рукописях Теренция до открытия полного 1 1 Цит. пер. Ю. Шульца (эпитафия Теренцию, Латинская антология), Н.С. Гинцбурга (послание Горация, II, 1), М.Л. Гаспарова («Наука поэзии»). В оригинале приводится только ст. 288 из «Науки поэзии»: [оставить] «То, чему учили претексты или тогаты». — «Зерцало» вслед за Евсевием называет Ливия Андроника (автора трагедий) Титом Ливием, притом что о Тите Ливии историографе говорится отдельно. Каллиопий подготовил одно из поздних рукописных изданий Теренция, датируемое V в. [Schlee, р. 8], однако в Средние века его всегда отождествляли со «чтецом» вследствие ошибки; см. [Kelly, р. 53–54]. 2 Ср. Евсевий: «Publius Terentius, Cathaginiensis, comœdiarum scriptor, ob ingenium et formam libertate donatus, in Arcadia moritur, qui primam Andriam antequam ædilibus venderet, Cæcilio multum se miranti legit» [Translatio Chronicorum Eusebii Pamphili, сol. 417]. 3 Об этой эпитафии см.: [Villa, р. 46–49, 194, 196, 229]. Эпитафия входит в Латинскую антологию. 81 Л.В. Евдокимова текста Доната (1433/1447), а порой и существенно позже1. «Новый комментарий», по предположению Шлее, был написан Ремигием Осеррским (841– 908 гг.) и датируется, следовательно, IX в. [Schlee, р. 163–167]2. «Новый комментарий» существенно длиннее и сложнее, чем тот текст, который публикует «Зерцало». Компилятор опускает большой его фрагмент, где комедия разбирается в соответствии с планом школьного «подхода к авторам» (accessus ad auctores): «тема» или «содержание» (materia), «способ изображения» (modus agendi), «намерение автора» (intentio) и «польза» (utilitas)3. 1 Он, в частности, с некоторыми дополнениями цитируется в анналах Робера Гагена (Rerum Gallicarum annales), впервые опубликованных в 1495 г., то есть тогда, когда комментарий Доната был давно известен и тиражировался многими авторами. Ср. издание анналов: Habes candide lector. Patris Roberti Gaguini quas de francorum regum gestis scripsit annales. 1521. F. LXVIII. 2 Риу более детально представил и историю текста, названного Шлее «Новым комментарием», выделив четыре его типа в зависимости от начала; он же показал, что текст Шлее, публикуемый под названием «Старый комментарий» («Commentarius antiquior») объединяет два разных комментария: «Commentum Brunsianum» (начала Каролингской эпохи) и «Commentum Monacense» (Münich 14420), возможно, принадлежащий Хейрику Осерскому [Riou, р. 79–113]. См. кроме того: [Kelly, р. 53, примеч. 73, р. 104]; там же см. о других средневековых комментаторах, обращавшихся к жанру комедии, ее происхождению и стилю и порой дававшие определения, близкие к тем, что встречаются в «Новом комментарии», — «Derivationes» (ок. 1165) Угуччо (Huguccio), «Liber derivationum» (1179) Осборна из Глостера — своего рода словарях, основанных на этимологии [Kelly, р. 103–106]. См. издание первого из них, где объясняется значение слов греческого происхождения: Uggucione da Pisa. Derivationes / Editione critica princeps a cura di Enzo Cecchini et di Guido Arbizzoni, Settimo Lanciotti, Giorno Nonni, Maria Grazia Sassi, Alba Tontini. Firenze, Sismel, Edizioni Galluzzo, 2004. 2 vol. 3 Ср.: «His diligenter executis ad ceterorum discussionem, quae in principiis auctorum generaliter disquirantur, transeamus, videlicet quae sit materia, quis modus tractandi, quae intentio, quae utilitas. Materia itaque Terentii in hoc opere est magna. Communis materia omnium comicorum sunt vulgares personae, senes matrones, iuvenes virgines, servi et ancillae, lenones et meretrices, non quod in unaquaque omnes istae inveniantur comoedia, sed nam <...> [sic] necesse est, qui sit modus tractandi, videre ac in materia hoc modo agere ostendendo proprietates singularum personarum, quales conveniunt senibus, quorum alii nimis sunt avari, alii nimis largi, alii iracundi, cum iuvenes amoribus impediti patribus non oboediant, sed meretricum vitiis obsequantur et obtemperent, et certam figurationem per similes modos humanae vitae, unde habent senes, quod fugiant et quod teneant, et similiter etiam iuvenes, et ceteri in hunc modum. — Intentio autem eius est describere senum prudentiam, matronarum pudicitiam, iuvenum inconstantiam, servorum nequitiam, meretricum astutiam, et hoc facit populum Romanum delectando. Imitatur noster in quinque primis comoediis Menandrum, graecum poetam, in sexta Apollodorem. — Utilitas est delectatio, nullum enim genus carminis adeo delectabile. Sed cum comicis scriptoribus morum utilitatem velitis assignare, iterum recurrite ad modum superius assignatum de materia agenda et ibi quasi in speculo et forma vitae communis, quid vitari, quid teneri debetis, invenietis. Ibi enim patet moralitas aetatum, ut in senibus et iuvenibus, sexuum, ut in viris et mulieribus, condicionum, ut in servis et liberis, et ita laudat et laudabiliter prodest, unde Horatius [ars poet. 343]: “Omne tulit punctum, qui miscuit utile dulci”» [Schlee, р. 164–165]. — «Обсудив все это, перейдем к другим предметам, о которых обычно говорят, приступая к изучению автора, а именно: какова тема, каков способ ее развития, в чем намерение автора, в чем польза произведения. Тема, какой посвящены произведения Теренция, весьма обширна. Сочинители комедий пишут всегда о людях обычных — стариках и матронах, юношах и девицах, слугах и служанках, сводниках и куртизанках не потому, что все они [одновременно] встречаются в каждой комедии, но ведь <...> (в оригинале текст оборван. — Л.Е.) дабы понять, каков способ развития темы, необходимо посмотреть, каким образом в произведении показаны свойства отдельных персонажей, каковы свойства стариков, каковы скупых, щедрых, гневливых; когда юноши из-за любви не слушают отцов, но уступают и повинуются порокам куртизанок; надобно показать также и другие виды 82 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... Он опускает и весь конец комментария, где речь идет о многих предметах: аргументе комедии и ее названии, «завистниках» Теренция и длине пролога, о том, что с помощью пролога автор добивается благосклонности слушателей, — в этих рассуждениях автор «Нового комментария» опирался на известные тезисы риторики [Schlee, р. 165, 25–167, 5]. Другие части этого комментария переданы упрощенно и сокращенно. Так, компилятор «Зерцала» предпочел более краткую парафразу «Жизни Теренция» из «Хроники» Евсевия более длинному и подробному пересказу той же «Жизни», который дает автор комментария [Schlee, р. 163, 11–13; ср., кроме того: 164, 15 (цитируется стих Ювенала, сат. I, 3 в связи с тогатой)]. Он опускает цитату из Ювенала, не упоминает, что публика ценила паллиаты; упрощено передает и определение комедии, забывая об объяснении этимологии этого слова и ее значении для понимания истоков жанра: Speculum Commentarius recentior Comœdia interpretatur villanus cantus... [Bibliotheca mundi, р. 158]. Comos (!)* enim graece, villa latine, oda laus sive cantus, unde comoedia villanus cantus, et qui sit affinis cotidianae locutioni. Haec est causa et etymologia nominis: sed haec est origo carminis [Schlee, р. 163, 10–13] 1. Комедия есть деревенская песнь... Comos (!) по-гречески значит «загородный дом» на латыни, а «ода» значит «хвала» или «песнь», отсюда и значение слова «комедия» — «деревенская песнь», близкая повседневной речи. Такова этимология этого названия и его причина; таков и исток песни. __________ *Так в издании. И все же несмотря на то, что «Новый комментарий» цитируется с со1 людской жизни, почему старики таковы, чего боятся, чего желают, а также и юноши и все прочие таким же образом. — Намерение автора было в том, чтобы описать осторожность стариков, стыдливость матрон, непостоянство юношей, подлый нрав слуг, хитрость куртизанок, и так он и поступил на радость римскому люду. Он подражал в пяти первых комедиях Менандру, а в шестой Аполлодору. — Польза комедии в том, что она приносит наслаждение, — нет ни одной другой песни, каковая была бы столь же сладостной. Но ежели вы захотите отнести пользу к тем нравам, какие изображают сочинители комедий, вновь обратитесь к тому, что выше говорилось о теме; тогда как бы в зеркале и образе обычной жизни, найдете, чего следует бежать, к чему стремиться. Там открывается нравственный образец, присущий разному возрасту, — например, старикам и юношам, разному полу – например, мужам и женам, разному состоянию – например, рабам и свободным. Итак, комедия восхваляет и похвальным образом приносит пользу, о чем сказал Гораций: “Всех соберет голоса, кто смешает приятное с пользой”» (Наука поэзии, ст. 343, цит. пер. М. Гаспарова). — Как и другие средневековые авторы, комментатор считает комедию поэмой, не предназначавшейся для театра. 1 Ср. также описание паллиаты в комментарии: «Pallium autem erat vestis philosophica apud Graecos, unde palliatae vel graecae comoediae vel de graeco in latinum translatae, ut Terentianae et Plautinae. Et hae tamen in summo pretio et maximo honore reddebantur [Schlee, р. 164, 17–20]. — 83 Л.В. Евдокимова кращениями, по своему содержанию этот историко-литературный экскурс «Зерцала» выходит далеко за рамки сборника материалов, какими могли пользоваться проповедники-доминиканцы, обращаясь, скорее, к читателям, заинтересованным в античной литературе как таковой. Глава о Теренции, как и другие (например, об Эзопе, Горации, Плавте) позволяет усматривать в самом Винценте и некоторых его сотрудниках предшественников Николая Тревета и Томаса Уэлльского — ученых доминиканцев рубежа XIII–XIV вв., работа которых над комментариями (к «Утешению Философией» для Тревета, к книге Августина «О Граде» для обоих) стимулировала изучение античной литературы и истории, способствовала знакомству с рукописями древних1. Итак, «Историческое Зерцало» задает параметры построения истории литературы, тесно связанной с историей и в то же время наделенной известной автономией. Чуть более чем через сто лет после последней публикации «Исторического Зерцала» (1624), в 1733 г., выходит первый том «Истории французской литературы», подготовленный бенедиктинцами конгрегации святого Мавра2. Замысел этого сочинения и план построения первого тома обладает известным сходством с «Зерцалом», хоть между этими сочинениями и нет буквальных совпадений. Об этом сходстве позволяет судить предисловие к тому, написанное, надо думать, о. Риве де ла Гранжем, который готовил начальные тома. Не разбирая в деталях этот в высшей степени любопытный документ, остановимся лишь на некоторых его положениях, чтобы обозначить горизонт, который открывает «Историческое Зерцало». В предисловии история и история литературы не раз сравниваются между собой, и вторая предстает как часть первой: «История в широком смысле слова, считал Полибий, — наиболее подобающее и действенное средство, способствующее воспитанию людей для великих деяний. Но разве История «Паллий — одеяние философов у греков, поэтому и называются паллиатами греческие комедии или же переведенные с греческого языка на латинский, как комедии Плавта и Теренция. Именно их более всего ценили и любили». — Другие расхождения между текстами «Зерцала» и комментария, напечатанного Шлее, объясняются, вероятно, ошибками чтения или тем, что компилятор пользовался иной рукописью этого сочинения. Так, в комментарии об исправителе комедий, защитнике Теренция и чтеце (или декламаторе) сказано: «Laelium habuit correctorem, Calliopium declamatorem, Scipionem defensorem» [Schlee, р. 165, 21–23]. — «Лелий исправлял текст, Каллиопий его читал, Сципион защищал автора». Ниже комментатор объясняет, в отличие от «Зерцала», что Теренций вынужден был защищаться от критики завидующего ему поэта Ланувия. У Винцента в качестве корректора и защитника названы другие лица (см. приведенную выше цитату), скорее всего, вследствие ошибки чтения. О Каллиопии см. примеч. 36. 1 Об этих авторах, в особенности втором из них, см., в частности: [Smalley, р. 75–108 (ch. V: «Thomas Walleys»)]. 2 Histoire littéraire de la France où l’on traite de l’origine et du progrés, de la décadence et du rétablissement des sciences parmi les Gaulois et parmi les François; du goût et du génie des uns et des autres pour les letres en chaque siécle... Par les Religieux Benedictins de la Congregation de S. Maur. A Paris ... MDCCXXXIII. T. 1. Partie I. Qui comprend les temps qui ont précedé la Naissance de Jesus-Crist, et les trois premiers Siécles de l’Eglise. 84 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... литературы не заслуживает, по справедливости, той же хвалы, — ведь именно литература делает человека тем, кем он в конце концов становится. Эта часть истории — история литературы — не ограничивается тем, что знакомит нас с внешностью людей. Она идет дальше: проникая в их мысли и чувства, она являет нам их ум, делая его общественным достоянием: ingenia hominum rem publicam facit»1. По замыслу Риве де ла Гранжа, «История французской литературы» должна была включить очерки обо всех людях, живших хотя бы некоторое продолжительное время на территории Галлии или, позднее, Франции, начиная с начала нашей эры, — тех, кто оставил некие сочинения, или тех, чьи сочинения не сохранились, хоть и были написаны, по свидетельству других, причем как собственно литературные, так и любого другого содержания (включая научные или риторические трактаты, постановления соборов и т. п.). Этот материал автор предисловия считает необходимым дополнить сведениями об университетах, преподавателях, академиях, типографиях, обо всем, что так или иначе было связано с литературой, расположив все это в хронологическом порядке; совокупность и обилие сведений должно способствовать прославлению Франции. «Французская литература» мыслится здесь не как языковая общность, но территориальная; ее «история», хоть и выделяется в отдельную дисциплину, понимается крайне широко, а потому и сближается с историей той территории, которая позднее стала называться Францией. В соответствии с предисловием, первый том «Истории французской литературы» включает очерки, посвященные римским писателям рубежа нашей эры и ее начальных веков (в этом томе обзор доходит до III в. включительно): здесь, в частности, находится место для Петрония, автора «Сатирикона» (поскольку, полагает автор, он родился вблизи Марселя, в Нарбоннской Галлии2), а также Корнелия Галла, Трога Помпея, Домиция Афра, как и многих поздних римских императоров, — среди прочих, Кара и его сына Нумериана. Включение последних персонажей в число «пи«L’histoire en général, au sentiment de Polybe, est le moïen le plus propre et le plus efficace pour former les hommes aux grandes choses. L’Histoire Literaire en particulier ne merite-t-elle pas à plus juste titre le même éloge, puisque c’est par les letres que on se dispose à figurer dans quelque état que ce puisse être? Elle ne se borne pas, cette partie de l’histoire, à faire connaître l’exterieur des personnes. Elle va encore plus loin; et pénétrant jusqu’à leurs pensée et à leurs sentiments, elle expose leur esprit au grand jour, et en fait, pour ainsi dire, un bien public: ingenia hominum rem publicam facit» [Histoire littéraire de la France, р. II]. Цитируется «Естественная история» Плиния Старшего (XXXV, 10, 6), где Плиний воздает хвалу Азинию Поллиону, создателю первой публичной библиотеки в Риме, украсившему ее портретами писателей, — тем самым, согласно Плинию, он «сделал человеческий гений общественным достоянием». 2 Со ссылкой на 23 песнь Сидония Аполлинария «Ad Consentium clarissimum civem Narbonensem» (К Консенцию, славному гражданину Нарбонны; ср. пер. С. Ошерова в кн.: Поздняя латинская поэзия. М/, 1982. С. 551–564). В этом стихотворении — похвале Нарбонне, возможно, обращенной к поэту V века Консенцию, есть перечень римских авторов, среди коих назван «Арбитр» (ср. Петроний Арбитр), что объясняет ссылку; однако этот перечень не включает авторов, родившихся в Нарбонне. Ср. ст. 145–160 русского перевода; Арбитр упомянут в 155 ст. 1 85 Л.В. Евдокимова сателей» объясняется тем, что Риве де ла Гранж черпал материал из так называемой «Истории Августов» («Historia Augusta», конец IV в.), содержащей жизнеописания римских императоров II–III вв., где приводятся некоторые документы (в том числе письма и речи), якобы сочиненные Каром (позднее их подлинность была оспорена)1. Еще одно историческое сочинение, от которого в сильной степени зависит Риве де Ла Гранж, — «История императоров и князей, которые царствовали в первые шесть веков Церкви» Ленена де Тиймона, очередное издание которой вышло незадолго до появления первого тома «Истории французской литературы» [ср. Lenain de Tillemont, t. 3]2: так, рассказывая о нравах Кара и его сына Нумериана, он порой текстуально воспроизводит текст Ленена де Тиймона; об ориентации на этого историка Риве де ла Гранж, впрочем, и сам указывал в своем предисловии3. В этих главах особенно заметно, что в начале XVIII в. «история литературы», даже получив самостоятельность, еще соединена пуповиной со своей матерью историей. Использовав хронологическую шкалу анналов Евсевия / Иеронима, Винцент и его сотрудники объединили в томе «Исторического Зерцала» материалы, имевшие как прямое, так и косвенное отношение к литературе. Писатели, философы, прочие авторы предстали как значимые в истории личности; их труды по своему значению сравнялись с важнейшими историческими событиями. Материалы, имеющие отношение к литературе или культуре, образовали отдельные главы и серии глав: история культуры оказалась частью истории в собственном смысле слова, в то же время совпадая с ней не полностью. Источники, к которым обращались компиляторы, частью обслуживали профессиональные потребности доминиканских проповедников и были обработаны в соответствии с христианскими ориентирами, частью доносили свидетельства более ранних античных писателей, не утратившие значения и См.: [The Scriptores Historiae Augustae], воспроизведение издания 1921–1932, дополненное новой библиографией и вступлением: Editorial Note, 1991. T. 1. P. XXXVIII; Introduction: T. 1. P. XI–XXXVII. 2 Всего в «Истории» Ленена де Тиймона 6 т.; первое издание вышло в 90 гг. XVII в. 3 Ср.: [Lenain de Tillemont, t. 3, p. 439–442]: L’empereur Carus et ses deux fils, Carin et Numerien и [Histoire littéraire de la France, t. 1, p. 413–414 (Numerien Empereur). Ср. также предисловие к тому: [Ibid, р. XXVI]. Как и создатели первого тома «Истории французской литературы», Ленен де Тиймон следовал «Истории Августов» в рассказе о поздних римских императорах, заимствуя оттуда, в частности, упоминания о неких письмах Кара [Lenain de Tillemont. Histoire des Empereurs, t. 3, p. 440]; об «Истории Августов» как источнике истории Ленена де Тиймона см.: [Introduction // The Scriptores Historiae Augustae, t. 1, p. XXXI]. «История французской литературы в настоящее время насчитывает 46 томов; последний опубликован в 2018 г. Разумеется, с течением времени концепция издания не раз менялась; начиная с середины XIX и далее в XX в. статьи для этого издания писали известные французские медиевисты, — Поль Мейе, Леопольд Делиль, Шарль Самаран и многие другие. 1 86 «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... в наши дни, частью транслировали средневековые представления об отдельных авторах и жанрах. Этот разнородный материал и место, которое он занял в «Историческом Зерцале», позволяет заметить, как в рамках истории возникают контуры истории литературы. Несколько веков спустя, в первом томе «Истории французской литературы» (1733) различимы те же самые контуры: хоть история литературы обретает здесь статус самостоятельной дисциплины, ее неразрывная связь с историей определяет и общий замысел книги, и содержание многих глав. Список литературы Источники Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения / пер. с лат. С.Ю. Трохачева. СПб.: Изд-во СПбУ, 2007. 307 с. 2. Гораций. Оды, эподы, сатиры, послания: перевод с латинского / ред. переводов, вступ. ст. и коммент. М. Гаспарова. М.: [Худож. лит.], 1970. 481 с. 3. Иероним. Письмо к Магну, великому оратору города Рима // Памятники средневековой латинской литературы IV–VII веков / под ред. С.С. Аверинцева, М.Л. Гаспарова. М.: Наследие, 1998. С. 143–146. 4. Иероним. Письмо к Ктезифонту // Творения блаженного Иеронима. [Киев. 1880]. Т. 3. С. 129–148. 5. Иероним. Письмо к Паммахию о наилучшем способе перевода // Памятники средневековой латинской литературы IV–VII веков / под ред. С.С. Аверинцева, М. Л. Гаспарова. М.: Наследие, 1998. С. 104–118. 6. Пиндар, Вакхилид. Оды, фрагменты / изд. подгот. М.Л. Гаспаров. М.: Наука, 1980. 503 с. 7. Светоний. Жизнь двенадцати цезарей / пер. с лат., предисл. и примеч. М.Л. Гаспарова. М.: Правда, 1988. 510 с. 8. Augustinus. De doctrina christiana libri quatuor // Patrologia latina. 1865. T. 34. Col. 15–122. 9. Aulu-Gelle. Les Nuits Attiques // Pétrone, Apulée, Aulu-Gelle. Œuvres complètes avec la traduction en français / Sous la dir. de M. Nisard. Paris, Firmin Didot frères, 1865. P. 423–756. 10. Bibliotheca mundi seu Speculi maioris Vincentii Burgundi praesulis Bellovacensis […] tomus quartus qui Speculum historiale inscribitur. Duaci, Ex officina typographica Baltazaris Belleri, 1624. 1334 p. 11. Geoffroi de Vinsauf. Documentum de arte versificandi // Faral E. Les arts poétiques du XIIe et du XIIIe siècle: Recherches et documents sur la technique poétique au Moyen Âge. P.; Genève, 1982. P. 263–320. 12. Hieronymus. Epistola CXXXIII. Ad Ctesiphonem // Patrologia latina. 1845. T. 22. Col. 1147–1161. 1. 87 Л.В. Евдокимова 13. Hieronymus. Translatio Chronicorum Eusebii Pamphili // Patrologia latina. 1846. T. 27. Col. 9–509. 14. Histoire littéraire de la France / Par les Religieux Benedictins de la Congregation de S. Maur. P., 1733. T. 1. Pt. 1. 424 p. 15. Lenain de Tillemont. Histoire des Empereurs et des autres princes qui ont regné durant les six premiers siecles de l’Eglise. Venise, 1732. T. III. 798 p. 16. Matthieu de Vendôme. Ars versificatoria // Faral E. Les arts poétiques du XIIe et du XIIIe siècle: Recherches et documents sur la technique poétique au Moyen Âge. P.; Genève, 1982. P. 106–193. 17. Phædri Augusti Liberti et veterum ejus imitatorum tam directorum quam indirectorum fabulæ latinæ Fabulæ veteres et novæ / Éd. Léopold Hervieux. Paris, Firmin-Didot, 1884. T. II. 851 p. 18. Pseudacronis scholia in Horatium vetustiora / Recensuit Otto Keller. Schol. AV in Carmina et Epodos. Lipsiae. Teubneri. 1902. 480 p. 19. Schlee F. Scholia Terentiana. Lipsiae, Teubneri, 1893. 174 p. 20. Scriptores (The) Historiae Augustae / With an English Translation by D. Magie. Cambridge (Mass.); L., 1991. T. 1–3 (t. 1: 493 p., t. 2: 485 p.; t. 3: 529 p.) 21. Solin C. J. Polyhistor / Traduit pour la première fois par Alphonse Agnant. Paris, Panckoucke, 1847 (In Latin and French). 402 p. 22. Suetonius / With an English Translation by J. C. Rolfe. London, W. Heinemann, 1914. V. 2 (Loeb Classical Library). 556 p. 23. Valère Maxime. Les neuf livres des faits et des paroles mémorables // Cornelius Nepos, Quinte-Curce, Justin, Valère Maxime, Julius Obsequens. Œuvres complètes avec la traduction en français publiées sous la direction de M. Nisard. Paris: Garnier Frères, 1850. P. 562–822. 24. Vitae Vergilianae / Edidit I. Brummer. Lipsiae, 1881 (Bibliotheca scriptorum graecorum et romanorum teubneriana). 74 p. Исследования / References 1. 2. 3. 4. 5. 6. 88 Berlioz, J. “Virgile dans la littérature des exempla (XIIIe–XVe siècles).” Lectures médiévales de Virgile: Actes du colloque de Rome (25–28 octobre 1982). Rome, École française de Rome, 1985, pp. 65–120. (Publications de l’École française de Rome; 80) (In French) Deufert, M. Textgeschichte und Rezeption der plautinischen Komödien im Altertum. Berlin; New York, de Gruyter, 2002. 422 S. (In German) Duchenne, M.C., Guzman, G.G., Voorbij, J.B. “Une liste des manuscrits du Speculum historiale de Vincent de Beauvais.” Scriptorium, t. 41, 1987, pp. 286–294. (In French) Kelly, H.A. Ideas and Forms of Tragedy from Aristotle to the Middle Ages. Cambridge, Cambridge University Press, 1993. 257 p. (In English) Lusignan, S. Préface au Speculum majus de Vincent de Beauvais: réfraction et diffraction. Montréal, Paris, J. Vrin, 1979. 146 p. (In French) Munk Olsen, B. “Les classiques latins dans les florilèges médiévaux antérieurs au XIIIe siècle.” Revue d’histoire des textes, t. 9, 1979, pp. 47–121; t. 10, pp. 115–164. (In French) «Историческое зерцало» Винцента из Бове ... 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. Munk Olsen, B. “Virgile et la renaissance du XIIe siècle.” Lectures médiévales de Virgile: Actes du colloque de Rome (25–28 octobre 1982). Rome, École française de Rome, 1985, pp. 31–48. (In French) Nadeau, A. “Faire œuvre utile: Note sur le vocabulaire de quelques prologues dominicains du XIIIe siècle.” Lector et compilator: Vincent de Beauvais, frère prêcheur, un intellectuel et son milieu au XIIIe siècle / Sous la dir. de S. Lusignan, M. Paulmier. Paris, 1997, рр. 78–96. (In French) Paulmier-Foucart, M. “Les flores antiques et médiévaux dans le Speculum historiale.” Spicae: Cahiers de l’atelier Vincent de Beauvais, no. 1, 1978, pp. 31–70. (In French) Paulmier-Foucart, M. Vincent de Beauvais et le Grand Miroir du monde / Avec la collab. de M.-C. Duchenne. Turnhout, 2004. 371 p. (In French) Radford, R.S. “The Priapea and the Vergilian Appendix.” Transactions and Proceedings of the American Philological Association, vol. 52, 1921, pp. 148–177. (In English) Richter, W. “Einleitung.” [Vergil]. Aetna / Hrgb. und übersetzt von W. Richter. Berlin, 1963. S. 1–21. (In German) Riou, Y.F. “Essai sur la tradition manuscrite du ʽCommentum Brunsianum’ des comédies de Térence.” Revue d’histoire des textes, t. 3, 1997, pp. 79–113. (In French) Rouse, R.H. “Florilegia and Latin Classical Authors in Twelfth and Thirteenth Century Orléans.” Viator: Medieval and Renaissance Studies, vol. 10, 1979, pp. 131–160. (In English) Schuler, S. “ʽExerptoris morem gerere’: Zur Kompilation und Rezeption klassischlateinischer Dichter im ʽSpeculum historiale’ des Vincenz von Beauvais.” Frümittelalterliche Studien. Bd. 29. 1995. S. 312–348. (In German) Silvi, Ch. “Les petites encyclopédies du XIIIe siècle en langue vulgaire: Bibliographie sélective (1980–2000).” Le Moyen Âge, t. 109, 2003, pp. 345–361. (In French) Smalley, B. English Friars and Antiquity in the Early Fourteenth Century. Oxford, 1960. 398 p. (In English) Taraskin, P. “Horace Scholiast Porphyrio and ‘Acro’ in Early Modern Printed Editions (1473–1838).” Studia Aurea, vol. 7, 2013, pp. 339–364. (In English) Ullman, B. “Classical Authors in Certain Medieval Florilegia.” Classical Philology, no. 27, 1932, pp. 1–42. (In English) Vallin, J.-L. “Réécritures latines des fables ésopiques.” Journées d’octobre de CNARELA, Valenciennes, 29/10. 2007, pp. 1–14. URL: http://www.cnarela.fr/Portals/0/ Pdf/ZValenciennesXP.pdf (Accessed 12 December 2020). (In French) Van Dijk, G.-J. Ainoi, Logoi, Mythoi: Fables in Archaic, Classical, and Hellenistic Greek Literature: With a Study of the Theory and Terminology of the Genre. Leiden, New York, Köln, 1997. 683 p. (In English) Villa, C. La “Lectura Terentii”. Padova, 1984. 491 p. (In Latin) Voorbij, J.B. “The ʽSpeculum historiale’: Some Aspects of its Genesis and Manuscript Tradition.” Vincent de Beauvais and Alexander the Great. Gröningen, 1986, pp. 11–58. (In French) Zogg, F. “ʽCarmina Vigilii mitte minora, precor’: Die Überlieferung der Appendix Vergiliana im Mittelalter.” Mittellateinisches Jahrbuch. Jb. 53. 2018. S. 27–45. (In German) 89 Л.В. Евдокимова ‘THE SPECULUM HISTORIALE’ OF VINCENT OF BEAUVAIS: FROM THE HISTORY OF ANTIQUITY TO THE HISTORY OF ANCIENT LITERATURE © 2022. Ludmilla V. Evdokimova Abstract: ʽThe Speculum Historiale’ — the fourth volume of the encyclopaedia of Vincent of Beauvais, called the ‘Speculum majus’ — comprises a narrative of world history from the creation of the world to the middle of the 13th century. In the chapters of ʽThe Speculum Historiale’, which refer to ancient authors, Vincent depends heavily on the second part of the chronicle of Eusebius of Caesarea, preserved in the Latin translation by Jerome. Using the chronology of this work and also numerous mentions of ancient authors by Eusebius, Vincent and his collaborators supplemented these elements with excerpts from other books and integrated all of them into the volume of ʽThe Speculum Historiale’. Thus, the volume comprises a great variety of materials having either a direct or sometimes indirect relation to literature. Writers, philosophers, other authors appeared as individuals significant in the history; their works became equal in importance to the principal historical events. Materials related to literature or culture form separate chapters, or a series of chapters: the history of culture is presented as part of history in the broad sense of the word, without completely coinciding with it. The article discusses the sources of chapters about Aesop and some other Greek poets, as well as Horace, Virgil, Plautus and Terence. These texts can be divided into three groups: some of them met the needs of Dominican preachers, they were processed according to Christian guidelines; others conveyed the testimonies of earlier ancient writers, which have not lost their significance today. And the third group transmitted medieval ideas about some authors and genres. This diverse material and the place that it occupied in ʽThe Speculum Historiale’ allows us to trace how the contours of the history of literature become discernible in the framework of history. A few centuries later, in the first volume of the ‘Histoire littéraire de la France’ (1733), the same contours become more apparent: although the history of literature acquires the status of an independent discipline here, its close connection with history determines both the general purpose of the book and the content of many chapters. Keywords: Vincent of Beauvais, “The Speculum Historiale”, chronicle of Eusebius of Caesarea, st. Jerome, ancient literature, Aesop, Horace, Virgil, Plautus, Terence, Valerius Maximus, Romulus collection, scholia to Horace and Terence. Information about the author: Ludmilla V. Evdokimova, DSc in Philology, Leading Research Fellow, A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya 25 a, 121069 Moscow, Russia; Professor, Saint Tikhon’s Orthodox University, Novokuznetskaya, 23 b, 115184 Moscow, Russia. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-2736-0925 For citation: Evdokimova, L.V. “ʽThe Speculum Historiale’ of Vincent of Beauvais: from the History of Antiquity to the History of Ancient Literature.” “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 62–90. (In Russian) DOI: 90 II. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЯЗЫКА «ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ» Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) ФОРМИРОВАНИЕ МЕТАЯЗЫКА ЛИТЕРАТУРЫ ВО ФРАНЦИИ XVI В.: ОТ ПОЭТИЧЕСКИХ ТРАКТАТОВ К «БИБЛИОТЕКАМ» © 2022 г. И.К. Стаф Аннотация: В статье рассматриваются изменения, которые претерпело понятие словесности во Франции XVI в. Позднесредневековое понимание поэзии как fabula, аллегорического вымысла, сменяется в середине столетия (у Т. Себилле, Ж. Пелетье дю Мана, Ронсара) платоновской идеей врожденного божественного дара. Представление о поэзии-философии, описывающей все возможные явления универсума, отныне служит предпосылкой для создания произведений, совершенных с формальной точки зрения. Меняется представление о соотношении поэзии и риторики, а также об образцах, которым должен подражать поэт. Списки канонических авторов превращаются в поэтический топос уже в конце Средневековья, однако под влиянием теорий Плеяды возникает повышенный интерес к фигуре «великого автора», символа национального языка и поэзии, появление которого означает достижение национальной культурой золотого века. Списки же в конце столетия трансформируются в первые попытки описать всю совокупность французской словесности («Французские библиотеки» Лакруа дю Мэна и А. Дювердье), а также ее историю (труд о старинных поэтах К. Фоше и VII книга «Разысканий о Франции» Э. Пакье). В ренессансных спорах и полемиках намечаются контуры как литературного канона, который получил воплощение в XVII в., так и исторического подхода к словесности. Ключевые слова: Франция, Возрождение, поэтика, национальный язык, подражание, «Библиотеки», история словесности. Информация об авторе: Ирина Карловна Стаф — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/000-0003-3975-6617 Для цитирования: Стаф И.К. Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в.: от поэтических трактатов к «Библиотекам» // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 93–131. DOI: Проблема, вынесенная в заглавие нашей статьи, на первый взгляд выглядит заведомым анахронизмом — уже потому, что в эпоху Ренессанса отсутствовало само понятие литературы. «Добрая словесность» (bonnes lettres), о которой пишут и которую славословят едва ли не все поэты и гуманисты 93 И.К. Стаф французского Возрождения, далеко не тождественна изящной словесности: она включает в себя всю письменную традицию. Когда гуманист и печатник Жоффруа Тори посвящает трактат «Цветущий луг» (1529) «истинным и благочестивым любителям добрых литер»1, оба значения слова lettres — буквы и тексты, ими написанные, — для него неразделимы. Морис Сэв в «Парадоксе против словесности» (1545)2 добавляет к ним третье («письма»), обыгрывая их в инвективах, которые он обрушивает на книги и литературные труды. Поэт, переводчик Овидия и Горация Франсуа Абер [Habert 1556], восхваляя в стихах пользу lettres, объединяет в этом понятии словесность, книгопечатание и библиотеки — и в конце столетия ему вторит Антуан Дювердье, включая в предисловие к своей «Французской библиотеке» панегирик королю Франциску I, который искоренил во Франции невежество и добился триумфа bonnes lettres, поощряя ученые штудии, «дивное искусство» (art esmerveillable) Гутенберга и создание библиотеки в Фонтенбло [Du Verdier 1585, XVIII–XX]. Представление о belles lettres, нацеленных прежде всего на эстетическое удовольствие читателя, прокладывает себе дорогу лишь к середине следующего столетия3, причем еще в конце XVII в. традиционалисты, по словам А. Компаньона, «полагают, вслед за гуманистами-энциклопедистами, что словесность и литература включают в себя теологию, право, философию, историю, все науки, мораль и политику, как в письме Гаргантюа Пантагрюэлю» [Compagnon 2002]4. И наоборот, «ренессансная “научная” книга есть одновременно и “литературное” произведение <...>, она подчиняется правилам изящной словесности и гуманистической риторики» [Vons, Giacomotto-Charra 2012, р. 7]. Знание в XVI в. не ведает сколько-нибудь строгих внутренних границ между науками и свободными искусствами: «осмысление стиля и произведения тесно связано — если не подчинено, — с осмыслением человека в целом» в рамках риторики, «высшей формы критической мысли Возрождения» [LeCointe 1990, р. 530]. Если Ф. Абер видит пользу lettres в том, что они «склоняют многих быть знатоками во всех науках»5, то Ронсар во втором (опубликованном посмертно) предисловии к «Франсиаде», воспроизводя античную метафору поэзии как меда, собранного с разных цветов, 1 «Geofroy Tory de Bourges, dict & donne humble Salut a tous vrayz & devotz Amateurs de bonnes Lettres» (Цит. по: [Tory 1529]. F. Aij vo). 2 Критическое издание «Парадокса…» см.: [Clément 2003]. 3 Одним из ключевых этапов этого процесса стала «Французская библиотека» Шарля Сореля (1664), большая часть которой отведена именно литературе в современном понимании — романам, поэзии, новеллам, письмам, рассказам о путешествиях и т. п. Сорель, в отличие от предшественников, не только употребляет сам термин «belles lettres» (он встречается уже у Дювердье, как синоним bonnes lettres), но и видит свою задачу в указании читателям «сочинений, какие должны им понравиться» («les Ouvrages qui leur doivent plaire»; цит. по: [Sorel 1667, A la France]. См. об этом, в частности: [Rosselini 2008]. 4 См. также: [Caron 1992, р. 160–162; Lestringant 2002, p. 761 sq.; Chiron, Radi 2016, р. 8–9]. 5 «Les Lettres font que maint homme s’encline / A estre expert en toute discipline» [Habert 1556, F. C iiij ro]. 94 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... пишет, что поэт — «то философ, то врач, травник, анатом или законник, и пользуется мнением всех учений в согласии с тем, чего требует тема»1. Наконец, фундаментом и главной задачей ренессансной словесности во всех ее ипостасях служит добродетель (vertu); риторические и поэтические правила, красота стиля неотделимы от моральной философии2, а горациева формула «utile dulci» на протяжении всего столетия по-прежнему остается непреложной истиной. Понятие удовольствия от словесности и сочинительства нередко встречается в текстах Возрождения, однако оно неотделимо от идеи полезного, отвлекающего от пороков и грехов, времяпрепровождения (passe-temps profitable), которая восходит к тому же Горацию и к Марциану Капелле3. Несмотря на отдельные отсылки к «Поэтике» Аристотеля, появляющиеся во второй половине века (в частности, у Скалигера, Ж. Пелетье дю Мана, Ронсара), влияние ее на представления о сущности и функциях словесного искусства оставалось незначительным вплоть до XVII в., — в отличие от Италии, где уже в 1550-х гг. началось активное освоение идей Стагирита литературой на вольгаре4. Первая глава «Поэтического искусства» Тома Себилле (1548) открывается программным утверждением: Все искусства столь связаны с тем божественным совершенством, какое именуем мы Добродетелью, что не только покоятся на основании ее, словно на прочном краеугольном камне, но заимствовали у нее свое добродетельное призвание. И оттого те, кто сказал, что добродетель и искусства проистекают из одного источника, иначе, из той глубокой небесной бездны, где обрета1 «…tantost il est Philosophe, tantost Medecin, Arboriste, Anatomiste, et Jurisconsulte, se servant de l’opinion de toutes sectes, selon que son argument le demande» [Ronsard 1858, р. 20]. Ср. перечень качеств идеального поэта у Дю Белле в «Защите и прославлении…» (кн. II, гл. V), где знание всех «добрых искусств и наук, особенно же естественных и математических» («tous bons Ars, & Sciences, principalement Naturelles, & Mathematiques») стоит на втором месте, сразу после природного дара [Du Bellay 1549, F. 29 vo]. 2 «Теоретическая связь между литературой и моральной философией, опосредованная риторикой.., для эпохи самоочевидна. <...> Литература состоит из рассуждений, она несет в себе нравственное послание, более или менее скрытое украшением, вымыслом» [Langer 1999, р. 26]. См. также: [Margolin 1999]. 3 О толковании этих понятий и трактовке посланий Горация французскими комментаторами XVI в. см., в частности: [Dauvois 2016]. У. Лангер даже видит в «Поэтическом искусстве» Горация препятствие для рефлексии над природой литературного удовольствия: горациева поэтика «исключает подлинное осмысление литературного удовольствия как такового. Вездесущее разграничение полезного и приятного в теоретических текстах XV–XVI вв. представляется мне симптомом бессилия поэтики перед литературной практикой, косным ответом на ожидания, сформулированные за пределами феномена литературы» (Langer 2007]. 4 Показательно, что в XVI в. не появилось ни одного перевода «Поэтики» на французский язык, а латинское ее издание (Лион, 1561) было переиздано лишь однажды (1579). Об опосредующем воздействии итальянских толкований трактата на поэтические принципы Ронсара см., в частности: [Williams 1920; Méniel 2004, р. 89–92]. Первым поэтическим трактатом на французском языке, где прослеживается неоспоримое влияние Аристотеля, стало «Французское поэтическое искусство» в пяти книгах Воклена де ла Френе (1605), которым предваряется собрание его стихов: [Vauquelin de la Fresnaye 1605]. 95 И.К. Стаф ется божественное, разумели под этим, что блаженство познания вещей и совершенство добрых поступков имеют единое следствие. Оттого именуем мы знание – поистине мать и кормилицу добродетельного деяния, — свойством божественного; и искусство столь близко к сему знанию и столь ему родственно, что не будет заблуждением принимать одно за другое1. Ф. Абер идет еще дальше; по его словам, lettres даже не покоятся на добродетели, но служат ее началом и истоком: «Добродетель же, столь драгоценная и редкая, / Каковая уготовляет своим почитателям бесконечные хвалы, / Взяла начало свое и исток / Благодаря высокой словесности…»2. Подобные примеры, относящиеся ко всем периодам XVI в., можно умножать до бесконечности. Однако это отнюдь не означает, что французская словесность Ренессанса не имела языка описания; напротив, на протяжении всей эпохи шла напряженная выработка категорий, подходов, понятийного аппарата, который соответствовал бы высокой миссии поэтического слова. Ведь именно свету этого слова, который несет воинство Муз, под силу, по словам Дю Белле, рассеять «киммерийский» мрак ущелья, где обитает громадное и ужасное чудовище — Невежество, химера с головой льва и ослиными ушами, слепая, как крот [Du Bellay 1550, sine pag.] В рамках небольшой статьи вряд ли возможно дать всестороннее и исчерпывающее описание всех аспектов процесса, который привел к появлению во Франции первых нормативных поэтик, а в следующем столетии — к вычленению и торжеству эстетического критерия в оценке литературных произведений. Назовем лишь некоторые из них. Поэзия, fabula и риторика Прежде всего, это формирование в XV столетии представления о поэзии как о «басне» (fabula), поэтическом вымысле, скрывающем под своим покровом великие истины и таинства. Представление это, восходящее еще к стоикам [Pépin 1958; Dahan, Goulet 2005] и утвердившееся во Франции под влиянием «Tous lés ars sont tant conjoins avec ceste divine perfection que nous appellons Vertu, que outre ce qu’ilz ont assis leur fondement sus elle comme pierre quarrée & ferme, encor ont ilz emprunté d’elle leur vertueuse appellation. Et pourtant ceuz qui ont dit que la vertu & lés ars sourdoient d’une mesme source, c’est a dire, de ce profond abyme celeste ou est la divinité, ont bien entendu que la felicité de congnoistre lés choses, & la perfection de lés bien faire, avoient tout un & mesme effet. Aussi est-ce que nous appellons science (mére a vraydire & nourrice de l’oeuvre vertueus) chose propre a la divinité: & de ceste science l’art est tant prochain, & de si pres frére, que lés prenant un pour autre, on ne seroit de guere abusé» [Sébillet 1548, F 1 ro]. Рус. пер. [Себилле 1981, р. 219–220]; цитируется с изменениями. 2 «Or la vertu tant précieuse & rare / Qui los sans fin a ses culteurs prépare, / Commencement & origine a pris / Par le moyen des Lettres de hault pris» [Habert 1556, F. C ij vo]. 1 96 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... «Генеалогии языческих богов» Боккаччо [Стаф 2019], не только позволило «оправдать» всю сферу вымышленного слова, от сочинений античных языческих авторов до текстов современных литераторов, но и отграничить науку о поэзии (poetrie) от риторики1. Нужно, однако, подчеркнуть два обстоятельства. Во-первых, границы поэзии в таком понимании были гораздо шире искусства стихотворства, которое целиком вписывалось в тривиум; не случайно в трактатах по версификации на народном языке это искусство именовалось «второй риторикой» (в отличие от первой, прозаической и латинской). Правда, у августинца Жака Леграна, наставника будущего короля Карла V и создателя обширного трактата «Красноречивейшая София-Мудрость» (Archiloge Sophie, ок. 1400) поэтрия также отнесена к риторике, ибо она учит «красиво говорить», однако автор решительно возражает против ее отождествления с «рифмами»: «поэтрия отнюдь не наставляет в науке слагать стихи, ибо наука та частью относится к грамматике, а частью — к риторике»2. Главное назначение поэзии-«басни» заключается в том, чтобы служить языком божественного знания, то есть философии: эта идея, сформулированная Леграном в прологе к своему трактату, распространилась в гуманистической традиции (у Робера Гагена, Гийома Бюде) и получила теоретическое закрепление во французской словесности в начале XVI в., в сочинении неоплатоника Жана Тено «Род Сатурна, или Трактат о науке поэтической» (ок. 1515–1519). Для Тено наука о поэзии есть «основание Философии», поскольку «поэтрия весьма изящно заключает в себе все науки, а именно богословие либо философию, как естественную, так и нравственную»3. Аллегорический язык «басни», то есть античного мифа, не укладывается в рамки особой дисциплины: знание его служит «своего рода пропедевтикой трех искусств о языке, грамматики, логики и риторики. <…> Речь идет скорее о способе продвижения к знанию, от телесного к вербальному, посредством заложенных в мифе бесчисленных способов фигурального изображения» [Darmon 2020]. Однако очевидно — и в этом заключается второе обстоятельство, — что подобное понимание поэзии неспособно сделаться основанием для выделения литературы в отдельный вид искусства, поскольку poetrie есть модус описания универсума в целом, макрокосма и микрокосма, и действие ее законов распространяется на bonnes lettres, к какой бы области знания те ни принадлежали. На первый взгляд, той же идеей проникнута и поэтическая теория Плеяды. Ронсар в «Кратком французском искусстве поэтическом» (1565) именует поэзию «аллегорической теологией»: 1 с. 27]. «Только ведь в риторике ничто не выступает в оболочке вымысла…» [Боккаччо 1981, 2 «Poetrie aussi ne monstre point la science de versifier: car telle science appartient en partie a gramaire et en partie a rethorique» [Legrand 1986, р. 149]. 3 « …Touttes sciences sont contenues moult elegamment en poeterie, soit théologie ou philosophie tant naturelle que moralle » [Thénaud 1973, р. 117]. 97 И.К. Стаф Поэзия в начале времен была лишь аллегорической Теологией, дабы вложить в головы людей неотесанных посредством приятных и цветистых басен те тайны, что не могли они понять, если слишком прямо открывали им истину. Говорят, изобрели столь сладостную приманку Эвмолп Кекропид1, Линий, наставник Геракла, Орфей, Гомер, Гесиод. Оттого называют их божественными поэтами, не столько за божественный дух, выделявший их из всех великолепием и отменностью, сколько по причине бесед, что вели они с оракулами-пророками, вещунами, сивиллами, толковательницами снов, от коих получили они большую часть своих познаний…2 Равным образом поэзия для него отнюдь не тождественна стихам: «Басня и вымысел есть предмет добрых поэтов…, а стихи суть лишь цель невежественного стихоплета, каковой полагает, будто создал великий шедевр, сочинив много рифмованных песней, столь отдающих прозой, что удивительно мне, как французы наши удостаивают печатни подобные бредни»3. Тем не менее нельзя не отметить значимое смещение акцентов по сравнению с предшествующей традицией. Прежде всего, идея «поэтической теологии» отнесена Ронсаром в далекое мифологическое прошлое; речь идет не о сущности поэзии, а скорее о ее происхождении, причем «божественный дух» Орфея и Гомера, делающий их великими поэтами, отделяется от философской мудрости, которую передали им оракулы и сивиллы. Ибо искусству поэзии нельзя научиться4: оно даруется от рождения как некий божественный пыл (ferveur) или энтузиазм. Понятие это, восходящее к Платону5, нашло отражение в «Генеалогии богов» Боккаччо (кн. XIV, гл. 7) и утвердилось во Франции в 1540-х гг., скорее всего, Комментатор «Од» Ронсара начала XVII в. Николя Ришеле, ссылаясь на Диогена Лаэртского, пишет, что Эвмолп — это «замечательный афинянин, сыном коего был Мусей, что первым описал рождение богов и изобрел глобус»; Линий же, «ученый фиванец», был сыном Меркурия и Урании и «истолковал почти всю природу» (см. комментарии к «Оде к Мишелю де Лопиталю» в изд.: [Ronsard 1623, p. 367]). 2 «La Poësie n’estoit au premier aage qu’une Theologie allegoricque, pour faire entrer au cerveau des hommes grossiers par fables plaisantes & colorées les secretz qu’ilz ne pouvoyent comprendre, quand trop ouvertement on leur descouvroyt la verité. On dit qu’Eumolpe Cecropien, Line maistre d’Hercule, Orphée, Homere, Hesiode inventerent un si doux alechement. Pour ceste cause ilz sont appellez Poëtes divins, non tant pour leur divin esprit qui les rendoit sur tous admirables & excellens, que por les conversations qu’ilz avoyent avec les Oracles Prophetes, Devins, Sybilles interpretes de songes desquelz il [sic!] avoyent apris la meilleure part de ce qu’ilz sçavoyent...» [Ronsard 1565, F. 2 vo]. 3 «La fable & fiction est le subject des bons poëtes…: & les vers sont seulement le but de l’ignorant versificateur, lequel pense avoir faict un grand chef d’oeuvre, quand il a composé beaucoup de carmes rymez, qui sentent tellement la prose, que je suis esmerveillé comme noz François daignent imprimer telles drogueries» [Ronsard 1565, F. 7 ro]. 4 Трактат открывается программным заявлением: «...L’art de poësie ne se puisse par preceptes comprendre ny enseigner pour estre plus mental que traditif» («Искусство поэзии нельзя ни постичь по предписаниям, ни научить ему, ибо оно более духовное, нежели передающееся по традиции» [Ronsard 1565, F. 2 ro]. 5 Об истории этого понятия и его рецепции во французской словесности см., в частности: [Galand-Hallyn, Hallyn, Lecointe 2001; Mathieu-Castellani 2000; Briand 2018]. 1 98 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... под влиянием неоплатонизма в духе Фичино. Первым трактатом, где поэзия определяется через «божественное вдохновение» (divine inspiration), стало «Поэтическое искусство» Тома Себилле (1548): «Истинный поэт выпевает песни свои и поэмы не иначе, как побуждаемый силой своего духа и проникнутый неким божественным веянием»1. Само же поэтическое искусство, то есть свод норм и правил, которым подчинен этот небесный порыв, «есть лишь голая оболочка поэзии, что искусно раскрывает ее природный сок и ее от природы божественную душу»2. Любопытно, что в то же время искусство поэзии у Себилле вбирает в себя категории риторики, но не «второй», а «первой», латинской. Если в трактатах по стихосложению XV в. речь шла только о рифмах — иногда, как у Боде Геренка [Langlois 1902, р. 104–198], с приложением их гигантских списков – и метрах фиксированных форм, подчиненных математическому принципу3, то у парижского литератора и адвоката «первой частью» поэзии выступает инвенция4, причем объясняется это сходством поэта и оратора: Основание и первая часть поэмы либо песни есть инвенция. И не должно удивляться, если отвожу я в поэтическом искусстве первые части той, что риторики также числили первой частью своего искусства. Ибо любая поэма не менее проникнута риторикой, нежели любая речь. А оратор и поэт столь же близки и нераздельны, сколь во многом подобны и равны, различны же главным образом в том, что один более стеснен числами, чем другой5. О родстве поэта и оратора говорит и Дю Белле в «Защите и прославлении…», когда утверждает, что достоинства поэта суть по большей части и достоинства оратора6; больше того, его определение грядущего великого «...Le Poëte de vraye merque, ne chante ses vers & carmes autrement que excité de la vigueur de son esprit, & inspiré de quelque divine afflation» [Sébillet 1548, F. 1 vo; рус. пер.: Себилле 1981, с. 220]. 2 «…n’est rien que la nue escorce de Poésie, qui ouvre artificiélement sa naturéle séve, & son ame naturélement divine» [Sébillet 1548, F. 2 ro]. 3 Подробнее о связи версификации с музыкой, а следовательно, с числом, см.: [Méchoulan 1990]. 4 Единственным примером трактата по «второй риторике», где присутствуют классические части риторики латинской, служит «Наставление во второй риторике» (L’Instructif de la seconde rhétorique) анонимного автора, укрывшегося под псевдонимом «Несчастливец» (Infortuné). Трактатом этим открывается обширная антология французской «риторической» поэзии «Сад удовольствия и цвет риторики», выпущенная ок. 1501–1503 гг. парижским либрарием Антуаном Вераром [Jardin 1910] и выдержавшая восемь переизданий до 1528 г. 5 «Le fondement & premiére partie du Poëme ou carme, est l’invention. Et ne doit on trouver estrange si je donne en l’art pöétique les prémiéres parties a celle, laquéle les Rhetoriciens ont aussy nombrée premiére part de tout leur art. Car la Rhétorique est autant bien espandue par tout le poëme, comme par toute l’oraison. Et sont l’Orateur & le Poëte tant proches & conjoinz, que semblables & égauz en plusieurs choses, différent principalement en ce, que l’un est plus contraint de nombres que l’autre» [Sébillet 1548, F. 5 vо – 6 rо; рус. пер.: Себилле 1981, с. 221]. 6 «En quoy (Lecteur) ne t’ebahis, si je ne parle de l’Orateur, comme du Poëte. Car… les vertuz de l’un sont pour la plus grand’ part communes a l’autre...» [Du Bellay 1549, F. 22 vo; рус. пер.: Дю 1 99 И.К. Стаф поэта во многом повторяет описание идеального оратора у Цицерона («Об ораторе», кн. II, 185): …Тот воистину будет поэтом, коего ищу я в языке нашем, кто заставит меня негодовать, успокоиться, возрадоваться, терзаться, любить, ненавидеть, восхищаться, дивиться, короче, кто, держа узду моих страстей, будет направлять меня по воле своей то туда, то сюда1. Тем не менее главное отличие поэта от оратора Себилле формулирует чуть дальше, приводя знаменитую фразу Цицерона «поэтом рождаются, оратором становятся»2; иными словами, поэзия есть врожденный дар, который нельзя заменить сколь угодно подробными и правильными предписаниями. Однако если у него, как и у Боккаччо, и у Фичино (в комментарии к «Иону» Платона), или у неоплатоника Понтюса де Тиара дар этот нисходит с небес, непосредственно от бога или от его эманаций — муз, овладевая покорной душой поэта3, то у Ронсара он проистекает из возвышенной натуры самого поэта, выступая одним из непременных условий инвенции, которая, наряду с отбором слов, оказывается у него гораздо важнее правильной рифмы [Ronsard 1565, F. 8 ro]: «Понятия твои будут высокими, величественными, прекрасными, а не приземленными. Ибо главное есть инвенция, каковая происходит как от доброй натуры, так и от наставления добрых и древних авторов»4. Ту же идею природного, естественного дара, без которого искусство бессильно, развивает в своем «Поэтическом искусстве» Жак Пелетье дю Ман, математик и поэт, член «Плеяды» и убежденный горацианец: его перу принадлежит первое (стихотворное) переложение на французский язык «ПоБелле 1981, с. 252]. 1 «...Celuy sera veritablement le Poëte, que je cherche en nostre Langue, qui me fera indigner, apayser, ejouyr, douloir, aymer, hayr, admirer, etonner, bref, qui tiendra la bride de mes Affections, me tournant ça, & la à son plaisir» [Du Bellay 1549, F. 41 ro – 41 vo]. 2 «Le Pöéte naist, l’Orateur se fait» [Sébillet 1548, F. 6 vo]. 3 «Пыл поэтический проистекает от Муз… и есть восхищение души покорной и неодолимой, посредством коего она, пробужденная, приходит в волнение и подвигается песнями и иными поэмами к наставлению людей. Под сим восхищением Души понимаю я, что Душа поглощена, целиком обращена и устремлена к святым благословенным Музам, что приняли ее покорной и способной воспринять налагаемую ими форму, иначе, нашли ее готовой к сему восхищению, коим волнуемая и охваченная, становится она неодолимой; и не может запачкать ее и взять над ней верх ничто низменное и земное, напротив, одолевает она и повергает все подлое» («La fureur Poëtique procede des Muses... & est un ravissement de l’ame, qui est docile & insuperable: au moyen duquel elle est esveillee, esmue, & incitee par chans, & autres poësies, à l’instruction des hommes. Par ce ravissement de l’Ame, j’enten que l’Ame est occupee, & entierement convertie, & intentive aux saintes et sacrees Muses, qui l’ont rencontree docile, & apte à recevoir la forme, qu’elles impriment, c’est a dire, l’ont trouvee preparee à estre eprinse de ce ravissement, par lequel estant esmue, elle devient insuperable, & ne peult estre souillee, ou vaincue d’aucune chose basse & terrestre: mais au contraire surmonte & surmarche toutes ces viltez» [Tyard 1552, р. 42]. 4 «Tu auras… les conceptions hautes, grandes, belles, & non trainantes à terre. Car le principal poinct est l’invention, laquelle vient tant de la bonne nature, que par la leçon des bons & anciens autheurs» [Ronsard 1565, F. 3 ro]. 100 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... слания к Пизонам» [Peletier du Mans 1541]1; оно же лежит в основе и его собственного прозаического трактата: …Искусство не может ничего без естества. <…> Оттого должно поэту подражать Природе и иметь свои времена года. Учение будет зимой его, инвенция будет весной, сочинение — летом, репутация — осенью, и все это круглый год. Так все творение его будет проникнуто Природой, и всюду с Природой его смешается Искусство2. Отметим в скобках любопытную трактовку подражания природе, которую Пелетье вплетает в горациевский тезис о неразрывной связи «естества» и искусства: скорее всего, к этому уподоблению этапов поэтического творчества временам года отсылают названия таких произведений второй половины столетия, как «Весна» Жака Ивера (1572) или «Лето» Бениня Пуассено (1583). Благодатной природе, что наделяет поэта «подобающими инструментами» (intrumans convenables) для создания песней, сопутствует смелость замысла и воля к его осуществлению: «Ибо те могут, кто верит, что может»3. Восхваляя Маро, самого «естественного» (naturel), то есть одаренного из французских поэтов, Пелетье видит единственный его недостаток в отсутствии стремления к великому4. При этом математик из Ле-Мана, скорее всего, первым из создателей поэтических трактатов XVI в. посвящает различию поэта и оратора отдельную главу. Если Себилле, как мы видели, отчасти наследует традиции «великих риториков», считая особенностью поэта «стеснение числом»5, то Пелетье исходит из знаменитой формулы Горация ut pictura poesis6: Пелетье не просто переводит Горация, но применяет его текст к реалиям современной ему французской поэзии. 2 «L’Art, ne peùt rien sans le naturel. <...> Il faut donq que le Poëte soèt imitateur de la Nature, e qu’il èt ses sesons. Son estude, sera son yver: son invancion, sera son Printans: la composicion, son Ete: sa reputacion, son Autonne: e chacune, toute l’Annee. Einsi, Nature sera difuse par tout son ouvrage: e l’Art melè par toute sa Nature» [Peletier du Mans 1555, р. 12]. Пелетье, как известно, пытался реформировать французскую орфографию в соответствии с произношением (см., в частности, его «Диалог о французской орфографии и произношении», 1550). 3 «Car ceus la peuvet, qui cuidet pouvoèr» [Peletier du Mans 1555, р. 89]. 4 «Еще скажу я о Маро, что никогда не было у нас во Франции Поэта столь даровитого; и не было в нем иного изъяна, кроме того, что не желал он ничего великого, ибо смог он все, чего пожелал» («Je diroé ancore de Marot, que nous n’avons james ù an France un Poëte de plus eureus naturel: e qu’il n’à ù autre defaut, sinon de n’avoèr voulù grand’chose: eyant pù tout ce qu’il à voulù...» [Peletier du Mans 1555, р. 14]. Тот же «естественный» дар славит у Маро, а также у Этьена Доле, Гийом Дезотель [Des Autels 1551, р. 71]. 5 Связь поэзии и музыки (а значит, «числа») прослеживается и почти два десятилетия спустя у Ронсара: «…Поэзия без [музыкальных] инструментов либо без прелести одного или нескольких голосов нимало не приятна» («...La Poësie sans les instrumens, ou sans la grace d’une seule, ou plusieurs voix n’est nullement aggreable» [Ronsard 1565, р. 4]. 6 Интересное преломление той же идеи Горация обнаруживается в отпечатанном в те же годы сборнике эмблем Бартелеми Ано под красноречивым названием «Поэтическое воображение… Гораций в искусстве. Поэзия подобна живописи» [Aneau 1552]. 1 101 И.К. Стаф Поэзию весьма уместно сравнивают с живописью по причине многих их общих свойств <…> Но одно из самых явственных подобий между ними в том, что как картина годна для любых изображений, так и поэма для всех предметов, для выведения коих служат эпиграммы, послания, элегии, комедии, трагедии и героическая поэма <…> Оттого одно из главных различий между оратором и поэтом в том, что последний может услаждаться содержанием любого рода, а первый ограничен вещами частными. Ибо оратору не представится случай изобразить речи богов, описать любовь, празднества, ад, светила, разные земли, песни, луга, источники и подобные красоты письма, и не станет он отступать от дел своих клиентов1. Иными словами, поэзия отличается от риторики своей тематикой — если риторика преследует узкие и практические цели (автор очевидным образом ограничивает сферу ее применения правосудием), то поэзия способна описывать универсум в целом, во всех его проявлениях, земных и небесных. Правда, Пелетье выделяет четыре главных ее предмета, приносящих поэту великую славу — битвы, любовь, пастушество и земледелие, — дополняя тем самым предписания Горация неким подобием «вергилиева колеса». Так или иначе, он вновь воспроизводит идею универсальности, всеохватности поэзии, но эта всеохватность у него понимается принципиально иначе, чем в трактатах о poetrie. Поэт, подобно оратору у Цицерона, должен изучить «астрологию, космографию, геометрию, физику, короче, всю философию» не потому, что правила поэтической (вымышленной) речи распространяются на все части тривиума и квадривиума, но потому, что без этого знания ему недоступно совершенное творение: «кто не владеет ими, тот полон робости и стыда, не дерзая вступить в какой добрый эпизод, когда чувствует за собой, что не сможет из него выйти, будучи лишен того, в чем наибольшая слава поэмы»2. Иными словами, у него, как и у Ронсара, в центре стоит фигура самого поэта: знание наук становится непременным условием инвенции, главного источника мастерства, а значит, и соответствия творца своему высокому призванию. Без «всей философии» нет поэтической славы. Поэзия тем самым превращается не только в высшее, всеобъемлющее искусство, но и в искусство особое, самостоятельное. «La Poësie bien propremant ét comparee a la Peinture pour beaucoup de convenances qu’eles ont ansamble <...> Mes l’une des plus evidantes ressamblances qui soèt antre les deus, ét que comme le Tableau ét susceptible de toutes sortes de protrez, einsi le Poéme de tous Sugez: Pour la deduccion déquez, sont les Epigrammes, Epitres, Elegies, Comedies, Tragedies e Euvre Heroïque <...> Einsi voela l’une des principales diferances qu’il i à antre l’Orateur e le Poëte, que cetuici peùt s’ebatre an tous g’anres d’argumans, cetuila ét astreint aus choses particulieres. Car l’Orateur ne pourra pas chercher l’ocasion de fere parler les Dieus, de treter l’Amour, les Jeus festiz, les Anfers, les Astres, les regions, les chans, les prez, les fonteines, e teles beautez d’Ecriz: Mes se tiendra dedans les causes de ses clians» [Peletier du Mans 1555, р. 15, 17]. 2 «Sans léqueles non seulemant ne se comprand aucune perfeccion: mes ancores ét tout timide e honteus celui qui ne les à a commandemant, n’osant s’avanturer d’antrer an quelque bon passage, quand il se sant coupable de n’an pouvoèr sortir, etant depourvù de cela qui plus ilustre un Poéme» [Peletier du Mans 1555, р. 89]. 1 102 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... Безусловно, все эти трансформации в понимании поэзии и поэта происходили не линейно и сопровождались ожесточенной полемикой. Традиция «второй риторики» не исчезла с началом XVI в.: еще в 1539 г. в Тулузе выходит из печати «Искусство и наука стихотворной риторики» Грасьена дю Пона [Gratien du Pont 1539]1, который, вознося хвалу Франциску I, поднявшему элоквенцию из небрежения, в коем она находилась у его предшественников, строит свой трактат в полном соответствии с правилами собственных предшественников: описывает те же фиксированные формы, что «риторики», и черпает примеры из «Сада удовольствия и цвета риторики» Антуана Верара и из практики тулузских Цветочных игр. «Поэтическое искусство» Себилле выдержало в XVI столетии семь переизданий (тогда как знаменитая «Защита…» Дю Белле — всего четыре, если не считать сборников сочинений), и еще в 1598 г. многие его положения – перемежая их цитатами из «Искусства» Ронсара — дословно воспроизводит Лоден д’Эгалье [Laudun d’Aigaliers 1598]. Тот же Себилле в прологе к своему переводу «Ифигении» Еврипида язвительно защищает свое детище от Дю Белле, который в VI главе первой книги своего трактата осуждает переводчиков поэзии, «профанирующих священные реликвии античности» и лишающих древних поэтов заслуженной славы: «Коли язык французский нельзя прославить переложениями поэм, то сие до меня не относится, я не записной и именитый его прославитель. <…> Коли переложение это не столь хорошо, чтобы обессмертить мое имя, так и не пожелал я проставить его в заглавии. Коли не станут читать меня и хвалить поэты из первой дюжины, так не для того я и писал: ибо пишу я для Муз и для себя…»2. А Бартелеми Ано в памфлете «Горациев Квинтилий», впервые опубликованном в 1551 г. вместе с трактатом Себилле3, предпринимает дотошный (как и подобает персонажу Горация4), едва ли не построчный разбор манифеста Дю Белле, утверждая, что смысл «Защиты…», призывающей во всем подражать древним авторам и тем самым прославить национальное наречие, противоположен ее заглавию: Ты из их числа (тех, кто восхищается греческим и латынью. — И.С.), ибо ничего иного нет в твоем творении; и во второй книге призываешь ты нас грецизировать и латинизировать по-французски, понося всюду нашу форму поэзии как низкую и простонародную, приписывая им все достоинства, См. о нем статью Вероники Монтань: [Montagne 2016]. «Si la langue Françoyse n’est illustrée par la version dés poëmes, on ne s’en doit attachér a moy qui n’en suy illustrateur ne gagé ne renommé. (...) Si cétte version n’est suffisante pour immortalisér mon nom, aussi ne l’y voeil-je méttre en tittre. Si je ne suy leu & loüé dés Poétes de la premiére douzaine, aussi n’ay-je pas écrit a cétte intention: Car j’écry aux Muses & a moy...» [Sébillet 1549, F. 5 vo]. Дю Белле отвечает на этот выпад в обращении к читателю, которым открывается второе издание «Оливы» [Du Bellay 1550, Au lecteur, sine pag.]. 3 Памфлет (также вместе с «Поэтическим искусством» Себилле) переиздавался еще в 1570е гг. О ложной атрибуции «Квинтилия» Шарлю Фонтену см.: [Monferran 2014]. 4 «Quintilio siquid recitares: “Corrige, sodes, hoc” aiebat “et hoc”» (Ad Pisones, 438–439; в пер. А. Фета: «Если читали стихи Квинтилию — “Друг, — говорил он, — Это и это исправь”»). 1 2 103 И.К. Стаф восхваляя их красноречие и умение писать, и в сравнении с ними показываешь скудость языка нашего, но отнюдь ему не помогаешь, не обогащаешь его ни единым словом, ни единым достоинством, короче, ничем, разве что надеждой и упованием, говоря «он сможет быть», «он придет», «он будет» и т. п. Но когда и как? Защита ли это и прославление или скорее обида и поношение1? Этот (справедливый) упрек Б. Ано в адрес теоретика Плеяды высвечивает сразу две взаимосвязанных проблемы, которые стремятся решить создатели ренессансных трактатов по поэтике и которые, добавим сразу, приводят к тому, что «пространство поэтики [в XVI–XVII в.], безусловно, не совпадает с тем, что мы сегодня называем “литературой”» [Jourde, Monferran 2006, р. 18]. Поэзия и национальный язык Во-первых, высшей целью и предметом всех «поэтик» XVI столетия (отнюдь не только «Защиты…» Дю Белле) было описание не специфики словесного искусства и его приемов, но экспрессивных возможностей национального языка; поэзия с этой точки зрения была прежде всего средством, позволяющим обосновать его древнее достоинство и право считаться «языком культуры», равным греческому, латыни и итальянскому наречию. Аллегорический трактат Жана Лемера де Бельж «Согласие двух языков» (1511), по сути, задает программу, которой будет следовать большинство французских теоретиков эпохи Возрождения. В прологе автор описывает спор двух безымянных персонажей: один из них отдает предпочтение итальянскому языку, который способен наиболее выразительно (par plusgrant affection) передать любое содержание; второй утверждает, что «язык французский достаточно благороден, гибок и подходящ, и во всем состоятелен, дабы выразить правдиво и убедительно все, что язык тосканский либо флорентийский (поелику он в наибольшем цвету в Италии) сумеет высказать либо изобразить… И в сем призывал свидетелями своими и защитниками некоторых поэтов, ораторов и историков, писавших на французском, как древних, так и нынешних»2. 1 «Tu es de ceulx là, car tu ne fais autre chose par tout l’oeuvre: mesme au second livre que nous induire à Greciser, et latiniser, en françoys vituperant tousjours nostre forme de poësie, comme vile, et populaire, attribuant à iceulx toutes les vertus, et louanges de bien dire, et bien escrire et par comparaison d’iceux monstres la povreté de nostre langue sans y remedier nullement et sans l’enrichir d’un seul mot, d’une seule vertu, ne bref de rien, sinon que de promesse et d’espoir, disant qu’elle pourra estre qu’elle viendra, qu’elle sera, etc. Mais quoy? quand, et comment? Est cela defense, et illustration ou plustost offense et denigration?» Цит. по [Sébillet 1555, F. 88 ro – 88 vo]. Характерно, что полемика с обеих сторон ведется под знаменем Горация. См. о ней: [Cornilliat 2009, р. 311–315]. 2 «…la langue francoise estoit assez gente et propice souffisante assez, et du tout allegante pour exprimer en bonne foy, et mettre en effect, tout ce que le langaige toscan ou florentin (jasoit ce qu’il soit le plus flourissant d’Ytalie) scauroit dicter ou excogiter… Et en ce alleguoit pour ses garantz et deffenseurs aucuns poetes, orateurs, et hystoriens de la langue francoise, tant anticques comme modernes...» [Lemaire de Belges 1513, sine pag.]. 104 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... Первая часть трактата-прозиметра, описание храма Венеры, написана дантовскими терцинами, вторая, описание Дворца Чести и храма Минервы, где обитают в мире и согласии оба наречия, – александрийским стихом. Как мы видим, Лемер, утверждая равенство обоих языков, прибегает к двум аргументам: вводит во французскую поэзию новую для нее форму1, то есть показывает способность языка к подражанию, и приводит перечень национальных auctores («коих князь есть мэтр Гийом Кретен»2), не уступающих великим итальянцам — Данте, Петрарке, Боккаччо, Филельфо и Серафино. Жоффруа Тори в «Цветущем луге», выстраивая свои идеальные «аттические» литеры на основе математики, анатомии, античного мифа и национальной легенды, воплощенной в «Крушении великой Трои» (Destruction de Troye la grant, первое изд. 1485) Жака Миле и «Прославлениях Галлии и примечательностях Трои» (Les Illustrations de Gaule et singularitez de Troye, 1511–1512) Лемера, мыслит свой трактат как первый шаг к созданию грамматики, риторики и поэтики французского языка: Все вещи имели свое начало. Когда один изложит науку литер, а другой — вокабул, придет третий и опишет речения, а после явится еще один и даст правила прекрасной речи. Так понемногу пройдем мы весь путь и в конце его прибудем на обширные поэтические и риторические луга, обильные добрыми, прекрасными и благоуханными цветами достойных и незатрудненных слов и речений обо всем, что угодно нам будет сказать3. Дю Белле, завершая свой трактат, не случайно заимствует у Тори эмблематическую фигуру Геркулеса Галльского, который увлекает за собой народы, прикованные цепями за уши к его языку4. Его призыв к французам украшать свои храмы и алтари добычей, захваченной в Риме, и грабить «священные сокровища Дельфийского храма» [Du Bellay 1549, F. 45 vo], иначе говоря, подражать латинянам и грекам, заимствуя основные формы их поэзии и создавая новые слова на основе их языков (за что его упрекает Ано, вслед за Тори, негодовавший на «обирателей латыни», Escumeurs de Latin [Tory 1529, F. A8 ro]), означает в первую очередь грядущую славу национального наречия, и только во вторую – славу национальных поэтов. Ту же программу предлагает и Пелетье, когда перелагает «Поэтическое искусство» Горация: Впервые Лемер использует терцины в «Храме Чести и Добродетелей» (Le Temple d’Honneur et de Vertus, 1504). См.: [Jodogne 1971]. 2 «Desquelz maistre Guillaume Cretin est le prince» [Lemaire de Belges 1513, sine pag.]. 3 «Toutes choses ont eu commancement. Quant l’ung traictera des Lettres, & l’aultre des Vocales, ung Tiers viendra, qui declarera les Dictions. & puis encores ung aultre surviendra qui ordonnera la belle Oraison. Par ainsi on trouvera que peu a peu on passera le chemin, si bien qu’on viendra aux grans Champs Poetiques et Rhetoriques plains de belles, bonnes, & odoriferentes fleurs de parler & dire honnestement & facillement tout ce qu’on vouldra» [Tory 1529, F. A8 vo, Aux Lecteurs de ce Present Livre humble Salut]. 4 «Hercule Gallique, tirant les Peuples apres luy par leurs Oreilles avecques une Chesne attachée а sa Langue» [Du Bellay 1549, F. 45 vo]. Ср.: [Tory 1529, F. II ro – III ro]. 1 105 И.К. Стаф «В согласии с горацианским принципом подражания, Пелетье своим переводом дает понять, что наиболее действенным средством восполнить недостаточный словарный запас французского языка будут заимствования из того языка, который был его источником» [Fink 1981, р. 349]. В конечном счете, идея обогащения языка главенствует даже в «Кратком поэтическом искусстве» Ронсара, где основной задачей поэта оказывается отбор слов — которые он, правда, советует искать не в латыни, но в многочисленных диалектах французского (который в этом отношении схож с греческим1), а также в речи «мастеров всех ремесел» (artisans de tous metiers [Ronsard 1565, F. IV vo]). Расцвет искусства поэзии призван поднять язык, красноречие и культуру в целом к тому величию, о котором Антуан Дювердье в предисловии к «Французской библиотеке» писал как о свершившемся факте: Так что отныне можем мы сказать, что как некогда в ученом городе Афинах, где все свободные искусства переложены были на родной язык, сиречь язык греческий, и, в частности, фраза аттическая способна была передать все прекрасные понятия, а оттого землепашец философствовал за плугом и старушка за веретеном пряла силлогизмы, так ныне случилось и у нас: нет столь грубого крестьянина и столь глупой бабенки, что не рассуждали бы о разных материях с неменьшей уместностью, чем подобало оно в прошлом нашим докторам2. Поэзия, образцовые поэты и «великий автор» Во-вторых, следствием этого приоритета языка становится проблема образцов, следуя которым, поэт может создать совершенное творение, способное прославить нацию — и его самого. Как верно отмечает А. Дюпра, понятие подражания, ключевое для Горация и Аристотеля, в том виде, в каком оно проникало в поэтическую теорию французского Ренессанса, фактически подразумевало смешение двух принципов — аристотелевского и платоновского подражания природе (мимесиса) и цицеронианского подражания авторам (даже у главного «аристотелика» XVI столетия, Юлия Цезаря Скалигера). «В системе мысли, которая представляет себе образец текста только как другой текст, идея творчества, воображения в его нынешнем смысле претерпевает глубокие изменения: поэт не творит, он присваивает себе частицу громадного целого, образованного совокупностью уже существующих текстов» [DuСходство французского и греческого языков по этому признаку подчеркивал еще Тори [Tory 1529, F. IV vo – V ro]. 2 «Si que desormais nous pouvons bien dire que comme il advint jadis à la docte ville d’Athenes, où, estans tous les arts liberaux mis en langage maternel, pour estre la langue Grecque, & en especial la phrase Attique capable pour exprimer toutes belles conceptions, le laboureur philosophoit à la charrue, la vieillotte filoit syllogismes à la quenoüille: ainsi en advient il à present entre nous, où n’y a païsan si grossier, si simple femmelette, qui ne discoure sur diverses matieres aussi à propos, que souloyent faire par le passé nos docteurs» [Du Verdier 1585, XXIIIJ]. 1 106 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... prat 2004]. Отсюда повышенное внимание поэтов и создателей поэтических трактатов к «добрым авторам» (bons auteurs), списки которых «становятся настоящим поэтическим топосом конца Средневековья и XVI столетия» [Cerquiglini-Toulet 2001, р. 638; см. также: Lucken 2019]. Традиция подобных списков восходит во Франции к середине XIV в.: как пишет Ж. Серкильини-Туле, первый из них появляется в «Размышлениях» (Méditations) Жиля Ле Мюизи [Cerquiglini-Toulet 2001, р. 637]. Важнейшим этапом в выработке критериев, по которым автор включается в такой «национальный пантеон», стал знаменитый спор о «Романе о Розе» между первыми французскими гуманистами — Жаном де Монтрёй, Гонтье и Пьером Колем, — с одной стороны, и Кристиной Пизанской и Жаном Жерсоном, с другой [Christine de Pisan 1977]. Рене Анжуйский в «Книге о Сердце, объятом любовью» (Livre du Cuer d’Amours Espris, 1457) описывает гробницы шести великих поэтов, писавших о любви: Овидия, Гийома де Машо, Боккаччо, Жана де Мёна, Петрарки и Алена Шартье [Mortgat-Longuet, Viala 1993] — и ему вторит Клеман Маро, именуя творения этих авторов молитвенниками в храме Купидона: Ovidius, maistre Alain Charetier Petrarque, aussi le Rommant de la roze Sont les messelz, le breviaire & psaultier Qu’en celuy temple on dit en ryme & prose… [Marot 1532, F. D.iii] (Овидий, мэтр Ален Шартье, / Петрарка, равно и «Роман о Розе» / Суть требники, молитвенник и псалтирь, / Что в оном храме читают в стихах и в прозе.) Эсташ Дешан, восхваляя в одной из баллад нравы и обычаи шампанцев, приводит имена пяти достойных литераторов, прославивших провинцию [Cerquiglini-Toulet 2001, р. 637]; Маро, подхватывая этот прием, развивает его в эпиграмме «О французских поэтах. К Салелю» (Des Poëtes François. A Salel, ок. 1538–1540), написанной в подражание Марциалу1, и создает настоящую географию национальной поэтической славы, к светочам которой, следуя своему античному образцу, скромно причисляет и себя: De Jan de Meun s’enfle le cours de Loire. En Maistre Alain, Normandie prend gloire Et plaint encor mon arbre paternel. Octovian rend Cognac eternel. De Moulinet, de Jan le Maire & Georges, Ceulx de Hainaut chantent à pleines gorges. Villon, Cretin, ont Paris décoré. Эпиграмма 61 («Верона стих ученого певца любит, / Горда Мароном Мантуя…»; пер. Ф.А. Петровского). 1 107 И.К. Стаф Les deux Grebans ont Le Mans honoré. Nantes la Brette en Meschinot se baigne. De Coquillart s’esjouyt la Champaigne. Quercy, Salel, de toy se vantera, Et (comme croy) de moy ne se taira [Marot 1546, р. 465]1. (Жаном де Мёном полнится течение Луары, / Мэтром Аленом [Шартье] славится Нормандия, / Оплакивая до сих пор мое родовое древо2. / Октовьен [де Сен-Желе] обессмертил Коньяк. / Молине, Жана Лемера и Жоржа [Шатлена] / Во весь голос воспевают жители Эно. / Вийон, Кретен украсили собой Париж, / Оба Гребана принесли честь Ле-Ману. / Нант-бретонец омываем Мешино. / Кокийяру радуется Шампань. / Тобою, Салель, станет похваляться Керси, / И, надеюсь, не промолчит и обо мне.) Тем самым Маро возводит список канонических авторов, который сделался у «великих риториков» (особенно у Жана Лемера и Жана Буше3) одной из основ их поэтического самосознания [Cornilliat 1997, р. 169], на новый уровень. Если в «Согласии двух языков» Лемера Жан де Мён оказывается национальным аналогом Данте, а в «Наставлении по второй риторике» Несчастливца Ален Шартье, Кристина Пизанская и ее внук Жан Кастель, Жорж Шатлен, Арнуль Гребан выступают продолжателями Цицерона, Квинтилиана, Боэция и Вергилия на французской почве [Jardin 1910, F. b V vo], то «мэтр Клеман», благодаря проступающему через его палимпсест римскому образцу, фактически провозглашает равное достоинство античной и французской поэзии. Стоит отметить, что самого Маро именовали французским Вергилием (уподобление это подкреплялось сходством имен Marot — Maro4): Жиль Коррозе, печатая выполненный Маро перевод поэмы Мусея «Геро и Леандр» [Marot 1541], помещает перед текстом свое стихотворение со следующими строками: Marot non moindre en sa françoyse veine Qu’estoit Maro en sa langue romaine [Marot 1969, p. 481]. (Маро с его французским духом не ниже / Маро в его римском наречии.) См. об этой эпиграмме, в частности: [Delvallée 2017, р. 815–818]. То есть отца поэта, Жана Маро, уроженца г. Кан в Нормандии. 3 Достаточно напомнить «Храм доброй славы» (Temple de bonne renommee) и «Послание автору от мэтра Пьера Жервеза» (Epistre envoiée a l’acteur par maistre Pierre Gervaise) Буше или «Плач по Желанному» (La plainte du Desiré) Лемера. 4 См. десятистишие нормандца Франсуа Сагона, включенное им в «Первый опыт» [Sagon 1537], с которого началась знаменитая литературная полемика между ним и «маротиками»: Сагон, противопоставляя поэта с буквой «t» поэту без буквы «t», яростно оспаривает право своего соперника носить имя французского Вергилия. Сам Маро обыгрывает это сходство имен в «Аде» (L’Enfer). 1 2 108 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... А гуманист и поэт Шарль де Сент-Март, предтеча Плеяды, включает в свое собрание стихов, где традиционные формы французской поэзии (рондо, баллады, королевские песни) соседствуют с новыми, заимствованными из античности (эпиграммы, элегии), элегию «О Храме Франции» (Du Tempé de France), где, уподобляя Францию храму Аполлона в Фессалии, приводит список десяти современных поэтов [Sainte-Marthe 1540, р. 202–203]. Каждый из них соответствует одной из муз: Маро во французском «храме» исполняет роль Каллиопы, Жак Колен — Клио, Октовьен де Сен-Желе — Эрато, Морис Сэв — Талии и т. д. (Полигимния представлена сразу двоими, Антуаном Эроэ и Шарлем Фонтеном). Таким образом, в 1530–1540-е гг. в отношении к «отцам-основателям» национальной поэзии намечаются две противоречивых тенденции. С одной стороны, авторитет старинных средневековых авторов (прежде всего Жана де Мёна и Алена Шартье) остается высоким, а их перечень — чрезвычайно устойчивым. Еще в 1551 г. Гийом Дезотель, поэт лионской школы, ссылается на создателей «Романа о Розе» в полемике с реформатором французской орфографии Луи Мегре: «Боюсь, когда бы дух одного из старых наших поэтов, вроде Гийома де Лорриса или Жана де Мёна, <...> явился взглянуть на наши стихи да послушать наши доводы, заставил бы он нас краснеть своими укорами»1; при этом попытка Маро включить в поэтический пантеон Вийона в итоге кончается неудачей. А радикальный призыв Дю Белле отбросить средневековую традицию встречает резкий отпор со стороны «Горациева Квинтилия»: Ты весьма неверно и с великой неблагодарностью осуждаешь невежество предков наших, каковое в девятой главе не столь грубо именуешь простотой; оные наши предки уж верно не были ни простаками, ни невеждами, ни в вещах, ни в словах. Гийом де Лоррис, Жан де Мён, Гийом Алексис, добрый монах лирский, мессир Николь Орем, Ален Шартье, Вийон, Мешино и многие иные писали отнюдь не плоше и о вещах не меньших и не худших на цельном, не чужом, а потому подобающем и правильном языке своего времени, чем пишем мы нынче на нашем2. С другой, в традиционных списках «добрых литераторов» акцент все больше смещается на поэтов современных. Когда плодовитый поэт Пьер Гронье в 1533 г. сочиняет «трактат»-перечень во славу лучших стихотворцев, он «Je crains, si l’esprit de l’un de noz vieux poètes, comme de Guillaume de Loris, ou de Jean de Mun... venoit examiner noz poësies, & ouir noz raisons, qu’en nous pressant trop il ne nous fist rougir» [Des Autels 1551, р. 67]. 2 «Tu accuses à grand tort, et tresingratement l’ignorance de nos majeurs, que au 9. chapitre moins rudement tu appelles simplicité, lesquelz nos majeurs certes n’hont esté ne simples, ne ignorans, ny des choses, ny des parolles. Guillaume de Lauris, Jean de Meung, Guillaume Alexis, le bon Moine de l’Yre, Messire Nicole Oreme, Alain Chartier, Villon, Meschinot, et plusieurs autres n’hont point moins bien escrit, ne de moindres, et pires choses, en la langue de leur temps propre et entiere, non peregrine, et pour lors de bon aloy, et bonne mise, que nous à present en la nostre.» [Sébillet 1555, F. 87 ro]. 1 109 И.К. Стаф начинает его с Шартье: Plusieurs ont esté bons facteurs Et de maintz livres vrays autheurs, Et premier maistre Alain Chartier De mains bons propos est chartier [Lachèvre 1942, р. 103]. (Много было добрых творцов / И истинных авторов бессчетных книг / И первый — мэтр Ален Шартье, / Многих добрый речей возница.) За ним, наряду с Данте, Петраркой и Серафино, следуют Жан Мешино, Жан де Мен, Жорж Шатлен и т. д. — вплоть до Жака Колена и Жиля Коррозе. Напротив, сходное по замыслу стихотворение Понтюса де Тиара [Tyard 1551, р. 59–67] посвящено уже прославлению «отменных поэтов нашего времени»: список начинается с Сен-Желе и включает Мориса Сэва, Маро, Эроэ, Салеля, Луи Демазюра, Ронсара. Себилле в «Поэтическом искусстве», хотя и советует новичку в поэзии читать классических (classiques) Шартье и де Мёна, наряду с античными авторами, безусловно отдает предпочтение «божественным» Маро и Сен-Желе, а также Сэву, Салелю, Эроэ и иным поэтам лионской школы (а если поэт адресуется к дамам, ему лучше всего подражать «Амадису Галльскому» [Sébillet 1548, F. 8 vo – 9 ro]). Описывая формы французской поэзии, он лишь один раз упоминает Шартье — в связи с лэ и виреле, — заимствуя подавляющее число примеров из Маро, послание которого цитируется рядом с элегией Овидия. Однако «Роман о Розе» остается непревзойденным образцом в высшем жанре, Grand Oeuvre, то есть в жанре эпической поэмы, подобной «Илиаде» или «Энеиде»: Поэм, что именуются Великим творением, каковы у Гомера «Илиада», у Вергилия «Энеида», у Овидия «Метаморфоза», мало ты найдешь начатых либо завершенных у нынешних поэтов; потому, коли хочешь ты примера, надобно тебе будет прибегнуть к «Роману о Розе», одному из величайших творений в нашей французской поэзии, какие читаем мы сегодня1. Соположение традиционных поэтических форм (рондо, баллады, блазона) с античными и итальянскими (сонет) имеет для Себилле принципиальный характер: во вступительном сонете «К завистнику» он пишет, что двигало им желание видеть во Франции муз, «сохранивших свою простодушную сладость»2. Во французской поэзии уже имеются все формы, которые составили «...Des Poémés qui tombent soubz l’appellation de Grand oeuvre, comme sont, en Homére, l’Iliade: en Vergile, l’Eneide: en Ovide, la Metamorphose, tu trouveras peu ou point entrepris ou mis a fin par lés Pöétes de nostre temps: Pource si tu desires exemple, te faudra recourir au Romant de la Rose, qui est un dés plus grans oeuvres que nous lisons aujourd’huy en nostre pöésie Françoise» [Sébillet 1548, F. 72 vo – 73 ro]. 2 «...entreprenant montrer / Quel vouloir j’ay de voir garder lés Muses / Entre François leur naïve 1 110 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... славу древних. Кок-а-лян тождествен греческим и латинским сатирам, моралите — трагедии1, фарс — комедии, песнь — оде, «оплакивание» (déploration или complainte) — элегии; заимствованный у Италии сонет, несмотря на некоторые различия, подобен десятистишию. По-видимому, как раз благодаря этому стремлению примирить подражание древним auctores с национальной традицией, уравняв их в правах, трактат оставался актуальным вплоть до конца столетия. Споры об образцах красноречия и путях национальной поэзии не утихли после программных заявлений Плеяды. Если, например, Антуан Фуклен, наставник юной Марии Стюарт, посвящая ей в 1555 г. свою «Французскую риторику», сетует, подобно Дю Белле, на «простодушие» предков, которые вместо того, чтобы усердно переписывать труды ораторов, увлекались вымыслами (histoires fabuleuses), излагали деяния Роланда, Гюона Бордоского и Ожье Датчанина и тем самым «лишили себя славы за свою добродетель, а нас — плодов их подражания, так что приходится нам заимствовать чужие примеры из Демосфена и Цицерона, дабы показать, по каким ступеням следует пройти к сколько-нибудь похвальному красноречию и совершенству элоквенции»2 — то историограф Клод Фоше, поднося Генриху IV свой труд об истоках национального языка и поэзии (1581), весьма нелестно отзывается о моде на античность, захватившую не только людей ученых, но даже и торговцев, которые украшают свои жилища древними монетами, бесполезными кусками мрамора и статуями без носов, рук и ног: «зрелище было бы отвратительно, когда б не слепило им глаза удовольствие от распознания сей драгоценной античности и не мешало брезгать подобными обезображенными фигурами»3. Кроме того, нужно подчеркнуть еще одну особенность трактата Себилле. Если у его предшественников списки авторов, заслуживающих подражания, всегда даны отдельно от описания и примеров стихотворных форм (а Ронсар и Пелетье дю Ман вообще обходятся без примеров), то парижский адвокат во второй книге «Поэтического искусства», по сути, представляет читателю такой список, систематизируя его по формам: у всех приведенных им примеров указан автор. Подобная структура радикально меняет функцию перечня — критерием оценки авторов становится не «философия», не «моральный douceur» [Sébillet 1548, A l’Envieus]. 1 Гийом Дезотель в упомянутом выше возражении Луи Мегре даже утверждает, что моралите выше греческих трагедий и комедий, ибо оно не изображает ничего непотребного и способствует улучшению нравов [Des Autels 1551, р. 63–64]; Пелетье дю Ман называет истинными одами переводы Маро псалмов Давида [Peletier du Mans 1555, р. 65]. 2 «…se sont privez de la gloire de leur vertu, & nous du fruit de leur imitation, de sorte que nous sommes contraintz d’emprunter les exemples estranges de Demosthene & Ciceron, pour montrer par quelz degrés il faut parvenir à quelque louenge de bien dire & perfection d’eloquence...» [Fouquelin 1555, р. 132]. 3 «Chose autrement laide à voir, si le plaisir de recongnoistre ceste precieuse antiquité ne leur esblouissoit les yeux, pour ne desdaigner telles figures desfigurees» [Fauchet 1581, F. a ij]. 111 И.К. Стаф смысл», но одно лишь поэтическое мастерство. Тем самым поэты из мудрых наставников в добродетели, образцовых риторов, превращаются в создателей совершенных в формальном отношении творений. У Себилле впервые в полной мере просматривается «выраженный сдвиг» от моралистического комментария «к чисто эстетическим рассуждениям», который отмечает в поэтиках XVI столетия Ж. Лекуант [Leсointe 2001, р. 60]. Сдвиг этот имел несколько важных последствий. Первым (хронологически) из них становится повышенный интерес к фигуре совершенного поэта, того «великого автора» (grand auteur), появления которого нетерпеливо ждет не только Дю Белле в «Защите и прославлении…», но и, например, Клод де Буассьер в «Кратком поэтическом искусстве», которое (без имени автора) переиздавалось вплоть до 1576 г. вместе с трактатом Себилле: …Надобно дождаться всевластной руки какого-либо великого поэта, что, движимый более высоким стилем, превзойдет избитые пути рифмоплетства на народном языке… и вольным голосом споет истинную поэму, каковая, будучи принята и одобрена, станет образцом, дабы отделать правила стоп, размеров и слогов1. Этот напряженный поиск «великого автора», который становится «наиглавнейшей задачей, поистине замковым камнем критической парадигмы» французского Ренессанса, стремящегося «обосновать притязания современности на причастность к литературной системе ценностей» [LeCointe 2005, р. 22–23], обусловлен ключевым значением подобной фигуры не только для словесности, но и для национальной культуры в целом. Как отмечает Ж. Серкильини-Туле, «рождение “великого автора” параллельно рождению французской нации». «Отцами» ее красноречия в начале века именовали Шартье, Кретена, Флоримона Роберте; при этом еще «Филипп де Мезьер в прологе к “Видению старого паломника” пишет, что великий поэт есть тот писатель, для понимания которого требуется “глосса и толкование” (glose et exposition). Его текст подобен тексту сакральному; его надо комментировать» [Cerquiglini-Toulet 2001, р. 640]. Именно этой идеей, прямо вытекающей из понятия poetrie, руководствуется Молине, когда морализирует «Роман о Розе», извлекая «мед из твердого камня и алую розу из колючих шипов»2, а за ним и Маро, когда предлагает искать в творении мэтров, Гийома де Лорриса и Жана де Мёна, «мистический смысл» (sens misticque) и его «морально толковать различным образом» (morallement exposer en diverses sortes) [Marot 1526, Prologue, F. ii vo]. Однако к концу века критерий, которому должен от1 «...Il fault attendre la souveraine main de quelque grand Poëte, lequel marchant d’un plus grand stile passe les traces communes de la vulgaire Rithmaillerie… & que de plus grand’alaine il chante un juste poëme, lequel estant receu & approuvé fera l’exemplaire, pour façonner les reigles des piedz mesures & syllabes» [Boissière 1554, F. 18 vo]. 2 «...Le miel hors de la dure pierre & la rose vermeille hors des poignans espines» [Molinet 1503, F. V vo]. 112 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... вечать grand auteur, радикально меняется. Концепцию, которой следуют создатели поэтик середины века, описывая грядущего идеального литератора, наиболее ясно формулирует гуманист Панталеон Тевенен в своем комментарии к «Гимну философии» Ронсара [Thévenin 1582]: поскольку развитие культуры подобно росту растения, явление «великого автора» означает достижение ею расцвета, высшей точки эволюции, которая всем своим ходом подготавливает этот феномен. Топос золотого века словесности, наступившего при Франциске I и Генрихе II, нуждался не только в подкреплении, но и в олицетворении. «Великий автор», возвышаясь над всеми остальными, как бы вбирает их в себя, выступая символом поэзии (и культуры) как таковой. Основные его черты восходят к фигуре Вергилия из «Сатурналий» Макробия (кн. V, гл. 1), который противопоставляется Цицерону как оратор, способный выступать во всех стилях1. Такой автор подобен океану, объединяющему в своей стихии отдельные ручьи поэзии. Именно эту метафору применяет к самому себе Ронсар: Tu ne le puis nyer! car de ma plenitude Vous estes tous remplis: je suis seul vostre estude, Vous estes tous yssus de la grandeur de moy, Vous estes mes sujets, & je suis vostre loy. Vous estes mes ruisseaux, je suis vostre fonteine, Et plus vous m’espuisés, plus ma fertile veine Repoussant le sablon, jette une source d’eaux D’un surjon eternel pour vous autres ruisseaux [Ronsard 1563, F. 22 ro]. (Ты отрицать этого не можешь! Ибо моею полнотой / Наполнены вы все; я один — ваша школа / Вы все вышли из моего величия, / Вы — мои подданные, а я — ваш закон. / Вы — мои ручьи, я — ваш родник, / Чем больше вы из меня черпаете, тем сильнее мой плодоносный поток, / Разметая песок, выбрасывает струю из вечного источника для всех вас, ручьев.) Волна славословий Ронсару, «князю девяти древних греков» (prince des neuf Grecs antiques) по выражению Тиара [Tyard 1551, р. 66], достигла апогея после публикации первых четырех песней «Франсиады» (1572): Франция наконец обрела собственную эпопею, последний недостающий жанр, урав«…дар слова Мантуанца является многосторонним и многообразным и охватывает любой вид речи. А вот у вашего Цицерона — одна [только] особенность красноречия: оно — пространное, и страстное, и обстоятельное. [В совокупности] же природа ораторов не является простой и единой: этот растекается [словами] и велеречив; тот, напротив, стремится говорить кратко и сжато. Какой-нибудь незатейливый [оратор], и простой, и рассудительный, любит некую умеренность речи; другой, витиеватый, резвится в цветистой речи. При таком столь [великом] несходстве всех [ораторов] лишь один Вергилий создал [свое] красноречие из всех видов [речи]» (пер. В.Т. Звиревича). 1 113 И.К. Стаф нивающий ее культуру с античным наследием, заполнила лакуну, которую Себилле не слишком удачно пытался компенсировать «Романом о Розе». Тем самым она обрела наконец и «великого автора». Этьен Пакье в «Разысканиях о Франции» пишет о Ронсаре: «к какому бы роду поэзии ни применил он свой ум, подражая древним, во всех он либо превзошел их, либо по крайней мере с ними сравнялся»1, соединив в своем лице Гомера, Пиндара, Феокрита, Вергилия, Катулла, Горация и Петрарку. Если, например, Жоффруа Тори полагал, что Гийом Кретен в «Хрониках» превзошел Гомера, Вергилия и Данте в «совершенстве стиля» (excellence en... stile) [Tory 1529, F. IV ro], то Ронсар велик тем, что владеет всеми стилями и видами поэзии; его творения не скрывают «мистический смысл» под покровом вымысла и не излагают историческую истину, но не уступают античным по богатству инвенции и совершенству формы. С обретением символической фигуры grand auteur трансформируются, меняя свою функцию, и перечни лучших французских литераторов. В 1580х гг. они порождают сразу два важных культурных феномена: во-первых, с разницей в несколько месяцев выходят в свет «Французские библиотеки» эрудита из Ле-Мана Франсуа Грюде, сеньора Лакруа дю Мэна (1584), и советника короля Генриха III Антуана Дювердье, сеньора де Воприва (1585), во-вторых, появляются первые труды, посвященные истории национальной словесности. Национальная поэзия в синхронии и диахронии: «Библиотеки» и «истории» С 1770-х гг., когда трудами Ж.-А. Риголе де Жювиньи обе «Французские библиотеки» были изданы вместе, с комментариями поэта и критика Бернара де Ламонне, они обычно рассматриваются как некий единый библиографический свод, содержащий ценные, хотя и не всегда точные сведения о писателях и книжной продукции позднего Средневековья и Ренессанса. Действительно, два объемистых тома, созданные независимо друг от друга и практически одновременно, имеют много общего. Оба представляют собой перечень (в алфавите имен) французских авторов, с краткой биографией и указанием написанных и изданных ими книг, а также список анонимных произведений; оба эрудита видят свою цель в создании универсальной библиотеки, заключающей в себе всю совокупность знания: Дювердье, воспевая Александрийскую библиотеку и библиотеку в Фонтенбло, указывает на сходство с ними своего увража, где все книги расставлены по местам в таком порядке, что их сразу можно найти, а Лакруа дю Мэн даже приводит в конце собственный проект идеального размещения книг, ссылаясь на знаменитый «Театр памя«...En quelque espece de poesie, où il ait appliqué son esprit, en imitant les anciens, il les a ou surmontez, ou pour le moins esgalez.» [Pasquier 1621, р. 622]. 1 114 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... ти» Джулио Камилло [La Croix du Maine 1584, р. 518]1; наконец, оба труда созданы во славу Франции с ее «изобилием превосходных писателей и многими тысячами уже вышедших в свет книг»2. Различия между «Библиотеками» и замыслами их создателей проявляются, однако, в «паратекстах», предисловиях и послесловиях, которыми снабжены обе книги (и которые не вошли в издание Риголе де Жювиньи). Дювердье предваряет свое творение огромным, больше напоминающим трактат, предисловием: он излагает историю знания и словесности во времена античности, описывает упадок – в том числе уничтожение книг, – в который пришло древнее знание из-за нашествия варваров, и счастливое возрождение bonnes lettres благодаря божественному провидению, пославшему Италии Мануила Хрисолора, славит «изумительное» (esmerveillable) искусство книгопечатания, изобретенное Гутенбергом, «истинное лекарство» (le vray remede) против невежества [Du Verdier 1585, xviij], и великие деяния, свершенные на почве развития и поощрения учености Франциском I и Генрихом II. Результатом этих деяний стал невиданный расцвет французской культуры и особенно поэзии, сравнившейся с античной: Кто станет читать наших сколь-нибудь именитых авторов, не найдет почти вещи, где бы не сияло золотом и драгоценными жемчугами благолепие, так что при чтении их станет ему казаться, будто находится он посреди луга, полного прекрасных благовонных цветов. Короче, цветет он (французский язык. — И.С.) столь сладостно, словно создан для одной лишь поэзии, и есть в нем все роды поэм, коими пользовались в Греции Пиндар и Сафо, а у латинян — Гораций и Боэций, со всеми подобающими строфами, антистрофами, эподами; сверх того, есть у нас в изобилии поэтические фигуры и обороты, каковые, по мнению моему, не столь складны в других языках. Оттого столько среди нас таких отменных поэтов, что по праву можно их сравнить с первыми и самыми ценимыми поэтами античности, каковы Пьер де Ронсар, Гийом де Салюст (дю Бартас), Реми Белло, Робер Гарнье и многие иные3. Античность служит точкой отсчета и для самого Дювердье. В обоснование своего замысла он ссылается на целое созвездие «превосходных мужей, О проектах идеальных библиотек в раннее Новое время см. [Шартье 2006, р. 102–124]. «…telle foison d’excellens escriveurs, & tant de milliers de livres ja sortis en lumiere» [Du Verdier 1585, xxiiij]. 3 «Qu’on lise de nos auteurs qui soyent en quelque reputation, & on n’y trouvera presque chause, où la grace ne reluise comme or & perles precieuses, si qu’en les lisant on pensera estre au milieu d’un pré plain de belles & odorantes fleurs. Bref elle florit en telle douceur qu’elle ne semble trouvee que pour la poësie, s’y voyans tous genres de poemes d’ont Pindare & Sapphon ont usé en Grece, Horace & Boëce entre les Latins, avec toute bienseance de strophes, antistrophes, epodes: oultre que nous abondons en figures & locutions poëtiques, qui à mon advis ne seroyent si aisees és autres langues. De là est advenu qu’on voit entre nous de tant excellens poetes, qu’à bon droit on les peut comparer aux premiers & plus prisez de l’antiquité, comme Pierre de Ronsard, Guillaume de Saluste, Remy Belleau, Robert Garnier & maints autres» [Du Verdier 1585, xxiij]. 1 2 115 И.К. Стаф греческих и латинских, древних и новых, что создавали подобные каталоги»1, от Диогена Лаэртского, Иоанна Златоуста, патриарха Фотия, философа Дамофила, что, «по свидетельству “Суды”, написал книгу, озаглавленную θιλοβιβλοη, посвященную книгам, достойным прочтения»2, до аббата Тритемия и, наконец, Конрада Геснера с его «Всеобщей библиотекой», где тот описал «всех и всяческих авторов на трех языках, еврейском, греческом и латинском, к великой своей чести и к общей пользе»3. Именно Геснер, собравший в монументальном томе почти две тысячи имен литераторов с их творениями, служит для Дювердье главным образцом. В подражание немецкому гуманисту он стремится показать миру, сколь богата Франция «добрыми умами» (bons esprits), воздать бессмертную хвалу ей и ее сынам, избавить их труды от возможного забвения, а также снабдить полезным пособием чужестранцев, намеренных изучить французский язык, и французов, которые, «найдя здесь неизвестные им прежде книги, краткое содержание коих им придется по вкусу, постараются ими обзавестись; и может даже статься, что найдется немало людей нерадивых и небрежных в изучении словесности, каковые, движимые влечением к сим авторам, станут впредь внимательнее к пользе и возделыванию главной части человека, сиречь интеллекта»4. Поэтому он включает в «Библиотеку» всех сочинителей, писавших по-французски, хороших, посредственных и дурных, в том числе и «противных католической религии» (contraires à la religion catholique) [Du Verdier 1585, xxiiij], отвергая лишь альманахи и непристойные брошюры, — но ставит нижний временной предел: его собрание ограничено последними 60–70 годами, ибо прежде «наши были довольно неуклюжи в своих писаниях»5. Средневековой словесности, удаленной от античных образцов и не знавшей красот истинного поэтического языка, для него попросту не существует. При этом опора на «антикизирующее» понятие о словесности дает ему право и возможность не только приводить примеры «учения» (doctrine) отдельных сочинителей, но и высказывать собственные оценки их творчества (и личности): «…plusieurs excellens hommes Grecs & Latins, anciens & modernes qui ont escrit de semblables cathalogues…» [Du Verdier 1585, xxiiij]. 2 «…Damophile philosophe qui… escrivit un livre (tesmoing Suidas) intitulé θιλοβιβλοη traictant de livres dignes d’avoir & estre leus» [Du Verdier 1585, xxiiij]. 3 «Conrad Gesner... a recueillir tous les autheurs quelconques en trois langues Hebraique, Grecque, & Latine, à son grand honneur, & a la commune utilité» [Du Verdier 1585, xxv]. 4 «…trouvans icy plusieurs livres au paravant à eux incognus, desquels les argumens leur plaisent, tascheront de les avoir: & peut estre que de mesme s’en trouvera assez de negligens & nonchallans en l’estude des lettres, qui touchez du desir de ces auteurs, deviendront en apres plus soigneux du proffit & culture de la partie principalle de l’homme, qui est l’intellect.» [Du Verdier 1585, xxv]. 5 «…les nostres estoyent assez lourds en leurs escrits» [Du Verdier 1585, xxv]; ср.: [Du Verdier 1585, xxvij], где он пишет, что «почти все [авторы] были одного времени, ибо писать на нашем французском языке стали около шестидесяти лет назад» («…presque tous ont esté en mesme aage, ayant cestuy nostre langage François commencé d’estre mis par escrit d’environ soixante ans en ça»). 1 116 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... Положил я у некоторых кратко излагать содержание их произведений, хвалить их жизнь либо учение, записывать здесь кое-какие из их прекрасных речений, и напротив, некоторых хулить в личности их или писаниях, оставляя большую часть без иного упоминания, кроме заглавий их книг. Однако ж то не значит, что если я кого не хвалю, то непременно браню, как не следует и то, что одобряю я и считаю добрыми всех, кого не разбранил…1. Несмотря на то что в том же предисловии Дювердье сравнивает себя с аптекарем, который лишь показывает, где у него находятся разные лекарства, оставляя выбор их за врачом — в роли которого выступает «мудрый читатель» (sage lecteur) [Du Verdier 1585, xxvj], — его «Библиотека» выполняет бесспорную пропедевтическую функцию. Привнося в перечень авторов с библиографией их сочинений элементы критического обзора и сборника loci communes («речения» и цитаты из лучших текстов занимают у него зачастую по несколько страниц in-folio), он создает своего рода национальную энциклопедию, вбирающую в себя все ученые и поэтические богатства, накопленные XVI столетием. Провинциальный дворянин Франсуа Грюде, поднося свой монументальный труд «христианнейшему королю Франции и Польши Генриху III», описывает свои цели иначе. Расцвет культуры, достигнутый к концу века и возносящий французов над всеми иными народами, выражается у него прежде всего количественно: число ученых людей, искусных не только в древних языках, но главным образом в родном наречии, столь велико, что достигает трех тысяч, «чего не встретишь в чужеземных нациях, сиречь у итальянцев, испанцев, немцев, фламандцев, англичан, шотландцев и прочих подобных»2. Образцом и точкой отсчета для него, как для Лемера де Бельж и других авторов первой трети века, служит не Античность, но Италия, писателей которой перечислил Антон Франческо Дони в своей «Библиотеке»: …Те, что занялись разысканием авторов, писавших на языке их со времен, когда цвели три ученых флорентийца, Данте, Петрарка и Боккаччо, то есть за 300 лет и более, включили в Каталог свой лишь триста из них, кто писал либо переводил сочинения на итальянский язык; свидетели тому, вместе со мной, все, кто прочтет книгу Антона Франческо Дони, флорентийца, каковой выпустил в свет свое сочинение, озаглавленное «Библиотека» <…> Если же кто скажет, что решил он упомянуть лишь самых отменных писа1 «J’ay esté d’advis en aucuns d’exposer en bref l’argument de l’oeuvre, louer la vie, ou doctrine, enregistrer icy quelcune de leurs belles sentences, au contraire d’en blasmer aucuns, ou en leur personne, ou en leurs escrits, laissant la plus grand part sans en faire autre mention que du tiltre de leurs livres. Pourtant si n’entens-je pas que ceux soyent blasmez, que je n’auray louez, comme aussi il ne s’ensuit pas, que j’approuve, & admette pour bons tous ceux que je n’ay blasmez…» [Du Verdier 1585, xxv]. 2 «…ce qui ne se pourra rencontrer és autres nations estrangeres, soyent Italiens, Espagnols, Allemans, Flamans, Anglois, Escossois, & autres semblables» [La Croix du Maine 1584, F. a ij vo]. 117 И.К. Стаф телей и не сказал о тех, чье имя мало известно, я охотно соглашусь, что он о многих умолчал. Но предположим, что число тех, кого он опустил, вдвое больше, чем тех, о ком сказал, тогда всех вместе будет всего девятьсот…1 Принцип «численного превосходства» французов, который предлагает Лакруа дю Мэн, не требует ни опоры на античность, ни критической оценки сочинений и авторов, включенных в «Библиотеку»2, ни подтверждения этой оценки образцовыми фрагментами: достоинство труда заключается в его полноте. Имя каждого автора снабжено краткой биографической информацией (если она имеется) и списком произведений с выходными данными. Поэтому же временной охват у Грюде поистине безграничен: как явствует уже из заглавия, читатель «Библиотеки» найдет в ней «всякого рода авторов, что писали по-французски за последние пятьсот лет и более». Именно сбор огромного количества сведений составитель полагает главной своей заслугой. В отличие от Дювердье, в предисловии, обращенном к читателям, он излагает не очерк развития знания и книжности от основания времен (или же Франции), но историю собственного замысла и его воплощения, частично повторяя ее в послании к королю, которое помещено в конце книги. По его словам, он собирал книги на протяжении 15 лет — стоит напомнить, что к моменту выхода «Библиотеки» Грюде исполнилось 32 года, — потратив на их покупку 10 000 ливров, и писал ко многим достойным ученым мужам с просьбой прислать ему перечни их сочинений, однако от большинства не получил ответа. С тем же призывом он обращается к печатникам, книготорговцам и ко всем авторам, не вошедшим в его «каталог», обещая дополнить его при следующем издании. Попутно Грюде решительно отвергает возможные упреки в том, что он лишь пользовался чужими трудами, поясняя, что при заимствовании указывал инициалы автора, из которого почерпнул сведения, и, более того, считает одной из своих задач разоблачение тех, кто ворует чужие произведения, «ибо никто не сможет отрицать, что многие посягают на чужой труд и присваивают его себе»3. Не 1 «…Ceux qui ont fait la recherche des autheurs qui ont escrit en leur langue, depuis le temps que ces trois doctes hommes Florentins, Dante, Petrarque, & Bocace, florissoiet (il y a 300. ans & plus) n’en ont mis en leur Catalogue que trois cens, qui ont escrit ou traduit des oeuvres en langue Italienne: ce que pourront tesmoigner avec moy, tous ceux qui auront fait lecture du livre d’Antoine François Dony Florentin, lequel a mis en lumiere un sien oeuvre qu’il a intitulé la Librairie […] Que si quelques-uns veulent dire, qu’il n’a voulu faire mention que des plus excellents escrivains, & qu’il n’a parlé de ceux qui ont peu de reputation, je veux bien accorder qu’il en a passé beaucoup soubs silence. Mais prenons le cas que le nombre de ceux qu’il a obmis fust deux fois aussi grand que ceux dont il a parlé, le tout ne feroit que neuf cens...» [La Croix du Maine 1584, F. a ij vo – a iij ro]. 2 Точнее, критическая оценка оставляется за скобками как предмет другого труда: «… мы только перечисляем их творения и сочинения, приберегая право высказать суждение наше о них в другом месте» («…nous recitons seulement leurs oeuvres & compositions, nous reservant à en donner nostre jugement autre part» [La Croix du Maine 1584, Preface, ou advertissement du sieur de La Croix du Maine à ceux qui liront ceste Bibliotheque Françoise, sine pag.]. 3 «Car l’on ne me pourra nier que plusieurs usurpent, & s’attribuent le labeur d’autruy» [La Croix 118 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... обходит он стороной и свое соперничество с Дювердье, с которым, как он пишет, никогда не виделся и не знался: ему чужды искания славы, и его не заботит, чье творение обретет больший почет. Любопытно, что Дювердье весьма желчно оспоривает притязания молодого конкурента, однако делает это не в предисловии, а в статье о Пьере Паскале (Pierre Paschal), друге и адресате посвящений поэтов Плеяды, которого он (незаслуженно) считает мошенником, не написавшим ни строчки1. Эта подчеркнутая озабоченность своими авторскими заслугами обусловлена не только тем, что Лакруа дю Мэн ищет королевского покровительства. «Библиотека» для него – не самодостаточное произведение: слова «первый том», вынесенные в заглавие, означают первый том из огромной материальной библиотеки на сто тематических шкафов, которую он намеревался устроить в университете Парижа и для которой уже подготовил …восемьсот томов мемуаров и разного рода сборников, писанных как собственноручно, так и иначе, все моего сочинения либо мною найденные, и извлеченные из всех книг, что я прочел к сему дню; число коих бесконечно, как легко можно судить по тем 25 либо 30 тысячам тетрадей и глав по всевозможным предметам, какие только могут составить знание человеческое. И сказано в них о стольких различных вещах, что едва ли можно о чем-либо говорить, рассуждать и даже что-либо вообразить, о чем не провел бы я весьма ценного разыскания; все это разбито согласно наукам, искусствам и ремеслам, о коих в них идет речь2. Полный список этих творений, включающих жизнеописания всех королей du Maine 1584, Preface, ou advertissement du sieur de La Croix du Maine à ceux qui liront ceste Bibliotheque Françoise, sine pag.]. 1 Описывая подобных пройдох, присылавших ему списки своих несуществующих книг (и, конечно, подыскивая им античные аналоги), Дювердье так завершает свою гневную тираду: «Оттого вернул я им их каталог с советом отослать его сеньору де Лакруа, каковой не преминет отвести им почетное место в своем собственном, как сделал он со многими, из коих одних вовсе не было в природе, а если и были, то ничего не написали <...>, и уверен я, что другие никогда и не думали писать либо переводить книги, какие он им приписывает. Что, полагаю я, он охотно делает, дабы том его стал толще и пространнее.» («C’est pourquoy je leur ay renvoyé leur Cathalogue avec advis de le bailler au Sieur de la Croix qui ne differera leur donner lieu honnorable en la sienne comme il fait à plusieurs dont les uns ne furent jamais en nature, au moins s’ils le sont n’ont rien escript <...>, & je m’asseure bien que les autres ne penserent oncques à escrire ou traduire les livres qu’il leur attribue. Ce qu’il faict volontiers (croys je) afin de rendre son volume plus gros & ample.» [Du Verdier 1585, р. 1034–1035]). Труд Лакруа дю Мэна тем самым косвенно уподобляется «Второй Библиотеке» Дони, во многом напоминающей каталог библиотеки аббатства св. Виктора у Рабле. 2 «…huit cens Volumes de Memoires, & Recueils divers, tant escrits de ma main qu’autrement, & tous de mon invention, ou recherchez par moy, & extraits de tous les livres que j’ay leuz jusques icy: desquels le nombre est infini, comme il se peult aisément voir par les 25. ou 30. mille cayers & chapitres de toutes sortes de matieres qui peuvent tomber en la cognoissance des hommes: les quels traitent de tant de choses differentes qu’il est presque impossible de parler, discourir, voire imaginer quelque chose, de laquelle je n’aye fait une bien curieuse recherche, la tout reduit selon les sciences, arts, & professions desquelles ils traictent» [La Croix du Maine 1584, р. 513–514]. 119 И.К. Стаф и знатных домов Франции, а также «вещи, относящиеся до украшения языка французского, о коем написал [он] многие тома, сиречь Пословицы либо Адагии, Этимологии, об орфографии»1 и т. д., приведен в письме Грюде к виконту де Поми от 1579 г., которым он завершает свою «Библиотеку» [La Croix du Maine 1584, р. 518–522]. Действительно ли эрудит из Ле-Мана составил все это бесчисленное множество томов или они — лишь плод его воображения, неизвестно: каких-либо их следов историкам обнаружить не удалось. Ж.-П. Нисерон, вслед за Дювердье, без обиняков объявляет его шарлатаном [Niceron 1733, р. 290–299]; Р. Шартье, справедливо подчеркивая, что речь идет о сборниках loci communes2, не склонен оценивать правдоподобие этих утверждений и ограничивается уклончивой фразой «ни одно его сочинение, созданное подобным образом, не было напечатано» [Шартье 2006, р. 114]; напротив, Ж.-К. Арну [Arnould 2008] поддерживает точку зрения Дювердье и Нисерона. Так или иначе, для нас сопоставление «Библиотек» интересно с иной точки зрения. Два книжника, представляя читателю два аналогичных сочинения с одинаковым заглавием, исходят из двух разных пониманий словесности (в том числе литературы), ее сущности и задач, которые были сформулированы в середине века в поэтических трактатах и борьба которых продолжалась и в XVII столетии. Дювердье, отвергающий средневековых авторов в пользу «золота и жемчугов» возрожденной Античности — полноценный наследник Плеяды и тех гуманистических принципов, что были изложены в «Защите и прославлении…» Дю Белле. Лакруа дю Мэн с его замыслом «послужить украшению Франции и прославить самые примечательные древности галлов»3, продолжает традицию, заложенную в начале века «великими риториками» и во многом нашедшую отражение в трактате Себилле; с последним его сближает даже декларируемое равнодушие к славе, главной ценности поэтов Плеяды. Его энциклопедизм воспроизводит, хоть и в гротескной форме, общую «...des choses qui appartiennet à la decoration de la langue Françoise, de laquelle j’ay escrit plusieurs Volumes, soit des Proverbes ou Adages, des Etymologies, de l’orthographe...» [La Croix du Maine 1584, р. 514]. 2 Сам Лакруа дю Мэн отрицает такое определение своих трудов, однако и в этом следует чисто количественному принципу: описывая распорядок дня, позволивший ему за 12 лет создать десятки тысяч «тетрадей и глав», он уточняет: «А из боязни, как бы некоторые пустоголовые пустомели не решили, что под этим словом “лист” разумею я общие места либо извлечения и заметки, содержащие порой по десять-двенадцать строк, хочу я для сомневающихся прояснить сие место и прошу поверить, что не считаю я за лист, коли содержит он менее ста строк, а в каждой строке менее двенадцати слогов…» («Et pour la crainte que j’ay qu’aucuns par trop legers de langue ou de cerveau, ne pensent que je vueille entendre soubz ce nom de fueille de lieux communs ou extraicts, des memoires ne contenant quelquesfois que dix ou douze lignes: je veux bien esclaicir ce passage, pour ceux qui en doubteroient: lesquels je prie bien for [sic!] de croire, que je n’enten point conter une feuille, si elle ne contient plus de cent lignes, & chacune ligne plus de douze syllabes…» [La Croix du Maine 1584, р. 520]. 3 «…servir d’ornement à la France, & illustrer les Gaules de ses plus remarquables antiquitez» [La Croix du Maine 1584, р. 514]. 1 120 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... для конца века тенденцию к адаптации гуманистических моделей письма народной (в самом широком смысле) культурой, легко совмещающей мудрость и красноречие античных auctores — в виде «общих мест», — поэтические модели, выработанные Плеядой, и старинные формы и образцы средневековой словесности. В этом смысле Грюде с его трактатами и мемуарами из всех областей знания, какие только можно вообразить, стремится воплотить в себе новую ипостась фигуры «великого автора», владеющего всеми науками, искусствами и родами поэзии, — ипостась, которая впоследствии претворится в пародийном ключе в «Средстве преуспеть» Бероальда де Вервиля (1616). Близкие по духу попытки уравнять национальную традицию и (апроприированную) гуманистическую ученость прослеживаются и в первых трудах по истории французской поэзии, появившихся в 1570-х–1580-х гг. Их родоначальником, по-видимому, следует считать Жана де Нотрдама, брата знаменитого Нострадамуса, который выпустил в свет в 1575 г. «Жизнеописания наиболее знаменитых и древних провансальских поэтов», основанные на рукописях vidas и включающие краткую историю провансальской поэзии. Обращаясь к читателю, составитель подчеркивает прежде всего тот факт, что язык его родного Прованса прославило множество стихотворцев, «писавших задолго до тосканских поэтов» [Notredame 1575, р. 9], что подтверждают и сами итальянцы, от Данте и Петрарки до Лудовико Дольче. Когда уже упоминавшийся нами Клод Фоше, решительный противник моды на античность, издаст шесть лет спустя свои разыскания о старинных французских поэтах (откуда Лакруа дю Мэн почерпнет большую часть сведений о них), провансальская лирика послужит ему одним из верных доказательств того, что искусство рифмованного стиха зародилось во Франции и уже оттуда перенеслось в Испанию и Италию: ведь «итальянцы согласны, что получили [рифму] от провансальцев либо сицилийцев, двух народов, покорных французам» [Fauchet 1581, р. 64]. Но наиболее полно указанная тенденция отразилась в «Разысканиях о Франции» Этьена Пакье, седьмая книга которых (1607) целиком посвящена истокам французской поэзии и ее современному состоянию1. Пакье не только приводит один из наиболее полных списков старинных французских авторов: он создает историческую картину развития словесности, распределенную по периодам — разумеется, не собственно литературным, но по времени правления французских королей, — сопровождая описания цитатами и своими оценками, как правило, хвалебными. Со ссылкой на немецкого гуманиста Беатуса Ренануса он утверждает, что стихотворство было известно во Франции уже во времена Хлодвига, но подлинные bonnes lettres появились в царствование Людовика VII и Филиппа II Августа, когда, вслед за Абеляром, прославился своей поэмой о смерти Элинан де Фруамон, «в коей найдете 1 О методе Пакье — историка литературы см. подробнее: [Karagiannis-Mazeaud 2005]. 121 И.К. Стаф вы прекрасных черт без числа, пусть и не всем приятных, оттого что убраны они не в новом французском духе»1. Причем широкую известность Элинана он подтверждает ссылками на «романы» об Ожье Датчанине и «о Пипине и Берте» (то есть на эпическую поэму начала XIII в. «Берта Большеногая», автором которой предположительно был Адене ле Руа; Пакье приводит из нее большой фрагмент в качестве примера монорима) — вещь неслыханная для создателей трактатов и поэтических списков XVI в., которые, независимо от провозглашаемых принципов, либо обходили средневековый эпос молчанием, либо, подобно Фуклену, считали его нелепыми баснями. Приводя цитату из «Цветущего луга» Жоффруа Тори с похвалами труверам Пьеру де Сен-Клу (рубеж XII–XIII вв.) и Жану де Невелону (конец XIII – начало XIV вв.), предшественникам Жана Лемера де Бельж, у которых тот почерпнул «большую часть своего доброго языка», Пакье заключает: «Суждение немалое. Ибо у Жана Лемера находим мы множество прекрасных черт, коими прославил он наш язык в своих “Прославлениях Галлии”»2. Наконец, создатели «Романа о Розе» удостаиваются у него настоящего панегирика: В те же времена, то есть в царствование Людовика Святого, был у нас Гийом де Лоррис, а при Филиппе Красивом — Жан де Мён, коих некоторые из наших пожелали сравнить с Данте, поэтом итальянским3. Я же противопоставил бы их охотно всем поэтам Италии, возьмем ли мы их сокровенные речения или красоты слога, пусть даже целое выстроено не так, как принято у нас нынче. Ищете вы естественной либо моральной философии? Ее у них в избытке. Хотите крупиц мудрости либо безумства? Найдете у них предостаточно, хотя крупицы безумия таковы, что сделают вас мудрецами. Если надобно обратиться к теологии, то и в ней они сильны. И тот после них обрел большой почет, кто, не подавая виду, обогатился за счет их перьев. Оттого и творение, и память о них сохранилась до сей поры, среди бесчисленного множества прочих, погребенных с годами в склепе мрака. Клеману Маро угодно было заставить их говорить языком нашего времени, дабы подвигнуть ветреные умы к чтению сего романа4. «Dans lequel vous verrez une infinité de beaux traicts, non toutesfois agreables à tous pour n’estre habillez à la moderne Françoise» [Pasquier 1621, р. 600]. 2 «Jugement qui n’est pas petit. Parce qu’en Jean le Maire, nous trouvons une infinité de beaux traits dont il a illustré nostre langue dedans ses Illustrations de Gaule» [Pasquier 1621, р. 602]. 3 Имеется в виду «Согласие двух языков» Лемера де Бельж. 4 «De ce mesme temps (je veux dire souz le regne de S. Louys) nous eusmes Guillaume de Lorry, & sous Philippe le Bel Jean de Mehum, lesquels quelques uns des nostres ont voulu comparer à Dante Poëte Italien. Et moy je les opposerois volontiers à tous les Poëtes d’Italie, soit que nous considerions, ou leurs mouëlleuses sentences, ou leurs belles loquutions, encores que l’oeconomie generale ne se rapporte à ce que nous pratiquons aujourd’huy: Recherchez vous la philosophie Naturelle ou Morale? Elle ne leur defaut au besoin: Voulez vous quelques sages traits, les voulez vous de follie? Vous y en trouverez à suffisance, traits de follie toutesfois dont pourrez vous faire sages. Il n’est pas que quand il faut repasser sur la Theologie, ils se monstrent n’y estre aprentis. Et tel depuis eux a esté en grande vogue, lequel s’est enrichy de leurs plumes, sans en faire semblant. Aussi ont ils conservé, & leur oeuvre, & leur memoire jusques à huy, au milieu d’une infinité d’autres, qui ont esté ensevelis avec les 1 122 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... Пакье пишет о Тибо Шампанском, чьи рифмы предвосхитили Ариосто и Тассо, о провансальских трубадурах и Кретьене де Труа, Шартье, Шатлене и Вийоне; недоумевает, отчего Фруассар неизвестен как поэт, и полагает, что фарс о мэтре Патлене «и в целом, и в частицах своих соперничает греческими и римскими комедиями»1; перечисляя поэтов эпохи Франциска I, он посвящает отдельную главку Кретену и упоминает Рабле, «каковой в шутках своих, что выпустил он в свет, выказал себя несравненным. Со своей стороны, честно признаюсь: ум мой столь игрив, что никогда чтение его мне не наскучит, и, читая его, всегда находил я, над чем посмеяться, а вместе извлечь для себя пользу»2. При этом, описывая королевские песни, баллады и рондо, он видит единственный их недостаток в том, что они больше не в ходу — «цветочные игры», на которых поэты начали слагать эти старинные стихи, возникли во времена Карла V и способствовали развитию поэзии отнюдь не меньше, чем появившиеся тогда переводы из Аристотеля Николя Орема [Pasquier 1621, р. 612], — а хвала «Роману о Розе», выдержанная в духе poetrie, не мешает ему в главе «О великом обилии поэтов, что породило правление короля Генриха второго, и о новой форме поэзии, ими введенной» славословить Ронсара в полном соответствии с топикой «великого автора», упрекая его лишь за то, что в старости тот исправлял и «кастрировал» свои ранние творения: «Великий поэт среди всех поэтов, но весьма дурной судия и Аристарх собственных книг»3. Конечно, французский гуманист создает не историю литературы как особого вида искусства. Его очерк французской поэзии есть одновременно «защита и прославление» национального языка, чье равенство итальянскому и латыни он отстаивает в главах IX–X, приходя к мудрому заключению: «Языки отнюдь не облагораживают наши перья, напротив, прекрасные перья дают жизнь народным языкам, а прекрасные умы — своим перьям»4. Поэзия — лишь главное воплощение и свидетельство расцвета либо упадка языка, а потому Пакье включает в свои рассуждения главу, содержащую подобие краткого поэтического искусства. Однако именно в «Разысканиях…» французская словесность едва ли не во всех ее видах и формах впервые ans dedans le cercueil des tenebres. Clement Marot les voulut faire parler le langage de nostre temps, affin d’inviter les esprits flouëts à la lecture de ce Roman» [Pasquier 1621, р. 603]. 1 «…ceste Farce tant en son tout, que parcelles, fait contrecarre aux Comédies des Grecs & Romains» [Pasquier 1621, р. 612]. 2 «Cestuy és gayetez qu’il mit en lumiere, se mocquant de toutes choses, se rendit le nompareil. De ma part je recognoistray franchement avoir l’esprit si folastre, que je ne me lassay jamais de le lire, & ne le leu oncques que je n’y trouvaIbid. sse matiere de rire, & d’en faire mon profit tout ensemble» [Pasquier 1621, р. 614]. 3 «Grand Poete entre les Poetes, mais tresmauvais juge, & Aristarque de ses livres» [Pasquier 1621, р. 623]. 4 «…les langues n’ennoblissent point nos plumes, mais au contraire les belles plumes donnent la vie aux langues vulgaires, & les beaux esprits à leurs plumes» [Pasquier 1621, р. 633]. 123 И.К. Стаф оказалась представлена с той объективной дистанции, какая позволила на деле уравнять в правах средневековое наследие и «новую форму поэзии», в суждениях о которой прослеживаются элементы литературной критики. Таким образом, на протяжении XVI в. во Франции в сочинениях различных жанров, от трактатов и бесчисленных прологов до стихотворений с перечнями образцовых авторов, в спорах и полемиках намечаются контуры не только литературного канона, который будет развит и воплощен в следующем столетии, но и исторического подхода к словесности. Ряд специалистов по средневековой и ренессансной литературе относят возникновение такого подхода к началу века. Так, Ж. Серкильини-Туле связывает его с именами Пьера Фабри, автора «Великого и истинного искусства французской риторики» (1521), Жана Буше, Маро и даже Мартена Ле Франа, указывая на присутствие «генеалогической мысли» в перечнях авторов, которые они приводят [Cerquiglini-Toulet 2002], а М. Же, анализируя подобные списки XV – первой половины XVI в., считает в принципе невозможными поиски истоков литературной истории, «поскольку тексты любого периода всегда сопровождаются обращенным на них дискурсом. Тот факт, что со времен трубадуров до Плеяды он принимает форму перечней, не должен удивлять, учитывая устойчивость перечислительного (énumératif) принципа в средневековой литературе» [Jeay 2019, р. 189]. При всей правомерности этих утверждений нельзя не заметить, что для всех авторов «от трубадуров до Плеяды» списки эти носят прежде всего нормативный характер: в них «канонизируются» литераторы, которые по тем или иным признакам укладываются в современное пишущему понятие о словесности и ее законах. Лишь в конце столетия, в трудах Фоше, Нотрдама и особенно Пакье, возникают первые признаки подхода, при котором автор судит о сочинителях прошлого «по законам, ими самими над собой поставленными». Список литературы Источники 1. 2. 3. 124 Боккаччо Дж. Генеалогия языческих богов / пер. В. Бибихина // Эстетика Ренессанса. М.: Искусство, 1981. Т. II / сост. В.П. Шестаков. С. 7–67. Дю Белле Ж. Защита и прославление французского языка / пер. А. Михайлова // Эстетика Ренессанса. М.: Искусство, 1981. Т. II / сост. В.П. Шестаков. С. 236–269. Себилле Т. Французское поэтическое искусство / пер. Ю. Стефанова // Эстетика Ренессанса. М.: Искусство, 1981. Т. II / сост. В.П. Шестаков. С. 217–231. Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. Aneau B. le Quintil Horatian sur la Deffence et Illustration de la Langue Francoyse // Sébillet Th. Art poetique François pour l’instruction des jeunes studieus et encore peu avancez en la Poesie françoise… Lyon: Jean Temporal, 1551. F. 169–251. Aneau B. Imagination poetique, traduicte en vers François, des Latins, & Grecz, par l’auteur mesme, d’iceux. Horace en l’Art. La Poesie est comme la picture. Lyon: Macé Bonhomme, 1552. 159 f. Boissière Cl. de. Art poetique reduict et abrege, en singulier ordre & souveraine methode, pour le soulas de l’aprehension & recreation des espritz. Paris: Annet Briere, 1554. 20 f. Christine de Pisan, Jean Gerson, Jean de Montreuil, Gontier et Pierre Col. Le débat sur le Roman de la Rose / Ed. par E. Hicks. Paris: Champion, 1977. XCIX, 236 p. Des Autels G. Replique de Guillaume des Autelz, aux furieuses defenses de Louis Meigret. Avec la Suite du Repos de L’autheur. Lyon: Jean de Tournes et Guil. Gazeau, M.D. LI. 127 p. Du Bellay J. La Deffense, et illustration de la langue Francoyse. Par I.D.B.A. Paris: Arnoul l’Angelier, 1549. 47 f. Du Bellay J. L’Olive augmentee depuis la premiere edition. La Musagnoeomachie & aultres oeuvres poëtiques. Paris: Gilles Corrozet & Arnoul l’Angelier, 1550. [113 p.] Du Verdier A. La Bibliotheque d’Antoine du Verdier, seigneur de Vauprivas, contenant le Catalogue de tous ceux qui ont escrit, ou traduict en François, & autres Dialectes de ce Royaume, ensemble leurs oeuvres imprimees & non imprimees... Lyon: Barthelemy Honorat, M.D. LXXXV. XXVIII, 1233 p. Fauchet C. Recueil de l’origine de la langue et poesie françoise, ryme et romans. Plus les noms et sommaire des oeuvres de CXXVII. poetes François, vivans avant l’an M. CCC. Paris: Mamert Patisson Imprimeur du Roy, au logis de Robert Estienne, M.D. LXXXI, [3, 2], 209 p. Fouquelin A. La Rhetorique Francoise d’Antoine Foclin de Chauny en Vermandois. Paris: André Wechel, 1555. [6], 138, [3] p. Gratien du Pont. Art et science de rhetoricque metriffiee. Toulouse: Nycolas Vieillard, 1539. [4]+LXXVII+[1] f. Habert F. La Harangue de la déesse Astrée..., Ensemble la description Poëtique de l’utilité & conservation des Lettres, de l’Imprimerie, Librarie, & des premiers inventeurs desdicts Arts. Paris: Guillaume Thibout imprimeur, & Estienne Denise, Libraire, 1556. Sine pag. [103 p.] Le Jardin de plaisance et Fleur de Rethorique. Reproduction en fac-similé de l’édition publiée par Antoine Vérard vers 1501. Paris: Firmin Didot et Cie, 1910. [542 p.] La Croix du Maine, sieur de. Premier volume de la Bibliothèque... Qui est un catalogue general de toutes sortes d’Autheurs, qui ont escrit en François depuis cinq cent ans & plus, jusques ce jour d’huy... Paris: Abel l’Angelier, M.D. LXXXIIII. [49]+558+[5] p. Langlois E. Recueil d’Arts de seconde rhétorique. Paris: Imprimerie Nationale, 1902. LXXXVIII, 496 p. Laudun d’Aigaliers P. de. L’Art poetique francois, de Pierre Delaudun Daigaliers. Paris: Anthoine du Breuil, M.D. XCVIII. [6], 296 p. Legrand J. Archiloge Sophie. Livre de bonnes meurs / Ed. critique avec introd., notes et index par E. Beltran. Paris: H. Champion, 1986. 431 p. Lemaire de Belges J. Traicte intitule La concorde des deux langaiges // Lemaire de 125 И.К. Стаф 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 126 Belges J. L’epistre du Roy a Hector de Troye. Et aucunes aultres œuvres assez dignes de veoir. [Paris: Geoffroy de Marnef, 1513. Sine pag.]. Marot Cl. Cy est le Romant de la roze ou tout l’art d’amour est enclose... Paris: Galliot du Pré, 1526. CXXXIX f. Marot Cl. Le Temple de Cupido fait & compose par Maistre Clement Marot facteur de la Royne. Paris: [Guillaume de Bossozel], 1532. [12 f.] Marot Cl. Museus ancien poete grec Des amours de Leander et Hero, traduict en Rithme francoise, par Clement marot de Cahors en quercy, valet de chambre du Roy. Avec deux epistres, traduictes d’Ovide, l’une de Leander à Hero, & l’autre de Hero à Leander. Paris: Gilles Corrozet; Charles L’Angelier, 1541. [24 f.] Marot Cl. Les Oeuvres de Clement Marot, de Cahors, vallet de chambre du Roy. Lyon: Jean de Tournes, M.D. XLVI. 562 p. Marot Cl. Œuvres. T. 1 / Ed. G. Guiffrey. Genève: Slatkine Reprints, 1969. 572 p. Molinet J. C’est le roman de la rose, Moralise cler et net, Translate de rime en prose Par vostre humble Molinet. [Lyon, 1503]. CLIII f. Niceron J.-P. Mémoires pour servir a l’histoire des hommes illustres dans la république des lettres, avec un catalogue raisonné de leurs ouvrages. T. XXIV. A Paris: chez Briasson, libraire, 1733. 408 p. Notredame J. de. Les Vies des plus celebres et anciens poetes provensaux, qui ont flouri du temps des Comtes de Provence [...] Par lesquelles est montrée l’ancienneté de plusieurs Nobles maisons tant de Provence, Languedoc, France, que d’Italie, & d’ailleurs. Lyon: Alexandre Marsilii, M.D. LXXV. 257 p. Pasquier E. Les Recherches de la France d’Estienne Pasquier conseiller et advocat general du Roy en la Chambre des Comptes de Paris. Augmentees en ceste derniere edition de trois Livres entiers, outre plusieurs Chapitres entrelassez en chacun des autres Livres, tirez de la Bibliotheque de l’Autheur. Paris: Laurens Sonnius, 1621. T. VII. [15], 1019 p. Peletier du Mans J. L’Art poeticque d’Horace translaté du Latin en rithme Francoyse. [Paris: Jean Grandjean, 1541]. 23 f. Peletier du Mans J. L’Art Poëtique de Jaques Peletier du Mans, departi an deus Livres. Lyon: Jan de Tournes, & Guil. Cazeau, 1555. 116 p. Ronsard P. de. Response de Pierre de Ronsard Gentilhomme Vandomois, aux injures et calomnies, de je ne sçay quels Predicans, & Ministres de Geneve. Sur son Discours & Continuation des Miseres de ce Temps. Paris: Gabriel Buon, 1563. 26 f. Ronsard P. de. Abbregé de l’Art poëtique François. Paris: Gabriel Buon, 1565. 14 f. Ronsard P. de. Les oeuvres de Pierre de Ronsard Gentilhomme Vandosmois, Prince des Poetes François. Livre premier. Paris: Nicolas Buon, M. DC. XXIII. [18], 876 p. Ronsard P. de. Oeuvres complètes / Publ. sur les textes les plus anciens avec les variantes et des notes par P. Blanchemin. T. III. Paris: P. Jannet, 1858. 488 p. Sagon F. Le coup d’essay de Francoys de Sagon secretaire de l’abbe de sainct Ebvroul. Contenant la Responce a deux epistres de Clement Marot... avec une Response a celuy qui a escript que l’imprimeur de ce present livre avoit beaucoup perdu a l’impression d’iceluy. Paris: [Olivier Mallard], 1537. Sine pag. Sainte-Marthe Ch. La Poesie Francoise de Charles de Saincte Marthe, natif de Fontenvrault en Poictou. Divisée en trois Livres. Lyon: chez le Prince, M.D. XL. 237 p. Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... 39. Sébillet Th. Art poetique François. Pour l’instruction dés jeunes studieus, & encor peu avancéz en la Poésie Françoise. Paris: Gilles Corrozet [et Arnoul l’Angelier], 1548. [13], 79 f. 40. Sébillet Th. L’Iphigene d’Euripide poete tragique tourne de grec en francois par l’auteur de l’art poëtique. Paris: Gilles Corrozet, 1549. 75 f. 41. Sébillet Th. Art poetique Francoys, pour l’instruction des jeunes studieux, & encor peu avancez en la Poësie Francoyse. Avec le Quintil Horatian sur la defense & illustration de la langue Françoyse. Auquel est inseré à la fin un recueil de Poësie Françoyse, pour plus facilement entendre ledict art. Paris: le veufve Françoys Regnault, 1555. 292, [11] p. 42. Sorel Ch. La Bibliotheque françoise de M. C. Sorel, Premier Historiographe de France. Paris: la Compagnie des Libraires du Palais, 1667. 451 p. 43. Thénaud J. La Lignée de Saturne. Ouvrage anonyme (B.N. Ms. fr. 1358) suivi de La Lignée de Saturne ou Le Traité de Science Poétique (B.N. Ms. fr. 2081) / Ed. G. Mallary Masters. Genève: Droz, 1973. 174 p. 44. Thévenin P. L’Hymne de la philosophie de P. de Ronsard, commenté par Pantaléon Thévenin,... auquel... est sommairement traicté de toutes les parties de philosophie... et y est rapportez à tout propos les lieux plus insignes de la divine Semaine du sieur Du Bartas, avec un traicté général de la nature, origine et partition de philosophie... Paris: J. Febvrier, 1582. 272 p. 45. Tory G. Champ fleury. Au quel est contenu l’Art & Science de la due & vraye Proportion des Lettres Attiques, qu’on dit autrement Lettres Antiques, & vulgairement Lettres Romaines proportionnees selon le Corps & Visage humain. Paris: Geoffroy Tory et Gilles Gourmont, 1529. LXXX f. 46. Tyard P. de. Continuation des Erreurs amoureuses, Avec un Chant en faveur de quelques excellens Poëtes de ce Tems. Lyon: Jean de Tournes, 1551. 70 p. 47. Tyard P. de. Solitaire premier, ou, Prose de Muses, & de la fureur Poëtique. Plus, Quelques vers Liriques. Lyon: Jean de Tournes, M.D. LII. 151 p. 48. Vauquelin de la Fresnaye J. L’Art poetique francois, ou l’on peut remarquer la perfection & le defaut des anciennes & des modernes poësies // Les diverses poésies du sieur de La Fresnaie Vauquelin... Caen: Charles Macé, M. DCV. Р. 1–120. Исследования / References 1. 2. Стаф И.К. Аллегория и poetrie: мифологические образы во французских поэтических трактатах XV в. // Аллегория в истории зарубежной литературы: от поздней античности до романтизма. М.: ИМЛИ РАН, 2019. С. 176–204. Staf, I.K. “Allegoriia i poetrie: mifologicheskie obrazy vo frantsuzskikh poeticheskikh traktatakh XV v.” [“Allegory and Poetrie: Mythological Images in French Poetic Treatises of the 15th Century”]. Allegoriia v istorii zarubezhnoi literatury: ot pozdnei antichnosti do romantizma [Allegory in the History of Foreign Literature: from Late Antiquity to Romanticism]. Moscow, IWL RAS Publ., 2019, pp. 176–204. (In Russ.) Шартье Р. Нерукотворные библиотеки // Шартье Р. Письменная культура и общество. М.: Новое изд-во, 2006. С. 102–124. Shart’e, R. “Nerukotvornye biblioteki” [“Not-made libraries”]. Shart’e, R. Pis’mennaia kul’tura i obshchestvo [Written Culture and Society]. Moscow, Novoe izdatel’stvo Publ., 2006, pp. 102–124. (In Russ.) 127 И.К. Стаф 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 128 Allégorie des poètes, allégorie des philosophes: Etudes sur la poétique et l’herméneutique de l’allégorie de l’Antiquité à la Réforme. Dir. par G. Dahan, R. Goulet. Paris, Vrin, 2005. 346 р. (In French) Arnould, J.-Cl. “L’imaginaire du livre et de la bibliothèque dans les Bibliothèques françaises de Du Verdier et de La Croix du Maine.” Littératures classiques, vol. 2, no. 66, 2008, pp. 53–69. (In French) Briand, M. “L’invention de l’«enthousiasme» poétique.” Cahiers «Mondes anciens», no. 11, 2018. Available at: http://journals.openedition.org/mondesanciens/2113 (Accessed 21 August 2020). DOI: 10.4000/mondesanciens.2113 (In French) Caron, Ph. Des «belles lettres» à la «littérature». Une archéologie des signes du savoir profane en langue française (1680–1760). Louvain-Paris, Ed. Peeters, 1992. 430 p. (In French) Cerquiglini-Toulet, J. “A la recherche des pères: la liste des auteurs illustres à la fin du Moyen Age.” Modern Language Notes, vol. 116, no. 4. (French Issue), 2001, pp. 630–643. (In French) Cerquiglini-Toulet, J. “Portraits d’auteurs à la fin du Moyen Âge: tombeaux en majesté et épitaphes carnavalesques.” Comptes rendus des séances de l’Académie des Inscriptions et Belles-Lettres, 146ᵉ année, no. 2, 2002, pp. 785–796. (In French) Chiron, P., Radi, L. “Introduction.” Valeur des lettres à la Renaissance. Débats et réflexions sur la vertu de la littérature. Paris, Classiques Garnier, 2016, pp. 7–23. (In French) Clément, M. “Maurice Scève et le Paradoxe contre les lettres.” Bibliothèque d’Humanisme et Renaissance, vol. 65, no. 1, 2003, pp. 97–124. (In French) Compagnon, A. Théorie de la littérature: qu’est-ce qu’un auteur? Leçon 7. Naissance de l’écrivain classique. Available at: https://www.fabula.org/compagnon/auteur7.php (Accessed 16 September 2020). (In French) Cornilliat, F. “La Complainte de Guillaume Preudhomme, ou l’adieu de Marot à la Grande rhétorique.” Clément Marot, prince des poëtes François. Sous la dir. de G. Défaux, M. Simonin. Paris, Champion, 1997, pp. 165–183. (In French) Cornilliat, F. Sujet caduc, noble sujet: La poésie de la Renaissance et le choix de ses «arguments». Genève, Droz, 2009. 1240 р. (In French) Darmon, R. “La mythologie au Mont de Sophie ou les formes du savoir dans tous leurs états.” Jean Thenaud voyageur, poète et cabaliste entre Moyen âge et Renaissance. Actes des journées d’étude tenues aux universités de Montpellier et de Mulhouse en février et octobre 2014. Sous la dir. de I. Fabre et G. Polizzi. Genève, Droz, 2020, pp. 89–105. (In French) Dauvois, N. “Passe-temps et vertu de la littérature. Un modèle horatien?” Valeur des lettres à la Renaissance. Débats et réflexions sur la vertu de la littérature. Sous la dir. de P. Chiron et L. Radi. Paris, Classiques Garnier, 2016, pp. 193–207. (In French) Delvallée, E. Poétiques de la filiation. Clément Marot et ses maîtres: Jean Marot, Jean Lemaire et Guillaume Cretin. Thèse... Université Grenoble Alpes, 2017. Available at: https://tel.archives-ouvertes.fr/tel-01692632/document (Accessed 17 September 2020). (In French) Duprat, A. “Fiction et définition du littéraire au XVIe siècle.” Usages et théories de la fiction. Le débat contemporain à l’épreuve des textes anciens (XVIe–XVIIIe siècles). Sous la dir. de F. Lavocat. Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2004, pp. 65–86. (In French) Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... 18. Fink, R.J. “Une ʽDeffense et illustration de la langue française’ avant la lettre: la traduction par Jacques Peletier du Mans de l’Art poétique d’Horace (1541).” Canadian Review of Comparative Literature, vol. 8, no. 2, 1981, pp. 342–363. (In French) 19. Galand-Hallyn, P., Hallyn, F., Lecointe, J. “L’inspiration poétique au Quattrocento et au XVIe siècle.” Poétiques de la Renaissance: le modèle italien, le monde francobourguignon et leur héritage en France au XVIe siècle. Sous la dir. de P. Galand-Hallyn et F. Hallyn; préf. de T. Cave. Genève, Droz, 2001, pp. 114–136. (In French) 20. Jeay, M. “Penser l’histoire littéraire au Moyen Age: les listes d’auteurs.” La pensée sérielle: du Moyen Age aux Lumières. Ed. par A. De Gendt et A. Montoya. Leiden, Brill, 2019, рр. 175–193. (In French) 21. Jodogne, P. “L’orientation culturelle de Jean Lemaire de Belges.” Cahiers de l’Association internationale des études francaises, no. 23, 1971, pp. 85–103. (In French) 22. Jourde, M., Monferran, J.-Ch. “L’histoire du lexique métalittéraire français (XVIe–XVIIe siècles): quelques enjeux.” Le lexique métalittéraire français (XVIe–XVIIe siècles). Etudes réunies sous la dir. de M. Jourde et J.-Ch. Monferran. Genève, Droz, 2006, рр. 7–28. (In French) 23. Karagiannis-Mazeaud, E. “A l’aube de l’histoire littéraire: la méthode d’Étienne Pasquier dans le livre VII des Recherches de la France.” L’histoire littéraire à l’aube du XXIe siècle. Controverses et consensus. Ed. par L. Fraisse. Paris, Presses Universitaires de France, 2005, pp. 25–43. (In French) 24. Lachèvre, F. Un émule de Coquillart Roger de Collerye et ses Poésies dolentes, grivoises et satiriques... suivies du traité de Pierre Grosnet ʽDe la louange et excellence des bons facteurs’ (1533). Paris, Librairie historique Margraff, 1942. 112 р. (In French) 25. Langer, U. Vertu du discours, discours de la vertu. Littérature et la philosophie morale au XVIe siècle en France. Genève, Droz, 1999. 208 р. (In French) 26. Langer, U. “Le plaisir littéraire au XVIe siècle: jalons d’une approche philosophique.” Hédonismes. Penser et dire le plaisir dans l’Antiquité et à la Renaissance. Sous la dir. de L. Boulègue et C. Lévy. Villeneuve d’Ascq, Presses universitaires de Septentrion, 2007, pp. 173–185. (In French) 27. LeCointe, J. “Structures hiérarchiques et théorie critique à la Renaissance.” Bibliothèque d’Humanisme et Renaissance, vol. 52, no. 3, 1990, pp. 529–560. (In French) 28. Lecointe, J. “La poésie parmi les arts au XVIe siècle en France.” Poétiques de la Renaissance: le modèle italien, le monde franco-bourguignon et leur héritage en France au XVIe siècle. Sous la dir. de P. Galand-Hallyn et F. Hallyn; préf. de T. Cave. Genève, Droz, 2001, pp. 53–71. (In French) 29. LeCointe, J. “Figures du grand auteur à la Renaissance: écriture totale et écriture singulière.” L’émergence du sujet. De l’Amant vert au Misanthrope. Etudes réunies par O. Pot. Genève, Droz, 2005, pp. 21–48. (In French) 30. Lestringant, F. “Renaissance ou XVIe siècle? Une modernité étranglée.” Revue d’histoire littéraire de la France, vol. 102, no. 5, 2002, pp. 759–769. (In French) 31. Lucken, Chr. “Sélections et comptes d’auteurs. Quelques jalons dans l’histoire du canon littéraire.” Littérature, vol. 4, no. 196, 2019, pp. 7–30. (In French) 32. Margolin, J.-Cl. “L’apogée de la rhétorique humaniste (1500–1536).” Histoire de la rhétorique dans l’Europe moderne (1450–1950). Sous la dir. de M. Fumaroli. Paris, Presses Universitaires de France, 1999, pp. 191–257. (In French) 129 И.К. Стаф 33. Mathieu-Castellani, G. “Incidences de la rhétorique: la poétique de la Renaissance et les passions.” La rhétorique des passions. Sous la dir. de G. Mathieu-Castellani. Paris, Presses Universitaires de France, 2000, pp. 116–147. (In French) 34. Méchoulan, E. “La musique du vulgaire. Arts de seconde rhétorique et constitution de la littérature.” Etudes littéraires, vol. 22, no. 3, 1990, pp. 13–22. (In French) 35. Méniel, B. Renaissance de l’épopée. La poésie épique en France de 1572 à 1623. Genève, Droz, 2004. 555 р. (In French) 36. Monferran, J.-Ch. “Le Quintil Horatian de Charles Fontaine, histoire d’une fausse attribution et d’une intervention éditoriale.” Charles Fontaine, un humaniste parisien à Lyon. Sous la dir. de G. De Sauza et L. Rajchenbach-Teller. Genève, Droz, 2014, pp. 187–200. (In French) 37. Montagne, V. “Norme théorique et mises en pratique: le cas de Gratien du Pont (1534, 1539).” Histoire Épistémologie Langage, vol. 38, Fasc. 2, 2016, pp. 137–151. (In French) 38. Mortgat-Longuet, E., Viala, A. “La quête des premiers classiques français et les origines de l’histoire littéraire nationale.” Littératures classiques, no. 19 Qu’est-ce qu’un classique? 1993, pp. 201–214. (In French) 39. Pépin, J. Mythe et allégorie, les origines grecs et les contestations judéo-chrétiennes. Paris, Aubier, 1958. 526 р. (In French) 40. Rosselini, M. “La Bibliothèque française de Charles Sorel: intégration ou liquidation de la bibliothèque humaniste?” Littérature classique, vol. 2, no. 66, 2008, pp. 93–113. (In French) 41. Vons, J., Giacomotto-Charra, V. “Les textes scientifiques à la Renaissance.” Seizième siècle, no. 8, 2012, pp. 7–16. (In French) 42. Williams, R.C. “Italian Influence on Ronsard’s Theory of the Epic.” Modern Language Notes, vol. 35, no. 3, 1920, pp. 161–165. (In French) THE FORMATION OF A META-LANGUAGE IN FRENCH LITERATURE IN THE 16TH CENTURY: FROM POETICAL TREATISES TO “LIBRARIES” © 2022. Irina K. Staf Abstract: The article deals with the changes which the concept of literature underwent in 16th century France. The late medieval concept of poetry as fabula, allegorical fiction, is replaced in the middle of the century (by T. Sébillet, J. Peletier du Mans, Ronsard) by the Platonic idea of an innate divine gift. The idea of poetry-philosophy describing all possible phenomena of the universe henceforth serves as a prerequisite for the creation of works perfect from a formal point of view. The idea of the relation between poetry and rhetoric as well as the models to be imitated by the poet changes. Lists of canonical authors turn into a poetic topos as early as the late Middle Ages, but under the influence of Pleiades’ theories there is an increased interest in the figure of the “great author”, a symbol of national language and poetry, whose emergence means the achievement of the national culture of the Golden Age. Lists, however, are transformed at the end of the century into the first attempts to describe the totality of French literature (Lacroix du Maine and A. Duverdier’s “Libraries of France”) and its history (a work on ancient poets by C. Fauchet and Book VII of E. Pasquier’s “Inquiries into France”). In the Renaissance disputes and polemics becomes more visible the outlines of both the 130 Формирование метаязыка литературы во Франции XVI в. ... literary canon, which was embodied in the 17th century, and the historical approach to literature. Keywords: France, Renaissance, poetic, vernacular language, imitation, “Libraries”, history of letters. Information about the author: Irina K. Staf, PhD in Philology, Senior Researcher, А.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya 25 а, 121069 Moscow, Russia. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0003-3975-6617 For citation: Staf, I.K. “The Formation of a Meta-Language in French Literature in the 16th Century: from Poetical Treatises to “Libraries”. “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 93–131. (In Russian) DOI: 131 Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) ИЗ ТЕОРИИ СЛОВЕСНОСТИ АНГЛИЙСКОГО РЕНЕССАНСА: ШЕРРИ, ПАТНЕМ, СПЕНСЕР И ШЕКСПИР О ВЫМЫСЛАХ © 2022 г. Е.В. Халтрин-Халтурина Аннотация: В работе показано, что академические истории литературы, подробно освещавшие поэтологию английского Ренессанса в XIX–XX вв., допускают вариативность в описании литературной теории тюдоровской эпохи и состава литературы того времени. Учитывая эти нюансы, необходимо также разграничить два взгляда на корпус литературных произведений XVI в.: из нашего времени и из елизаветинского. С опорой на многочисленные источники, мы перечисляем «литературно-теоретические» (поэтологические и риторические) трактаты, широко известные в Великобритании XVI в., в том числе те, которые изначально были созданы на английском языке. Уделено внимание тюдоровским «зерцалам» и металитературным вставкам в художественные произведения. Общим для английских трактатов XVI в. является отношение к художественному вымыслу (fiction) как к небылице, которая сродни не только поэтическому воображению, но и розыгрышам, хитрому обману (smth. feigned, counterfeit) — смысл, нередко получавший игровую интерпретацию в произведениях Спенсера и Шекспира. Приемы конструирования вымыслов с помощью многочисленных риторических фигур «иллюзорного изображения» (figures of feigned/counterfeit representation) тщательно описаны в трактатах таких авторов, как Р. Шерри и Дж. Патнем. Английские литераторы практически опробовали эти фигуры в своих художественных произведениях. Здесь особое внимание уделено тому, как именно Спенсер и Шекспир опирались на фигуры «иллюзорного изображения» для создания мнимой реальности. Ключевые слова: художественный вымысел, фигуры иллюзорного изображения, топотесия, ипотипосис, просопопея, прагматография, ложный пейзаж, мотив воображаемых шпалер. Информация об авторе: Елена Владимировна Халтрин-Халтурина — доктор филологических наук (РФ), PhD in English (США), ведущий научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0003-2205-9444 Для цитирования: Халтрин-Халтурина Е.В. Из теории словесности английского Ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 132–158. DOI: 132 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах Представления о так называемом «составе литературы», как и о сути «художественного произведения», как известно, менялись на протяжении веков, а перечни авторов и литературных школ английского Ренессанса, которые сегодня приводятся в академических историях литературы и в вузовских учебниках, не существовали в таком виде в Англии XVI в. Они появились в последующие века благодаря рефлексии новых поколений читателей и писателей. Рефлексия эта богата и разнообразна, что отражается в современных историях литературы, подготовленных разными научными коллективами. Причем даже в самых авторитетных исследованиях имеются расхождения в деталях толкования литературного процесса и в способах классификации художественных направлений, что особенно заметно при сопоставлении трудов, созданных для разных национальных аудиторий. Впрочем, и внутри одной научной школы каждый специалист, изучающий тот или иной раздел истории литературы, при всей устремленности к объективному освещению материала, нередко отдает дань авторской субъективности. Показателен следующий пример. В середине ХХ в. раздел об эпохе Ренессанса для многотомной оксфордской истории английской литературы (OHEL) написал виднейший знаток этого периода К.С. Льюис1. К этому тексту до сих пор нередко обращаются филологи-англисты, хотя он и вызывает в научной среде немало споров — факт, отмеченный, к примеру, в известной библиографии Дж. Харнера [Harner 1993]. Вот фрагмент из аннотации к соответствующему тому OHEL: Здесь освещается «история литературы конца XV – начала XVI в. За начальной главой, раскрывающей исторический фон эпохи, следует распределение материала по трем разделам соответствующим трем литературным периодам: позднесредневековый (late medieval), «невзрачный» («drab») и «золотой» («golden») — периодизация, не получившая широкого признания. Приведена хронологическая таблица <…>. Указатели авторский, предметный и анонимных источников. Вызывающее полемику, субъективное, временами блестящее исследование, породившее самые противоречивые отклики (букв.: a provocative, opinionated, sometimes brilliant work that has occasioned widespread controversy) [Harner, р. 222]2. Среди других академических историй британской литературы на английском языке, обстоятельно описывающих эпоху английского Ренессанса, на1 Имеется в виду 16-томное (изначально 13-томное) оксфордское издание под общей редакцией Ф.П. Уилсона, выходившее с 1945 по 1993-е годы: The Oxford History of English Literature (OHEL). Последний том о литературе 1890–1945 годов был заявлен, но еще не увидел свет, когда издательство Oxford University Press переиздало 1–15 тома, сдвинув их нумерацию. Подготовленный Льюисом том был опубликован в 1954 г. (том 3, OHEL) и переиздан в 1990 г. (как том 4, OHEL) без существенных изменений в тексте, но с другим названием. Ср.: [Lewis 1954]. 2 Здесь и далее в статье, если не оговорено иначе, переводы и подстрочники мои. — Е.Х.-Х. 133 Е.В. Халтрин-Халтурина зовем кембриджское 15-томное издание начала ХХ в. [Cambridge History of English literature (CHEL)], а также однотомную кембриджскую историю английской литературы раннего Нового времени 2003 г. [The Cambridge History of Early Modern English Literature]. Из российских академических историй литератур, подробно освещавших британский Ренессанс, нельзя обойти вниманием «Историю английской литературы» (ИМЛИ), а также «Историю всемирной литературы» в 8 т. (1983–1994), особенно ее третий том. В каждой истории литературы принят свой принцип отбора материала и своя система классификаций английских ренессансных жанров, школ, течений, в немалой степени зависящих от научных предпочтений ученых, стоящих во главе указанных трудов. Вот, к примеру, как о своих составительских задачах рассуждал в 1887 г. Дж. Сэйнтсбери в «макмиллановской» (по названию издательства) истории елизаветинской литературы: Будучи убежден, что для понимания литературной истории определенного периода, необходимо изучать не только виднейшие, но и малозаметные литературные явления, я отвел, как некоторым может показаться, непропорционально большое место авторам, которые прежде редко включались в обзорные истории подобного рода. <…> Из Шекспира, Спенсера, Милтона и Бэкона я счел правильным вовсе не давать выдержек [Saintsbury, р. IX–X]. Не повторяя на страницах книги широко известные факты о Спенсере, Шекспире, Милтоне и не цитируя их известные произведения, ученый все-таки выстроил свою историю елизаветинской литературы вокруг именно этих фигур, имеющих в английской словесности так называемый «сверхканонический статус» (букв.: hypercanonical status [The Oxford Handbook to Tudor Literature, p. 16]). Здесь они окружены сотней других имен и текстов, характеризующих не только елизаветинскую, но также «яковианскую» и «каролинскую» (так!) литературу — термины, которые сегодня употребляются нечасто (букв. Jacobean, Caroline, то есть времени правления королей Англии Якова I и Карла I Стюартов). В духе заявленного подхода первая глава в книге Дж. Сэйнтсбери называется «От поэтической антологии Тоттела до Спенсера» (“From Tottel’s Miscellany to Spenser”), пятая — «Второй драматургический период: Шекспир» (“The Second Dramatic Period: Shakespeare”), а девятая — «Милтон, Тэйлор, Кларендон, Браун, Гоббс» (Milton, Taylor, Clarendon, Browne, Hobbes). Наряду с великими корифеями в книге упоминаются известные английские переводчики (например, Стэнибёрст), британские знатоки риторики (включая Патнема, см. ниже сноску 5), авторы памфлетов (Грин, Лодж, Деккер и др.) и травелогов (Хэклют), поэты-«каролинцы» (Геррик, Герберт и др.) и мн. др. Дается краткая характеристика стиля (манеры письма) каждого хоть сколько-нибудь значимого автора. 134 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах Столь добротная и детальная история литературы появилась не на пустом месте: она наследовала весьма богатой английской литературоведческой традиции. Углубляясь в прошлое в поисках первых англоязычных историй британской литературы, которые могут претендовать на фундаментальность, обратим внимание на наследие Сэмюэля Джонсона, перу которого принадлежит 8-томное детально откомментированое издание пьес Шекспира (1765), где предложена первая научная периодизация шекспировских произведений, а также знаменитый авторский двухтомник «Жизнеописания поэтов» — труд, увенчавший эпоху расцвета английского критического эссе XVIII в. Ведь именно в лоне английской эссеистики формировался англоязычный критицизм и литературоведение, а также велись дебаты о закономерностях хода «литературной истории». Сказанное выше позволяет понять, в общих чертах, какие истории английской елизаветинской литературы были созданы в XVIII –XX вв. Ни одна из них не претендует на «окончательность» или на полное отсутствие особого авторского ракурса. Представив краткий обзор некоторых актуальных для нас историй литературы, завершим преамбулу к статье разграничением двух взглядов на «корпус» литературных произведений: из нашего времени и из елизаветинского. И затем только перейдем к основным рассуждениям о том, как осмыслялись вымыслы (“fictions”) теоретиками и практиками елизаветинской литературы. Так что же имелось в виду под «художественной» литературой в изучаемую нами эпоху? Ретроспективно литературоведение отвечает на этот вопрос примерно так: под художественной литературой позднего английского Ренессанса следует понимать секулярную литературу, сочиненную на английском языке (рукописная, печатная и драматическая1), которая в XVI в. создавалась для услаждения и/или наставления читателей (ср. известный принцип Горация “aut prodesse aut delectare”). Она многое вобрала в себя из так называемой literae humaniores, состоящей «в эпоху английского Ренессанса, по всей видимости, преимущественно из классических латинских и греческих образДраматическая литература стоит здесь особняком, потому что ее статус не вполне совпадал с письменной или с печатной литературой. Самый полный чистовик любой ставящейся на сцене пьесы, с некоторыми служебными ремарками, хранился, как правило, у театрального суфлера — и до сих пор известен как «копия суфлера». У автора оставался не самый последний — авторский — экземпляр (обычно без сценических помет и режиссерских модификаций). Актерам раздавались лишь те куски пьесы, где имелись заучиваемые ими слова. Кроме того, разыгрывая перед публикой спектакль, в некоторые сцены актеры каждый раз должны были вносить импровизацию. Представление и считалось «публикацией» пьесы. Следы этой импровизации оставались на страницах пьес, попадавших в типографию. Таким образом получались новые варианты драматургического текста, которые могли значительно отличаться от рукописных и от разыгранных перед зрителем аналогов. 1 135 Е.В. Халтрин-Халтурина цов, являвших контраст трудам средневековых теологов» [Cuddon, р. 464]. Именно такие произведения на английском языке мы будем относить здесь к «художественной литературе» британского Ренессанса и на них остановим внимание. Как сами елизаветинцы толковали и классифицировали «художественность» текстов? Для того чтобы это понять, надо обратиться к ренессансной литературной теории, а именно к специальным трактатам, ибо в изучаемый период «риторика явилась первоэлементом в формировании критических суждений о литературе. Трактаты по искусству риторики предлагали готовые модели и формы для оценки литературных произведений. В эпоху Ренессанса риторика как учение о “словесном выражении” выполняла функции литературной критики» [Цурганова, Забалуев, с. 286]. Заметим, что применительно к английским теоретическим трактатам Ренессанса, где затрагиваются литературные явления, исследователи (как российской, так и зарубежных школ) используют термины «риторический трактат» и «поэтологический трактат» как вполне взаимозаменяемые понятия. Дело в том, что эти трактаты являли собой эклектичный феномен. Наряду с поэтологическими приемами толкования классической (греческой и латинской) литератур, они содержали риторические указания в помощь новым сочинителям1. Наряду с иллюстрациями из античной поэзии приводились отрывки из елизаветинской прозы, что мы ниже увидим на примере трактата А. Фронса, цитировавшего в своей «Аркадийской риторике» не только Гомера, но и фрагменты пасторального романа Ф. Сидни «Старая Аркадия». Итак, какие же трактаты оставили наиболее глубокий след в английском литературоведении, с точки зрения современной науки? Авторы российского энциклопедического путеводителя по европейской поэтике (2010 г.) называют следующие репрезентативные английские труды: «Поэтологические трактаты Гасконя, Уэбба, Эшема, Патнема2, Кэмпиона и Даниэла могут быть классифицированы как нормативные. Они выполняли двоякую функцию: 1) выражали унифицирующие и централизующие тенденции времени, 2) служили средством борьбы ренессансного предклассицизма с другими направВ другие эпохи истории мировой литературы взаимодействие поэтики и риторики бывало совершенно иным. Вот как пишет о становлении античной теории словесности — поэтики и риторики (IV в. до н.э.) М.Л. Гаспаров: «В соответствии с историческим моментом поэтика рождалась из взгляда назад, на пройденный этап развития словесности, а риторика — из взгляда вперед, на область предстоящего творчества. Поэтика строилась как наука описательная, как пособие для понимания; риторика — как наука нормативная, как пособие для сочинения. Разумеется, чистота этого разделения не могла быть строго выдержана: эпизоды их взаимовлияний и образуют историю античной теории словесности послеклассического времени» (С. 529–530; Гаспаров М.Л. Поэзия и проза — поэтика и риторика // М.Л. Гаспаров. Избранные труды. Т. 1: О поэтах. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 524–555). 2 Патнем — одна из транслитераций английской фамилии Puttenham, принятых в русском языке. Две другие: Путтенхем и Путтенгам. 1 136 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах лениями и школами в литературе» [Цурганова, Забалуев, с. 287]. Заметим, что «Защиту поэзии» Ф. Сидни в данный перечень авторы путеводителя не включили, справедливо пояснив, что Сидни обсуждает не столько искусство риторики, сколько теоретические подходы к поэтическому творчеству — трактат в этом смысле уникальный для Англии и перекликающийся с очень небольшим количеством английских «защит поэзии», включая поэму Джона Скелтона (1528) (подробнее см.: [Цурганова, Забалуев, с. 286]). Насколько приведенный список нормативных поэтологических трактатов неоспорим и «окончателен», если вообще возможно сегодня составить такой дефинитивный перечень? Для сравнения приведем еще несколько суждений о том, какие «критические эссе и трактаты елизаветинской эпохи» (так их называют англичане)1 можно считать наиболее влиятельными в истории становления английского литературного стиля, а также литературоведения. Мы заметим, что некоторые имена постоянно встречаются в разных перечнях такого рода. Если фокусировать внимание на риторических пособиях, как это делает автор известного зарубежного труда по шекспировской риторике 1947 г. (переиздается по сей день) [Joseph], то выявляется картина, приведенная в прилагаемой таблице (мы воспроизводим ее по оригинальному изданию, где имена даны в порядке латинского алфавита, и добавляем колонку на русском языке): 2 Blundeville Day Fenner Fraunce, AR Fraunce, LL Hoskyns Blundeville, Thomas. The Arte of Logic (1599). London, 1617. Day, Angel. The English Secretorie, with a Declaration of Tropes, Figures and Schemes2 (1592). London, 1635. Fenner, Dudley. The Artes of Logike and Rhetorike. Middleburg, 1584. Fraunce, Abraham. The Arcadian Rhetorike. London, 1588. Fraunce, Abraham. The Lawiers Logike. London, 1588. Hoskyns, John. Direccions for Speech and Style (c. 1599). Printed: New Haven, 1937. Томас Бландевиль, «Искусство логики», 1599 Энджел Дэй, «Английский письмоводитель, с изложением тропов, фигур и перестановок», 1592 Дадли Феннер, «Искусства логики и риторики», 1584 Авраам Фронс, «Аркадийская риторика», 1588 Авраам Фронс, «Логика для блюстителей права», 1588 Джон Хоскинс «Наставления касаемо речи и стиля», ок. 1599 1 Весьма длинный перечень «критических», или поэтологических трактатов 1500–1700 годов (более 20-ти глав посвящены отдельным авторам) приведен в двухтомной оксфордской антологии: [Elizabethan Critical Essays: In 2 vols.]. 2 Слово “schemes”, согласно Большому оксфордскому словарю английского языка (the OED), в контексте риторики XVI в. означало инверсию, особый порядок перестановки слов в предложении. 137 Е.В. Халтрин-Халтурина Lever Peacham, 1577 Peacham, 1593 Puttenham Sherry, 1550 Sherry, 1555 Wilson, AR Wilson, RR Lever, Raphe. The arte of Reason, Rightly termed, Witcraft1. London, 1573. Peacham, Henry. The Garden of Eloquence. London, 1577. Peacham, Henry. The Garden of Eloquence. London, 1593. Puttenham, George. The Arte of English Poesie (1589). Printed: Cambridge, 1936. Sherry, Richard. A Treatise of Schemes & Tropes. London, 1550. Sherry, Richard. A Treatise of the Figures of Grammar and Rhetorike. London, 1555. Wilson, Thomas. The Arte of Rhetorique (1553). Printed: Oxford, 1909. Wilson, Thomas. The Rule of Reason, Conteining the Arts of Logike (1551). London, 1567. Раф Левер «Искусство рассуждения, верно именуемое волшебством остроречия», 1573 Генри Пичем (отец), «Вертоград красноречия», 1577 Генри Пичем (отец), «Вертоград красноречия», 1593 Джордж Патнем (он же Путтенхем) «Искусство английской поэзии», 1589 Ричард Шерри, «Трактат о перестановках и тропах», 1550 Ричард Шерри, «Трактат о фигурах грамматики и риторики», 1555 Томас Уилсон, «Искусство риторики», 1553 Томас Уилсон, «Правила ведения рассуждений, обнимающие искусство логики», 1551 1 Из этого списка видно, что некоторые трактаты изначально циркулировали в рукописном виде, а напечатаны были позже, что, впрочем, не снижало их популярность в елизаветинскую эпоху. Самым ранним из перечисленных в таблице является трактат Ричарда Шерри о различных тропах и фигурах речи (1550). Примерно через 40 лет после его выхода начали широко циркулировать трактаты Авраама Фронса (1588) и Джорджа Патнема (1589). (Небесполезно заметить, что в эти же годы Спенсер завершал работу над первой частью поэмы «Королева фей» (1590), а Шекспир приступал к постановке своих ранних комедий «Два веронца» и «Бесплодные усилия любви»). Двое из фигурирующих в таблице авторов — Шерри и Патнем — сегодня упоминаются в самых лаконичных списках: среди избранных знатоков елизаветинской риторики, чьи труды пользовались наибольшей популярностью у английских читателей эпохи позднего Ренессанса. Сюда входят Ричард Шерри, Генри Пичем (отец), Джордж Патнем и Томас Уилсон [Mack 2011, p. 300]. Не следует также забывать, что наряду с перечисленными риторическими трактатами, изначально написанными на английском языке, в Великобритании ежегодно переиздавали классические руководства по искусству риторики. Среди особенно популярных — “Institutio oratoria” Квинтилиана и анонимный труд “Rhetorica ad Herennium” [Mack, p. 208]. Кроме того, широко были известны опусы по риторике Пьера Раме (комментарии к Вергилию и Цицерону, “Dialectica”), Омера Талона (“Rhetorica”), Филиппа Меланхтона 1 138 В заглавии присутствует каламбур: witcraft / witchcraft. Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах (“Institutiones rhetoricae”; “Elementa rhetorices”), Эразма (“De copia” и др.). Еще один вид трактатов, уделявших немалое внимание искусству слова и различным видам полезного досуга, это так называемые учительные трактаты, или зерцала. В них говорилось о воспитании знатной молодежи и утверждались ценности гуманизма. Нередко авторами зерцал являлись знатоки риторики. Так, сын вышеупомянутого Генри Пичема (1546–1634), автора «Вертограда красноречия» (1577), Генри Пичем-младший (1578 – ок. 1644) написал два известных трактата: риторический («Минерва Британика, или Вертоград героического слога» — “Minerua Britanna or A garden of heroical deuises”, 1612) и учительный («Совершенный джентльмен», или «Полное руководство по науке благородного поведения» — “The Compleat Gentleman”, опубл. 1622). В первом и, пожалуй, самом знаменитом тюдоровском зерцале — в трактате английского дипломата сэра Томаса Элиота (ок. 1490–1546) «Книга глаголемая Вельможа» (Thomas Elyot, “The Boke named the Governour”, 1531) — убедительно говорится о достоинствах владения родным языком и о важности создания на родном языке произведений словесности. Трактат посвящен Генриху VIII, а основная его цель — представить примерную программу нравственно-этической и образовательной подготовки государственных мужей. В вопросах защиты поэзии как особого искусства, украшающего полезный досуг, зерцало Томаса Элиота предвосхищает размышления о поэзии Филипа Сидни и Эдмунда Спенсера. Как отмечают исследователи, У Элиота, как позже у Спенсера, горацианская установка на услаждение и наставление оказалась исключительно важна для утверждения поэтического сочинительства в качестве особого эстетического досуга. Спенсеровское восхваление доброприятного занятия стихотворца в противовес иным, более приземленным, радостям жизни основывается на модели Элиота, стремившегося добиться признания своих гуманистических литературных талантов, и на модели Сидни, защищавшего поэтическое творчество как добропристойное поприще для аристократа [Matz, р. 22]. Упомянутые здесь теоретические суждения Сидни и Спенсера о поэзии содержатся не только в специальных трактатах, но также внутри художественных произведений этих авторов: в их предисловиях и в теоретико-литературных вставках в художественные произведения, в сопроводительных посвящениях, адресованных друзьям или покровителям. Завершив здесь общий экскурс в историю создания пособий по литературе английского Ренессанса, обратимся к конкретным текстам. *   *   * В Великобритании XVI в. связь между теоретическими трактатами и литературными произведениями была очень тесной. Знатоки словесности 139 Е.В. Халтрин-Халтурина имели обыкновение насыщать пособия по риторике примерами не только из античной классики, но и из современной им английской литературы — как прошедшей через руки печатников, так и циркулирующей в рукописном виде. В этом отношении любопытна книга Авраама Фронса «Аркадийская риторика» (“The Arcadian Rhetoric”, 1588), где имеются выдержки из «Старой Аркадии» Сидни и из второй книги «Королевы фей» Спенсера. Здесь надлежит обратить внимание на даты выхода из печати названных книг. Роман Сидни (в редакции Ф. Гревиля) и поэма Спенсера (три первые книги) впервые были напечатаны в 1590 г., то есть примерно через два года после публикации цитировавшего их А. Фронса1. Посмотрим, как Фронс обращался с заимствованным материалом. Вот, к примеру, пояснение термина prosopopoia («просопопея», ср. олицетворение; современное написание — prosopopoeia) из «Аркадийской риторики»: Prosopopoia is a fayning of any person, when in our speech we represent the person of anie, and make it speake as though he were thre present: an excellent figure, much used of Poets, wherein wee must diligentlie take heede, that the person thus represented have a speech fit and convenient for his estate and nature. A Prosopopoia is either perfect, or imperfect: imperfect, when the speech of some other person is but brought in by the way and lightlie and sleightlie represented. Отметим фигурирующее в начале дефиниции слово “fayning” (современное написание: “feigning”). Буквально оно означает совершение подделки, подлог, обман. В понимании англичан того времени это был не просто вымысел, а выдумка, непременно граничащая с мошенничеством2. Вот почему многие литераторы шекспировского времени, играя смысловыми оттенками слова “feigned”, описывали заведомо поддельные предметы, включая подложные письма и фальшивые документы. Однако в более широком понимании “feigned” означало также творения, созданные при помощи воображения. Слово “feigned”, как мы увидим далее, в тексте Фронса появилось отнюдь не случайно: оно ключевое для понимания сути «художественной литературы» той эпохи и потому очень часто встречается в британских риторических трактатах, равно как и синонимичное ему слово “counterfeit” (подделка, неВ предисловии 1950 г. к репринтному изданию «Аркадийской риторики» (1588) научный редактор идентифицирует конкретные рукописи «Старой Аркадии» и «Королевы фей», откуда Фронс позаимствовал цитаты. См.: [Seaton]. После издания «Аркадии» и «Королевы фей» цитаты из них появились и в других риторических трактатах, в частности у Джона Хоскинса (см. таблицу). 2 История употребления слова подробно описана в Большом оксфордском словаре (the OED). Примерно с 1300-х годов и вплоть до нашего времени наиболее распространенное толкование смысла слова “to feign” — «создавать нечто обманное и фальшивое» (to forge, to fashion fictitiously or deceptively), а также «возводить напраслину на кого-либо» (to feign a slander, fault upon somebody). И лишь на втором и третьем месте по частотности употребления фигурируют значения «изобретать» и «создавать художественный вымысел, небылицу». Последнее значение окончательно утвердилось в XVI веке. 1 140 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах что измышленное). Переведем близко к тексту английский отрывок: Просопопея есть мнимое изображение некоего лица, когда мы словесно рисуем какую-либо персону и наделяем ее речью, словно эта персона находится рядом. Примечательная фигура, популярная у поэтов, использовать которую мы должны аккуратно и внимательно, так, чтобы выведенная персона, произносила речь, подходящую для ее положения и натуры. Просопопея может быть совершенной и несовершенной: несовершенна она, когда чья-либо речь звучит как бы сама по себе, легковесная и недостаточно выразительная (цит. по факсимиле из науч. изд.: [Seaton, р. 85]). Это английское, 1588 г., определение просопопеи весьма отдаленно напоминает ту фигуру просопопеи, сходную с олицетворением, которая известна широкому читателю нашего времени. Елизаветинское яркое живописание вымышленного персонажа вкупе с его манерой разговаривать (verba et persona) в других английских риторических трактатах — например, у Патнема, но не у Фронса — оттеняется фигурой Sermocinatio (этопея), помогающей целенаправленно составлять для описываемых героев вымышленные, заведомо неправдоподобные (feigned) речи1. Теперь взглянем на иллюстрацию, приведенную А. Фронсом и вносящую ясность в его определение. Он приводит отрывок из пасторального романа Ф. Сидни «Старая Аркадия» (кн. 1), где говорится о немолодом буффоне Даметасе, чья семья прислуживала правителю Аркадии. Даметас противостоит некой Клеофиле — отважному юноше, в женском обличии пробирающемуся к своей возлюбленной: Сэр Филип Сидни о Даметасе. «Наконец, приостановившись, он решил подойти к ней поближе, но держался на таком расстоянии, чтобы его не огрели оплеухой, и выставил одну ногу наготове, дабы мгновенно дать деру. Тогда только он принялся ругаться и реветь, божась, что если бы ни его щекотливость, то никогда бы она к нему не приблизилась, и если она здесь задержится, то уж он ей докажет: кровь его хлещет из хижины старейшего пастуха этой Страны» [Seaton, p. 86]. Фронс никак не комментирует нагромождение в этой речи ошибок, снижающих стиль Даметаса, стремящегося казаться важным. Здесь и ошибочное употребление слова «щекотливость» (вместо «деликатность»2), и курьезная фраза о его вполне достойном происхождении, его «истоках». Фронс отмечает запоминающееся сочетание выразительной позы Даметаса (вывернутая нога) и формы его высказываний («вывихнутые» фразы), обнаруживающих, 1 На русском языке об аффективных фигурах мысли, включая просопопею и этопею, см.: [Махов, c. 437–455]. 2 В оригинале Ф. Сидни читаем “bashfulness”, подразумеваем “delicateness”. 141 Е.В. Халтрин-Халтурина что персонаж пытается казаться значительнее, чем он есть. Такое сочетание портрета и речей Фронс называет примером успешного использования просопопеи1. Мы привели данную иллюстрацию в подтверждение простого факта: художественные произведения Сидни, Спенсера, Шекспира и других елизаветинцев (Джон Лили, Кристофер Марло, Роберт Грин, Бен Джонсон и пр.) тесно и гармонично сосуществовали с риторическими пособиями их эпохи. Авторы художественных произведений, владея тонкостями красноречия, насыщали многочисленными риторическими фигурами свои творческие работы, откуда авторы трактатов черпали новые примеры использования этих фигур — теперь не только на латыни или древнегреческом, но также на родном английском языке. Отметим еще один немаловажный нюанс бытования английской ренессансной поэтологии. Яркие металитературные эпизоды, где вымышленные персонажи обсуждают поэтологические вопросы и выносят литературно-критические суждения о творчестве современников, встречаются не только в эссе и трактатах, но также в елизаветинской поэзии, драматургии, художественной прозе. Так, в одной из своих ранних комедий «Бесплодные усилия любви» (“Love’s Labour’s Lost”) Шекспир пародировал пристрастие его современников к витиеватой речи, перегруженной вычурными метафорами, изысканными фигурами мысли и плохими стихами. Елизаветинцы, вероятно, могли узнать в завуалированных шекспировских персонажах конкретных людей, на которых составлена карикатура. Современные шекспироведы отказываются от точных идентификаций, признавая лишь, к примеру, что знаменитые фразы остроумного персонажа по имени Бирон о «бархате фраз, ученых и пустых, парче гипербол», от которых речь распухает «до омерзенья», словно «от укусов мух»2 (“Taffeta phrases, silken terms precise…”), являются шпильками в адрес таких драматургов, как Джон Лили, и таких авторов риторических пособий, как Авраам Фронс (cм., например: [Seaton, p. LII]). В этой же комедии Шекспир вывел критику и на стихоплетов, бездумно плодящих бесчисленные сонеты. Сколько именно вставных сонетов в комедии «Бесплодные усилия любви» (их насчитывают от 4-х до 10-ти), сказать трудно хотя бы потому, что некоторые сонеты здесь усеченные, некоторые неправильные, а иные безраздельно слиты с длинными монологами. Лишь 4 вставных 1 Кстати говоря, термин просопопея встречается в заглавии одной из малых иносказательных поэм Спенсера: «Prosopopoia, or Mother Hubberds Tale», созданной ок. 1578–1579 г., а изданной с таким названием в составе сборника ламентаций Спенсера (Complaints) в 1591 г. Просопопея (имперсонация или олицетворение) там присутствует в узнаваемом для читателя XXI в. виде: захандривший поэт пытается развлечься занимательными историями, и его внимание привлекает басня о лисе и мартышке, высмеивающая британскую придворную политику того времени. 2 Здесь, цитируя «Бесплодные усилия любви», мы обращаемся к переводу Ю.Б. Корнеева. 142 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах сонета обозначены в прижизненном шекспировском издании пьесы (1598) как таковые. Эти вирши декламируют разные герои, а персонажи-слушатели высказывают свою критику. Весь четвертый акт пьесы «Бесплодные усилия любви», по нашим наблюдениям [Халтрин-Халтурина, с. 725–769], подчинен одной «формуле»: некто (X) произносит сонет (Y) вслух, а окружающие персонажи (Z) обмениваются суждениями о сонете. Три переменные — X, Y, Z — меняют свои значения в каждой сцене. В первой сцене X — умелый придворный чтец; Y — фрагмент сонета, написанный неумелым поэтом; Z — утонченный слушатель. Во второй сцене X — неумелый чтец-«педант»; Y — сонет, сложенный галантным автором; Z — не отличающиеся высокой образованностью и галантностью слушатели. В третьей сцене X — авторы, читающие свои сонеты вслух; Y — сонеты, стремящиеся к идеальной форме, но не достигающие ее; Z — «подслушивающие» авторов образованные люди их круга. Если говорить об истории литературы как о художественном произведении, где в занимательной форме преподносится изложение литературоведческих вопросов и литературная критика, то непременно следует учитывать металитературные вставки такого рода, нередко встречающиеся в английских пьесах, романах и поэмах XVI в. Вернемся снова к термину «поддельный»/«вымышленный» (feigned), прозвучавшему в формулировке Авраама Фронса. А вместе с ним — и к очень старой идее о том, что поэты (и шире — авторы «художественной» литературы) имеют дело с вымыслами, ложью, фикциями (ср. англ. fiction). Эта идея, столь близкая эпохе английского Ренессанса, была хорошо известна уже в Средневековье. Подчеркну: отделяя правду от вымысла, английские литераторы не проводили столь строгое различие между реальными сущностями и сказочными, как это мы делаем сегодня. Так, на страницах хорошо известного в шекспировской Англии серьезного зоологического трактата Конрада Гесснера (Historiae animalium, 1516–1565, опубл. в Цюрихе в 1551–1558 и 1587 гг.) самые обычные коровы, куры и пауки соседствовали с морскими единорогами, сатирами и фениксами. Вымысел в ренессансном поэтическом контексте следует понимать скорее как нечто эфемерное, бесплотное, представляемое лишь мысленно. Именно так, как об этом сказал Шекспир устами Тезея о творящем воображении: Глаза поэта в чудном сне взирают С небес на землю, на небо с земли; И чуть воображенье даст возникнуть Безвестным образам, перо поэта Их воплощает и воздушным теням Дарует и обитель, и названье. («Сон в летнюю ночь», акт 5, сц. 1. Пер. М. Лозинского). 143 Е.В. Халтрин-Халтурина Этот упор на изобретательности поэта-создателя и на попытке словесно «материализовать» эфемерное был очень важен для позднеренессансной Англии. Иллюзорные скалистые пейзажи и перемещения в пространстве, о которых ниже пойдет речь, — ничто иное как «наваждения» и вымыслы, а яркие шпалеры — пустые «экраны», на которых оживают, сменяя друг друга, многочисленные «воздушные тени» (шекспировское “aery nothings”). В связи с вышесказанным примечателен один аспект поэтологии английского Ренессанса, который к XVIII в. исчез бесследно. Английские риторические трактаты и пособия содержали целую группу терминов (хотя не выделенную в поэтиках в особый раздел по принципу «вымышленности»), обозначавших приемы для словесного воплощения «воздушных теней». К таким английским механизмам «фальсификации» относились и упомянутые выше фигуры просопопеи (Prosopopoeia) и этопеи (Sermosination). Еще несколько терминов такого рода удачно сгруппированы в одном из современных исследований: Эразмова традиция включения просопопеи в группу описательных фигур прослеживается у таких авторов, как Joannes Susenbrotus, в его очень авторитетном трактате Epitome troporum ac schematum [1540?], у Ричарда Шерри — в одной из самых первых английских поэтик, вплоть до Патнема, у которого находим следующую последовательность фигур: «ипотипосис», или живописание вымышленного предмета (Hypotyposis, or the counterfeit representation), «просопография», или вымышленная личина (Prosopographia, or the counterfeit countenance), «просопопея», или имперсонация (Prosopopoeia, or the counterfeit impersonation), «хронография», или вымышленное летоисчисление (Chronographia, or the counterfeit time), «топография», или вымышленное местописание (Topographia, or the counterfeit place). А также «прагматография», или вымышленное действо (Pragmatographia, or the counterfeit action) [Alexander, p. 103]. Перечисленный здесь богатый инструментарий для создания вымышленных (feigned, counterfeit) лиц, действий, речей, событий и пространств, не может не удивить своим разнообразием читателей ХХ–XXI вв., обращающихся к риторическим трактатам британского Ренессанса. Также бросается в глаза некоторое расхождение в понимании смысла тех или иных терминов не только в разные эпохи, но и у разных авторов XVI в. Если у Патнема, как сказано выше, описание вымышленной местности обозначалось термином «топография», то Ричард Шерри в своем более раннем трактате разводил «топографию» (описание реально существующих пространств) и «топотесию» (описание пространств воображаемых). Разобраться в указанном терминологическом инструментарии английского XVI в. возможно лишь прибегнув к конкретным текстам. Мы поговорим 144 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах о двух распространенных в ту эпоху механизмах описания вымышленных сущностей: с помощью фигуры топотесии и фигуры ипотипосиса. Топотесия versus топография Термин «топотесия» вышел из активного английского словоупотребления уже к XVIII в., хотя к нему до сих пор прибегают исследователи литературы британского Ренессанса, когда дело касается, к примеру, Эдмунда Спенсера. Его поэма «Королева фей» изобилует изображениями вымышленных, аллегорических земель, наряду с которыми приводятся топографически точные упоминания местностей реальных, исторических. Контраст фигур «топотесии» и «топографии» позволяет высветить своеобразие умозрительной модели мира, созданной Спенсером, хотя в некоторых воспетых им «краеведческих» легендах граница между вымыслом и действительностью размывается1. Тем не менее спенсероведы рекомендуют серьезным читателям «Королевы фей» ознакомиться с соответствующими определениями топотесии из английских поэтологических трактатов, выделяя при этом имя Ричарда Шерри. Ниже мы приводим выдержку из учебного пособия Шерри «Трактат о фигурах грамматики и риторики», изданного вскоре после его «Трактата о перестановках и тропах». Приведем транскрипцию этого английского отрывка и близкий к тексту перевод: Topographia, the discription of a place, as of Carthago in the fyrste of Eneidos. Hyther referre Cosmographie. Topothesia, the faynyng of a place, when a place is described, as paradventure such none is, exaumple of this is the Utopia of Syr Thomas Moore. Or elles is not suche a place as it is, fayned to be. As, is hell, and heauen in the syxte of Eneidos. Hyther pertayneth the situacio of starres, in Aratus, Higinius, Manilius and Pontanus. Топография есть описание места, такое как описание Карфагена в первой книге Энеиды. Сюда же отнесем Космографию2. Топотесия есть неправда, суть описание места, не существующего наверно; пример тому — Утопия сэра Томаса Мора. Или же место описано с искажением — и в том состоит неправда. Таковы преисподняя и небеса в шестой книге Энеиды. Сюда же присовокупим описания положений звезд из Арата, Гигина, Манилия и Понтано3. 1 О границах применения терминов «топотесия» и «топография» применительно к «Королеве фей» см., например: [Oruch, p. 691–693]. 2 В Великобритании XV–XVI в. под космографией понимали то, что сегодня мы называем описательной географией (поясняющей картографию). См.: the OED. 3 Арат из Сол — древнегреческий автор астрономической поэмы «Явления»; Псевдо-Гигин — автор трактата «Астрономия»; Марк Манилий — римский астролог и автор поэтической 145 Е.В. Халтрин-Халтурина Иллюстрации ко всем указанным видам топотесии легко найти на страницах поэмы Спенсера «Королева фей». К вымышленным городам, замкам и парковым ансамблям «не существующим наверно» (первый тип топотесии) относятся столица эльфийского государства Клеополис, где на троне восседает королева фей Глориана; владения злого колдуна Бизирейна, которые растворяются в воздухе после визита к нему доблестной Бритомарт; аллегорический замок Умеренности с его антропоморфным донжоном и мн. др. Среди пространств, изображение которых подверглось поэтическому переосмыслению или, как пишет Шерри, «искажению» (второй тип топотесии), упомянем спенсеровское описание земель Албани и Бельг (аналоги Шотландии и Нидерландов). Наконец, примером соединения элементов топографии и топотесии может служить подробный перечень английских и ирландских рек (несколько десятков названий и емких топографических характеристик) в эпизоде аллегорического брачного пира в подводном дворце бога Протея (кн. 4, песнь XI), а также ирландские пейзажи, расцвеченные местными легендами и классической мифологией (фрагмент кн. 7). Любопытный пример использования топотесии как искаженного изображения реально существующей местности имеется у Шекспира в «Короле Лире» (в обеих редакциях, как в «истории», так и в «трагедии»). Искажение реалий, в данном случае, служит у драматурга единственным средством спасения старого, жестоко ослепленного Глостера. Несовпадение действительности (слепой персонаж стоит на твердой ровной почве) с тем, что рассказывает ему поводырь (якобы старик балансирует на самом краю обрыва) усиливается с помощью метатеатральных эффектов. Зрительская аудитория, внемля репликам поводыря, произносимым как бы «в сторону», наблюдает процесс словесного создания заведомо искаженного пейзажа. Поводырь подробно говорит о скалистой местности, о пенящихся далеко внизу морских волнах, накатывающих на столь же далекий берег. Он заставляет слепца поверить, что перед ним и в самом деле зияет бездна. Обманутый слепой совершает, как он думает, прыжок со скалы вниз, желая оборвать свою несчастную жизнь. Но, на глазах у зрительного зала, приземляется рядом с тем местом, где стоял. Он невредим. Его красноречивому поводырю-сыну остается только произнести еще одну спасительную ложь: уверить слепого в чудесном избавлении от смерти, в Божественной милости и в необходимости продолжать жить. Вот этот отрывок с нарочито вымышленным описанием скал Дувра из «Короля Лира» (Действие 4, сц. 6) в пер. М. Кузмина: Поле близ Дувра. Входят Глостер и Эдгар, одетый крестьянином. «Астрономики»; Джованни Понтано перевел на латинский Четверокнижие Клавдия Птолемея. 146 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах Гл о с т е р : Эдгар: Гл о стер: Эдгар: Гл о с т е р : Эдгар: Эдгар: Когда ж поднимемся мы на утес? Мы подымаемся: трудней идти. А почва ровная. Обрыв ужасный. Чу! Слышите шум моря? Нет, не слышу. И остальные чувства пострадали У вас с потерей зренья. <…> Сюда. Остановитесь. Как ужасно Окинуть взглядом бездну под ногами! Вороны, галки в воздухе летают И кажутся жуками. Человек Повис и рвет укроп, — опасный труд! Сам кажется не больше головы. На берегу хлопочут рыбаки, Как мыши. Там стоит большая барка На якоре — совсем челнок. Челнок же — Что поплавок. А ропот волн далеких, Что на камнях бесчисленных ярятся, Сюда и не доходит. Не могу Смотреть я больше: голова кружится, Боюсь упасть... Гл о с т е р : Эдгар: Поставь меня туда. Возьмите руку. Вот вы на краю. За все сокровища земли не стал бы Туда я прыгать. <…> Обманув Глостера неверным описанием окрестностей, которое сродни небылице (feigned, counterfeit), Эдгар должен как-то объяснить чудесное спасение старика, «упавшего с обрыва», а также собственное молниеносное перемещение в пространстве: с высокого утеса на далекий берег. Так на одну поэтическую ложь наслаивается еще несколько: сообщение о якобы совершенных действиях, которых не было (ренессансная фигура прагматография) и дополнительный ложный, воображаемый пейзаж (вновь фигура топотесии): Эдгар: Ты что же: паутинка, воздух, пух? С такой махины свергнуться сюда, — И не разбиться, как яйцо!.. Ты дышишь? Из плоти ты. И кровь нейдет. Ответь же: Ведь десять мачт связать — и то не хватит… А ты вниз головой летел оттуда. Ты чудом жив. Скажи же что-нибудь! 147 Е.В. Халтрин-Халтурина Гл о с т е р : Эдгар: Но падал я иль нет? С вершины страшной этого утеса. Взгляни наверх: там жаворонки вьются, Но не видать и не слыхать их. Для пущей убедительности поводырь Эдгар воплощает в словах еще одну воздушную тень: ему якобы привиделся демон, который и подталкивал старого слепца к самоубийству. Теперь демон исчез, осталось лишь страшное воспоминание (ср. ренессансную фигуру просопографии — описание вымышленного лица): Эдгар: Гл о с т е р : Эдгар: Все же это странно! Кто возле вас стоял там на вершине, Потом исчез? Бедняга сумасшедший. А снизу мне его глаза казались, Как две луны; и тысяча носов, Рога волнистые, как зыбь морская, Какой-то дьявол. Счастлив ты, отец, Благодари богов. Себе во славу, Даря нам чудеса, тебя спасли. В приведенном отрывке из «Короля Лира» для утешения отчаявшегося и изувеченного Глостера его сын Эдгар создает полную иллюзию того, что старик выполнил свое намерение свести счеты с жизнью, но Небеса его пощадили. Эдгар, теперь уже как духовный поводырь, призывает Глостера отогнать от себя демонов и смело жить, во славу Небес, используя не такие уж и скудные оставшиеся силы. Говоря современным языком, Эдгар подменил реальное самоубийство Глостера виртуальным. А затем вернул старика — исцеленным от отчаяния и живым (хотя чуть помятым и по-прежнему слепым) — в мир действительный. Заметим, что Эдгар смоделировал фиктивный мир с помощью нескольких риторических фигур, известных шекспировской эпохе и отвечающих за иллюзорное изображение: топотесия, прагматография и просопография. Это основные слагаемые получившейся здесь «художественной» картины. Перейдем теперь к английским ренессансным описаниям вымышленных предметов. Ипотипосис versus экфрасис В широком смысле фигура ипотипосиса (hypotiposis; ὑποτύπωσιϛ) в английской ренессансной рецепции понималась как аналог фигуры energeia (ἐνάργεια), яркого живописания, благодаря которому отсутствующие пред- 148 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах меты обретали явственность1. Было у ипотипосиса и еще одно значение, сближавшее эту фигуру с экфрасисом, но экфрасисом необычным: предполагавшим описание вымышленных предметов искусства (См. об этом: [Race; Hard; Preston; Quinn]). Само слово «экфрасис» <ekphrasis; ἐκφράσις> не имело широкого хождения в Англии конца XVI – начала XVII в., несмотря на то что оно фигурировало уже в произведениях Дионисия Галикарнасского (Τέχνη ῥητορική, 10.17). Обратимся к конкретным иллюстрациям. Джордж Патнем (Путтенхем) толковал термин hypotiposis как “the counterfeit representation” (букв. «ложная репрезентация»; «Искусство английской поэзии», кн. 3, гл. 19), имея в виду такое описание несуществующего предмета, благодаря коему слушатели могут уверовать в его неподдельность. Приведем отрывок из трактата Патнема 1589 г. (по репринту 1869 г.): Hypotyposis, or the counterfeit representation. The matter and occasion leadeth us many times to describe and set foorth many things, in such sort as it should appear they were truly before our eyes though they were not present, which to do it requireth cunning: for nothing can be kindly counterfeit or represented in his absence, but by great discretion in the doer. And if the things we covet to describe be not natural or not veritable, than yet the same axeth more cunning to do it, because to faine a thing that never was nor is like to be, proceedeth of a great wit and sharper invention than to describe things that be true. Перевод английского отрывка: [Подзаголовок на полях книги:] Ипотипосис, или изображение несуществующего. Обстоятельства и случай нередко заставляют нас описывать и подавать, словно явственно присутствующие перед нашим взором, такие вещи, которые не существуют, а для этого надобна сметливость, ибо трудно что-либо правдоподобно подделать или подменить без великой прозорливости изображающего. И если предметы, которые мы стремимся живописать, неестественны или неправдоподобны, от изображающего ожидается еще больше сметливости, так как воспроизведение предмета, которого не было и нет, требует более острого ума и находчивости, нежели описание предметов настоящих. Аналогичным образом трактовали описательные риторические приемы Генри Пичэм, Джон Хоскинс и другие позднеренессансные знатоки английской риторики, издававшие свои трактаты на исходе XVI в. По их мнению, поэзия, обогащенная ипотипосисом, имитируя реальность, создавала некий 1 См. краткий глоссарий английских риторических терминов в монографии: [Mack 2011, p. 329–338]. Об английских терминах риторики и поэтики эпохи Возрождения см., например: [Renaissance Figures of Speech; Mack 2002; Rosenfeld]. Об аффективных «фигурах мысли» enargeia и hypotyposis см. также: [Махов, с. 448]. 149 Е.В. Халтрин-Халтурина новый мир — то, что современные исследователи сравнивают с виртуальной реальностью1. Какие же предметы быта и предметы искусства чаще всего фигурировали в британских экфрастичных экзерсисах конца XVI – начала XVII в.? Пожалуй, среди самых популярных можно назвать шпалеры — тканые ковры, которыми драпировали не только залы роскошных особняков, но и комнаты в небогатых тавернах. Причем воображаемые шпалеры вдохновляли поэтов на красноречие даже чаще, чем шпалеры реальные. Вот почему в елизаветинской литературе можно выделить особый мотив «измышленных ковров», или «воображаемых шпалер»2. Чтобы лучше понять специфику данного мотива и обслуживающей его фигуры ипотипосиса, мы вновь обратимся к творчеству Спенсера и Шекспира, прежде сказав несколько слов о том, какими были шпалеры в исследуемую эпоху. В тюдоровскую эпоху шпалерам принадлежала ведущая роль в оформлении усадебных и дворцовых покоев. Альтернативой крупным и богатым «шпалерам большой руки» (как правило купленным за пределами Великобритании — во Фландрии, Франции и пр.), которые могла позволить себе лишь избранная знать, служили относительно недорогие холсты, вытканные или просто расписанные в подражание гобеленам: ими драпировались стены постоялых домов и таверн. Использовались шпалеры не только для украшения и утепления помещений, но и для изменения планировки. Они служили в качестве мягких перегородок, отделяющих просторные помещения от более уютных «комнат». Даже те шпалеры, которые развешивались вдоль стен, не примыкали к ним вплотную: между стеной и ковром оставался коридор шириной примерно в один английский фут (около 30 см). В полумраке покоев и при свете свечей было невозможно рассмотреть все вытканные детали. Шпалерные изображения обретали загадочность: знакомые сюжеты воспринимались по-новому, а неизвестные — домысливались. У поэтов вымышленная часть шпалерного изображения получала поэтическое словесное оформление. Ярким примером использования фигуры ипотипосиса в описании волшебных шпалер является отрывок из поэмы Спенсера «Королева фей» о гобеленовой зале зáмка Умеренности, где царит куртуазная атмосфера, напоминающая средневековую аллегорическую поэму «Роман о Розе». Хозяйка замка Альма приводит сюда своих гостей — благочестивых рыцарей Артура и Гийона — затем, чтобы перед тем, как отправиться на совершение главных подвигов, те познали глубинные чаяния своих сердец. Рыцари любуются вол1 Выражение “a kind of virtual reality” в этой связи использует, в частности, Клара Престон [Preston, p. 120]. 2 Ср. термин “fictional hangings” («придуманные занавеси»), который встречается у шекспироведов: [Rivere de Carlos, p. 53]. 150 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах шебными шпалерами, которые подобны чудесным зеркалам или же современному нам киноэкрану: вереницы образов на этих колышущихся «экранах» сменяют друг друга словно скоротечные мысли или череда бегущих облаков. Thence backe againe faire Alma led them right, And soone into a goodly Parlour brought, That was with royall arras richly dight, In which was nothing pourtrahed, nor wrought, Not wrought, nor pourtrahed, but easie to be thought. (bk. 2, c. 9, st. 33) Из тех покоев Альма повела обратно <двух рыцарей>, и скоро они вошли в торжественную Залу, богато убранную царственными шпалерами с золотыми нитями, на коих не было фигур или узоров тканых — ни узоров, ни фигур вытканных, а только то, что вдруг в мыслях представится. Рыцарям Артуру и Гийону кажется, что они попали в общество танцующих дам и кавалеров: на шпалерах вырисовываются вытканные фигуры людей, которые затем оживают. Навстречу рыцарям со шпалер сходят две дамы, готовые принять приглашение на танец. Как поясняет Альма, рыцари видят перед собой двойников своей души. Это две девушки. Первую (в пурпурно-фиолетовой мантии с золотой оторочкой и веткой тополя в руках) зовут Благородная Честолюбивость (Prays-desire), вторую (в голубом платье со множеством пышных складок и с живым голубем, примостившемся у нее на запястье) — леди Стыдливость (Shamefastness). Портреты этих дам выдержаны в стиле описания художественных ковров: тяжелые складки струящихся одежд, причудливая атрибутика, цветовая гамма, — всё это воскрешает в памяти серии шпалер на галантные сюжеты, какие при Тюдорах завозили в Англию из-за границы. Магическое знакомство Артура и Гийона с собственными душами через посредство волшебных, живых шпалер — одна из стадий инициации, в результате которой спенсеровские рыцари получают право представлять ту или иную добродетель. В «Королеве фей» проходит испытание воображаемыми шпалерами и поборница Целомудрия дева-воительница Бритомарт, ищущая своего суженого на просторах Эльфийской страны. Каждый раз, когда Бритомарт смотрит на шпалеры, они «оживают». Спенсер прибегает к их развернутому описанию, использует фигуру ипотипосиса. Шпалеры, с двигающимися на них фигурами, которые преследуют деву-воительницу в ночных кошмарах, встречаются ей на пути сначала в веселом замке колдуньи Малекасты, а затем и в мрачном дворце мага Бизирейна. Шпалеры обоих колдунов напоминают ковер, 151 Е.В. Халтрин-Халтурина вытканный овидиевой Арахной, — с многочисленными сценами прелюбодеяний богов. Из владений колдуньи Малекасты (кн. 3, песнь 1) дева-воительница быстро уносит ноги, а во дворце Бизирейна (кн. 3, песни 9–12) ей приходится задержаться, пока она не освободит заточенную там красавицу Аморету. Покидая дворец, Бритомарт видит, как все роскошества интерьера, включая серию золототканых шпалер, рассеиваются в воздухе, словно жуткое наваждение, развеянное лучами восходящего солнца. Нетрудно догадаться, что монологи, содержащие словесные зарисовки воображаемых шпалер, обладали большим драматическим потенциалом — не только описательным, но и экспрессивным. В самом деле, к их сочинению не раз прибегали елизаветинские драматурги, включая Кристофера Марло, Бена Джонсона и, конечно, Уильяма Шекспира. Как же были представлены тканые ковры в театре шекспировского времени? На английскую театральную сцену конца XVI в., лишенную каких бы то ни было декораций и занавеса, нередко выносили ткани, служившие то пологом кровати, то плащом для спрятанных до поры до времени фигур [Kiefer]. Но главное, шпалерой — или простой занавеской, имитирующей гобелен, — обязательно драпировалась дверь в глубине сцены, посередине задника, ведущая в так называемый tiring-house (закулисное пространство, где актеры переодевались и где во время представления могли находиться суфлер и автор пьесы). Как считают историки театра, одна и та же занавеска, скрывавшая дверь сцены в нескольких спектаклях, заменяла собой совершенно разные условные шпалеры. В «Цимбелине» «слепая» театральная занавеска украшала спальню Имогены. Здесь она изображала шпалеру из серии «Антоний и Клеопатра». Зритель, вероятнее всего, не видел на занавеси никаких вытканных деталей известного сюжета, что не помешало лживому Якимо (утверждавшему, что с ним Имогена изменила своему мужу) составить яркое описание художественного ковра. Приведем фрагмент его речи с ипотипосисом: Итак, во-первых, спальня, где не спал я (Признаюсь, было от чего не спать), Коврами среброткаными обита; Один из них изображает нам, Как встретились Антоний с Клеопатрой; Другой — как Кидн из берегов выходит От спеси иль под тяжестью судов. Работа так искусна, так богата, Что спорит мастерство с ценою ткани. Не мог я надивиться, сколь прекрасно И ярко выткано — все, как живое... («Цимбелин», акт 2, сц. 4, пер. П. Мелковой) 152 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах Живое описание шпалеры из спальни Имогены фигурирует в «Цимбелине» как доказательство неверности женщины, якобы открывшей глазам любовника убранство внутренних покоев. Описывая сокровенные комнаты, Якимо пытается оклеветать Имогену перед ее мужем Леонато. Лжесвидетельство срабатывает: Имогена оказывается опорочена в глазах супруга. Так манипулирует изменчивым шпалерным «экраном» клеветник, проецируя на него иллюзию супружеской неверности. По-своему прибегает к шпалерному «экрану» и ищущий правду Гамлет, пытаясь перед взором матери высветить благородный лик своего отца, контрастно оттенив его искаженными чертами своего отчима. Проткнув шпагой настенный ковер в спальне матери и убив прятавшуюся в «зашпалерном» пространстве «крысу» (которой оказался несчастный Полоний), Гамлет обращается к Гертруде с известной речью «Взгляните, вот портрет, и вот другой…» (“Look here” speech, акт 3, сц. 4): Шекспироведы долгое время предлагали ставить эту сцену так, словно Гамлет и Гертруда разглядывают миниатюрные изображения старого короля и его брата, какие обыкновенно хранились в нагрудных медальонах. В XXI в., однако, историки театра предложили еще один вариант сценографии [Olson]: они считают вполне вероятным, что в шекспировское время этот монолог сопровождался жестами, указующими в сторону шпалеры, к которой уже привлек внимание заколотый Гамлетом Полоний. Судя по гамлетовскому описанию, шпалера (или серия шпалер) могла быть выткана на мифологический сюжет. В приведенных отрывках из «Цимбелина» и «Гамлета» шпалеры выступают как полисемичный «экран», на который действующие лица проецируют свои собственные чаяния и убеждения, клевету и обличение, воплощая субъективные соображения в знакомых зримых образах. Это пример того, как словесное описание вымышленного художественного ковра (ср. ипотипосис) может выступать в качестве убедительного аргумента, адресованного собеседнику, и нести диалектическую нагрузку. *   *   * Мы рассмотрели достаточное количество примеров из английской литературы эпохи Ренессанса, чтобы убедиться: умение красочно изображать заведомо не существующие (feigned, counterfeit), эфемерные тени и видения в XVI в. было в центре внимания не только авторов риторических пособий, но и литераторов-практиков, создававших романы, поэмы, пьесы. Желающим попробовать себя в составлении иллюзорных живописаний предлагалась большая палитра приемов. Это были описательные фигуры — просопопея, этопея, топотесия, ипотипосис, прагматография и пр., — имеющие свою ре- 153 Е.В. Халтрин-Халтурина нессансную специфику. Нередко обращение к одной фигуре (скажем, к топотесии, при изображении вымышленного пейзажа) требовало, для пущей убедительности, привлечения несуществующих свидетелей происшедшего (просопография) и описания действий, которые герои никогда не совершали (прагматография). Суммарно, фигуры «иллюзорного» изображения помогали создать некую «небылицу» —“fiction” («фикция», или «фикшн») — то есть то, что сегодня мы называем художественным вымыслом, беллетристикой. Примечательно, что в Англии XVI в. слово «фикшн» (fiction) употреблялось во всех интересующих нас значениях — как синоним «подделки» (“feigning, counterfeiting, deceit, dissimulation, pretence”), как вымысел, изобретение, продукт воображения (“imaginatively invented; feigned existence, event, or state of things; invention as opposed to fact”), как тип «художественной» литературы (“the species of literature which is concerned with the narration of imaginary events and the portraiture of imaginary characters; fictitious composition”)1. Первые два значения (подделка и изобретение) зафиксированы уже в словоупотреблении XIV и XV вв. Слово легко узнавалось носителями языка. Поэтому, когда в комедии Шекспира «Двенадцатая ночь» спесивый Малволио, обманутый подложным письмом, вообразил, что он скоро женится на прекрасной Оливии и выйдет в графы, один из шутников, увидев, до какой степени безумства тот возгордился, оценил происходящее следующими словами: «Если бы это сейчас представить на сцене, я бы готов был это осудить как неправдоподобный вымысел» (пер. М. Лозинского; букв.: “If this were plaid vpon a stage now, I could condemne it as an improbable fiction”, 1601; III. IV. 141; курсив наш. — Е.Х.-Х.). Так у Шекспира слово fiction — «вымысел» — венчает комическое нагромождение неправдоподобностей в комедии «Двенадцатая ночь»: подложное письмо, поддельное признание в любви, фальшивые (переодетые) личности, ненастоящая дуэль… Кроме противопоставления небылиц «правдивым» описаниям, слово fiction к концу XVI в. стало выполнять еще одну роль, обозначая собой нечто очень близкое «художественной литературе». Большой оксфордский словарь английского языка приводит в качестве примера такого словоупотребления заглавие книги 1599 г. “The Fountaine of Ancient Fiction” («Источники античной художественной литературы»), автором которого является Р. Линч (R. Linche). По сути, эта книга — очень вольное английское переложение итальянского труда Винченцо Картари «Образы древних богов» (“Le Imagini con la sposizione dei dei de gli antichi”, 1556). Но нас здесь интересует другое: сам факт использования англичанином слова «фикшн» для обозначения корпуса богатых на вымысел преданий, корпуса литературы. Дефиниции английского слова fiction и примеры употребления слова с датировками цит. по: [The Oxford English Dictionary]. 1 154 Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах Итак, к концу XVI в. в Англии еще не существовало «историй литературы» в том виде, какими их узнал XIX и XX в. Однако отдельные аспекты теории словесности досконально освещались в обзорных исследованиях и в художественных сочинениях. В частности, приемы конструирования текстов из разряда “fiction” с помощью многочисленных риторических фигур «иллюзорного изображения» (figures of feigned/counterfeit representation), были не только тщательно описаны английскими трактатами Ренессанса, но и практически опробованы на разнообразном художественном материале английскими литераторами. Список литературы Источники / Primary Sources 1. 2. 3. 4. Elizabethan Critical Essays: In 2 vols. / Ed. Smith, G.G. Oxford: Clarendon Press, 1904. Puttenham G. The Arte of English Poesie / Ed. G.D. Willcock and A. Walker. Cambridge: Cambridge University Press, 1936. CX+358 p. Seaton, Edith (ed.). Fraunce, A. The Arcadian Rhetorike; edited from 1588 edition by Ethel Seaton. Oxford: Blackwell, 1950. IV+136 p. Sherry, Richard. A treatise of the figures of grammer and rhetorike profitable for al that be studious of eloquence, and in especiall for suche as in grammer scholes doe reade moste eloquente poetes and oratours: whereunto is ioygned the oration which Cicero made to Cesar, geuing thankes vnto him for pardonyng, and restoring again of that noble ma[n] Marcus Marcellus, sette foorth by Richarde Sherrye Londonar // HathiTrust. URL: https://babel.hathitrust.org/cgi/pt?id=uc1.31210004465702&view=1up&seq=1 (дата обращения: 14.02.2021). Исследования / References 1. 2. 3. История английской литературы: в 3 т. (в 4 вып.) / под ред. М.П. Алексеева, И.И. Анисимова, А.К. Дживелегова, А.А. Елистратовой, В.М. Жирмунского, М.М. Морозова; Институт мировой литературы им. А.М. Горького. М.: Изд-во АН СССР, 1943–1958. Istoriia angliiskoi literatury v 3 t. (4 vyp.) [A History of English Literature in 3 vols. (5 iss.)], vol. 1. Moscow, IWL AS USSR Publ., 1943. 383 p. (In Russ.) История всемирной литературы: в 8 т. / АН СССР; Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького. М.: Наука, 1983–1994. На титл. л. изд.: История всемирной литературы: в 9 т. Istoriia vsemirnoi literatury: v 8 t. [A History of World Literature: in 8 vols.], vol. 3, prep. by IWL AS USSR Publ., 1985, pp. 297–301. (In Russ.) Махов А.Е. Фигуры // Европейская поэтика от античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель. М.: Изд-во Кулагиной-Intrada, 2010. С. 437– 455. Makhov, A.Ye. “Figury” [“The Figures”]. Evropeiskaia poetika ot antichnosti do epokhi Prosveshcheniia: Entsiklopedicheskii putevoditel’ [The European Poetics from Ancient 155 Е.В. Халтрин-Халтурина 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 156 times to the Age of Reason: An Encyclopedic Guide]. Moscow, Izdatel’stvo KulaginoiIntrada Publ., 2010, pp. 437–455. (In Russ.) Халтрин-Халтурина Е.В. Сонетные вставки в пьесах Шекспира // Шекспир У. Сонеты / отв. ред. А.Н. Горбунов. М.: Наука, 2016. С. 725–769. Haltrin-Khalturina, E.V. “Sonetnye vstavki v piesakh Shekspira” [“On Inset Sonnets in Shakespeare’s Plays”]. Shakespeare’s Sonnets. Gen. ed. A.N. Gorbunov. Moscow, Nauka Publ., 2016, pp. 725–769. (In Russ.) Цурганова Е.А., Забалуев В.Н. Английская поэтика // Европейская поэтика от античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель / под общ. ред. Е.А. Цургановой и А.Е. Махова; ИНИОН РАН; Intrada. М.: Изд-во Кулагиной, 2010. С. 284–307. Tsurganova, E.A.; Zabaluiev, V.N. “Angliiskaia poetika” [“The English Poetics”]. Evropeiskaia poetika ot antichnosti do epokhi Prosveshcheniia: Entsiklopedicheskii putevoditel’ [The European Poetics from Antiquity to the Enlightment]. Gen. eds. E. Tsurganova and A. Makhov. Moscow Izdatel’stvo Kulaginoi Publ., 2010, pp. 284– 307. (In Russ.) Alexander, G. “Prosopopoeia: the speaking figure.” Renaissance Figures of Speech. Ed. by S. Adamson, G. Alexander, K. Ettenhuber. Cambridge, Cambridge University Press, 2007, pp. 95–114. (In English) Cambridge History of English Literature (CHEL): in 15 vols. Ed. A.W. Ward, A.R. Waller. Cambridge, Cambridge University Press, 1907–1927. (In English) Cuddon, J.A. The Penguin Dictionary of Literary Terms and Literary Theory. 4th ed., Revised by C.E. Preston. London, Penguin Books, 1999. XIX+991 pp. (In English) Elizabethan Critical Essays: In 2 vols. Ed. Smith, G.G. Oxford, Clarendon Press, 1904. (In English) Hard, F. “Spenser’s ʽClothes of Arras and of Toure’.” Studies in Philology, vol. 27, no. 2, 1930, pp. 162–185. (In English) Harner, James L. Literary research Guide: A Guide to Reference Sources for the Study of Literatures in English and Related Topics. 2nd ed. New York, MLA, 1993. VIII+766 pp. (In English) Joseph, M., C.S.C. [Sisters of the Holy Cross]. Shakespeare’s Use of the Arts of Language (1947). New York, Columbia University Press, 2013. XIV+423 pp. (In English) Kiefer, F. “Curtains on the Shakespearean Stage.” Medieval and Renaissance Drama in England, vol. 20, 2007, pp. 151–186. (In English) Lewis, C.S. English Literature in the Sixteenth Century Excluding Drama. Vol. 3 of the OHEL. Gen. eds. F.P. Wilson and Bonamy Dobrée. Oxford, Clarendon-Oxford University Press, 1954. 696 pp. (Reprinted in 1990 as vol. 4: Poetry and Prose in the Sixteenth Century). (In English) Mack, Peter. A History of Renaissance Rhetoric, 1380–1620. Oxford, Oxford University Press, 2011. X+345 pp. (“Oxford-Warburg Studies” Ser.). (In English) Mack, Peter. Elizabethan Rhetoric: Theory and Practice. Cambridge, Cambridge University Press, 2002. 326 p. (In English) Matz, Robert. Defending Literature in Early Modern England: Renaissance Literary Theory in Social Context. Cambridge, Cambridge University Press, 2000. XI+188 рp. (In English) Olson, R. “Hamlet’s Dramatic Arras.” Word and Image. A Journal of Verbal/Visual Enquiry, vol. 25, issue 2, 2009, pp. 143–153. (In English) Oruch, J.B. “Topographical description.” The Spenser Encyclopedia. Gen. ed. A.C. Hamilton. Toronto, University of Toronto Press, 1997, pp. 691–693. (In English) Из теории словесности английского ренессанса: Шерри, Патнем, Спенсер и Шекспир о вымыслах 20. Preston, C. “Ekphrasis: painting in words.” Renaissance Figures of Speech. Eds. S. Adamson, G. Alexander, K. Ettenhuber. Cambridge, Cambridge University Press, 2007, pp. 113–129. (In English) 21. Puttenham, G. The Arte of English Poesie. Ed. G.D. Willcock and A. Walker. Cambridge, Cambridge University Press, 1936. CX+358 рp. (In English) 22. Quinn, K.A. “Ecphrasis and Reading Practices in Elizabethan Narrative Verse.” Studies in English Literature, 1500–1900, vol. 44, no. 1, 2004, pp. 19–35. (In English) 23. Race, W.H. “Ekphrasis.” The New Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics. New York, Princeton University Press, 1993, pp. 320–321. (In English) 24. Renaissance Figures of Speech. Ed. by S. Adamson, G. Alexander, K. Ettenhuber. Cambridge, Cambridge University Press, 2007. XIV+306 pp. (In English) 25. Rivere de Carlos N. “Performing Materiality: Curtains on the Early Modern Stage.” Shakespeare’s Theatres and the Effects of Performance. London, Methuen, 2013, р. 53. (In English) 26. Rosenfeld, C.R. Indecorous Thinking: Figures of Speech in Early Modern Poetics. New York, Fordham University Press, 2018. VII+308 рp. (In English) 27. Saintsbury, George. A History of Elizabethan Literature. London, MacMillan, 1887. XIV+471 рp. (In English) 28. Seaton, Edith (ed.). Fraunce, A. The Arcadian Rhetorike; edited from 1588 edition by Ethel Seaton. Oxford, Blackwell, 1950. IV+136 рp. (In English) 29. The Cambridge History of Early Modern English Literature. Eds. D. Loewenstein and J. Mueller. Cambridge, Cambridge University Press, 2003. XI+1038 рp. (In English) 30. The Oxford English Dictionary. Second edition on CD-Rom. Version 3.0. Oxford, Oxford University Press, 2002. (In English) 31. The Oxford Handbook of Tudor Literature, 1485–1603. Eds. M. Pincombe, C. Shrank. Oxford, Oxford University Press, 2009. XXVIII+832 рp. (In English) 32. The Oxford History of English Literature (OHEL). Ed. F.P. Wilson et al. 16 vols. Oxford, Clarendon-Oxford University Press, 1945–1993. (In English) FROM THE ENGLISH RENAISSANCE LITERARY HISTORY: SHERRY, PUTTENHAM, SPENSER, AND SHAKESPEARE ON FICTIONS © 2022. Elena V. Haltrin-Khalturina Abstract: A survey of academic histories of literature published in the 19th and 20th centuries in different countries reveals that, while thoroughly covering the English Renaissance poetics, the scholarship allows for a variety of views on Tudor literary theory and on what constitutes literary canon. Considering this variety of views, we also have to be aware of two different perspectives on the large body of literary art of the 16th-century: the present-day and the Elizabethan. Drawing on a substantial number of sources, we offer a general account of influential theoretical (poetological and rhetorical) works known in the 16th-century Great Britain, including those written in English. Also of note are educational treatises, “mirror” literature, and metaliterary comments withing literary works. Authors of those treatises used to interpret fiction as something feigned, counterfeit — an attitude informing ludic passages in Spenser and Shakespeare. Whereas the techniques of fashioning fictions by way of employing figures of feigned/counterfeit representation were addressed in detail by such critics as R. Sherry and G. Puttenham, the poets — Spenser and Shakespeare — seemed to be testing these 157 Е.В. Халтрин-Халтурина techniques in practice. Our study pays particular attention to methods used by Spenser and Shakespeare when creating simulated, fictional reality. Keywords: literary fictions, figures of feigned/counterfeit representation, topothesia, hypotyposis, prosopopoeia, pragmatographia, fictional landscape, fictional tapestries and hangings. Information about the author: Elena V. Haltrin-Khalturina, DSc in Philology (RF), PhD in English (USA), Leading Research Fellow, A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya 25 a, 121069 Moscow, Russia. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0003-2205-9444 For citation: Haltrin-Khalturina, E.V. “From the English Renaissance Literary History: Sherry, Puttenham, Spenser, and Shakespeare on Fictions”. “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 132–158. (In Russian) DOI: 158 III. ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЕ СВЕДЕНИЯ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ РАЗНЫХ ЖАНРОВ Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) ИЗ ИСТОРИИ АНТИЧНОЙ ФИЛОЛОГИИ: «ГОМЕРОВСКИЕ ВОПРОСЫ» ПОРФИРИЯ ТИРСКОГО © 2022 г. Л.И. Щеголева Аннотация: Статья посвящена трактату «Гомеровские вопросы» (Ὁμηρικὰ ζητήματα) выдающегося греческого философа-неоплатоника Порфирия Тирского (около 232 – около 305). Трактат, составленный автором предположительно в начальный период творчества, во время занятий филологией под руководством Кассия Лонгина (до 263 г.), явился важным этапом как в изучении и комментировании текстов Гомера, так и в развитии античного гуманитарного знания в целом. Первая книга трактата переписывалась отдельно полностью, материал остальных книг вошел составной частью в схолии к «Илиаде» и «Одиссее» с указанием авторства Порфирия. В статье рассматриваются основные филологические проблемы, которым посвящена первая книга трактата Порфирия (этимология и внутренняя форма слов, особенности языка и стиля, тропы и фигуры речи, объяснение сюжетных противоречий и непонятных мест, текстологические трудности и т. д.), и методы их решения. Делается вывод о том, что первая книга «Гомеровских вопросов» — образцовая научная работа своего времени, основанная на трудах предшественников (Аристотеля, филологов Александрийской школы, Кассия Лонгина) с привлечением большого количества самого разнообразного материала из греческого языка, литературы, истории и мифологии. Это ценнейший источник для изучения истории европейской филологической мысли и для наблюдения над научными методами работы с текстом филолога второй половины III в. Ключевые слова: античная литература, Гомер, комментарии, Порфирий, поэтика, риторика. Информация об авторе: Людмила Игоревна Щеголева — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник, Институт всеобщей истории Российской академии наук, Ленинский проспект, д. 32 а, 119334 г. Москва, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-3990-2058 Для цитирования: Щеголева Л.И. Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 161–179. DOI: Филология задает вопросы, а если и утверждает что-то, то только чтобы побудить к дальнейшему вопрошанию. Вернер Хамахер Порфирий (ок. 232 – ок. 305) — один из наиболее выдающихся представителей раннего неоплатонизма, «поэт, философ и иерофант» [Порфирий 161 Л.И. Щеголева 2018, с. 778], чьи труды по логике и философии в древности и Средневековье составляли часть фундаментального научного знания и переписывались, цитировались и обсуждались на греческом, латинском, сирийском и арабском языках в культурном пространстве от Средней Азии до Испании1. Грекоязычных авторов восхищали в Порфирии его «изысканный, ясный и чарующий слог»2 и исключительная доходчивость его объяснений3, в арабском мире он ценился как лучший знаток и толкователь Аристотеля4. Уроженец древнего города Тир в римской провиции Сирия Финикийская, Порфирий, носивший «на родном языке» имя Малк («царь»)5, получил первоначальное образование в Афинской академии под руководством филолога и философа-платоника Кассия Лонгина6, сменив свое сиро-финикийское имя на греческое [Порфирий 2018, c. 780]7, а затем, в 263–268 гг., обучался в Риме у знаменитого философа Плотина, который считается основателем неоплатонизма8. Среди трудов Порфирия, охватывающих практически все области античного гуманитарного знания, имеется только один филологический трактат — «Гомеровские вопросы» (Ὁμηρικὰ ζητήματα). Ученые склонны относить это сочинение к афинскому периоду (до 263 г.) на основании того факта, что в нем не просле1 Перечень произведений Порфирия, включая произведения, известные только по заглавиям или по отдельным отрывкам и цитатам, достигает 77 названий [Ранович, с. 347]. Обстоятельный разбор сохранившихся сочинений: [Смирнов, с. 526–530]. Перечень фрагментов: [Smith, p. L–LIII]. Издание фрагментов: [Smith, p. 1–563] (на греческом и латинском языках и на сирийском и арабском языках в англ. переводе), [Chase 2021 b, p. 11–14] (на арабском языке с англ. переводом). Перечень заимствований из Порфирия у Макробия: [Петрова, c. 65–77]. Русские переводы: [Порфирий 2013; 2017; 2019]. 2 Слова Иоанна Цеца: Πορφύριος…λεπτῶς σαφηνῶς καὶ γλυκυτάτως γράφων [Tomadaki, p. 786]; ср.: «Изучая его творения, можно то восхищаться красотой его слова, более, чем самими учениями, то снова обращать внимание более на учения, нежели на силу слова» [Евнапий, с. 232]. 3 «Порфирий… благодаря своей разнообразной образованности, все излагал так, чтобы это было легко понять и усвоить» [Евнапий, с. 232]. 4 Об этом пишет Ибн Аль-Кифти в «Истории мудрецов», см.: [Smith, p. 10–11]. Ср. также: [Chase 2021 a, p. 157–181]. 5 По мнению А. Калделлиса, «…в философе Порфирии Тирском не было ничего узнаваемо “финикийского”, “сирийского” или “семитского”… Мы даже не знаем, говорил ли он на языке своей отчизны, на котором ему было дано имя Малк» [Kaldellis, p. 35]. Об этнической и культурно-политической идентичности Порфирия: [Johnson, p. 272, 296–298]. 6 Подробнее об афинском периоде: [Männlein-Robert, S. 139–237]. 7 Имя Порфирий (πορφύριος «багряный, пурпурный» или «одетый в пурпур») на смысловом уровне связано, во-первых, с сиро-финикийским Малк («царь»), поскольку в древности пурпурную одежду («порфиру») мог носить только царь, а во-вторых, с родным городом философа — Тиром, поскольку только в его окрестностях водились пурпурные улитки, из которых производилась драгоценная краска для изготовления царских одежд [Johnson, p. 272; Смирнов, с. 524]; ср.: [Щеголева, с. 58–70]. Символика имени многократно обыгрывается в стихотворных «эпиграммах» (надписаниях), предваряющих сочинения Порфирия в рукописях, см.: [Tomadaki, p. 777–792]. 8 О жизни Порфирия и хронологии его сочинений: [Johnson, p. 16–21] 162 Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского живается влияние философских идей Плотина [MacPhail, p. 2]; впрочем, это не более чем предположение [Johnson, p. 18]. Как и большинство сочинений Порфирия, трактат «Гомеровские вопросы» дошел до нас не полностью1. В качестве самостоятельного произведения сохранилась лишь первая книга, читающаяся в единственной рукописи XIII в.2 Книга состоит из 20 не связанных между собой глав («вопросов»), каждая из которых представляет собой небольшое исследование того или иного трудного места. Текст остальных книг существует только в форме схолий, написанных на полях средневековых манускриптов с гомеровскими поэмами [MacPhail, p. 6]; предполагается, что он был «нарезан» средневековыми книжниками на фрагменты, которые были затем расположены среди других схолий в порядке следования стихов «Илиады» и «Одиссеи» (в 1‑й книге такой порядок не соблюдается). Схолии, которые атрибутируются Порфирию, содержат в надписании его имя — полностью, в сокращении или в виде начальной буквы Π; тем не менее, точное выделение принадлежащих Порфирию фрагментов является сложной текстологической проблемой [Erbse, p. IL–LI; MacPhail, p. 6–10; Mayhew, p. XXII]. Слово ζήτημα, употребленное в названии трактата, означает «поиски, исследование», «(научный) вопрос», в специальном значении — «интеллектуальный вопрос, затрагивающий противоположные точки зрения». Литературный жанр восходит к широко распространенным в античности устным дискуссиям, участники которых обсуждали различные «вопросы» (ζητήματα), «проблемы» (προβλήματα) или «трудности» (ἀπορήματα), как правило, риторического, философского или исторического характера [Jacob, p. 25–54; Papadoyannakis, p. 91–94]3. У истоков жанра стоял не дошедший до нас трак1 В связи с антихристианской позицией философа бóльшая часть его литературного наследства в византийскую эпоху была уничтожена [Смирнов, c. 526]. 2 Codex Vat. gr. 305, f. 171–184v. Описание рукописи: [Mercati, Franchi de’ Cavalieri, p. 443– 450]. Книга озаглавлена: Πορφυρίου φιλοσόφου Ὁμηρικὰ ζητήματα βιβλίον α΄ «Гомеровские вопросы философа Порфирия. Книга 1» (f. 171). В конце сочинения помещена запись писца на латинском языке (заглавие трактата дано по-гречески): hinc desinunt Porphyrii ζητήματα «здесь кончаются “Вопросы” (ζητήματα) Порфирия» (f. 184v). Критическое издание текста: [Sodano, p. 1–134]; русский перевод: [Порфирий 2019, c. 74–170]. 3 Об одной из таких бесед поведал сам Порфирий в «Жизни Плотина»: «Однажды я, Порфирий, три дня непрерывно вопрошал его о том, как душа со-бытийствует с телом, и он, ни на что не отвлекаясь, разъяснял это мне, так что когда пришел Таумасий, занимавшийся вопросами теоретической философии, и сказал, что желает слушать Плотина для книги, но не может остановить Порфириевы вопросы и ответы, то Плотин ответил: “Если мы не разрешим Порфириевых апорий, то не сможем написать книгу и вообще ничего”» [Порфирий 2017, c. 777]. О другой дискуссии, происходившей около середины IV в., рассказывает Евнапий: «В те времена в толпе придворных появился человек, страстно желавший как славы, так и совершенства в красноречии. Он происходил из города Берита и его звали Анатолий. <…> Он хотел претворить в жизнь те риторические образцы, с которыми познакомился в процессе обучения, и наяву воплотить те мысли, которые почерпнул из древних сочинений. Поэтому он приехал в Элладу. Анатолий заранее послал софистам некую проблему <…> и распорядился, чтобы они все поупражнялись 163 Л.И. Щеголева тат Аристотеля «Гомеровские проблемы» (Ὁμηρικὰ προβλήματα), посвященный спорным вопросам (ζητήματα) и противоречиям (ἀπορίαι) в тексте «Илиады» и «Одиссеи», решение которых издревле пытались найти ученые. Традиция была продолжена филологами Александрийской школы III–II вв. до н. э. [Schironi, p. 535; Mayhew, p. 9]: «В Александрийском Мусейоне был обычай задавать спорные вопросы [об Илиаде] и записывать решения, которые выдвигались книжниками» [Порфирий 2019, с. 367]1. Первая книга «Гомеровских вопросов» предваряется небольшим предисловием, обращенным к некоему Анатолию2, в котором автор сообщает о происхождении своего трактата из подобных дискуссий: поскольку ему «часто приходилось обсуждать» с Анатолием «гомеровские вопросы», он записал эти беседы, дополнив их некоторыми новыми материалами; эти записи должны послужить «подготовительным упражнением» (προγύμνασμα) для будущих исследований данной темы, которые автор отложил «для более подходящего времени» [Sodano, p. 1]. Исходя из предполагаемого времени создания трактата, можно рассматривать это произведение как итоговую работу, завершающую обучение Порфирия в Платоновской Академии и отражающую его научные интересы, сформировавшиеся под влиянием Лонгина, о котором сам Порфирий позже, в 301 г., устами Плотина скажет: «филолог, но никак не философ» [Месяц 2008 б, c. 454; Порфирий 2017, c. 778]. В предисловии автор обозначил предмет, метод и цель своего исследования. Предмет — это «словесные выражения», которыми «большинство исследователей, занимающихся соответствующими вопросами, либо пренебрегают, либо не принимают их в расчет». Научный метод сформулирован Порфирием следующим образом: «…в большинстве случае Гомер получает истолкование в произнесении речи по предложенной им теме. Софисты сразу же стали заниматься подготовкой своих речей и каждый день думали о том, как бы превзойти друг друга. <…> И вот приехал Анатолий. Он имел мужество совершить жертвоприношения и посетил все храмы, как требовал священный закон, и сразу после этого созвал софистов для состязания. Каждый из собравшихся софистов хотел выступать первым: столь самолюбив человек! Но Анатолий лишь посмеялся над учениками, которые аплодируют таким людям, и пожалел отцов, чьи дети учатся у таких наставников. Затем он послал за Проересием, который, единственный из всех, отсутствовал. <…> …Проересий, когда его позвали, послушался, пришел и выступил по предложенной проблеме, и красота его речи оказалась столь непревзойденной, что Анатолий вскочил со своего места, а зрители изо всех сил зааплодировали, и не было никого, кто бы не считал Проересия божественным. После этого Анатолий оказал ему особую честь; впрочем, и других софистов он, хотя и неохотно, также пригласил за свой стол. Сам Анатолий был великолепным софистом на пирах и застольях, поэтому и этот пир изобиловал изящными беседами образованных людей» [Евнапий, c. 275–276]. 1 Об Александрийской школе филологии: [Файер 2010; Файер 2013; Schironi]. 2 Личность адресата точно не установлена. У Евнапия упоминается философ Анатолий — учитель знаменитого философа-неоплатоника Ямвлиха, учившийся вместе с Порфирием в Афинах (ок. 250 г.) [Евнапий, c. 233]; некоторые исследователи отождествляют его с александрийским философом Анатолием, впоследствии ставшим епископом Лаодикийским (ум. ок. 282). См. подробнее: [Goulet, p. 179–183; Месяц 2008 а, c. 123–125; Johnson, p. 18]. 164 Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского на основании самого же текста, тогда как мы, в силу полученного в детстве образования, измышляем главным образом изысканные толкования вместо того, чтобы внимательно рассматривать то, что он говорит» [Порфирий 2019, c. 74]1. Это не означает, что Порфирий ограничивается в своем исследовании только текстом Гомера: для обоснования своих выводов он привлекает цитаты также из многих других авторов. Цель исследования — установить наиболее правдоподобное объяснение на основании сравнения разных мнений: «И пусть каждый сам исправляет себя, задавая вопрос, прежде чем привести наше объяснение, какое мнение было у него относительно обсуждаемых строк. И если он увидит, что мы говорим то же самое, он либо укрепится в своем суждении о предмете своих размышлений, либо, если он ошибается, изменит [и] свое мнение, и нам принесет пользу, исправив [нас], если мы заблуждаемся» [Sodano, p. 2]2. В методике анализа и объяснения трудных и непонятных мест Порфирий опирается на длительную предшествующую традицию гомеровской текстологии и научного комментирования «Илиады» и «Одиссеи»: утраченный трактат Аристотеля «Гомеровские проблемы» [Nagy, p. 2; Verhasselt, p. 222– 223], 25-ю главу «Поэтики» Аристотеля [Аристотель 1984, с. 676–679], где систематизированы 12 родов «возражений» против поэзии и способы их опровержения [Verhasselt, p. 224–252], комментарии александрийских филологов Зенодота Эфесского, Каллимаха Киренского, Аристофана Византийского и Аристарха Самофракийского [Porter, p. 67–114], с которыми он в ряде случаев полемизирует [Порфирий 2019, c. 83–85, 153, 156, 165], не дошедший до нас комментарий Кассия Лонгина к поэмам Гомера [Männlein-Robert, p. 298] и другие источники. С точки зрения содержания в первой книге можно выделить несколько основных направлений филологического исследования: – этимология и семантика: особенности гомеровского словоупотребления по сравнению с аттическим («обычным»), роль внутренней формы слов в художественном тексте («вопросы» 1, 3, 11, 12, 13, 14, 16, 19); – анализ риторических фигур, тропов, родов речи («вопросы» 2, 4, 5, 6, 7, 9, 15, 17, 18, 20); – проблемы текстологии («вопросы» 7, 8, 9, 10); – исторический, естественнонаучный и этический комментарий («вопросы» 7, 8, 12, 13, 15). 1 Метод «объяснять Гомера из Гомера» восходит к филологу Александрийской школы Аристарху Самофракийскому (216–144 гг. до н. э.), хотя его точная формулировка принадлежит Порфирию [Porter, p. 70; Файер 2010, с. 30–31; Файер 2013, c. 41; Schironi, p. 75, note 47; p. 737]. 2 Перевод автора статьи. В переводе О.П. Цыбенко Порфирий мнит себя непогрешимым: «Действительно, признавая, что мы говорим то же самое, он убедится в верности своего суждения о том, что предполагал ранее, или же, если прежнее суждение окажется ошибочным, он изменит свое мнение и окажется полезен нам, выводя на верный путь блуждающих в неуверенности» [Порфирий 2019, c. 75]. 165 Л.И. Щеголева Этимологические экскурсы и семантический анализ гомеровской лексики представляют собой интереснейший материал, свидетельствующий о высочайшей образованности и безошибочном филологическом «чутье» автора. Примером может служить анализ следующих стихов с прямой речью Телемаха, обращенной к женихам его матери: Еду — и сделаю путь, о котором я здесь говорю вам; Еду в чужом корабле (ἔμπορος), ибо сам ни гребцов не имею, Ни корабля своего (ἐπήβολος): вам выгодней так показалось. (Одиссея, II, 318–320)1 Порфирий останавливается на словах ἔμπορος ≈ «едущий в чужом корабле» и ἐπήβολος «(не) имеющий (гребцов и своего корабля)» и задает вопрос: «Что значит ἔμπορος и ἐπήβολος и к чему относятся слова: “Вам выгодней так показалось”»? [Порфирий 2019, c. 76]. Анализируя слово ἔμπορος, он обращает внимание на то, что оно употреблено Гомером «не в согласии с верным использованием в языке». Основное значение слова ἔμπορος и во времена написания «Гомеровских вопросов», и в современном греческом языке — «купец, торговец», совр. «коммерсант» (о предпринимателе, ведущем оптовую торговлю, которая в древности была связана с необходимостью морских путешествий); в поэзии и у трагиков (Вакхилид, Эсхил, Софокл, Еврипид) слово употребляется в значении «прохожий, путник» или «путешественник» [Liddell, Scott, p. 548]. Порфирий отмечает уникальное словоупотребление Гомера, у которого слово ἔμπορος означает «путешественник, плывущий на чужом корабле, пассажир». Он приводит еще одно место «Одиссеи», где слово имеет то же значение: Иль один, на чужом корабле, как попутчик (ἔμπορος), К нам ты приехал… (Одиссея, XXIV, 300–301) Примеры выбраны безошибочно: в современных научных словарях значение «пассажир» для слова ἔμπορος иллюстрируют эти же два места из «Одиссеи» [Liddell, Scott, p. 548; Chantraine 1970, p. 344]. Порфирий отмечает, что в значении «пассажир» обычно употребляется другое слово: ἐπιβάτης (от ἐπιβαίνω «подниматься, восходить (sc. на корабль)»); именно в этом значении слово ἐπιβάτης существует и в современном греческом языке. Далее автор рассуждает об этимологии слова ἔμπορος. Вначале он анализирует корень слова πορ-: его утверждение, что слово образовано не от πορίζειν «обеспечивать», а от πόρος «путь», точно согласуется с современными Здесь и далее цитаты из гомеровских поэм приводятся в переводе В.В. Вересаева, кроме одного особо оговоренного случая. 1 166 Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского этимологическими словарями [Chantraine 1970, p. 344]. Затем Порфирий отмечает, что у Гомера слово πόρος преимущественно связано с водным путем, и подтверждает свою мысль примерами из «Одиссеи» и «Илиады»: Многое я претерпел, пути испытуя морские (πόρους)… (Одиссея, XII, 25) Но лишь приехали к броду (πόρον) реки, водовертью богатой… (Илиада, XIV, 433) Это утверждение, подкрепленное примерами, также отличается научной точностью: первоначальное значение слова πόρος — «место переправы, переправа», «пролив, море» (как проход или путь)» (от πείρω «пересекать, прокладывать путь», περάω «переезжать, переплывать, проплывать») [Liddell, Scott, p. 1450; Chantraine 1974, p. 929]. Наконец, Порфирий переходит к анализу приставки ἐν- в слове ἔμ-πορος, полагая, что именно в приставке заключен дополнительное значение «не-свое, чужое» в этом слове. В качестве аналога он приводит глагол ἐγ-γαμεῖν «с помощью брака входить в чужой дом, становиться зятем в чужой семье» [Δημητράκος, σ. 2194]: «когда говорят ἐγγαμεῖν “жениться” не в своем, а в чужом доме, так же говорят ἐμπορεύεσθαι, т. е. плыть на чужом корабле» [Порфирий 2019, c. 76]. Последнее утверждение демонстрирует тонкую филологическую интуицию автора. Ни в корне, ни в приставке слов ἔμ-πορος и ἐγ-γαμεῖν не содержится значения «чужое»: этимологически ἔμ-πορος означает «находящийся на/в пути», ὁ ἐνπόρῳ ὤν [Liddell, Scott, p. 548]. Однако у Гомера в приставке этого слова актуализируется оттенок присоединения к (чужому) пути, участия в (чужом) путешествии, так же, как в глаголе ἐγ-γαμεῖν появляется дополнительное значение «чужого», не содержащееся ни в приставке, ни в корне этого слова. Можно вспомнить аналогичное значение в русском «попутчик»: не «идущий по пути», а «тот, кому по пути с кем-либо». Анализируя употребление слова ἐπήβολος «обладающий чем-л., достигший чего-л.», Порфирий актуализирует его внутреннюю форму, напоминая, что это прилагательное происходит от глагола βάλλω «достигать цели» и характеризует «успешного и сильного человека» (τὸν ἐπιτυχῆ καὶ ἐγκρατῆ). Он приводит соответствующие примеры употребления глагола βάλλω у Гомера и прил. ἐπήβολος у аттических авторов — Софокла, Платона, Филемона и Архиппа, отмечая, что слово ἐπήβολος — «аттическое», а не гомеровское (т. е. его употребление у Гомера не отличается от «обычного»). От анализа значения слова Порфирий переходит к характеристике внутреннего состояния героя: Телемах, называя себя «не имеющим» (οὐ... ἐπήβολος) гребцов и своего корабля, подчеркивает тем самым горечь своего положения, которое объясняет следующей строкой: 167 Л.И. Щеголева …вам [женихам. — Л. Щ.] выгодней так показалось. (Одиссея, II, 320) обвиняя женихов в том, что они расхитили его имущество и довели его до нищеты ради собственной выгоды, о чем было сказано чуть выше: Иль не довольно, что раньше, когда еще мальчиком был я, Вы, женихи, богатства ценнейшие наши пожрали? (Одиссея, II, 312–313) Все вышеприведенные рассуждения входят в первый «вопрос» первой книги «Гомеровских вопросов». Тот же текст в несколько иной редакции дошел до нас в составе схолии к «Одиссее» II, 318 (русский перевод: [Порфирий 2019, c. 500–502]), где в рукописях дважды даны ссылки на Порфирия [Dindorf, p. 109–110; Pontani, p. 342–345]. Примером объяснения гомеровских тропов может служить исследование следующей «апории». В нескольких местах «Илиады» говорится о том, что по ночам в стане троянцев постоянно горело «множество костров»: …Дров для костров натаскайте побольше из леса, Чтобы до рано рожденной зари всю ночь непрерывно Много горело костров (πυρὰ πολλά)… (Илиада, VIII, 507–509) Близко совсем от судов и стены на ночлег улеглися Гордых троянцев сыны и союзники славные Трои. Много огней (πυρὰ πολλά) разжигают по стану… (Илиада, IX, 232–234) Часто поглядывал он на простор илионской равнины И удивлялся несчетным огням (πυρὰ πολλά), что горели пред Троей… (Илиада, X, 11–12) В то же время Долон на вопрос: отвечает: Где расположена стража троянцев и где их ночлеги? (Илиада, X, 40) … стражей, герой, о каких вопрошаешь, Нет особливых, чтоб стан охраняли или сторожили. Сколько же в стане огней, у огнищ их (πυρὸς ἐσχάραι), которым лишь нужда, Бодрствуют ночью трояне, один убеждая другого Быть осторожным; а все дальноземцы, союзники Трои, Спят беззаботно и стражу троянам одним оставляют. (Илиада, X, 416–418)1 1 168 Перевод Н.И. Гнедича. Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского Противоречие состоит, очевидно, в том, что в первых трех случаях Гомер называет сторожевые огни троянцев «кострами» (πυρά), а в последнем — «очагами» (ἐσχάραι): сущ. ἐσχάρα не употребляется в значении «костер, сторожевой огонь». Порфирий предлагает не лежащее на поверхности решение. По его мнению, слово ἐσχάραι следует понимать как метонимическое обозначение троянцев, каждый из которых имеет в городе дом с очагом, то есть является гражданином — в отличие от союзников-чужеземцев. Порфирий приводит несколько цитат из «Одиссеи», из которых следует, что «имеющий очаг» (ἐφέστιος) метонимически означает «имеющий дом», а «имеющий дом» — «гражданин, не чужестранец». Таким образом, в ответе Долона Порфирий видит «двойную» метонимию: «очаги» = «дома» = «граждане» (Трои). Итак, выражение «сколько же в стане огней» означает «сколько есть очагов у троянцев», или «сколько троянцев имеют очаги и являются гражданами»; с помощью выражения πυρός ἐσχάραι (букв. «очаги с огнем») Гомер высказывает мысль: «граждане не покидают своих сторожевых постов», — что подчеркивается дальнейшими словами: Бодрствуют ночью трояне… …а все дальноземцы, союзники Трои, Спят беззаботно, троянцам одним предоставив охрану. Приведенное рассуждение, входящее во второй «вопрос» первой книги [Порфирий 2019, c. 79–80], совершенно невозможно понять, не прибегая к греческому тексту, поскольку в русских переводах «Илиады» не делается различие между словами πυρά и ἐσχάραι: и то, и другое переводится одним и тем же словом «огни». Отсюда следует вывод, что перевод «Вопросов» Порфирия на русский язык нуждается в пояснительном комментарии. Анализируя гомеровские тропы и фигуры речи, Порфирий внимательно присматривается ко всему, «что говорит Гомер», вникает в детали, которые, на первый взгляд, кажутся лишними. Однако, следуя своему методу, он заставляет и читателя задуматься над тонкостями семантического наполнения слов. Почему, рассказывая в начале IX песни «Илиады» о страхе и печали, которые терзали ахейцев, Гомер приводит в качестве сравнения картину бурного моря, волнуемого Бореем и Зефиром (Илиада, IX, 1–8)? Применяя фигуру амплификации, следовало бы назвать все четыре ветра, как это сделано в «Одиссее»: Эвр столкнулись и Нот, огромные волны вздымая, И проясняющий небо Борей, и Зефир быстровейный (Одиссея, V, 295–296) Объяснение этого затруднения — в симметрии. Гомер изображает ахейцев 169 Л.И. Щеголева во власти двух чувств — страха перед предстоящим и печали о происшедшем. Он правомерно сравнивает эти чувства с морем, волнуемым двумя ветрами. Автором этого объяснения, как указывает Порфирий, является Аполлоний, сын Молона (знаменитый ритор и грамматик II–I в. до н. э.) [Порфирий 2019, c. 85–86]. Анализу сравнений как одной из самых ярких и заметных особенностей гомеровского стиля уделено два «вопроса» первой книги. Порфирий ставит своей задачей показать необычность использования этого тропа у Гомера. Он обращает особое внимание на смелость, с какой Гомер переносит эпитеты с предмета, с которым происходит сопоставление, на объект сравнения и наоборот, употребляя такие «рискованные» словосочетания, как «медный голос» (Илиада, XVIII, 22), «железный гром», «бесплодный эфир», «медное небо» (Илиада, XVII, 424–42) [Порфирий 2019, c. 92]. Тот же прием Гомер применяет и в отношении действий: «…слова, собственно обозначающие действия, Гомер зачастую ставит рядом со словами, которые в сравнениях выражают подобие, но во многих случаях также наоборот» [Порфирий 2019, c. 160]. Порфирий приводит в качестве примера развернутое сравнение боевого столкновения двух войск со слиянием рек: Так же, как две наводненных реки, по ущелистым руслам С горных вершин низвергая шумящие грозно потоки, В общей долине сливают (συμβάλλετον) свои изобильные воды; <…> Так от смешавшихся (μισγομένων) ратей и шум разливался, и ужас. (Илиада, IV, 452–454, 456) «Изюминка» этого сравнения, совершенно потерянная в переводе, состоит во взаимной замене глаголов: глагол συμβάλλειν «вступать в битву, сталкиваться в бою» отнесен к рекам, а μίσγεσθαι «смешиваться (о жидкостях)» — к войскам, при том, что место слияния рек (в переводе — «общая долина») названо словом μισγάγκεια «слияние», однокоренным с μίσγεσθαι [Порфирий 2019, c. 161]! Порфирий заостряет внимание читателя на этой игре слов, возможно, не сразу понятной и для самих греков (например, учеников), подчеркивая искусство поэтической речи Гомера и красоту его образного языка. Уникальной особенностью гомеровской речи Порфирий называет характерное для поэта сочетание метафоры и сравнения: «У Гомера присутствует также следующая, единственная в своем роде, особенность: употребив в метафоре исключительно смелый термин, он добавляет сравнение, присущее этому термину, усиливая его, почти сдерживая его смелость» [Порфирий 2019, c. 89]. В оценке этого гомеровского приема Порфирий руководствуется, очевидно, мыслью Аристотеля: «Сравнение удачно, когда в нем есть метафора» [Аристотель, c. 148]. Порфирий приводит пример виртуозного сочетания 170 Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского метафоры (μεταφορά) и двух типов сравнения — простого (ὁμοίωσις «уподобление») и развернутого (παραβολή «сопоставление»): С шумом и криком вперед устремились троянцы, как птицы: С криком таким журавли пролетают под небом высоким Прочь убегая от грозной зимы и дождей бесконечных; С криком несутся они к океановым быстрым теченьям (Илиада, Ш, 2–3) Русский перевод, опять же, не передает красоту гомеровского стиля и изощренность поэтического языка. «С шумом и криком» (κλαγγῇ) — это метафора, поскольку κλαγγή означает «крик птицы», но не человека; «как птицы» — простое сравнение; далее в греческом тексте следует развернутое сравнение, присоединенное сравнительным союзом: «как крик журавлей разносится по небу…» (ἠΰτε περ κλαγγὴ γεράνων πέλει οὐρανόθι πρό...) и т. д. [Порфирий 2019, c. 90]. Рассматривая вопрос о различных родах речи в поэмах Гомера, Порфирий отмечает такую отличительную особенность, как обязательная характеристика, которая дается каждой речи перед ее началом: «…поэт, когда намеревается добавить какие-нибудь слова от имени того или иного героя, сообщает предварительно, какого рода будет его речь или в каком душевном состоянии он будет говорить. Таким образом, ты уразумеешь сказанное, узнав от поэта заданный характер речи из самих слов, которыми он сообщает это» [Порфирий 2019, c. 137]. Приводятся примеры преамбул к разным типам речей: Гневно взглянув на него, отвечал [Ахиллес быстроногий] (Илиада, I, 148; XXII, 260, 344; XXIV, 559) С бранью напал на него и слова окрыленные молвил (Одиссея, XVIII, 9) Добрых намерений полный, взял слово и стал говорить он (Илиада, I, 73) На сердце сделалось легче, и так продолжал говорить он (Одиссея, VIII, 201) Вдруг задеть захотелось Зевесу державному Геру Речью язвительной. Так он супруге сказал, насмехаясь… (Илиада, IV, 5-6) В последнем примере в русском переводе потерян важный оттенок: Зевс говорил свою речь не «насмехаясь», а «с противопоставлением» (παραβλήδην). Относительно этого слова Порфирий полемизирует с предшествующими авторами: «Некоторые, не поняв, что Гомер сказал это в отношении следующей речи, дают различные толкования… Гомер говорит, что Зевс поль- 171 Л.И. Щеголева зуется παραβλητικοῖς λόγοις (“словами, вызывающими противопоставление”), противопоставляя и сравнивая помощь Афродиты, оказанную Александру, с помощью, которую оказали Менелаю Гера и Афина. При этом παραβλήδην означает μετὰ τοῦ παραβάλλειν (“с противопоставлением”), что обычно передают как συγκρίνει (“сравнивает”). Это действительно так, однако речь содержит не простое противопоставление и сопоставление, но возбуждающее и язвительное, о чем Гомер и указал предварительно: Менелаю помогают две богини, а Александру — одна; причем Гера, поскольку она Аргосская, обязана помочь Менелаю, а Афина — защитница, тогда как Афродита всего лишь “улыбколюбивая” и не происходит из Илиона; однако Гера и Афина “сидят себе здесь, наблюдают и тешат души свои” вдали от Менелая, тогда как Афродита “всегда была рядом”; Гера и Афина являются зрительницами и наслаждаются поединком, тогда как Афродита “...отдаляет от него Кер”, — оставаясь в то же время рядом с ним. <…> Поэтому Гомер поступил правильно, предупредив, что разговор будет язвительным и насмешливым, и должно произойти противостояние» [Порфирий 2019, c. 139–140]. Порфирий рассматривает тончайшие оттенки выражений, которыми предваряются вопросительные речи, правдивые сообщения, зловещие предсказания, божественные предзнаменования, известия, исходящие от богов и людей, предсказания благого будущего, а также анализирует определения, дающиеся тем, кто обладает вредоносной силой, разрушительным разумом, «гибельной силой» или охвачен «гибельным гневом» и вследствие этого сам является «губительным» [Порфирий 2019, c. 141–149]. Более подробное изложение этого материала потребовало бы приведения греческих соответствий и пространных комментариев практически к каждому слову. Отдельный «вопрос» Порфирий посвящает полемике с теми, кто упрекает Гомера в повторах и однообразии: «Тем, кто подчеркивает слабость Гомера, поскольку у него часто те же самые слова говорят и те, кто посылает вестников и глашатаев, и сами посланные вестники и глашатаи, и при этом Гомер заставляет их рассказывать о действиях или повторять слова, уже сказанные ранее, — можно возразить, отметив, что Гомер умело выражает свои мысли тем или иным способом, пользуясь различными выражениями» [Порфирий 2019, c. 166]. В этом разделе Порфирий останавливается на многообразии синонимов, использующихся Гомером для передачи таких понятий, как «погубить», «окружить», «свергнуть» [Порфирий 2019, c. 168–170]. В ряде случаев для прояснения темных мест предлагаются текстологические поправки (эмендации, конъектуры, альтернативное деление на синтагмы, иная расстановка диакритики) [Порфирий 2019, c. 96, 99–101, 110–111]1. Наконец, в ряде «вопросов» приводятся сведения естественно-научного и культурно-исторического характера: о повадках рыб — с цитатами из труда См. методические указания в «Поэтике» Аристотеля: [Аристотель 1984, с. 677]. Примеры расхождений с александрийскими филологами: [Файер 2010, с. 122, 170]. 1 172 Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского Аристотеля «О природе животных», из комментариев к Геродоту Филемона и к Гомеру Аристофана Византийского и других авторов [Порфирий 2019, c. 102–106], о человеческом зрении и свойствах цветов с цитатой из «Государства» Платона [Порфирий 2019, c. 106–110], о физическом проявлении страха и отваги [Порфирий 2019, c. 118–119], о видах гнева со ссылкой на Платона [Порфирий 2019, c. 122–135], о возрастах и поколениях [Порфирий 2019, c. 121–122], о названиях и длительности частей суток [Порфирий 2019, c. 117–118] и т. д. Итак, «Гомеровские вопросы» можно рассматривать как нечто среднее между научным трактатом, учебным пособием и энциклопедическим справочником, сохранившим множество фрагментов из сочинений предшествующих авторов, в том числе известных только по упоминаниям у Порфирия, и, в свою очередь, послужившим источником для последующих комментаторов (девять столетий спустя к ним обратился Евстафий Солунский). Жанр филологического комментария, образцово представленный в первой книге, без особой трансформации дожил до нашего времени: ярким примером может служить труд [Добродомов, Пильщиков], опубликованный в 2008 г., который отличается от сочинения Порфирия только акциденциями (язык и комментируемый текст). Мы ограничили наши замечания лишь первой книгой «Гомеровских вопросов», оставив в стороне схолии, поскольку схолии в большей или меньшей степени стилистически от нее отличаются [MacPhail, p. 6–7]. Судя по объему текста, сохранившегося в виде схолий, в сравнении с первой книгой, весь труд Порфирия первоначально состоял из шести книг [MacPhail, p. 8]. Завершив это «подготовительное упражнение» (если исходить из его ранней датировки), автор затем вернулся к поэмам Гомера уже на другом уровне, составив аллегорические толкования «О Стиксе»1 и «О пещере нимф»2 [Lamberton, p. 115–133; Edwards, p. 88–100; Berthelot, p. 155–174, 31–37; Grey, p. 199–204]. «Гомеровские вопросы» стали замечательным памятником античной филологической науки, приблизившей «Илиаду» и «Одиссею» к читателям последующих поколений. Список литературы Источники 1. Аристотель. Поэтика / пер. с греч. М.Л. Гаспарова // Аристотель. Соч.: в 4 т. М.: Мысль, 1984. Т. 4. С. 646–680. 1 Сохранилось во фрагментах, в том числе у Макробия [Петрова, с. 69]. Издание текста: [Smith, p. 442–461]. 2 Издание текста: [Porphyry, p. 2–34]; русский перевод: [Порфирий 2019, с. 46–73]. 173 Л.И. Щеголева 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. Аристотель. Риторика / пер. с греч. Н. Платоновой // Античные риторики / собр. текстов, статьи, коммент. и общ. ред. проф. А.А. Тахо-Годи. М.: Изд-во Московского университета, 1978. С. 15–164. Евнапий. Жизни философов и софистов / пер. с греч. Е.В. Дарк, М.Л. Хорьковой // Римские историки IV века. М.: РОССПЭН, 1997. С. 227–294. Порфирий. Комментарий к «Гармонике» Птолемея // Клавдий Птолемей. Гармоника в трех книгах. Порфирий. Комментарий к «Гармонике» Птолемея / изд. подгот. В.Г. Цыпин. М.: Московская консерватория, 2013. 455 c. Порфирий. Труды / сост. Т.Г. Сидаш; под общ. ред. С.Д. Сапожниковой, Т.Г. Сидаша. СПб.: Квадривиум, 2017. Т. 1. 797 c. Порфирий. Труды / сост. Т.Г. Сидаш; под общ. ред. С.Д. Сапожниковой, Т.Г. Сидаша. СПб.: Квадривиум, 2019. Т. 2. 1016 c. Chantraine P. Dictionnaire étymologique de la langue grecque: Histoire des mots. Paris: Édition Klincksieck, 1968. T. 1; 1970. T. 2; 1974. T. 3; 1977. T. 4–1; 1980. T. 4–2. 1374 p. Dindorf G. Scholia graeca in Homeri Odysseam ex codicibus aucta et emendata / ed. G. Dindorf. Oxonii: E Typographeo Academico, 1855. T. I. LXXII, 402 p. Erbse H. Scholia graeca in Homeri Iliadem (Scholia vetera) / rec. H. Erbse. Berolini: Apud Walter de Gruyter et socios, 1969. Vol. 1: Praefationem et scholia ad libros Α–Δ continens. CIII, 545 p. Goulet R. Anatolius // Dictionnaire des philosophes antiques / publié sous le direction de R. Goulet, avec une préface de P. Hadot. Paris: Editions du Centre national de la recherche scientifique, 1989. Vol. 1: Abam(m)on à Axiothéa. P. 179–183. MacPhail J.A. Jr. Porphyry’s “Homeric Questions” on the “Iliad”. Text, Translation, Commentary. (Texte und Kommentare. Eine altertumswissenschaftliche Reihe / hrsg. S. Döpp, A. Köhnken, R. Scodel. Bd. 36). Berlin; New York: De Gruyter, 2011. 310 p. Mercati G., Franchi de’ Cavalieri P. Codices Vaticani Graeci / rec. I. Mercati, P. Franchi de’ Cavalieri. Romae: Typis Polyglottis Vaticanis, 1923. T. 1. Codices 1–329. XXXIX, 543 p. Pontani F. Scholia graeca in Odysseam / ed. F. Pontani. Roma: Edizioni di Storia e Letteratura, 2007. Vol. 1: Scholia ad libros α–β. (Pleiadi 6.1). XL, 384 p. Porphyry. The Cave of the Nymphs in the “Odyssey”. A Revised Text with Translation by Seminar Classics 609. (Arethusa Monographs, 1). Buffalo: Department of Classics, State University of New York at Buffalo, 1969. XI, 43 p. Smith A. Porphyrii philosophi fragmenta / ed. A. Smith; fragmenta arabica D. Wasserstein interpretante. Stutgardiae; Lipsiae: In aedibus B.G. Teubneri, 1993. XLIX, 653 p.; stemma. (Bibliotheca scriptorum Graecorum et Latinorum Teubneriana). Sodano A.R. Porphyrii Quaestionum Homericarum Liber I. Testo critico / a cura di A.R. Sodano. Napoli: Giannini Editore, 1970. XL, 166 p. Δημητράκος Δ. Μέγα Λεξικόν όλης της ελληνικής γλώσσης. Αθήνα: Εκδόσεις ΔΟΜΗ, [s.a.]. Τ. Α–ΙΕ. 8056 σ. Исследования 1. 2. 3. 174 Грацианский М.В. Анатолий // Православная энциклопедия. М.: Церковнонаучный центр «Православная Энциклопедия», 2011. Т. 2. С. 264. Добродомов И.Г., Пильщиков И.А. Лексика и фразеология «Евгения Онегина». Герменевтические очерки. М.: Языки славянских культур, 2008. 312 с. Месяц С.В. Анатолий // Античная философия: Энциклопедический словарь. М.: Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. Прогресс-Традиция, 2008. С. 123–125. Месяц С.В. Лонгин // Античная философия: Энциклопедический словарь. М.: Прогресс-Традиция, 2008. С. 453–454. Петрова М.С. Круг чтения Макробия // Мера вещей. Человек в истории европейской мысли / под общ. ред. Г.В. Вдовиной. М.: Аквилон, 2015. С. 55–96. Ранович А.Б. Античные критики христианства // Ранович А.Б. Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. М.: Политиздат, 1990. С. 245–446. Смирнов Д.В. Порфирий // Православная энциклопедия. М.: Церковно-научный центр «Православная Энциклопедия», 2020. Т. 57. С. 526–530. Файер В.В. Александрийская филология и гомеровский гекзаметр. (Приложение № 1 к журналу «Аристей. Вестник классической филологии и античной истории»). М.: Русский Фонд Содействия образованию и науке, 2010. 256 с. Файер В.В. Рождение филологии. Илиада в Александрийской библиотеке. М.: Русский Фонд Содействия образованию и науке, 2013. 232 с. (Aristeas. Philologia classica et historia antiqua. Supplementa. Vol. 6). Щеголева Л.И. Рассказ о происхождении порфиры-багряницы в Хронографии Иоанна Малалы и Хронике Георгия Амартола (сравнительный анализ) // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. 2004. Т. 55. С. 58–70. Berthelot K. Philo and the Allegorical Interpretation of Homer in the Platonic Tradition (with an Emphasis on Porphyry’s De Antro Nympharum) // Homer and the Bible in the Eyes of Ancient Interpreters / ed. M.R. Niehoff. Leiden; Boston: Brill, 2012. P. 155–174. Chase M. Porphyry and the Theology of Aristotle // Reading Proclus and the Book of Causes. Brill, 2021. Vol. 2: Translations and Acculturations / ed. D. Calma. P. 157–181. (Studies in Platonism, Neoplatonism, and the Platonic Tradition. Vol. 26). Chase M. Porphyry on Noetic Union: Porphyry on noetic union (ittiḥād). “New” Materials from the Muqābasāt of al-Tawḥīdī // Academia. [S. a.] URL: https://www. academia.edu/49062783/Porphyry_on_Noetic_Union_Porphyry_on_noetic_union_ itti%E1%B8%A5%C4%81d_New_Materials_from_the_Muq%C4%81bas%C4%81t_ of_al_Taw%E1%B8%A5%C4%ABd%C4%AB (дата обращения: 18.07.2021). Edwards M. Porphyry’s Cave of the Nymphs and the Gnostic controversy // Hermes. 1996. Bd. 124. H. 1. P. 88–100. Edwards M. Christians, Gnostics and philosophers in Late Antiquity. Farnham; Burlington, Vt.: Ashgate, 2012. P. 88–100, No XIII. (Variorum collected studies series CS 1014). Grey S. Homer’s Odyssey in the Hands of its Allegorists: Many Paths to Explain the Cosmos // Paths of Knowledge. Interconnection(s) between Knowledge and Journey in the Greco-Roman World / eds. Ch. Ferella, C. Breytenbach. Berlin: Edition Topoi, 2018. P. 189–215. Jacob Ch. Questions sur les Questions: Archeologie d’une Pratique Intellectuelle et d’une Forme Discursive // Erotapokriseis. Early Christian Question-and-Answer Literature in Context Proceedings of the Utrecht Colloquium, 13–14 October 2003 / eds. A. Volgers, C. Zamagni. Leuven; Paris; Dudley, Ma: Peeters, 2004. P. 25–54. Johnson A.P. Religion and Identity in Porphyry of Tyre: The Limits of Hellenism in Late Antiquity. New York: Cambridge University Press, 2013. IX, 374 p. (Greek Culture in The Roman World / eds. S.E. Alcock, J. Elsner, S. Goldhill). Kaldellis A. Hellenism in Byzantium. The Transformations of Greek Identity and the 175 Л.И. Щеголева 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. Reception of the Classical Tradition. New York: Cambridge University Press, 2007. XI, 468 p. Lamberton R. The Neoplatonists and the Spiritualization of Homer // Homer’s Ancient Readers. The Hermeneutics of Greek Epic’s Earliest Exegetes / eds. R. Lamberton, J.J. Keaney. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1992. P. 115–133. Liddell H.G., Scott R. A Greek-English Lexicon / comp. by H.G. Liddell, R. Scott; revised and augmented throughout by H.S. Jones with the assistance of R. McKenzie; with a Revised Supplement. Oxford: Clarendon Press, 1996. XXXI, 2362 p. Männlein-Robert I. Longin, Philologe und Philosoph. Eine Interpretation der erhaltenen Zeugnisse. München; Leipzig: K.G. Saur, 2001. 795 S. (Beiträge zur Altertumskunde. Bd. 143). Mayhew R. Aristotle’s lost Homeric problems: textual studies. Oxford; New York: Oxford University Press, 2019. XXIII, 224 p. Nagy G. Homeric Questions / 2nd ed. Austin: University of Texas Press, 2002. 180 p. Papadoyannakis Ya. Instruction by Question and Answer: The Case of Late Antique and Byzantine Erotapokriseis // Greek Literature in Late Antiquity. Dynamism, Didacticism, Classicism / ed. S.F. Johnson. Aldershot: Ashgate, 2006. P. 91–105. Porter J.I. Hermeneutic Lines and Circles: Aristarchus and Crates on the Exegesis of Homer // Homer’s Ancient Readers: The Hermeneutics Of Greek Epic’s Earliest Exegetes / eds. R. Lamberton, J.J. Keaney. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1992. XXV, 195 p. Schironi F. The Best of the Grammarians: Aristarchus of Samothrace on the Iliad. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2018. XXVI, 908 p. Tomadaki M. An unpublished poem on Porphyry // Byzantinische Zeitschrift. 2018. Bd. 111. H. 3. S. 777–792. Verhasselt G. Did Homer Nod Off? Aristotle and Homeric Problem-Solving // Revisiting Aristotle’s Fragments: New Essays on the Fragments of Aristotle’s Lost Works / eds. A.P. Mesquita, S. Noriega-Olmos, Ch.J.I. Shields. Berlin; Boston: De Gruyter, 2020. P. 221–262. (Beiträge zur Altertumskunde. Bd. 388). References 1. 2. 3. 4. 5. 176 Gratsianskii, M.V. “Anatolii” [“Anatolius”]. Pravoslavnaia entsiklopediia [Orthodox Encyclopedia], vol. 2. Moscow, Tserkovno-nauchnyi tsentr “Pravoslavnaia Entsiklopediia” Publ., 2011, p. 264. (In Russ.) Dobrodomov, I.G., Pil’shchikov, I.A. Leksika i frazeologiia “Evgeniia Onegina”. Germenevticheskie ocherki [The Vocabulary and Phraseology of “Eugene Onegin”. Hermeneutical Essays]. Moscow, Iazyki slavianskikh kul’tur Publ., 2008. 312 p. (In Russ.) Mesiats, S.V. “Anatolii” [“Anatolius”]. Antichnaia filosofiia: Entsiklopedicheskii slovar’ [Ancient Philosophy: an Encyclopedic Dictionary]. Moscow, Progress-Traditsiia Publ., 2008, pp. 123–125. (In Russ.) Mesiats, S.V. “Longin” [“Longinus”]. Antichnaia filosofiia: Entsiklopedicheskii slovar’. [Ancient Philosophy: an Encyclopedic Dictionary]. Moscow, Progress-Traditsiia Publ., 2008, pp. 453–454. (In Russ.) Petrova, M.S. “Krug chteniia Makrobiia” [“Macrobius Reading Circle”]. Vdovina, G.V., editor. Mera veshchei. Chelovek v istorii evropeiskoi mysli [The Measure of Things: A Man in the History of European Thought]. Moscow, Akvilon Publ., 2015, pp. 55–96. (In Russ.) Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. Ranovich, A.B. “Antichnye kritiki khristianstva” [“Ancient Critics of Christianity”]. Ranovich, A.B. Pervoistochniki po istorii rannego khristianstva. Antichnye kritiki khristianstva [Primary Sources on the History of Early Christianity. Ancient Critics of Christianity]. Moscow, Politizdat Publ., 1990, pp. 245–446. (In Russ.) Smirnov, D.V. “Porfirii” [“Porfiry”]. Pravoslavnaia entsiklopediia [Orthodox Encyclopedia], vol. 57. Moscow, Tserkovno-nauchnyi tsentr “Pravoslavnaia Entsiklopediia” Publ., 2020, pp. 526–530. (In Russ.) Faier, V.V. Aleksandriiskaia filologiia i gomerovskii gekzametr. (Prilozhenie № 1 k zhurnalu “Aristei. Vestnik klassicheskoi filologii i antichnoi istorii”) [Alexandrian Philology and the Homeric Hexameter. (Supplement no. 1 to the Journal “Aristey. Bulletin of Classical Philology and Ancient History”)]. Moscow, Russkii Fond Sodeistviia obrazovaniiu i nauke Publ., 2010. 256 p. (In Russ.) Faier, V.V. Rozhdenie filologii. Iliada v Aleksandriiskoi biblioteke [The Birth of Philology. The Iliad in the Library of Alexandria]. Moscow, Russkii Fond Sodeistviia obrazovaniiu i nauke Publ., 2013. 232 p. (Aristeas. Philologia classica et historia antiqua. Supplementa. Vol. 6). (In Russ.) Shchegoleva, L.I. “Rasskaz o proiskhozhdenii porfiry-bagrianitsy v Khronografii Ioanna Malaly i Khronike Georgiia Amartola (sravnitel’nyi analiz)” [“A Story about the Origin of the Porphyry in the Chronography by John Malalas and the Chronicle by George the Monk (Comparative Analysis)”]. Trudy Otdela drevnerusskoi literatury Instituta russkoi literatury (Pushkinskogo Doma) Rossiiskoi akademii nauk, vol. 55, 2004, pp. 58–70. (In Russ.) Berthelot, K. “Philo and the Allegorical Interpretation of Homer in the Platonic Tradition (with an Emphasis on Porphyry’s De Antro Nympharum).” Niehoff, M.R., editor. Homer and the Bible in the Eyes of Ancient Interpreters. Leiden; Boston, Brill, 2012, pp. 155–174. (In English) Chase, M. “Porphyry and the Theology of Aristotle.” Reading Proclus and the Book of Causes, vol. 2: Translations and Acculturations, ed. D. Calma. Brill, 2021, pp. 157–181. (Studies in Platonism, Neoplatonism, and the Platonic Tradition. Vol. 26) (In English) Chase, M. “Porphyry on Noetic Union: Porphyry on noetic union (ittiḥād). “New” Materials from the Muqābasāt of al-Tawḥīdī.” Academia, [s. a.]. Available at: https://www. academia.edu/49062783/Porphyry_on_Noetic_Union_Porphyry_on_noetic_union_ itti%E1%B8%A5%C4%81d_New_Materials_from_the_Muq%C4%81bas%C4%81t_ of_al_Taw%E1%B8%A5%C4%ABd%C4%AB (Accessed 18 June 2021). (In English) Edwards, M. “Porphyry’s Cave of the Nymphs and the Gnostic Controversy.” Hermes, Bd. 124, H. 1, 1996, pp. 88–100. (In English) Edwards, M. “Porphyry’s Cave of the Nymphs and the Gnostic Controversy.” Christians, Gnostics and Philosophers in Late Antiquity. Farnham; Burlington, Vt., Ashgate, 2012, pp. 88–100 (no. XIII). (Variorum collected studies series CS 1014). (In English) Grey, S. “Homer’s Odyssey in the Hands of Its Allegorists: Many Paths to Explain the Cosmos.” Ferella, Ch., Breytenbach, C., editors. Paths of Knowledge. Interconnection(s) between Knowledge and Journey in the Greco-Roman World. Berlin, Edition Topoi, 2018, pp. 189–215. (In English) Jacob, Ch. “Questions sur les Questions: Archeologie d’une Pratique Intellectuelle et d’une Forme Discursive.” Erotapokriseis. Early Christian Question-and-Answer Literature in Context. Leuven; Paris; Dudley, Ma, Peeters, 2004, pp. 25–54. (Proceedings of the Utrecht Colloquium, 13–14 October 2003, ed. A. Volgers, C. Zamagni). (In French) Johnson, A.P. Religion and Identity in Porphyry of Tyre: The Limits of Hellenism in Late 177 Л.И. Щеголева Antiquity. New York, Cambridge University Press, 2013. IX, 374 p. (In English) 19. Kaldellis, A. Hellenism in Byzantium. The Transformations of Greek Identity and the Reception of the Classical Tradition. New York, Cambridge University Press, 2007. XI, 468 p. (In English) 20. Lamberton, R. “The Neoplatonists and the Spiritualization of Homer.” Lamberton, R., Keaney, J.J., editors. Homer’s Ancient Readers. The Hermeneutics of Greek Epic’s Earliest Exegetes. Princeton, New Jersey, Princeton University Press, 1992, pp. 115– 133. (In English) 21. Liddell, H.G., Scott, R. A Greek-English Lexicon, compiled by H.G. Liddell, R. Scott, revised and augmented throughout by Sir H.S. Jones with the assistance of R. McKenzie, with a revised supplement. Oxford, Clarendon Press, 1996. XXXI, 2362 p. (In English, In Greek) 22. Männlein-Robert, I. Longin, Philologe und Philosoph. Eine Interpretation der erhaltenen Zeugnisse. München; Leipzig, K.G. Saur, 2001. 795 S. (Beiträge zur Altertumskunde. Bd. 143). (In German) 23. Mayhew, R. Aristotle’s Lost Homeric Problems: Textual Studies. Oxford; New York, Oxford University Press, 2019. XXIII, 224 p. (In English) 24. Nagy, G. Homeric Questions, 2nd ed. Austin, University of Texas Press, 2002. 180 p. (In English) 25. Papadoyannakis, Ya. “Instruction by Question and Answer: The Case of Late Antique and Byzantine Erotapokriseis.” Johnson, S.F., editor. Greek Literature in Late Antiquity. Dynamism, Didacticism, Classicism. Aldershot, Ashgate, 2006, pp. 91–105. (In English) 26. Porter, J.I. “Hermeneutic Lines and Circles: Aristarchus and Crates on the Exegesis of Homer.” Lamberton, R., Keaney, J.J., editors. Homer’s Ancient Readers: The Hermeneutics Of Greek Epic’s Earliest Exegetes. Princeton, New Jersey, Princeton University Press, 1992. XXV, 195 p. (In English) 27. Schironi, F. The Best of the Grammarians: Aristarchus of Samothrace on the Iliad. Ann Arbor, University of Michigan Press, 2018. XXVI, 908 p. (In English) 28. Tomadaki, M. “An Unpublished Poem on Porphyry.” Byzantinische Zeitschrift, Bd. 111, H. 3, 2018, pp. 777–792. (In English) 29. Verhasselt, G. “Did Homer Nod Off? Aristotle and Homeric Problem-Solving.” Mesquita, A.P., Noriega-Olmos, S., Shields, Ch.J.I., editors. Revisiting Aristotle’s Fragments: New Essays on the Fragments of Aristotle’s Lost Works. Berlin; Boston, De Gruyter, 2020, pp. 221–262. (Beiträge zur Altertumskunde. Vol. 388). (In English) ON THE HISTORY OF ANCIENT PHILOLOGY: “HOMERIC QUESTIONS” BY PORPHYRY OF TYRE © 2022. Ludmila I. Shchegoleva Abstract: The article deals with the treatise “Homeric questions” (Ὁμηρικὰ ζητήματα) by the outstanding Greek Neoplatonic philosopher Porphyry of Tyre (about 232 – about 305). The treatise, compiled by the author presumably in the initial period of his work, during philology classes under the guidance of Cassius Longinus (before 263), was an important stage both in the study and commenting on the texts of Homer, as well as in the development of ancient humanitarian knowledge in general. The first book of the treatise was rewritten separately in full, the material of the other books was included as an integral part in the scholia to the “Iliad” and the “Odyssey”, indicating the authorship of Porphyry. The article discusses the main philological problems that the first book of Porfiry’s treatise is devoted 178 Из истории античной филологии: «Гомеровские вопросы» Порфирия Тирского to (etymology and internal form of words, features of language and style, tropes and figures of speech, explanation of plot contradictions and incomprehensible places, textual difficulties, etc.), and methods of their solution. It is concluded that the first book of “Homeric Questions” is an exemplary scientific work of its time, based on the works of its predecessors (Aristotle, philologists of the Alexandrian school, Cassius Longinus) with the involvement of a large amount of the most diverse material from the Greek language, literature, history and mythology. This is a valuable source for studying the history of European philological thought and for observing the scientific methods of working with the text of a philologist of the second half of the third century. Keywords: ancient literature, Homer, commentaries, Porphyry, poetics, rhetoric. Information about the author: Ludmila I. Shchegoleva, DSc in Philology, Researcher, Institute of World History of the Russian Academy of Sciences, Leninsky Prospekt, 32 a, 119334 Moscow, Russia. E-mail:

:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-6613-2474 For citation: Shchegoleva, L.I. “On the History of Ancient Philology: ‛Homeric Questions’ by Porphyry of Tyre.” “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 161–179. (In Russian) DOI: 179 Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЕ СВЕДЕНИЯ В СОЧИНЕНИЯХ ИОАННА ЦЕЦА © 2022 г. Т.Л. Александрова Аннотация: Истории литературы в современном понимании ни античность, ни Византия не знали, пользуясь другими принципами деления в сфере филологии. Сведения об авторах могли содержаться как в колофонах изданных произведений, так и в сочинениях разных жанров: жизнеописаниях авторов, «ученой смеси», в литературных письмах, иногда даже в дидактическом эпосе. Те же традиции продолжаются в византийской литературе XII в., в частности, у известного эрудита Иоанна Цеца. Его литературное наследие огромно и включает в себя письма, дидактические стихи, схолии в прозе и в стихах. В этих его сочинениях можно встретить немало экскурсов в историю литературы. Характерная особенность стиля Цеца — смешение разных жанров и разных тем в пределах одного сочинения. Его рассуждения об авторах прошлого, как знаменитых, так и малоизвестных, прерываются размышлениями автобиографического характера, наставлениями адресатам посланий, пересказами мифов, исторических преданий и анекдотов. Цец порой предпринимает попытки критического анализа имеющихся сведений, но никак не пытается их систематизировать и в любом случае ограничивается методами античной филологии, не предлагая новых. Историко-литературные экскурсы служат скорее поводом блеснуть богатой эрудицией, нежели предметом познания. Тем не менее ему, как и другим византийским филологам, принадлежит неоспоримая заслуга сохранения античной словесности и тех историко-литературных сведений, из которых впоследствии составилась история греческой литературы. Ключевые слова: Иоанн Цец, «Хилиады», история литературы, античные авторы, византийские ученые. Информация об авторе: Татьяна Львовна Александрова — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-6963-2263 Для цитирования: Александрова Т.Л. Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 180–196. DOI: Византийская филология, являясь наследницей античной греческой филологии, во многом сохраняла те же формы работы и те же представления о 180 Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца литературе. Греческая античность не знала истории литературы в современном понимании, как особого раздела литературоведения; история литературы не развилась до отдельного жанра, в то время как грамматика, поэтика и риторика довольно рано выкристаллизовались в научные дисциплины, активно разрабатывались и представлены во множестве сочинений, известнейшими из которых являются «Поэтика» и «Риторика» Аристотеля. Отдельное сочинение Аристотеля «О поэтах» до нас не дошло, хотя в сохранившихся трудах дается и историко-литературная информация. Не появилось особого жанра истории литературы и в Византии. Византийские филологи, как и их предшественники, занимались в основном комментированием текстов, составлением парафразов, различных словарей, иногда — учебных пособий. Современная история литературы смешивает то, что в сознании древних греков и византийцев было строго разграничено, как относящееся к поэзии, риторике, философии. Эту современную историю литературы и приходится собирать по крупицам; систематизированно она не представлена ни в античности, ни в Византии. Где можно найти информацию о греческих и византийских авторах? Прежде всего, в колофонах самих издаваемых литературных произведений. Александрийская традиция издания текстов обязывала предпосылать издаваемому сочинению краткую биографию автора, такие биографии назывались «александрийскими». Более обстоятельные именовались «перипатетическими». Подробных биографий удостаивались многие авторы, причем даже не всегда «первого ряда» — так, известны античные жизнеописания Гомера, Гесиода, Пиндара, Эсхила, Аристофана, Арата, Оппиана. Точно такие же Vitae могут быть посвящены ораторам, философам, государственным деятелям, если они попутно занимались литературой. Первым собрал жизнеописания в сборник Аристоксен Тарентский (IV в. до н.э.). По названиям известно еще много подобных сборников, но в основном они до нас не дошли. Известны четыре собрания биографий: «Параллельные жизнеописания» Плутарха, «Жизни софистов» Флавия Филострата, «Жизни философов» Диогена Лаэрция и «Жизни философов и софистов» Евнапия [Рабинович, c. 8–9]. Однако это все же не истории литературы в современном смысле слова. Важной особенностью античной «истории литературы» является и то, что в отличие от поэтики и риторики, по преимуществу теоретических, она носила в значительной мере развлекательный, парадоксографический характер. Иногда историко-литературные сведения попадали в сочинения историков и хронистов. И в античной, и в византийской школе, где основное внимание уделялось Гомеру, но кроме него изучались и другие авторы, информацию об истории литературы учащимся передавали учителя-грамматики, которые по-разному фиксировали ее для памяти. Такая информация может содержаться в схолиях, словарях. Однако в этих словарях история литературы сосуще- 181 Т.Л. Александрова ствует с лексикографией. Колоссальным сводом таких словарных статей стал знаменитый словарь X в. «Суда». В начале его указаны источники, использованные при составлении. Это труды риторов и грамматиков Эвдема, Элладия, Евгения Августопольского, Зосима Газского, Цецилия Сицилийского, Кассия Лонгина, Луперка Беритского и других филологов. Многие фрагменты истории литературы попадали в разного рода «ученую смесь» — например, гигантский труд Афинея «Пир мудрецов» (II в.). Особый случай — «Библиотека» Фотия (X в.), богатейший и незаменимый источник сведений и об авторах, и об их сочинениях. Однако произведений, подобных иеронимовскому «О знаменитых мужах», которое нередко называют «первой историей литературы», и его одноименному продолжению, созданному Геннадием Марсельским, ни греческая античность, ни Византия не знали. Крупицы историко-литературной информации по-прежнему были рассеяны по страницам сочинений разных жанров, в том числе и чисто литературных, и даже поэтических. Так, существует ряд эпиграмм, в которых сообщаются сведения о поэтах (например, известная эпиграмма Антипатра Фессалоникского «О девяти поэтессах» — AG 9, 26). Традиция дидактического эпоса в греческой литературе восходит к Гесиоду и почти одновременно подхватывается в философской поэзии Эмпедокла, Ксенофана, Парменида. Впоследствии дидактический эпос развивается и в эллинистическую эпоху (можно упомянуть, например, популярную астрономическую поэму Арата), и в эпоху поздней античности (поэмы двух поэтов, подписанных одним именем — Оппиана: «О псовой охоте» и «О рыбной ловле»; еще одна поэма, «О ловле птиц», дошла лишь в пересказе), и в ранневизантийскую (богословские поэмы свт. Григория Назианзина). Специального «литературоведческого» эпоса в греческой поэзии не было, однако информацию по истории литературы можно найти, например, в «Экфрасисе статуй, помещенных в банях Зевксиппа» Христодора Коптийского (рубеж V– VI вв.), где среди прочих описываются и статуи поэтов, риторов, философов. В дальнейшем общий всплеск увлечения стихотворной формой происходит в IX–X вв., в эпоху «македонского возрождения». «После всего, что составляет поэтический облик иконоборческой эпохи, поэзия выходит за пределы монастырской и церковной среды и обращается к изображению многообразной окружающей действительности, к жизни, мыслям и чувствам человека мирского. Поток версификаторства захлестнул все византийское образованное общество. Писали стихи все ученые византийцы» [Фрейберг, Попова, c. 76]. Традиционный размер греческого эпоса — гекзаметр — отходит на второй план уже в VII в., хотя совсем из употребления не выходит. Поэты пишут в основном шестистопным ямбом и политическим стихом (силлабическим пятнадцатисложником, звучанием напоминавшим ямб), которые берут на 182 Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца себя ту же «повествовательную» функцию, какую прежде выполнял гекзаметр. Общее увлечение стихотворной формой продолжается и в эпоху комниновского возрождения (XII в.). В это время свобода версификации достигает апогея. Стихами пишется все, что угодно: любовные романы (Феодора Продрома, Никиты Евгениана), историческая хроника (Константина Манассии), стихотворное прошение о помиловании автора, попавшего в тюрьму (Михаила Глики). «Расцвет поэзии при Комнинах приходится на царствование Мануила I (1143–1180); в значительной мере он был стимулирован деятельностью кружка, находившегося под покровительством севастократиссы Ирины» [Фрейберг, Попова, c. 148]. Известно, что в этот кружок входил знаменитый грамматик и поэт Феодор Продром, а также еще один известный византийский эрудит — Иоанн Цец (ок. 1110 — ок. 1180–1185), тоже легко и в невероятном количестве создававший и версифицированную, и прозаическую литературную продукцию, в которой содержится немало сведений по истории литературы. Ему и посвящена данная статья. Родившись в семье вполне состоятельной, получив хорошее образование и начав служебную карьеру, Цец вскоре потерял место то ли из-за проступка, то ли из-за клеветы, и в дальнейшем вынужден был зарабатывать на жизнь преподавательским трудом. Он всецело зависел от своих литературных покровителей и многие сочинения писал по заказу [Луховицкий, c. 655–656]. Литературное наследие Цеца огромно. Оно включает в себя сочинения поэтические и прозаические, духовные и светские, посвященные современности и древней литературе. Ему принадлежат многочисленные схолии к Гомеру, пролегомены к Аристофану, гекзаметрическая поэма «События догомеровского, гомеровского и послегомеровского времени», стихотворный литературоведческий трактат о родах поэзии, более ста писем, к которым прилагаются своего рода стихотворные комментарии (более двенадцати с половиной тысяч стихов), названные самим автором «Книгой историй», а впоследствии — «Хилиадами». Все его сочинения можно разделить на «вспомогательные» (комментарии, пояснения, писавшиеся в маргиналиях к оригинальному тексту [Budelmann, p. 144]) и самостоятельные (письма, стихи) [Kuttner-Homs, p. 72.], однако этим своеобразие их не исчерпывается. «В его письмах к друзьям содержится множество литературно–критических экскурсов, а иногда и просто интересных оценок классической литературы, которые были впоследствии им же самим обработаны “политическим” стихом и составили огромную дидактическую поэму историко-литературного содержания, — так называемые “Хилиады”» [Памятники, c. 12]. Многие сочинения Цеца до сих пор не изданы. Парадоксальную ситуацию с наследием Цеца констатирует Т. Браччини: «Фигура этого византийского грамматика XII в., 183 Т.Л. Александрова хотя, возможно, и известная всем, кто в той или иной мере занимается классической мифологией, фактически погребена и скрыта под множеством его сочинений» [Braccini 2009–2010, p. 153]. Несмотря на то, что сочинения Цеца содержат огромное количество информации, его литературную деятельность обычно ставили невысоко. Уже современник, грамматик Григорий Пардос, именует его стихи «стихотворной болтовней» (φλυαροστιχίδια) [Kaldellis, p. 16]. Примерно же оценка повторяется и в трудах ученых XX в.: Г. Хунгер называет Цеца «графоманом» [Hunger, p. 59]; довольно пренебрежительно отзывается о нем и Н. Уилсон [Wilson, p. 300–301]. Однако в последние годы многие ученые (Э. Калделлис, А. Роби, Т. Браччини, С. Куттнер-Хомс и др.) высказываются о Цеце-литераторе более благосклонно. Иоанн Цец с невероятной свободой смешивает разные жанры, вкрапляя в письма рассуждения о мифологии, в стихи — сведения о себе, в мифологическую поэму — историко-литературную информацию. Его индивидуальность чувствуется даже в комментариях — жанре, как правило, предполагающем анонимность и безличность [Budelmann, p. 143, 148]. Конечно, в привычном современному читателю смысле поэзией стихотворные опусы Иоанна Цеца назвать трудно, однако для византийской литературы это все же была поэзия, во всяком случае, поэтическая литературная продукция. Как и многие грамматики, Цец приводит историко-литературные сведения в схолиях. Так, в «Изъяснении к Илиаде» он, насколько возможно, сообщает сведения о Гомере, хотя эти сведения, полученные из вторых рук, нередко звучат малоправдоподобно: «Гомер жил немного позже Троянской войны, примерно лет через двадцать, чуть раньше или чуть позже. Говорят, что его учителем был Пронапид, который, как мы сказали, вместе с Орфеем был в Трое. Я знаю, что он отыскал и записал все, что касалось войны, или в записях Аполлона, как говорят одни, или Сизифа и Диктиса, или, как мне кажется, услышал все от Одиссея» [Ἐξήγησις]1. Называя Пронапида учителем Гомера, Цец следует, видимо, Диодору Сицилийскому, у которого такие сведения есть (Bibl. Hist. 3, 67, 5). Аполлона Цец считает мудрецом и магом, учителем Гелена, а Сизифа Косского (который упоминается только у Цеца и Малалы) — секретарем Тевкра [Braccini 2011, p. 46]. Видимо, Цец переосмысляет рассказ Филострата о том, что первым написал эти поэмы бог Аполлон, а Гомер узнал их от явившейся ему души Одиссея [Braccini 2011, p. 45]. Цец, таким образом, последовательно устраняет языческий элемент, пытаясь дать более-менее рационалистическое объяснение. 1 Цит. по: Thesaurus Linguae Graecae. Digital library. Ed. Maria C. Pantelia. University of California, Irvine. URL: http://www.tlg.uci.edu (дата обращения: 17.11.2019). Здесь и далее отрывки из сочинений Цеца, прозаических и стихотворных, даются в моем переводе — Т. А. — и переведены специально для этой статьи. 184 Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца Античные предания о Гомере Цец пересказывает также в стихотворной форме в «Аллегориях гомеровской “Илиады”», своего рода учебном пособии, написанном для Берты-Ирины, жены императора Мануила [Rhoby. S. 161–162]. Голос наставника, помогающего ученику разобраться в событиях древности и привлекающего их внимание к рассказу, то и дело вторгается в повествование. Сперва узнай доподлинно, откуда род поэта. Гомер, мудрец из мудрецов, словес прекрасных море, Заполненное нектаром, а не водой соленой, В одном родился из семи, как говорят отечеств, Семи отцов он сыном был, а чей — все ж неизвестно. Одни считают: в Фивах он египетских родился, Другие — в Вавилонии, а кто-то скажет: Хиос Иль, может, Иос, Колофон, иль Смирна, иль Афины. Но ты усвой, что все же он происходил из Смирны. Еще, конечно, семерых отцов ему припишут. Одни уверены, что он зовется Менемахом, Что был он египтянином, писцом письмен священных. Другие — что Даэмоном, а третьи — Массагором, И в жизни эти два отца торговлей занимались. Еще сболтнут, что Телемах, иль Фамирид, пожалуй. Другим он как Меона сын иль Орнита известен. Для большинства — Мелитов он, может быть, Критеев. Учителем же Пронапид Гомеровым зовется. Как из египетских земель явился Кадм в Элладу, Так финикийской грамоте он научил и Лина. А Лин, тот Кадмов ученик, учителем стал позже Орфею и Гераклу, ну, а также Пронапиду. Убит тот Лин, как говорят, Геракловой рукою. Был, в свою очередь, Орфей учителем Мусея. А Пронапид учителем становится Гомера. Когда Гомер уже узнал, что мог, от Пронапида, Желая более узнать, отправился в Египет, И там сорвал уже весь цвет премудрости глубокой. Стал мудрецом превыше он природы человека. Тринадцать книг он написал — запомнить постарайся: «Маргита» написал, «Козу», поэму битв мышиных, «Бой эпигонов» сверх того, а также «Фиваиду», «Эхалию», «Керкопов» и божественные гимны, И «Семерых на берегу», еще «Эпикиклидов», А также много эпиграмм и песнопений нимфам, И «Одиссею» сверх того, и с нею «Илиаду». Еще узнай ты от меня сперва, в какое время Он жил и умер, а затем я расскажу подробно, 50 55 60 65 70 75 80 85 185 Т.Л. Александрова С каким он умыслом свою составил «Илиаду». Напрасно пишут некие в историях неправду, Как будто современником Гомер был Гесиода, 90 И на могиле спорил с ним царя Амфидаманта. Не знают эти умники: Гомеров было много. Так, Византийский был Гомер, потомок Андромаха, И сын Эвфрона звался так: то был Гомер Фокийский. Отсюда и ошибки те, — они вполне понятны. 95 А кто-то скажет: жил Гомер позднее Гесиода. Так говорят еще: во дни правления Арксиппа Они, Гомер и Гесиод, одновременно жили, Но жил как будто Гесиод в начале той эпохи, Гомер же был уже в конце правления Арксиппа, 100 Который тридцать пять годов всего пробыл у власти И над Афинами царил. Того они не знают, Какой Гомер существовал во времена Арксиппа. А я же так скажу тебе: на целых сорок лет он Жил ранее, чем Гесиод. Смотри же и запомни. 105 Гомер писал свои стихи в эпоху двух походов: Фиванского, Троянского, — то Пронапид поведал. И Дионис так говорит, киклический писатель. Усвой и это хорошо, запомнить постарайся. Поэт известный Стесихор был сыном Гесиода, 110 Он с Фаларидом совпадал и Пифагором в веке, И все они на сорок лет поздней Гомера жили. Теперь, когда узнал ты все о временах Гомера, Узнай и то, как умер он и как случилось это. Он беден был и слеп уже от старости глубокой, 115 Скитался всюду, обходя всю эллинскую землю. Свои поэмы он читал и плату брал за это. Вот так в Аркадию придя однажды мимоходом, Он был, как долгожданный гость, там принят Креофилом. И много дней провел он в том гостеприимном доме. 120 Вот как-то он пошел гулять и вышел к побережью. А там сидели рыбаки, но не ловили рыбу, А вшей искали в волосах и яростно давили. Гомер услышал, как они болтают меж собою. «Мужи! — сказал он. — Рыбаки аркадские, что слышу?» 125 Они же рассказали так ему про вшей убитых: «Поймали многих, и они уже не повредят нам, Но их еще полным-полно и больше, чем убитых». Гомер же, не поняв их речь, безмерно огорчился, И поспешил скорей домой, в приют гостеприимный. 130 Но поскользнувшись на пути, ударился о камень, И вот, сломав себе ребро, на третий день скончался [Tzetzae, p. 5–10]. 186 Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца Цец следует античной традиции, но не называет точно своих источников, лишь в общих чертах указывая на разные мнения, и не пытается их анализировать. Некоторые источники можно установить по упомянутым в них именам или реалиям1. Легенда о семи городах, споривших за право называться родиной Гомера, рассказывается у многих авторов, например, в Плутарховом жизнеописании Гомера (Vit. Plut. 2). Имена предполагаемых отцов Гомера (и уже многих) упомянуты в «Поединке Гомера и Гесиода». Преемство: Лин — Орфей — Мусей — Пронапид, — возможно, взято у Евсевия Кесарийского (Praep. euang. 10, 11, 28). Перечень сочинений Гомера, правда, менее полный, чем у Цеца, есть в Геродотовом жизнеописании (Vit. Herod., 24). Сведения о том, что Гомер жил в правление Арксиппа, есть в предисловии Прокла, предварающем схолии к «Трудам и дням» Гесиода. О Креофиле как о друге Гомера говорит Платон в «Государстве» (600b). Рассказ о непонятой Гомером фразе про вшей содержится уже у Гераклита (fr. 56), правда, у него это загадка, загаданная детьми, история же про рыбаков и вскоре последовавшую смерть Гомера, не разгадавшего загадки, есть в Геродотовом жизнеописании (Vit. Herod. 35). В ряде случаев видно, что Цец учитывает далеко не всю традицию. Так, относительно времени рождения поэта существовали разные мнения. Например, в Плутарховом жизнеописании сообщается, что школа Аристарха помещает рождение Гомера примерно через сто лет после Троянской войны, во время ионийского переселения, а школа Кратета — ранее, лет через 80. Геродот и Фукидид считали, что он жил намного позже Троянской войны [Graziosi, p. 120–121]. О том, что Гомер и Гесиод были современниками и даже состязались между собой, повествует «Поединок Гомера и Гесиода», однако существовали и другие мнения, согласно одним старше был Гомер, согласно другим — Гесиод. Хотя эти попытки Цеца написать связную биографию Гомера на основе позднеантичных источников выглядят довольно наивными, в оправдание его подхода можно сказать, что подобными изысканиями пытался заниматься еще Виламовиц в конце XIX в. [Graziosi, p. 14]. Однако биография Гомера — это лишь небольшой пассаж в начале, в основном же сочинение посвящено аллегорическому истолкованию мифов (аллегории разнообразны: риторические, природные, астрономические и т. п. [Cesaretti, p. 155–167]). Все это должно принести «пользу» учащимся [Cesaretti, p. 148]. Некоторое количество историко-литературной информации содержится даже в гекзаметрической поэме Цеца «События догомеровского, гомеровского и послегомеровского времени, или Малая Илиада», в которой кратко 1 Многие источники указаны в примечаниях к тексту в издании Буассонада. 187 Т.Л. Александрова пересказываются все основные события Троянской войны от начала до завершения. Однако и в текст этой парафрастической поэмы Цец вводит отсылки к своим предшественникам: Ликофрону, Квинту Смирнскому, мифическому Диктису: Вместе же с ним умерла и жена, любившая мужа, Иль от огня, как Квинт говорит, иль бросившись с башни, Как говорит Ликофрон, иль, по Диктису, та удавилась. В общем, она умерла, а так иль иначе, не знаю. (Posthom. 596–599) [Joannis Tzetzae, Antehomerica, p. 355–356]. Поэма написана на языке, приближенном к гомеровскому, но все же облегченном по сравнению с ним и не выдержанном в чистоте ни с точки зрения лексики, ни с точки зрения грамматики. Возможно, это был вариант, более доступный для учащихся и помогающий усвоению гомеровских поэм. В предисловии к «Схолиям к Гесиоду» Цец дает краткий очерк истории поэзии, в котором присутствуют и элементы классификации поэтических жанров, правда, объяснения не отличаются ни особой глубиной, ни новизной — подобные классификации уже бытовали в античности. Может быть, наиболее заметной чертой оказывается особое внимание к форме монодии (о ней есть объяснения в словарях Исихия и Фотия). «Среди поэтов одни — лирические, другие — монодические, третьи комические, другие трагические и еще множество названий, но наиболее даровитые называются просто поэтами, без уточнений. Отличительная особенность лирических поэтов в том, что они сопровождают свои песни игрой на лире, как, например, Пиндар, Стесихор и Анакреонт. Особенность монодических поэтов в том, что они исполняют свои песни сольно, как Ликофрон в “Александре”. Особенность комиков — смешные представления с плясунами и масками, как у Аристофана, Эвполида, Ферекрата. Особенность трагических поэтов — изображение плача и горя, как у Эсхила, Софокла и Еврипида. Просто же поэтами, без уточнений, называются те, чьи сочинения отличают четыре признака: героический размер, аллегорический миф, история или повествование из древности и особенная речь, героическая, высокого стиля, соответствующая героическому размеру, а не избитая и низкая. Из этих четырех признаков главный для поэтов — аллегорический миф. Среди поэтов самые знаменитые — древний Гомер, Антимах Колофонский, Паниасид, Писандр Камирский и этот Аскрейский Гесиод, которому и посвящена эта книга» [Poetae, p. 12–13]. Далее Цец излагает также биографию поэта, которая, в отличие от биографии Гомера, вполне правдоподобна, хотя тоже содержит легенды: «Итак, этот Гесиод вместе с братом Персом был сыном Дия и Пикимеды, и жили они в Кимах. Эти Кимы находятся возле Митилены. Ныне они назы- 188 Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца вается Фриконидой. Это разные города: Кимы, откуда Эол, и Кумы, откуда италийская Сивилла. Родители Гесиода были бедняками из Эолийских Ким, которые из-за нужды покинули свою родину Кимы и переселились в беотийскую Аскру, селение с суровой зимой и тяжелым летом, лежащее у подножия горы Геликона, и там поселились. Поскольку они были так стеснены бедностью, Гесиоду пришлось пасти овец на горе Геликоне. И вот, говорят, что пришли девять каких-то женщин и, сломав ветку геликонского лавра, наставили его к поэтической мудрости…. И т. д.» [Poetae, p. 14–15]. Есть у Цеца также отдельная ямбическая поэма «О родах поэзии», состоящая из трех частей: общетеоретической, о комедии и о трагедии — всего около 500 стихов. Здесь дается жанровое деление и называются имена главных античных поэтов. Тем, кто желает о поэзии узнать, Сперва усвоить надо разделения. Так легче будет юношам понять ее И после проще будет говорить о ней. Итак, о юный, знай, что род поэзии Различные имеет разделения. Одни стихи мы называем лирикой, Трагедией, комедией, монодией. Иль дифирамбом, драмою сатировской. Стихи ямбические им сопутствуют. Все ж вместе называется поэзией. А признаки у них у всех особые. Для лириков важнейший признак — лиры звук, Ведь песни те поют под звоны лирные. Стоит, бывало, хор — все пятьдесят певцов, Быки стоят, готовые к закланию. Певца же звали жертвоприносителем. Хор лириков такие имена вобрал: Коринна, Сапфо, Пиндар, также Вакхилид, Анакреон, Алкей, и Ивик, и Алкман затем, Со Стесихором вместе Симонид еще. Вот лучшая декада, совершенная [Prolegomena]. 5 10 15 20 Однако взгляд историка литературы здесь отсутствует. Цец говорит о поэтах античности так, как говорил бы о своих современниках или ближайших предшественниках. В небольших «Пролегоменах к Аристофану» биография Аристофана не приводится, но есть рассуждения о жанре комедии и об истории филологического изучения драматических произведений: «Александр Этолийский и Ликофрон Халкидский, сподвигнутые вели- 189 Т.Л. Александрова колепными царскими дарами, исправили для Птолемея Филадельфа сценические книги, я имею в виду комедии, трагедии и сатировские драмы, и вместе с ними находился и занимался исправлениями также хранитель этой библиотеки, Эратосфен. Списки этих книг переписал Каллимах. Александр исправлял трагедии, Ликофрон — комедии. Они исправили сценические книги, подобно тому, как поэтические — Аристархи и Зенодоты. Позднее все эти книги еще многие излагали и истолковывали: Дидимы, Трифоны, Геродианы, Аполлонии, Птолемеи Аскалонские и Киферские. Первым был Зенодот Эфессий, а пятым или четвертым после него — Аристарх» (Proleg. com. 1, 1) [Prolegomena]. Тут же, к слову, Цец корректирует собственные знания об александрийских филологах, хотя относятся они больше к Гомеру, чем к Аристофану: «Когда-то, еще будучи в юношеском возрасте и изъясняя пренебесного Гомера, я, поверив мерзкому Гелиодору, сказал, что Гомера записали при Писистрате семьдесят два мудреца1, и к этим семидесяти двум принадлежат Зенодот и Аристарх. Однако при Писистрате Гомера записали четыре мужа, и имена их таковы: Эпиконкил, Ономакрит Афинянин, Зопир Гераклеот и Орфей Кротониат. А Зенодот исправлял его позднее, во времена Филадельфа, и потом тем же занимался и Аристарх» (Proleg. com. 1, 149). Хотя Цец, по-видимому, проявляет некоторую заботу о достоверности и по-своему пытается разрешить «гомеровский вопрос», что выражается в его досаде на Гелиодора, у которого он почерпнул неверные сведения [Varillas Sánchez, p. 143], тем не менее исторические сведения вновь смешиваются у него с легендарными. Сведения из истории литературы встречаются также в письмах Цеца. Так, в письме 81-м он дает вполне адекватную датировку времени жизни Галена. Адресат письма Цеца считал, что тот жил во времена Христа, Цец же относит его деятельность ко времени Каракаллы (время смерти Галена датируется по-разному, но такая датировка тоже возможна) [Wilson, p. 299]. В то же время эрудиция нередко является для Цеца самоцелью, скорее украшением слога, чем каким-то полезным знанием. Историко-литературной информации все же меньше, чем мифологической, и она опять-таки переплетена с легендами. Например, письмо 23-е, адресованное некоему Феодориту Котерице, который, насколько можно понять, переживает об успехах сына, ученика Цеца, содержит сведения об одном из древнейших трагиков, Фринихе. Этот рассказ практически полностью заимствован из «Пестрых рассказов» автора эпохи Второй софистики, Элиана (Var. Hist. 13, 17): «Тот самый поэт Фриних, который в давние времена написал о взятии Милета, прочитав драму жителям Аттики, буквально заставил весь театр одеться в черное, и из глаз присутствующих хлынули потоки слез, как будто О семидесяти двух мудрецах Цец больше нигде не упоминает. Возможно, на такое представление повлияла легенда о переводчиках Септуагинты [Varillas Sánchez, p. 142–145]. 1 190 Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца из какого-то черноводного источника. Так проникновенно он изобразил взятие Милета, так он весь театр поверг в плач и рыдания. Но это знают Фриних, и аттический совет старейшин, и Милет. Я же, о священная глава, о чтимый, почтенный сединой, знатный родом, еще более украшенный благородством души, получив твое проникновенное письмо, как если бы новый Фриних или оживший великий Орфей сочинил трагическую песнь, примешав к ней боль, не мог сдержать слез, но они неудержимо лились из моих глаз. Ибо я увидел в письме страдающее сердце отца, в котором явно видна боль сокрушения о сыне, бесчувственном к словам. Я прочитал его, хотя и сострадая этой боли всей моей душой, также и хору приходящих ко мне для научения. И можно было видеть гомеровское: “Плачь же, Менелай, плачьте все вместе с Еленой”, “не суров Телемах в словах и не бесчувственен к неоплаканным костям”. Так заставило нас сопереживать твое проникновенное письмо. Однако давай мы немного утешим тебя ласковыми словами. До того, как ты послал письмо, этот непреклонный и бездушный немного смягчился и преклонил выю. Ибо я ему всегда прикладываю слова-повязки и слова-лекарства, жгучие и действенные, как пластыри, и обрабатываю загнившие, полные гноя, раны. Для исцеления же необходимы ваши молитвы и лечебное питье. И Бог не презрит и не откажет в помощи вам обоим и вашим общим трудам, и соблюдет тебя здравым душою и телом» [Ioannis Tzetzae epistulae. Ep. 23]. По тексту письма понятно, что история Фриниха приводится лишь ради сравнения его «проникновенной» трагедии с «проникновенным» письмом корреспондента Цеца. Попыток критического осмысления приведенного рассказа о Фринихе Цец не делает, его заботит лишь литературность письма, украшенного многочисленными метафорами и сравнениями. Видно также, что, пытаясь цитировать Гомера, он цитирует скорее Евстафия Фессалоникского. Не вполне понятно и к какому месту «Одиссеи» он отсылает. Можно предположить, что это Od. 4, 492–494: Царь Менелай! Не к добру ты меня вопрошаешь, и лучше б Было тебе и не знать и меня не расспрашивать: горько Плакать ты будешь, когда обо всем расскажу я подробно [Гомер, c. 58]. Но опять-таки, точная отсылка к Гомеру Цецу и не нужна, он лишь продолжает украшать свое эпистолярное сочинение, свидетельствуя о собственной богатой эрудиции. «Хилиады», стихотворное приложение к письмам, содержат ряд уникальных сведений, ценных для истории литературы, но историей литературы назвать это невозможно. Например, в Chil. 2, 36, 491–492 даются воспринятые историками литературы сведения о том, что поэт Квинт, автор эпоса «После Гомера», имел прозвище «Смирнский» (никаких более точных сведений об 191 Т.Л. Александрова этом поэте не сохранилось). Однако вся эта история, весьма пространная, посвящена мифам о Геракле, а не истории поэзии, что же касается сведений о Квинте, они, вероятно, взяты из его собственного сочинения (Q.Smyrn. 12, 310) и, возможно, являют собой лишь поэтическую условность (поскольку со Смирной связывалось и имя Гомера). Chil. 10, 306 — это, в сущности, переложенная в стихи словарная статья наподобие статей «Суды» или какого-то другого античного словаря1. Цец просто прослеживает употребление выражения «Васанская телица», которое, как он справедливо указывает, взято из книги пророка Амоса (Ам. 4, 1). Попутно он приводит сведения об императрице Евдокии, поэтессе V в., которые в целом коррелируют с теми, что дают о ней Фотий (Bibl. cod. 183–184) и Иоанн Зонара (epit. hist. 13, 23), однако Цец из неизвестного источника добавляет ценные сведения о связи Евдокии с грамматиками Иперехием и Орионом. Но и в эту словарную статью вклинивается «лирическое отступление» — сетования на невежд, не желающих учиться: 306. Васанская телица Так Сладкопевец говорит в стихе к Иродиаде «О лютое безумие, неистовство менады, О буйство то злосчастное Васановой телицы!» Он это выражение воспринял у пророка. Его оттуда же взяла царица Евдокия, Великого Леонтия всемудрое потомство. Она у Иперехия-грамматика училась, И Ориона довелось немного ей послушать, А также многих риторов, философов известных. Она в переложении своем так написала: «Послушайте, Васантиды дубы!» — такое слово, Не знаю точно только где: в Захарииной книге, Иль, может быть, в другом переложенье — Даниила. Ни Восьмикнижия ее, ни прочих сочинений Доныне не случалось мне держать в руках и видеть И по достоинству воспеть царицу золотую, И золотые дни, когда жила она в сем мире. Когда такая госпожа писала столь прекрасно, С таким словесным мастерством, не путая ни буквы. Теперь настали времена проклятые: невежды Кропают книги варварски, и варварски трикратно. И пишут, точно пьяные, искусством не владея. Они учиться не хотят и ничего не знают, Питаясь от невежества, как будто в стойлах Кирки, Едят навоз и от него отвыкнуть не желают. Но если некий Одиссей с травой, Гермесом данной, Учить их станет правилам, что в жизни помогают, 1 192 45 50 55 60 65 70 О том, что Цец мог комментировать собственные комментарии см.: [Budelmann, p. 147]. Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца И из свиней захочет их опять мужами сделать, — Какое хрюканье стоит и сколько льется грязи, За то, что он решил вернуть им облик человечий. Навоза лишь хотят они, и он для них вкуснее, Чем, если б ангельский тот хлеб они, трудясь, вкушали. Но, уклонившись в сторону на это безобразье, Теперь вернемся мы к тому, с чего и начинали. Так Сладкопевец говорит: «васанская телица». Он у пророков слово взял, как я уже отметил. И дочери Леонтия, царицы Евдокии, Я дальше слово о дубах Васантиды припомнил. Известны мне две книжечки ее, переложенья Пророков двух: Захарии, а также Даниила, Еще она составила Гомеровы центоны. Вот где еще помянуты Васан или телица. То Осия пророк сказал в каком-то месте книги: «Израиль весь беснуется, как буйная телица». Затем Ефрем: «Как будто бы телица, в жажде брани». Еще Амос: «Послушайте слова мои, — глаголет. — Телицы моавитские на самарийских высях Преследуют всех бедняков и попирают нищих. А также кто-то говорит: Васан — то город скифский. Вот что скажу тебе я про васанскую телицу [Ioannis Tzetzae historiae]1. 75 80 85 90 Исследователи отмечали, что такой характер текста обусловлен «атомизацией»: Цец пишет частные заметки к комментируемому тексту [Budelmann, p. 153]. Такого рода литература, конечно, может оцениваться по-разному, и, как мы уже отмечали, недостатка в критиках у Цеца нет, и сложно однозначно определить причины, побудившие его — как и его современников — излагать в стихах словарные статьи или исторические хроники. Несомненно, значительную роль играет дидактический момент, поскольку такая форма помогает запоминанию. Цец неоднократно повторяет, что его книги «полезны» читателям [Budelmann, p. 163]. Очевидно, здесь имела место и самопрезентация: еще в древности стихотворная форма считалась более совершенной, чем прозаическая, соответственно, умение излагать материал таким образом, повышало интеллектуала в ранге. Поскольку интеллектуалы в Византии пользовались уважением и образование открывало путь в самые высокие слои общества (что видно и на примере самого Цеца), понятно, что такого рода занятия могли иметь вполне практический смысл. Цит. по: Thesaurus Linguae Graecae. Digital library. Ed. Maria C. Pantelia. University of California, Irvine. URL: http://www.tlg.uci.edu (дата обращения:19.11.2019). 1 193 Т.Л. Александрова В то же время такой подход к тексту говорит об особом характере рецепции античной классики в Византии. «Связь византийцев с языком античной греческой литературы была теснее и естественнее, чем та, достичь которой пытаемся мы, и их ученые умели подражать ей и на письме, и в речи. В своей “Истории античной учености, 1300–1850 г.” Пфайффер говорит об Анри Этьенне: “Он питал глубочайшую любовь к греческому языку и освоил его в невероятном совершенстве. Он действительно думал по-гречески и мог на нем говорить, для него это вообще не был иностранный язык”. Однако гордость Нового времени за таких ученых стоит немного умерить осознанием того, что весь круг византийских интеллектуалов составляли именно такие люди, обладавшие качествами, которые приписываются Этьенну, на уровне, которого почти никто из европейцев не мог достигнуть» [Kaldellis, p. 16–17]. С этой мыслью вполне можно согласиться, однако нельзя не учитывать, что византийская филология развивалась в несколько ином формате, нежели последующая европейская, руководствуясь принципами не столько анализа, сколько синтеза. Трактуя отдельные факты, византийские ученые порой обнаруживали способность к критическому мышлению; у них бывали даже своего рода научные прозрения (например, Цец высказал предположение, что греки имели письмо еще до Троянской войны [Kaldellis, p. 10]). Однако по-новому систематизировать историко-литературную информацию они не пытались, оставаясь в рамках жанров и методов античной филологии. Можно согласиться с мнением Уилсона, что там, где «коллекционер книг должен стать исследователем, византийцы столкнулись с испытанием, справиться с которым смогли лишь немногие» [Wilson, p. 411], что не умаляет их вклада в сохранение литературного наследия античности. Если говорить персонально о Цеце, то он занимался не столько наукой о литературе в современном понимании, сколько своеобразным синкретическим творчеством, создавая «литературу, охотно говорившую о литературе» [Cesaretti, p. 128]. Сокращения AG — Anthologia Graeca Bibl. cod. — Photius. Bibliotheca. Codex… Chil. — Joannes Tzetzes. Chiliades epit. hist. — Joannes Zonara. Epitomae historiarum Od. — Homerus. Odyssea Posthom. — Joannes Tzetzes. Carmina Iliaca. Posthomerica Praep. euang. — Eusebius Caesariensis. Praeparatio euangelica Q. Smyrn. — Quintus Smyrnaeus. Posthomerica Var. hist. — Claudius Aelianus. Variae historiae Vit. Herod. — Vita Homeri Herodotea Vit. Plut. — Vita Homeri Plutarchea 194 Историко-литературные сведения в сочинениях Иоанна Цеца Список литературы Источники 1. 2. 3. 4. 5. 6. Гомер. Одиссея / пер. В.А. Жуковского. М.: Правда, 1984. 320 c. Ioannis Tzetzae epistulae / ed. P.L.M. Leone. Leipzig: Teubner, 1972. 157 p. Ioannis Tzetzae historiae / ed. P.L.M. Leone. Naples: Libreria scientifica Editrice, 1968. 541 p. Joannis Tzetzae Antehomerica, Homerica et Posthomerica // Hesiodi carmina / ed. F.S. Lehrs, F. Dübner. Paris: Didot, 1840. 388 p. Tzetzae Allegoriae Iliadis: accedunt Pselli Allegoriae quarum una inedit / ed. J.F. Boissonade. Paris: Dumont, 1851 (Repr. 1967). 340 р. Ἐξήγησις Ἰωάννου Γραμματικοῦ τοῦ Τζέτζου εἰς τὴν Ὁμήρου Ἰλιάδα / ed. M. Papathomopoulos. Athens: Academy of Athens, 2007. 415 p. Исследования / References Луховицкий Л.В. Иоанн Цец // Православная энциклопедия. М., 2010. Т. 24. С. 655– 656. Lukhovitskii, L.V. “Ioann Tsets” [“Ioann Cec”]. Pravoslavnaia entsiklopediia [Orthodox Encyclopedia], vol. 24. Moscow, 2010, pp. 655–656. (In Russ.) 2. Памятники византийской литературы IX–XIV вв. / под ред. Л. Фрейберг. М.: Наука, 1969. 458 c. Freiberg, L., editor. Pamiatniki vizantiiskoi literatury IX–XIV vv. [Monuments of Byzantine Literature 9th–14th Centuries]. Moscow, Nauka Publ., 1969. 458 p. (In Russ.) 3. Рабинович Е.Г. О «Жизнях софистов»: предуведомление // Филострат, Флавий. Жизни софистов. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2017. Т. 1. 536 с. Rabinovich, E.G. “O ‛Zhizniakh sofistov’: preduvedomlenie” [“On the ʽLives of the Sophists’: Advance Notice ”]. Filostrat, Flavii. Zhizni sofistov [Lives of Sophists], vol. 1. Moscow, Universitet Dmitriia Pozharskogo Publ., 2017. 536 p. (In Russ.) 4. Фрейберг Л.А., Попова Т.В. Византийская литература эпохи расцвета (IX–XV вв.). М.: Наука, 1978. 288 c. Freiberg, L.A., Popova, T.V. Vizantiiskaia literatura epokhi rastsveta (IX–XV vv.) [Byzantine Literature of the Heyday 9th –15th Centuries]. Moscow, Nauka Publ., 1978. 288 p. (In Russ.) 5. Braccini, T. “Erudita invenzione: riflessioni sulla Piccola grande Iliade di Giovanni Tzetze.” Incontri triestini di filologia classica, vol. 9, 2009–2010, pp. 153–173. (In Italian) 6. Braccini, T. “Riscrivere l’epica: Giovanni Tzetze di fronte al ciclo troiano.” Cento Pagine, vol. 5, 2011, pp. 43–57. (In Italian) 7. Budelmann, F. “Classical commentary in Byzantium. John Tzetzes on Ancient Greek literature.” Gibson, R., Craus, Ch., editors. The classical commentary. Histories, pracrices, theory. Leiden; Boston; Köln, Brill, 2002, pp. 141–170. (In English) 8. Cesaretti, P. Allegoristi di Omero a Bisanzio. Ricerche ermeneutiche (XI-XI secolo). Milano, Edizioni Angelo Guerini e Associati, 1991. 310 p. (In Italian) 9. Graziosi, B. Inventing Homer. The early reception of the epic. Cambridge, Cambridge University Press, 2002. XIII+285 pp. (In English) 10. Hunger, H. Die Hochschprachliche Profane Literatur der Byzantiner, vol. 2. München, C.H. Beck’sche Verlagsbuchhandlung, 1978. 528 S. (In German) 11. Kaldellis, A. “Classical Scholarship in Twelfth-Century Byzantium.” Medieval Greek Commentaries on the Nicomachean Ethics. Leiden; Boston, Brill, 2009, pp. 1–43. (In English) 12. Kuttner-Homs, S. “Rhétorique des arts et art de la rhétorique Les anecdotes de peintres 1. 195 Т.Л. Александрова 13. 14. 15. 16. 17. et sculpteurs dans les Histoires de Jean Tzetzès.” Hénin, E., Naas, V., editors. Le mythe de l’art antique. Paris, 2018, pp. 72–92. (In French) Gaisford, T., editor. Poetae minores Graeci, vol. 2. Leipzig, Kühn, 1823. 447 p. (In Latin) Koster, W.J.W., editor. “Prolegomena de comoedia. Scholia in Acharnenses, Equites, Nubes.” Scholia in Aristophanem, vol. 1. 1A. Groningen, Bouma, 1975. 109 p. (In Latin) Rhoby, A. “Joannes Tzetzes als Auftragdichter.” Graeco-latina Brunensia, 15, no. 7, 2010. S. 155–170. (In German) Varillas Sánchez, I. “Pisístrato y los poemas homéricos en la tradición clásica: referencias en filólogos bizantinos del s. XII.” Studia Philologica Valentina, no. 1, 2017, pp. 139– 148. (In Spanish) Wilson, N.G. Filologi bizantini. Napoli, Morano Editore, 1989. 417 p. (In Italian) LITERARY-HISTORICAL INFORMATION IN THE WORKS OF JOHN TZETZES © 2022. Tatiana L. Aleksandrova Abstract: Neither classical antiquity, nor Byzantium knew any history of literature in the modern sense, following other principles of division in the field of philology. The literary-historical data were transmitted either in colophons of published works, or in the literary pieces of different genres: biographies of the authors, “scientific mixture”, literary letters, sometimes in didactic epics. Byzantine literature of the 12th century, and in particular the making of famous erudite Joannes Tzetzes continue this tradition. His literary output is vast and includes letters, didactic poems, scholia in verse and prose. In his works one can come across discourses in the literary history. The characteristic feature of Tzetzesʼ style consists in mixing of different genres and themes within the same literary work. His considerations about authors of the past both famous and obscure, are being interrupted by his autobiographical notes, instructions to his addressees, retelling of myths, historical legends and anecdotes. Sometimes Tzetzes makes attempts at critical analysis but he does not suggest any classification of the available information and in any case confines himself to the methods of ancient philology, without offering new ones. His literary-historical discourses for him are an occasion to show off his rich erudition and not as an object of knowledge. Nevertheless, he, like other Byzantine philologists, has the indisputable merit of preserving ancient heritage and the historical and literary information that later formed the history of Greek literature. Кeywords: John Tzetzes The Chiliads, literary history, ancient authors, Byzantine scholars. Information about the author: Tatiana L. Aleksandrova, DSc in Philology, Leading Researcher, А.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya 25 а, 121069 Moscow, Russia. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-6963-2263 For citation: Aleksandrova, T.L. “Literary-Historical Information in the Works of John Tzetzes”. “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 180–196. (In Russian) DOI: 196 Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) ДАНТЕ КАК АВТОР ПЕРВОЙ «ИСТОРИИ ИТАЛЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» © 2022 г. А.В. Топорова Аннотация: Хотя первые истории итальянской литературы возникли в XVIII в., представляется возможным говорить о Данте как о первом человеке, поставившим перед собой задачу описать и проанализировать те произведения художественной литературы на итальянском языке, вольгаре, которые к этому времени были созданы. На протяжении всего своего творчества Данте заботится не только об описании, но и об утверждении особого статуса этой литературы, пришедшей на смену латинской и нуждающейся в своем «оправдании». Важен для Данте и собственный статус «автора» (auctor), не уступающего великим латинским предшественникам. В статье рассматриваются разные фазы этого процесса в соответствии с жанром и задачами его произведений — «Новой жизни», трактата «О народном красноречии», «Божественной комедии». Дантовская «история литературы» уникальна — и по сути, и по форме, как уникален и ее автор, величайший итальянский поэт. Ключевые слова: история итальянской литературы, творчество Данте, теория литературы, «Новая жизнь», трактат «О народном красноречии», «Божественная комедия». Информация об авторе: Анна Владимировна Топорова — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия; профессор, Российский государственный гуманитарный университет, Миусская площадь пл., д. 6, ГСП-3, 125993 г. Москва, Россия. E-mail:

Для цитирования: Топорова А.В. Данте как автор первой «истории итальянской литературы» // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 197–206. DOI: Строго говоря, Данте не является автором особого сочинения, которое можно было бы обозначить как историю итальянской литературы. Этот жанр возник значительно позже: только в XVIII в. появляются первые попытки создания последовательного и, более или менее, полного описания итальянской литературы. Авторы этих сочинений не просто собирают разрозненные биографические факты и исторические сведения о писателях и эпохе (подобные 197 А.В. Топорова примеры были и несколько раньше)1, а выстраивают единую линию развития итальянской литературы, указывают на влияния, связи и отталкивания, выделяют основные этапы и раскрывают их содержание. Принципы их работы в дальнейшем легли в основу современных историй итальянской литературы. К таким «протоисториям» XVIII в. можно отнести сочинения «Об истории и смысле всякой поэзии» («Della storia e della ragione di ogni poesia») Ф.С. Квадрио, «О происхождении, развитии и современном состоянии литературы» («Dell’origine, de’ progressi e dello stato attuale d’ogni letteratura») Дж. Андреса, «Историю народной [итальянской. — А. Т.] поэзии» («Storia della vоlgar poesia») Дж. Крешимбене, незаконченный биографический словарь «Писатели Италии» («Gli scrittori d’Italia») Дж. Мадзуккелли и претендующую на систематизацию материала «Идею истории литературной Италии» («Idea della storia dell’Italia letterata») Дж. Джиммы. Наиболее важным трудом является «История итальянской литературы» («Storia della letteratura italiana», 1772–1782, в 13 томах) Дж. Тирабоски, выделяющаяся на общем фоне охватом весьма обширного материала и его критическим анализом. На нее до сих пор ссылаются современные исследователи как на первый научный труд в этой области [Dionisotti 1999, p. 25–54]. Тем не менее, представляется возможным говорить о Данте как о первом человеке, поставившим перед собой задачу описать и проанализировать те произведения художественной литературы на итальянском языке, вольгаре, которые к этому времени были созданы. И Данте отдает себе отчет в своем новаторстве. Он начинает свой трактат «О народном красноречии» словами о том, что никто прежде не занимался этой темой: «Так как нам не известно, чтобы кто-нибудь раньше нас излагал учение о народном красноречии, а таковое именно красноречие, мы видим, совершенно необходимо всем <…>, то, желая как-нибудь просветить рассудок тех, кто, точно слепцы, бродят по улицам, постоянно принимая то, что спереди, за то, что сзади, мы, по внушению Слова с небес, попытаемся помочь речи простых людей» [Данте Алигьери 1968, с. 270]. Понимание «народного красноречия» тесно связано для Данте с литературными текстами, как это следует из его трактата. Положение Данте было, безусловно, уникальным: он одновременно выступал в роли создателя итальянской литературы (а также литературного языка) и ее исследователя. Недаром в итальянской научной традиции Данте называют первым критиком итальянской литературы [Contini 1976; Mengaldo 2016, p. 91–114]. Оба эти процесса тесно связаны друг с другом. На протяжении всего творчества Данте отчетливо выделяются два полюса его интересов: формирование новой литературы на народном языке и определение своего места в ней. Данте заботится не только об описании существующего положе1 Таковы жизнеописания итальянских писателей и их трудов Дж.Ф. Томазини, «Пинакотека» Дж.В. Росси, дающая информацию о современных ему литераторах, «Летучая библиотека» Дж. Чинелли-Кальволи, «Библиотека итальянского красноречия» Дж. Фонтанини. 198 Данте как автор первой «Истории итальянской литературы» ния дел, но и об утверждении особого статуса этой литературы, пришедшей на смену латинской и нуждающейся в своем «оправдании». Важен для Данте и собственный статус «автора» (auctor), не уступающего великим латинским предшественникам [Топорова 2020, c. 359–370]. Рассмотрим, как в разных произведениях проявляется эта направленность. В «Новой жизни» значительное место занимают размышления о художественной литературе на народном языке и попытки осмысления собственного творчества на ее фоне. Хорошо известно, что стихи «Новой жизни» специально отбирались для этой «книжицы» («libello») самим автором, и отнюдь не только исходя из их содержания, соответствующего развитию фабулы, но и из их стиля, отвечающего критерию «сладостности» («dolce stil nuovo»). Указания на такой отбор мы находим и в тексте «Новой жизни», ср.: «…я написал для нее несколько малых стихотворений, из которых достойны быть упомянутыми здесь лишь те, которые относятся к Беатриче; поэтому я оставляю их в стороне, за исключением того немногого, что может послужить для прославления благороднейшей»; или: «И я избрал имена шестидесяти самых красивых дам того города, где моя дама родилась по воле всевышнего, и сочинил послание в форме сирвентезы, которое я здесь приводить не буду» [Данте Алигьери 1968, с. 10]. Более того, последовательность стихов в тексте «Новой жизни» далеко не случайна. Она отражает этапы творческой эволюции Данте, испытавшего на себе влияние ряда поэтов, его предшественников и современников: это провансальцы, сицилийско-тосканские поэты, Чино да Пистойя, Кавальканти, Гвиниццелли1. Все они помогли сформировать Данте неповторимый стиль, ставший вершиной нового направления итальянской лирики. Тот «стиль хвалы», который получит свое полное развитие в «Рае», сознательно созидался и одновременно описывался поэтом в «Новой жизни». Так, в главах XVII– XVIII Данте объясняет, что послужило поводом к перемене его привычного стиля: поскольку Беатриче не ответила на приветствие Данте, а именно в ее ответе и заключалось его блаженство, он решил «воздерживаться от прямых обращений к ней» [Данте Алигьери 1968, с. 22], а источником блаженства сделать слова, ее восхваляющие. Выработка нового стиля представлена Данте как трудный и длительный процесс: «Тогда я решил избрать предметом моих речей лишь то, что могло послужить для восхваления благороднейшей дамы. После долгих размышлений мне показалось, что я обратился к слишком высокой теме, для меня непосильной, и не решался приступить к ней. Так я пребывал несколько дней, желая слагать стихи и страшась начать» [Данте Алигьери 1968, с. 23]. Данте отдает себе отчет в новаторстве этого зарождающегося стиля, понять и оценить который может далеко не каждый читатель: он доступен лишь тем, кто владеет «разумом любви» («intelletto d’ amore», гл. XIX). 1 См., к примеру: [Елина 1971, с. 77–89]. 199 А.В. Топорова Свои стихи Данте подвергает комментированию. Такая структура «Новой жизни» дала повод известному современному исследователю творчества Данте С. Белломо назвать это произведение «личной поэтической антологией с комментариями» [Bellomo 2012, p. 55]. Обычно комментарий весьма лаконичен, он включает деление (divisio) стихотворения на части, содержание каждой из них описывается в одной-двух фразах. Изредка появляются более общие и пространные рассуждения лингвистического и литературоведческого характера. Что касается делений, то они, чаще всего, выглядят как некий формальный прием, по сути дела, не проясняющий содержания стихов, к чему они, казалось бы, призваны; ср., к примеру: «Эта баллата разделена на три части: в первой я говорю, куда надлежит ей идти, и ободряю ее, чтобы она с большей уверенностью в себе отправилась в дорогу; я также указываю, какое общество ей лучше всего избрать, если она желает, чтобы счастье и безопасность ей сопутствовали; во второй части я говорю, что именно следует ей изъяснить; в третьей я разрешаю ей покинуть меня тогда, когда она сама пожелает, поручая ее шествие объятиям фортуны. Вторая часть начинается: «Так, с Амором гармонию сложив»; третья: «Пусть будет мир» [Данте Алигьери 1968, с. 17]. Создается впечатление, что комментарии существуют параллельно поэтическому тексту, как нечто необязательное1. Современные исследователи «Новой жизни» отмечают, что дантовские комментарии к своим стихам являются одним из звеньев процесса создания собственного образа как «auctor» [Hanna et al. 2005, p. 363–421; Baransky 1997, p. 3–23; Baransky 2005, p. 561–582; Ascoli 2008; Топорова 2015 б, с. 64–74]. Наряду с таким имплицитным выстраиванием «истории итальянской поэзии» есть в «Новой жизни» и эксплицитные рассуждения о литературе. Они сосредоточены, главным образом, в XXV главе. Здесь Данте объясняет использование им аллегорической персонификации Амора и делает ряд важных замечаний о состоянии итальянской поэзии. Во-первых, он обозначает ее хронологию: она существует к тому времени сто пятьдесят лет. Во-вторых, он сопоставляет «рифмованные стихи» на латыни и на вольгаре, отмечает их сходство и отличия — принципиально важный ход, поднимающий зарождающуюся итальянскую поэзию до уровня латинской. В-третьих, дает оценку поэзии на вольгаре. Фраза «И причина того, что некоторые рифмачи пользовались славой искусных стихотворцев, в том, что они были первыми, сочинявшими по-итальянски» [Данте Алигьери 1968, с. 36] — это критика сицилийских и тосканских поэтов. А завершается глава таким высказыванием: «Я и первый друг мой, мы хорошо знаем тех, кто рифмует глупо и непродуманно» [Данте Алигьери 1968, с. 37]. Это камень в огород Гвиттоне д’Ареццо и его многочисленных последователей. Огромное влияние Гвиттоне на итальянскую поэзию (которого, заметим, не избежал и сам Данте), Например, Дж. Фолена отмечает, что такого рода объяснения скорее сопровождают текст, чем его комментируют: [Folena 1997, p. 85]. 1 200 Данте как автор первой «Истории итальянской литературы» вызвало у него реакцию «законной защиты»1, стремление решительно отмежеваться от его стиля, создавая свой собственный. Косвенное упоминание Гвидо Кавальканти, «первого друга», призвано обозначить ту литературную среду, частью которой Данте себя ощущает и которую он в значительной степени сам формирует. Здесь, по словам Менгальдо, из среднелатинской грамматики и риторики рождается новая литературная критика и историография [Mengaldo 2016, p. 93]. Таким образом, «Новую жизнь» можно рассматривать не только как историю любви Данте к Беатриче, но и как металитературный анализ собственного стиля на фоне поэтической традиции на вольгаре. В последней главе «Новой жизни», как мы знаем, содержится указание на дальнейшее развитие: «…что заставило меня принять решение не говорить больше о благословенной, пока я не буду в силах повествовать о ней более достойно <…> я надеюсь сказать о ней то, что никогда еще не было сказано ни об одной женщине» [Данте Алигьери 1968, с. 53]. Совершенно особое положение занимает трактат «О народном красноречии». Это теоретическое произведение, написанное на латыни (что призвано подчеркнуть его важность), задачей которого является утвердить превосходство народного, т. е. итальянского, языка над латинским и проанализировать формы красноречия на нем. В качестве источников и образцов для этого сочинения указывают на многочисленные латинские поэтики, в первую очередь, на псевдоцицероновскую «Риторику к Гереннию», «О нахождении» Цицерона, «Поэтическое искусство» Горация; на среднелатинские поэтики Матвея Вандомского и Готфрида Винсальвского; на ars dictandi Гвидо Фавы и Бене да Фиренце; на «Правила сочинения» («Razos de trobar») Раймона Видаля; и другие подобные сочинения. Вместе с тем очевидно, что сфера, к которой Данте применяет методы, обозначенные в этих произведениях, совершенно не исследована — это совсем недавно появившаяся литература, а точнее, поэзия на вольгаре, находящаяся в процессе формирования. Соответственно, и подходы к ней иные, чем к имеющей длительную традицию литературе, каковой была латинская и провансальская. Данте не только и не столько описывает то немногое, что было создано на итальянском языке к началу XIV в., сколько стремится создать «норму», выделить магистральное течение народной поэзии, предложить свой вариант «литературной политики». Отсюда — некоторые «неточности», сдвиги, «несправедливости», которые обращают на себя внимание. Оставляя в стороне рассуждения о философии языка в целом и анализ риторических приемов и поэтических жанров новой поэзии, рассмотрим тот материал, который можно отнести к истории литературы. В поисках «блистательной народной речи» («volgare illustre») Данте анализирует полтора десятка разновидностей народного языка (можно сказать, диалектов), используя для этого, в подавляющем большинстве случаев, лите1 Комментарии Дж. Контини к стихам Данте: [Dante Alighieri 1939]. 201 А.В. Топорова ратурные тексты. Перечень упоминаемых им текстов и авторов довольно внушителен (иногда Данте приводит текст, не называя его автора): сицилийцы Якопо да Лентини, Гвидо делле Колонне, Ринальдо д’Аквино, Чело д’Алькамо; сицилийско-тосканские поэты Гвиттоне д’Ареццо, Бонаджунта да Лукка; болонцы, Онесто да Болонья (он же Онесто дельи Онести), Фабруццо ди Томмазино; поэты, которых сам Данте позже обозначит как приверженцев нового сладостного стиля Гвидо Гвиниццелли, Гвидо Кавальканти, Чино да Пистойя, Лапо Джанни; упоминает и себя самого. Это далеко не все имена, приведенные Данте. Некоторые из упоминаемых им поэтов известны сегодня лишь по имени или по одному стихотворному отрывку, другие идентифицируются с трудом (например, Гвидо Гизильери, Мино Мокато, Томмазо и Уголино Буччола). Но Данте не просто перечисляет авторов, сочинявших стихи на вольгаре, а распределяет их по манере писать, по «школам», и дает им оценку. Хотя никто не владеет в полной мере «блистательной народной речью», тем не менее, некоторые поэты оказываются к ней ближе других. И здесь выделяются сицилийцы Якопо да Лентини, Гвидо делле Колонне, Ринальдо д’Аквино как первые, освоившие «придворный» стиль; болонцы Гвидо Гвиниццелли и Онесто да Болонья, успешно продолжившие «благородную» линию сицилийцев, и тосканские поэты Гвидо Кавальканти, Лапо Джанни, Чино да Пистойя, а также он сам. Эта последняя группа заслуживает особой похвалы Данте: «Но хотя все почти тосканцы и коснеют в своем гнусноязычии, мы знаем, что некоторые из них постигли высоту народной речи, а именно флорентийцы Гвидо, Лапо и еще один [Данте. — А. Т.], да и Чино да Пистойя...» [Данте Алигьери 1968, с. 282]. Гвиниццелли Данте неоднократно называет «великим Гвидо». Эти поэты определяют, по мнению Данте, вектор развития итальянской поэзии, пришедшей «из стольких грубых италийских слов, из стольких запутанных оборотов речи, из стольких уродливых говоров, из стольких мужиковатых ударений» к «такой отличной, такой распутанной, такой совершенной и такой изысканно светской, какой являют ее Чино да Пистойя и его друг» [Данте Алигьери 1968, с. 286]. Анализируя во второй книге трактата «О народном красноречии» тематику, стиль и метрику народной поэзии, Данте в качестве примеров приводит стихи поэтов именно этих трех направлений1. Безоговорочной критике подвергаются сицилийско-тосканские поэты, в первую очередь, Гвиттоне д’Ареццо. Ср.: «После этого перейдем к тосканцам, которые в своем несносном безрассудстве явно притязают на честь блистательной народной речи. И тут упорно безумствует не только простой народ, но, как нам достоверно известно, упорствуют также и очень многие 1 На самом деле, классификация Данте базируется на совмещении двух разных принципов — географическом и стилистическом. Так, отдавая должное сицилийской поэзии, он порицает Чело д’Алькамо; ругая в целом тосканцев, выделяет поэтов, позже обозначенных им как стильновисты. 202 Данте как автор первой «Истории итальянской литературы» именитые мужи, как, например, Гвиттоне д’Ареццо, никогда не обращающийся к правильной народной речи, Бонаджунта из Лукки, Гало из Пизы, Мино Мокати, Брунетто из Флоренции; если будет время разобрать их стихи, они окажутся не правильными, но сочиненными исключительно на городском наречии» [Данте Алигьери 1968, с. 281–282]; или: «Пусть же уймутся приспешники невежества, превозносящие Гвиттоне д’Ареццо и некоторых других, никак не отвыкающие в словах и строе речи подражать толпе» [Данте Алигьери 1968, с. 295–296]. О причинах нелюбви к Гвиттоне мы говорили ранее; другие поэты, несомненно, уступают Гвиттоне, сыгравшему очень важную роль в развитии итальянского поэтического языка. Неслучайно, Данте воспринимал Гвиттоне как достойного противника и именно на него направлена его не всегда справедливая критика. Тот же подход присутствует и в «Божественной комедии». (Отметим в скобках, что ряд исследователей предлагает рассматривать всю «Божественную комедию» как процесс сочинительства [Bellomo 2012, p. 251–258; Ascoli 2008]. Действительно, уже в самом начале поэмы Данте обозначает свой статус поэта. Появление Вергилия в первой песни «Ада» изображается как закономерная встреча двух великих поэтов. Свою принадлежность к миру поэзии Данте подчеркивает везде, где можно: в Лимбе он радостно и на равных общается с Гомером, Горацием, Луканом и Овидием; не менее эмоциональны его встречи с поэтами Стацием, Сорделло и Казеллой). И хотя в «Божественной комедии» вряд ли можно найти нечто от «истории литературы», некоторые ее пассажи связаны с осмыслением истории итальянской поэзии. Так, в XXIV песни «Чистилища» Данте приводит свою беседу с Бонаджунта да Лукка, ставшую знаменитой благодаря дефиниции поэзии нового сладостного стиля — здесь впервые появляется это название, закрепившееся в дальнейшем в истории литературы: «Но ты ли тот, кто миру спел так внятно Песнь, чье начало я произношу: ‘Вы, жены, те, кому любовь понятна’?» И я: «Когда любовью я дышу, То я внимателен; ей только надо Мне подсказать слова, и я пишу». И он: «Я вижу, в чем для нас преграда, Чем я, Гвиттон, Нотарий далеки От нового пленительного лада [«dolce stil novo» в оригинале. — А. Т.], Я вижу, что послушно на листки Наносят ваши перья смысл внушенный, Что нам, конечно, было не с руки. Вот все, на взгляд хоть самый изощренный, Чем разнятся и тот, и этот лад» (49–62) [Данте Алигьери 1950, с. 245]. 203 А.В. Топорова В другом месте (Чистилище, XI, 97–98) Данте упоминает двух Гвидо — Гвиниццелли и Кавальканти — как мастеров поэтического слова. Он также не упускает возможности еще раз обозначить свое отношение к Гвиттоне: «У них к молве, не к правде ухо чутко, И мненьем прочих каждый убежден, Не слушая искусства и рассудка. Таков для многих старых был Гвиттон, Из уст в уста единственно прославлен, Покуда не был многими сражен» (Чистилище, XXVI, 121–126) [Данте Алигьери 1950, с. 256]. Как мы видим, пафос Данте заключается не только в восхвалении поэтов своей школы, но и в развенчании представителей других направлений. Роль последних последовательно принижается, или они вообще не упоминаются. Так, друживший и переписывавшийся с Гвиттоне Онесто да Болонья отсутствует в «Божественной комедии», за что автор сонета «Intra li altri difetti del libello» упрекает Данте (предполагают, что это Чино да Пистойя, ценивший Онесто). Менгальдо обратил внимание на то, что Данте допускает положительные оценки так называемых «малых болонцев», но по отношению к известным болонским поэтам занимает значительно более жесткую позицию как к серьезным оппонентам поэзии нового сладостного стиля [Mengaldo 2016, p. 100]. А Онесто да Болонья как раз и был одним из самых значительных поэтов (он удостоился весьма лестного упоминания Петраркой в «Триумфах»), вступивших в полемику с представителями новой школы (ср. его сонет «Mente e umile e più di mille sporte»). Таким образом, «история итальянской литературы», которую можно составить из разных произведений Данте, имеет ряд существенных особенностей. Во-первых, речь идет в ней только о стихах. Как известно, трактат «О народном красноречии» остался незавершенным, и предполагаемая часть, посвященная прозе, так и не была написана (отметим, впрочем, что поэзия значительно преобладала над прозой в первые века существования литературы на вольгаре). Во-вторых, внимание Данте сосредоточено только на высокой поэзии, написанной «трагическим стилем», который под его пером перерастает в «стиль хвалы». В-третьих, Данте не просто фиксирует то, что существовало в итальянской литературе, но задает норму во всех сферах — в тематике, стиле, форме, метрике, рифме, синтаксисе. В-четвертых, Данте утверждает статус новой литературы, как ни в чем не уступающей латинской, а в ряде вещей и превосходящей ее. В-пятых, он обозначает свое место в ней. Разумеется, что такая «история» уникальна — и по своей сути, и по своей форме, как уникален и ее автор, величайший поэт всей итальянской литературы. 204 Данте как автор первой «Истории итальянской литературы» Список литературы Источники 1. 2. 3. Данте Алигьери. Божественная комедия / пер. М. Лозинского. М.; Л.: Худож. лит., 1950. 579 с. Данте Алигьери. Малые произведения / изд. подгот. И.Н. Голенищев-Кутузов. М.: Наука, 1968. 651 с. Dante Alighieri. Rime / а cura di G. Contini. Torino: Einaudi, 1939. 240 p. Исследования / References Елина Н.Г. Поэзия «Новой жизни» // Дантовские чтения. М., 1971. С. 77–89. Elina, N.G. “Poeziia ‛Novoi zhizni’.” [“Poetry of ‛The New Life’.”]. Dantovskie chteniia [Dante Conference]. Moscow, 1971, pp. 77–89. (In Russ.) 2. Топорова А.В. Данте как автор: стратегии создания собственного образа // Ad virum illustrum. К 70-летию М.Л. Андреева. М.: Издательский дом «Дело», 2020. С. 359–370. Toporova, A.V. “Dante kak avtor: strategii sozdaniia sobstvennogo obraza” [“Dante as Author: Strategies of Creating One’s Own Image”]. Ad virum illustrum. K 70-letiiu M.L. Andreeva [Ad Virum Illustrum: On the 70th Anniversary of M.L. Andreev]. Moscow, Izdatel’skii dom “Delo” Publ., 2020, pp. 359–370. (In Russ.) 3. Топорова А.В. К вопросу о жанре «Новой жизни» Данте // Литературоведческий журнал. 2015. № 37. С. 64–74. Toporova, A.V. “K voprosu o zhanre ‛Novoi zhizni’ Dante” [“On Dante’s ‛The New Life’.”]. Literaturovedcheskii zhurnal, no. 37, 2015, pp. 64–74. (In Russ.) 4. Ascoli, A.R. Dante and the Making of a Modern Author. Cambridge University Press, 2008. 476 p. (In English) 5. Baransky, Z.G. “Dante Alighieri: experimentation and (self)exegesis.” The Cambridge History of Literary Criticism. Cambridge University Press, 2005, pp. 561–582. (In English) 6. Baransky, Z.G. “Dante and Medieval Poetics.” Iannucci, A.A., editor. Dante: contemporary perspectives. Toronto, 1997, pp. 3–23. (In English) 7. Contini, G. Un’idea di Dante. Saggi danteschi. Torino, Einaudi, 1976. 283 p. (In Italian) 8. Dionisotti, C. Geografia e storia della letteratura italiana. Torino, Einaudi, 1999. 314 p. (In Italian) 9. Folena, G. Scrittori e scritture. Le occasioni della critica. Bologna, 1997. 342 p. (In Italian) 10. Hanna, R., Hunt, T., Keightley, R.G., Minnis, A., Palmer, N.F. “Latin commentary tradition and vernacular literature.” Minnis, A., Johnson, J., editors. The Cambridge History of Literary Criticism. Cambridge University Press, 2005, pp. 363–421. (In English) 11. Mengaldo, P.V. “Dante come critico.” Id. Dalle Origini all’Ottocento. Firenze, Ed. Del Galluzzo, 2016, pp. 91–114. (In Italian) 1. 205 А.В. Топорова DANTE AS THE AUTHOR OF THE FIRST “HISTORY OF ITALIAN LITERATURE” © 2022. Anna V. Toporova Abstract: Although the first histories of Italian literature appeared only in the 18th century, one may call Dante the first person who tried to describe and analyze literary works written in the Italian language (volgare) before him. Throughout his oeuvre, Dante not only described but also championed these works, which had recently replaced Latin literature and needed a justification. Dante was also concerned about affirming his own status as an “author” (auctor) who was on par with the great Latin writers. We examine the different stages of this process in accordance with the genres and goals of Dante’s works The New Life, the treatise De vulgari eloquentia, and Divine Comedy. Dante’s “history of literature” is unique both in content and form, just as he himself holds a unique place in the history of Italian literature. Кeywords: history of Italian literature, Dante’s oeuvre, literary theory, The New Life, treatise De vulgari eloquentia, Divine Comedy. Information about the author: Anna V. Toporova, DSc in Philology, Leading Research Fellow, 1) A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya 25 a, 121069 Moscow, Russia; 2) Professor, Russian State University for the Humanities, Miusskaya Square, bld. 6, GSP-3, 125993 Moscow, Russia. E-mail:

For citation: Toporova, A.V. “Dante as the Author of the First ‘History of Italian Literature’.” “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 197–206. (In Russian) DOI: 206 Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) ФОРМЫ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЛИТЕРАТУРНОЙ ИСТОРИИ И КРИТИКИ В ИСПАНСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ XV–XVI ВВ. © 2022 г. И.В. Ершова Аннотация: В прологах и текстах позднего Средневековья и Ренессанса довольно часто возникают рассуждения о преемственности литературных традиций, об авторитетных авторах древности, о так называемых «образцах для подражания». И то, и другое связано с развитием поэтологической мысли: появляются первые национальные поэтики и риторики, а также возникает целый ряд иных форм систематизации прошлого и современного литературного процесса. Эта статья посвящена некоторым формам и примерам такого рода классификаций (пролог, литературный каталог), в частности, нас интересуют попытки не просто дать оценки таланта и качества литераторов, а стремление сгруппировать имена по тем или иным критериям и наметить преемственность в различного рода традициях. Именно такого рода построения позволяют считать Сантильяну, Сервантеса и Лопе де Вега первыми «историками литературы». Ключевые слова: пролог, маркиз де Сантильяна, «каталог поэтов», пасторальный роман, Сервантес, Лопе де Вега. Информация об авторе: Ирина Викторовна Ершова — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия; зав. Лабораторией историко-литературных исследований ШАГИ РАНХиГС, пр. Вернадского, д. 82, 119571 г. Москва, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0001-7319-2945 Для цитирования: Ершова И.В. Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVII вв. // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 207–219. DOI: Обычно исходят их представления о том, что история литературы, если не как специальная дисциплина в литературоведении, то как вычленяемая последовательность и преемственность в развитии литературного процесса, берет начало в образовательной и популяризаторской деятельности просветителей. В Испании такой точкой отсчета, несомненно, можно считать собрание “Colección de poesías castellanas anteriores al siglo XV” (1779–1792), где, в частности впервые была опубликована «Песнь о моем Сиде». Характер- 207 И.В. Ершова но, что Пролог издателя серии, королевского библиотекаря Томаса Антонио Санчеса, начинается с упоминания письма о происхождении нашей поэзии, адресованного коннетаблю Португалии одним из крупнейших поэтов XV в. маркизом де Сантильяна. Действительно, в прологах и текстах позднего Средневековья и Ренессанса довольно часто возникают рассуждения о преемственности литературных традиций, об авторитетных авторах древности, о так называемых «образцах для подражания». В эпоху Возрождения Иерархические перечисления идеальных авторов античности (концепция «imitatio auctorum») начинаются дополняться вторым рядом образцов — из собственной национальной традиции. И то, и другое связано с развитием поэтологической мысли: появляются первые национальные поэтики и риторики, а также возникает целый ряд иных форм систематизации прошлого и современного литературного процесса. Строго говоря, таких основных форм три: 1) прологи и вставные эпизоды в различные литературные тексты, как фикциональные, так и нет; 2) сочинения по риторике и трактаты о подражании; 3) сложившийся внутри художественной литературы «каталог поэтов», основным содержанием которого оказывается обзор старинной и современной поэзии и прозы (такого рода каталоги существуют либо в контексте пасторального романа, либо в особом жанре «хвалы», обычно написанном в форме аллегорического паломничества/путешествия на Парнас). Некоторым формам и примерам такого рода классификаций и будет посвящена эта статья. О том, что все эти тексты оказываются своеобразной формой литературной критики, написано много — достаточно вспомнить хотя бы знаменитую шестую главу «Дон Кихота», где дан обзор и краткий анализ всей предшествующей и современной Сервантесу литературы, демонстрирующий блистательное литературное чутье писателя, безошибочно отделившего «семена от плевел». Нас же в большей степени интересует другой аспект всех этих каталогов и перечней, а именно попытки не просто дать оценки таланта и качества литераторов, а стремление сгруппировать имена по тем или иным критериям и наметить преемственность в различного рода традициях. «Пролог и послание к коннетаблю Португалии» Сантильяны (Prohemio e carta que el Marques de Santillana envió al Condestable de Portugal, 1438–44?), предваряющий сборник его поэтических произведений, традиционно рассматривается либо как первый образец литературной критики (А. Вальбуэна Прат), либо как первый образец теоретического трактата о поэзии (arte poética в отличие от gaya ciencia) на кастильском (Ф. Гомес Редондо, М. Гарси-Гомес, М. Дуран), а выстроенная там схема интерпретируется, как необычное приложение «теории стилей», цель использования которой выстроить иерархию поэтических стилей1. Подробнее об оценках исследователей и их понимании роли и сути «Пролога» Сантильяны см.: [Trigueros Cano, JGómez Redondo]. 1 208 Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVI вв. Если оставить в стороне основной смысл построений Сантильяны — лингвистическую иерархию языков и стилей («манер речи») [Ершова], то на перечень Сантильяны можно посмотреть как на первый образец системы образцов для подражания, с одной стороны, и как на попытку выстроить хронологическую последовательность и преемственность в развитии поэзии, с другой: греко-латинскую поэзию сменяет поэзия на народных языках — итальянская и провансальская: «Можно сказать, что высшей степени достигли писавшие свои сочинения на языках греческом и латинском (я говорю о стихотворцах); средней — писавшие на народных языках, например, болонец Гвидо Гвиницелли и провансалец Арнаут Даниэль» (Sublime se podria dezir por aquellos que las sus obras escrivieron en lengua griega e latina, digo metrificando. Mediocre usaron aquellos que en vulgar escriuieron, asy commo Guido Januncello, bolones, e Arnaldo Daniel, provencal) [Жизнеописание, с. 359]. Разделение на высшую, среднюю и низшую поэзию (а это простонародная поэзия «без порядка, правил и счета» для развлечения низкого люда) продолжается перечислением имен, сгруппированных в хронологическом и жанровом порядке: «После Гвидо и Араута Даниэля, Данте с превеликим искусством написал свои три комедии “Ад, Чистилище, Рай”, мессер Франческо Петрарка свои “Триумфы”, Чекко д’Асколи книгу под названием “О неотъемлемых свойствах вещей”, Джованни Боккаччо книгу под названием “Нимфы”, хотя и добавил к ней прозаические отрывки несравненного красноречия, наподобие “Утешения” Боэция. Названные и многие другие написали иными размерами стихотворные произведения, именуемые сонетами и канцонами» [Жизнеописание, с. 359]. Указанные поэты слагали поэзию разных жанров (хотя вся она входит в понятие «высокая»), однако нам важнее в этом перечне именно хронологическая последовательность — от провансальских трубадуров к болонской школе «сладостного нового стиля», затем через Данте к Петрарке и Бокаччо. При этом сама куртуазная поэзия также развивалась последовательно, и во времени, и в пространстве: «Полагаю, что, происходя из этих лимузинских земель и краев, искусство стихосложения распространилось среди обитателей Цизальпинской Галлии и французов» [Жизнеописание, с. 359]. Перечень французских поэтов, писавших в духе провансальской поэзии, продолжится следующими именами: Гильомом де Лоррис, Жаном де Мен, Гийомом де Машо и Аленом Шартье. Это перечень не только смысловой, но и хронологический, с XII по XV в., по сути намечающий основные вехи развития европейской поэзии и ее наиболее заметные и выдающиеся явления. Следующей зоной становится «наука поэзии» в Каталонии и на Иберийском полуострове: «Каталонцы, валенсианцы и другие из Арагонского королевства были и остаются преданными адептами искусства поэзии. <…> Гильем де Бергедан, великодушный и знатный рыцарь, и Пао из Бельвира добились большой известности. Мессер Пере Марк старший, доблестный и почтен- 209 И.В. Ершова ный рыцарь, создал очень приятные произведения и среди прочего — высоконравственные притчи. В наше время прославился мессер Жорди де Сант Жорди, рыцарь высокомудрый, сочинивший очень красивые вещи, которые он сам положил на музыку. <…> Мессер Фебрер также создал замечательные произведения, и как утверждают некоторые, перевел Данте с флорентийского на каталонский, нисколько не извратив размера и звучности подлинника. Мессер Аусиас Марк, который жив и поныне, — крупный поэт и человек, обладающий возвышенною душой» [Жизнеописание, с. 359–360]. Следующий пункт на поэтической карте романских литератур маркиза де Сантильяна — кастильская поэзия. Кастилия знает многие поэтические размеры издревле: это так называемая «ученая поэзия» больших форм (mester de clerecía); линия преемственности проходит от «Книги об Александре» (Libro de Alejandre, XIII в.) через «Книгу благой любви» архипресвитера из Иты (п/п XIV) к Перо Лопесу де Айяла (в/п XIV в.), историку, поэту, политику, автору книги «Дворцовые рифмы» (Rimado de palacio). Именно в этот момент историко-литературная хронология испанской поэзии (автор пролога пользуется здесь именно понятием «Испания», полагая все остальные упоминаемые далее области и языки частями единого целого) нарушается в угоду идеологической установке; желая подчеркнуть первенство Кастилии и кастильского, Сантильяна строит последовательность влияний так, что поэзия галисийско-португальских трубадуров оказывается словно бы производной от упомянутой выше кастильской «ученой поэзии»: «У нас сначала было в ходу множество различных размеров — укажу на “Книгу об Александре”, на “Обеты павлина” и еще на книгу архипастыря из Иты. В таком же роде написал книгу “Как вести себя при дворце” и Педро Лопес Старший из Айялы, каковую книгу прозвали “Стихотворения”. Затем это искусство, которое именуется главным и всеобщим искусством, обрело приверженцев сначала, как я считаю, в Галисийском и Португальском королевствах, где, без сомнения, в нем упражнялись и его усвоили больше, чем в каких-либо других областях и землях Испании, и где оно распространилось до такой степени, что долгое время всякий писатель и всякий поэт испанских областей и земель, будь он кастильцем, андалузцем или эстремадурцем, писал все свои сочинения лишь на языках галисийском и португальском» [Жизнеописания, с. 360]. Как известно, «ученая поэзия» и куртуазная поэзия на галисийскопортугальском, возникшая под влиянием провансальской лирики, на самом деле развивались не в последовательности, а одновременно, более того поэмы архипресвитера Итского и Лопеса де Айяла старше творений короля-трубадура Диниша Португальского и песнопений в честь Девы Марии (Cántigas a la Virgen) кастильского короля Альфонсо Х Мудрого, написанных в последней трети XIII в. на галисийско-португальском языке. Помимо хронологического указания на преемственность, маркиз де Сантильяна объединяет обе 210 Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVI вв. линии и поэтической общностью: «Y después hallaron esta arte que ‘mayor’ se llama y el arte común…», тогда как жанры, использующие аrte mayor, и стихотворные размеры поэзии трубадуров имеют разный генезис и относятся к разным регистрам поэзии. Вспомнив Альфонсо Мудрого, автор Пролога среди продолжателей куртуазной лирики галисийско-португальских трубадуров в Кастилии, называет еще два имени — Хуан де Серда и Педро Гонсалес де Мендоса, а затем вдруг отходит от кастильских наследников провансальских метров и начинает выстраивать поэтапную линию значимых, по его мнению, поэтов-предшественников. Первым следует рабби Санто, испанский поэт еврейского происхождения XIV в., автор «Proverbios morales», сборника притч, написанного в назидание Педро I александрийском стихом; прозвание его «gran trobador» у Сантильяны связано с общей высокой оценкой его версификаторского искусства. Далее следуют поэт Альфонсо Гонсалес де Кастро, арихидьякон Торо, Гарсия Фернандес де Герена, творившие в эпоху короля Хуана II, эпоха Энрике IV знаменита именами Альфонсо Альвареса де Ильескас, Франсиско Империала, Фернана Санчеса Калаверы, Перо Велеса де Гевара и Фернана Переса де Гусман, дяди маркиза, — именно это поколение поэтов, слагавших поэтические хвалы и песни, сумело «еще более возвысить эту науку и с пребольшим изяществом» (elevar más esta ciencia y con mayor elegancia). Список продолжают поэты-современники: Фадрике де Мендоса, сочинявший сам и давший при своем дворе приют «великим трубадурам» (grandes trovadores), а именно Фернану Родригесу Портакарреро, Хуану де Гайосо, Альфонсо де Моранья, Феррану Мануэлю де Ландо. Свои построения Сантильяна завершает выводом о тех, кто осмыслял поэтическую науку и писал о ней: «Но всех перечисленных, великий властитель, из итальянцев, провансальцев, лимузинцев, каталонцев, кастильцев, португальцев, галисийцев и прочих народов в прославлении и превознесении этого искусства опередили и превзошли обитатели Цизальпинской Галлии и провинции Аквитании». Об историко-литературном характере поэтического обзора Сантильяны писали все ведущие исследователи его творчества: Р. Лапеса, А. Вальбуэна Прат, М. Гарси-Гомес. По справедливому замечанию Паэс Мартина, Пролог Сантильяны представляет собой «совокупность базовых замечаний, которые могли бы позволить нам проследить всю теорию и историю литературы в Кастилии и на полуострове с момента ее зарождения и до XV в.» [Páez Martín, c. 72]. Действительно, понимание поэзии как arte — версификационное мастерство ̶ и как науку сочинять стихи (вне разделения на разные поэтические традиции, хотя Сантильяна и выделяет придворную поэзию и поэзию 211 И.В. Ершова наставлений) позволило кастильскому поэту, хоть и не идеально на взгляд современного исследователя, тем не менее выстроить своего рода историю европейской поэзии на национальных языках. Более того, как заметил В. Краус, «Сантильяна стал первым, кто посмотрел на искусство трубадуров как на историческую традицию взаимодействия различный наций» [Páez Martín, p. 80]. Заметим, что самого Сантильяну, замыкающего описанный им этап кастильской поэзии, на поэтический Парнас возвел его современник, друг и единомышленник в гуманистических устремлениях и желании реформировать кастильскую поэзию Хуан де Мена, прославив его в поэме «Коронация Дона Иньиго де Мендоса, Маркиза де Сантильяна». Генеалогия европейской поэзии Сантильяны (написанной не без влияния Дж. Боккаччо прокладывает мостик к будущим литературным попыткам осмыслить древнюю и современную литературу не как простой перечень имен, а как некую систему, осмысленную и организованную по какому-либо принципу (именно это, как кажется, придает всяким литературным обзорам историко-литературный характер). Рассуждения и наблюдения за литературной историей или — что чаще — за литературной панорамой в XVI в. станут предметом популярного или жанра литературы «золотого века»: «каталога поэтов». Часто «каталог поэтов» становится предметом описания в аллегорическом паломничестве на гору Парнас или является миру в виде послания богов, или излагается в некоем тайном и идиллическом пространстве аллегорическими фигурами. Среди наиболее известных каталогов — перечни древних и современных поэтов, принадлежащие перу Сервантеса и Лопе де Вега. При этом оба они сначала вставили свои рассуждения о литературе в пасторальные романы, а затем сделали сюжетом отдельной поэмы. Пасторальный роман с его тягой к созданию аллегорически-обобщающих панорам оказался чрезвычайно удобным пространством для «каталога поэтов». Примером тому является «Галатея» (Galatea, 1585) Сервантеса. Во вторую книгу «Галатеи», в частности, вставлена знаменитая «Песнь Каллиопы» (Canto de Caliope), которую муза поэзии исполняет, появившись над надгробием Мелисо. По справедливом определению С.И. Пискуновой, песнь Каллиопы это «своего рода генеральный смотр всех литературных сил того времени» [Пискунова, с. 178]. До Сервантеса подобный обзор можно встретить только в «Песни Турии» (Canto de Turia) во «Влюбленной Диане» (Diana enamorada, 1564) Гаспара Хиль Поло. В пасторали Хиля Поло Турия или Гвадалавиар, крупнейшая река земель Валенсии, это та река, на берегах которой предаются своим любовным переживаниям пастухи и пастушки. В какой-то момент Турия, седобородый величественный старец, напоминающий античного Океана, выходит из пещеры и поет хвалу валенсийским поэтам, которые черпали вдохновение на его берегах. 212 Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVI вв. В романе Сервантеса песнь о поэтах поет муза эпической поэзии Каллиопа, она спускается с Парнаса, чтобы прославить поэтов, которые ее окружают, и упоминает тех, кто достоин особой похвалы. Написанная в жанре энкомия (хвалебной песни), «Песнь Каллиопы» содержит перечень ста поэтов (точнее было бы сказать, писателей, поскольку poesía означает литературу вообще), классифицированных весьма причудливым способом. Поэты распределены по географическому принципу — как обитатели отдельных областей (например, Канарских островов или американских колоний), а также берегов главных «поэтических» рек Испании: Тахо, Эбро, Писуэрга, Турия (именно здесь и возникает связь с краткой панорамой валенсийских поэтов Хиля Поло). Перечень поэтов-современников у Сервантеса отнюдь не ограничивается простым перечислением имен и даже эпитетами, восхваляющими их слог. Каждое имя сопровождается краткой справкой-характеристикой, где излагается главное литературное свершение восхваляемого писателя. Сервантес не просто создает широкую панораму испанской словесности на момент последней трети XVI в., он систематизирует ее и вносит в описание элементы литературной истории и критики. Как и впоследствии, в шестой главе «Дон Кихота», Сервантес демонстрирует редкостную начитанность1, редкое литературное чутье и способность оценить для читателя и потомков литературное «качество» своих персонажей. Приведем несколько примеров таких характеристик. Вот как, например, Сервантес характеризует гуманиста Херонимо де Карранса, автора прозаического трактата «Философии оружия»: Si queréis ver en una igual balanza al rubio Febo y colorado Marte, procurad de mirar al gran CARRANZA, de quien el uno y otro no se parte. En él veréis, amigas, pluma y lanza con tanta discreción, destreza y arte, que la destreza, en partes dividida, la tiene a sciencia y arte reducida. (Если вы хотите видеть равновесие / белокурого Феба и багряного Марса, / обратите свой взор на великого Каррансу, / в котором они неразделимы. / В нем вы увидите, подруги, как перо и копье, / с таким разумением, мастерством и умением, / мастерство фехтования, поделенное на части, / приводят к науке и искусству). «Поэт» в данном контексте тождественен писателю вообще, однако Карранса может называться поэтом еще и потому, что его трактат о науке 1 О круге чтения Сервантеса, его «библиотеке» и осведомленности в литературных процессах своего времени, реконструированных прежде всего по его литературным каталогам, см.: [Eisenberg 2002]. 213 И.В. Ершова фехтовального боя предварен длинным поэтическим введение, свидетельствующим о версификационном мастерстве автора, хотя, судя по содержанию характеристики, Сервантес ценит прежде всего тот идеал «человека пера и шпаги», который формирует Карранса в своем поэтическом трактате, а также литературную форму, найденную для воплощения «истинной дестресы» — гуманистический диалог, подражающий «Придворному» Кастильоне. Сервантес отмечает разные заслуги, скажем, Бенито де Кальдера восхваляется за перевод «Лузиад» Камоэнса, а Луис Гальвес де Монтальво за «редкий талант» и «высокую ценность» его пасторального романа «Пастух Филиды»: ¿Quien pudiera loaros, mis pastores, vn pastor vuestro amado y conoscido, pastor mejor de quantos son mejores, que de Filida tiene el apellido? La habi[li]dad, la sciencia, los primores, el raro ingenio y el valor subido de Luys de Montaluo, le asseguran gloria y honor mientras los cielos duran. (Кто мог бы восславить вам, мои пастухи, / пастуха, любимого и известного вам, пастуха лучшего из всех лучших, кто носит имя Филиды? / Мастерство, наука, достоинства, / редкий дух и высочайшая доблесть / ЛУИСА ДЕ МОНТАЛЬВО, обеспечат ему / славу и почести, пока длятся небеса.) Следуя путями Сервантеса, Лопе де Вега в своем пасторальном романе «Аркадия» (Arcadia, 1598)1 описывает две пещеры: одна — магическая пещера Дарданио, напоминающая пещеру Энарето из «Аркадии» Саннадзаро, с традиционным залом славы, где Дарданио показывает Анфрисо, пастуху-поэту, древних и современных героев Испании; вторая — расположенная близ храма в честь бога Пана пещера Полинесты из последней книги романа, «espantosa cueva», куда волшебница приводит пастухов Анфрисо и Фрондосо. По мнению Полинесты, лучший способ победить любовь — учение, ибо оно исключает главную предпосылку любой влюбленности — досуг, безделье, столь необходимое для любовных страданий. Отказавшись от воинской славы (в пещере мага Дарданио), Анфрисо выбирает путь мудрости, предпочтя не путь «человека битвы», а путь «человека буквы». Чтобы убедить Анфрисо, Полинеста ведет его в Пещеру Семи Свободных Искусств, где влюбленный может обрести мудрость и стать истинным поэтом; лишь пройдя ее и обретя высшую мудрость в метафорическом овладении свободными искусствами, Заметим, что именно у Лопе де Вега пастораль впервые в европейской литературе обретает полноценную прозиметрическую форму. A.M. Porteiro утверждает: «Cuando Lope escribe La Arcadia, el género pastoril está plenamente configurado en poesía, sin ningún lugar a dudas, y sus rasgos han sido absorbidos por otros géneros poéticos, prosísticos y teatrales» [Porteiro, p. 6]. 1 214 Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVI вв. Анфрисо сможет попасть в «другой дворец, сотворенный с не меньшим искусством» — дворец Дамы Поэзии, дабы познать «божественное вдохновение» в платоновском духе. Античная часть литературной истории помещена в уста Дамы Риторики (что естественно, поскольку всякие рассуждения о литературе еще со времен Цицерона принадлежат сфере риторики). Слушая ее, Анфрисо начинает оглядывать зал Риторики, где изображены самые знаменитые персонажи европейской словесности. Обзор включает перечень образцовых греческих (Горгий, Гермагор, Демосфен) и латинских (Цицерон, Квинтилиан, Симмах, Плиний) риторов и величайших поэтов античности (Сидоний, Вергилий, Овидий, Гораций, Саллюстий, Тит Ливий). Заметим, что каждая часть дана во временной последовательности имен с указанием на жанровую специализацию и достоинства того или иного персонажа: Сидоний — песенная поэзия (“los cantos”), Вергилий — поэма и изысканный слог (“el poema y florido estilo”), Овидий — плодовитость (“copiosísimo”), Гораций — назидательная поэзия (“sentencioso”), Салюстий — краткость (“cortedad”), Тит Ливий — обильность (“abundancia”). Заметим, что определяющей оказывается та или иная характеристика творчества, при этом ряды имен хронологически охватывают античность как целостную эпоху, а потому Цицерон оказывается в одной линии с Симмахом, а Сидоний, христианский латинский поэт V в., предваряет перечень римских литераторов. Хвала древним писателям учитывает определяющие свойства ими созданного: Овидий восхваляется за жанровое многообразие и объем написанного, Салюстий за емкость своей латинской прозы, а Тит Ливий за величие и многоречивость своей. Основной перечень поэтов возникает на последнем отрезке символического пути героев по Семи Свободным Искусствам; герои видят высокую гору, поднимаются по «опасной тропе» и видят «богатый дворец не менее восхитительной отделки, чем прежний» [Arcadia 1975, р. 420], весь изукрашенный пальмовыми ветвями и лавром, знаком Аполлона и Муз; они входят в него и попадают в очередное «прелестное место», искусственно созданное (все признаки традиционного locus amoenus здесь есть). Там их встречает «изящная дама, столь разнообразно и затейливо одетая, что она притягивала взгляд своим нарядом» [Arcadia 1975, р. 420]. Дама Поэзия, играя на цитре, поет песнь о сути поэзии и предназначении поэта: истинный поэт тот, в ком соединяется мастерство и вдохновение (arte y naturaleza), горацианская идея воплощена здесь почти в эмблематическом виде. Зал украшен портретами латинских поэтов. Имена идут не в произвольной последовательности, а расположенные по порядку (“Luegо se vían por su antigüedad puestos en orden”); имя каждого писателя сопровождается указанием жанра, в котором он творил. И хотя обор этот вполне традиционен (особенно для эпохи Возрождения с ее 215 И.В. Ершова системой утвержденных образцов для подражания), в двух абзацах перечисленных имен по сути дан план истории античной литературы [Arcadia 1975, р. 422–423]. Лопе набрасывает своего рода линии эволюции каждого из жанровых рядов античной литературы. Он начинает с Ливия Андроника, грека по происхождению и первого латинского поэта, который дал сюжеты латинским поэтам вплоть до Дамасия I, папы и латинского поэта (“dió las fabulas a los latinis hasta el español Dámaso”). Далее следуют — Гораций и Катулл, слагавшие лирическую поэзию, затем Ювенал и Персий — поэзия сатирическая, Марциал и Авсоний — эпиграмма, Проперций и Тибулл, прославившиеся в поэзии элегической, Теренций и Плавт в области комедии, Стаций и Силий — «героическая» поэзия, Сенека и Помпоний — в трагедии, Салей Бас и Энний в сложении эпоса. Затем — поэты, менее известные для современного читателя, но значимые для самого Лопе: это поэты-мимографы, писавшие веселые сценки на мифологические сюжеты — «Mario y Sirio», под этими именами подразумевались поэты Марций и Публий Сир, заимствованные Лопе у Равизия Текстора1, французского гуманиста и эрудита. Далее упоминаются Лукреций с поэзией о физических предметах, Марк Манилий — с поэзией «математической», посвященной астрологии. Заканчивается перечень упоминанием двух поэтов — Секстилия и Ювенция, важнейшим достоинством становится их испанское происхождение. Жанровый перечень латинской поэзии, безусловно, имеющий историко-литературный характер, далее дополняется обширным перечнем испанских поэтов, чьи портреты скрыты за занавесями. Это портреты тех, кому только суждено родиться, поэты и писатели XVI в., современники Лопе де Вега; они правда, в отличие от классиков античности, еще не подлежат никакой классификации, но панораму испанской поэзии Золотого века отражают в полной мере. Более полную картину современной поэзии Лопе де Вега создаст в поэме «Лавровый венок Аполлона» (Laurel de Apolo, 1630). Вернется к литературному каталогу и Сервантес. Помимо литературно-критического обзора книг, прозвучавшего из уст священника, осматривающего библиотеку Дон Кихота, каталог писателей — современников Сервантеса — появится в поэме «Путешествие на Парнас» (Viaje de Pernaso, 1614). В ней Сервантес устами Меркурия, который приносит ему послание от Аполлона, называет себя первейшим из поэтов («Adán de los poetas»). Меркурий дает Сервантесу список («бумагу с бесчисленным множеством имен»), чтобы он просмотрел и прокомментировал имена тех, кто заслуживает почестей за «величие своего таланта» (“la alteza de su ingeniо”), что герой и исполняет с величайшим тщанием. И Лопе, и Сервантес организуют свои поэмы вокруг одного — базового — смыслового и пространственного мотива: паломничество (peregrinación) на г. Геликон, 1 Равизий Текстор в своих «Эпитетах», в свою очередь, заимствовал имена из сочинения Петра Кринита «De poetis Latinis» [Arcadia 1975, p. 423], где итальянский автор выстраивает эволюцию развития латинской поэзии от Ливия Андроника до Сидония Аполинария. 216 Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVI вв. в обитель Муз, странствие куда сопровождается перечислением аллегорических пространств (рек, городов, берегов), групп, академий, персон. Оба «путешествия» содержат обращение к Музам, аллюзии на лавровый венок Аполлона как символ поэтической славы, путь как каталог поэтов, телеология пути на Парнас. И хотя оба текста скорее следует изучать сквозь призму литературной критики, тенденция к системному, жанровому обзору современных поэтов присутствует и там. Современная литературоведческая наука весьма воинственно требует отказаться от архаических и условных построений историй национальных литератур, мотивируя свои призывы тем, что исследовать и рассуждать о литературной эволюции следует в другой системе координат. Возможные пути этого показывает нам и традиция; на наш взгляд, различные пути подходов к построению «истории литературы» можно и нужно искать, в том числе, в текстах самих классиков национальных литературы, для которых осмысление литературного процесса и поиск способов его систематизации составлял важнейшую часть их творческих усилий. Линия, намеченная в статье, показывает, что стремление посмотреть системно на развитие и состояние литературного процесса в Испании, начинаясь в лоне нехудожественной словесности (например, «Пролог-письмо» Сантильяны), в XVI в. все более решительно уходит внутрь самой литературы и поэзии (пасторальный роман, аллегорические путешествия на Парнас). Этот процесс совпадает с отделением поэтики от риторики и выделением рассуждений о литературе в самостоятельную область1. С п и с о к л и т е р а т у р ы / References 1. 2. Ершова И.В. Понятие «трех стилей» в испанской теоретической мысли XV века // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки». 2010. № 10. С. 279–291. Ershova, I.V. “Poniatie ‛trekh stilei’ v ispanskoi teoreticheskoi mysli XV veka” [“The Concept of ʽthree Styles’ in Spanish Theoretical Thought of the 15th Century ”]. Vestnik RGGU. Seriia “Istoricheskie nauki”, no. 10, 2010, pp. 279–291. (In Russ.) Жизнеописания трубадуров / пер. М.Б. Мейлаха, Н.Я. Рыковой; пер. стихов А.Г. Архипова, Д.В. Бобышева, В.А. Дынник; изд. подг. Б.М. Мейлах; отв. ред. Е.М. Мелетинский; сост. прим. М.Б. Мейлах, Л.П. Каменотрус-Занд, М.Л. Гаспаров. М.: Наука, 1993. 736 с. 1 Примерно в это же время — последняя треть XVI в. — одна за другой появляются первые испанские поэтики: “El arte poética” (1580) Мигеля Санчеса де Лима, “Arte poética española” (1592) Хуана Диаса Ренфиго и знаменитая “Filosofía antigua poética” (1596) Алонсо Лопеса Пинсьяно. 217 И.В. Ершова 3. 4. 5. 6. 7. 1. 2. 3. 4. Zhizneopisaniia trubadurov [Biographies of the Troubadours]. Moscow, Nauka Publ., 1993. 736 p. (In Russ.) Смирнова М.Б. «На италийский лад»: опыт трансляции сонета в испанской поэзии XV в. // Новый филологический вестник. 2016. № 4 (39). С. 105–117. Smirnova, M.B. “‛Na italiiskii lad’: opyt transliatsii soneta v ispanskoi poezii XV v.” [“ʽIn the Italian Way’: the Experience of Broadcasting a Sonnet in Spanish Poetry of the 15th Century.”]. Novyi filologicheskii vestnik, no. 4 (39), 2016, pp. 105–117. (In Russ.) Carreño, Antonio. “El Laurel de Apolo de Lope de Vega y otros laureles.” Bulletin Hispanique, t. 106, no. 1, 2004, pp. 103–128. (In Spanish) De Armas, Frederick A. “Caves of Fame and Wisdom in the Spanish Pastoral Novel.” Studies in Philology, vol. 82, no. 3, summer, 1985, pp. 332–358. (In English) Eisenberg, D. “La biblioteca de Cervantes: Una reconstrucción.” Available at: https:// web.archive.org/web/20181117233338/http://users.ipfw.edu/jehle/deisenbe/cervantes/ reconstruction.pdf (Accessed 21 August 2020). (In Spanish) Gómez Redondo, F. Artes poeticas medievales. Madrid, Laberinto, 2000. 302 p. (In Spanish) Páez Martín, J. “Análisis del contenido literario de la Carta-Prohemio al Condestable de Portugal.” Boletín Millares Carlo, no. 12, 1993, pp. 71–83. (In Spanish) Porteiro Chouciño, A.M. Estudio y edición de La Arcadia (1615) de Lope de Vega [Tesis doctoral]. Coruña, Universidade da Coruña, 2014. 363 p. (In Spanish) Trigueros Cano, J.A. “El Prohemio e carta del Marqués de Santillana y la Epístola a Federico de Aragón.” Estudios Románicos, vol. 5, 1989, pp. 1371–1393. (In Spanish) Vega Carpio Lope de. La Arcadia, ed. de E.S. Morby. Madrid, Castalia, 1975. 459 p. (In Spanish) FORMS OF EXISTENCE OF LITERARY HISTORY AND CRITICISM IN SPANISH LITERATURE OF 15–16TH CENTURIES © 2022. Irina V. Ershova Abstract: The insights into consistency of literary traditions, ancient authors of authority, and so-called “role models” rather frequently appeared in the prologues and texts of the late Middle Ages and Renaissance. All of them are associated with development of poetological thought: the first national poetics and rhetoric are emerging and a whole host of other forms of systemizing the past and existing literary processes come into being. This paper is devoted to some forms and examples of such a kind of classifications (prologue, literary catalogue) and, in particular, we are interested in the attempts of grouping the names by these or other criteria and contemplate consistency in various kinds of traditions rather than simply giving the assessment of the talent and properties of the literary figures. These are the constructions that enable us to consider Marqués de Santillana, Cervantes, and Lope de Vega the first “literature historians”. Keywords: prologue, Marquis of Santillana, “catalogue of poets”, bucolic novel, Cervantes, Lope de Vega. 218 Формы существования литературной истории и критики в испанской словесности XV–XVI вв. Information about the author: Irina V. Ershova, DSc in Philology, Leading Research Fellow, 1) A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya 25 a, 121069 Moscow, Russia; Director of the Center for Historical Literary Studies of School for Advanced Studies in the Humanities, 2) The Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration, Vernadskogo prosp., 82, 119571 Moscow, Russia. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0001-7319-2945 For citation: Ershova, I.V. “Forms of Existence of Literary History and Criticism in Spanish Literature of 15–16th Centuries.” “The History of Literature”: Non-scientific sources of a scientific genre. Ex. ed. Maria R. Nenarokova. Moscow, IWL RAS Publ., 2022, pp. 207–219. (In Russian) DOI: 219 Научная статья / Research Article УДК 82.09 DOI This is an open access article Distributed under the Creative Commons Attribution-NoDerivatives 4.0 (СС BY-ND) АЛЕКСАНДР ПОУП: ИСТОРИЯ В ТЕОРИИ И ТЕОРИЯ В ИСТОРИИ © 2022 г. Т.Г. Чеснокова Аннотация: В статье исследуются «ростки» исторического подхода к описанию явлений литературы и литературной критики в наследии А. Поупа. В центре внимания ― механизмы становления и связи этих «исторических» элементов с теоретическими идеями поэта. Опираясь на положения классицизма, Поуп переносит внимание с содержания «правил» на их происхождение из опыта сочинительства и область применения в оценке литературных текстов. Это определило особую роль в построениях Поупа категорий «суждения» (judgement), «вкуса» (taste) и «упорядоченной природы» (Nature methodiz’d), сформировало его интерес к проблемам литературной критики. Требуя от поэтов и ценителей поэзии глубокого насыщения их практики теорией, Поуп одновременно инициирует обратное движение: от готовых теоретических формул ― к проверке и совершенствованию последних в процессе практики. Это ведет к расширению области исторического описания в рамках теоретического осмысления таких предметов, как критика и сама поэзия. При этом наиболее масштабные теоретические «высказывания» Поупа («Опыт о критике», «Подражание Посланию к Августу») имеют форму стихотворных трактатов и посланий, а «историзация» теоретических представлений автора сказывается на их художественной структуре, включающей анклавы исторических описаний. Подготавливая почву для первых историй литературы конца XVIII в., такие «обзоры» остаются органическим элементом теоретических взглядов и поэтических произведений Поупа, частью духовной культуры его эпохи. Ключевые слова: А. Поуп, теория литературы, поэтика, история литературы, критика, подражание, классицизм. Информация об авторе: Татьяна Григорьевна Чеснокова — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25 а, 121069 г. Москва, Россия. E-mail:

ORCID ID: https://orcid.org/0000-0001-9326-4520 Для цитирования: Чеснокова Т.Г. Александр Поуп: история в теории и теория в истории // «История литературы»: ненаучные истоки одного научного жанра / отв. ред. М.Р. Ненарокова. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 220–260. DOI: В перспективе дальнейшего развития теоретической мысли концептуальные положения, высказанные выдающимся английским поэтом-классицистом Александром Поупом (Alexander Pope, 1688–1744), принято рассматривать в 220 Александр Поуп: история в теории и теория в истории русле тенденции, приведшей в конечном счете к вытеснению нормативной поэтики такими теоретическими дисциплинами, как эстетика и критика, ознаменовавшими своим появлением «новую литературную ситуацию и новое художественное мышление» [Шайтанов 1988]. Бесспорным вкладом поэта в реализацию этой тенденции явилось разработанное им учение о критике, во многом опиравшееся на широкое применение понятия вкуса (taste) [Шайтанов 1988], пристальный интерес к которому придал литературной рефлексии Поупа оттенок своеобразия на фоне его субъективной приверженности классицистическим правилам и рационалистическим методам их обоснования. Реже имя Поупа-теоретика связывают с истоками историко-литературного дискурса, элементы которого обнаруживают, в частности, в поуповском «Опыте о критике» [Касаткина 2003, стб. 331], появившемся более чем за полвека до «Жизнеописаний наиболее выдающихся английских поэтов» С. Джонсона (Lives of the Most Eminent English Poets, 1779–1881) и «Истории английской поэзии» Т. Уортона (The History of English Poetry from the Close of the Eleventh to the Commencement of the Eighteenth Century, 1774–1782) ― работ, обозначивших в культурном пространстве Англии важнейший рубеж на пути от универсалистской теоретико-литературной рефлексии классицизма к интеллектуальным приемам и повествовательным методам национальных историй литератур. Учитывая принципиальное нежелание Поупа покидать почву классицистической теории, в рамки которой он стремится вписать и любые концептуальные новшества, его причастность к вышеупомянутому процессу нуждается в дополнительном обосновании, тем более что тексты, демонстрирующие интерес поэта к литературе в ее временной протяженности, опираются ― как идейно, так и формально ― на классические образцы нормативных поэтик, реализуя на практике один из центральных для классицизма принципов ― подражания (imitation). Нам предстоит уточнить, каким образом элементы историко-литературного мышления (и исторического «модуса» повествования о литературе и близких к ней феноменах) вписываются в общую структуру произведений Поупа, раскрывающих в первую очередь его кредо теоретика и литературного критика. Мы не будем касаться в этой связи работ, целиком относящихся к сфере критического исследования и написанных прозой (например, предисловия Поупа к его изданию сочинений Шекспира1), тем более что их частные задачи почти полностью поглощают историческую перспективу. Наш предмет ― это произведения, в которых Поуп-поэт проявился не менее ярко, чем Поуп-теоретик (а также потенциальный историк В тексте самого предисловия Поуп, впрочем, открещивался от попыток полноценного критического анализа творчества Шекспира как задачи, превосходящей возможности данного жанра (см.: [Pope 1903, p. 106]). Однако во многих отношениях предисловие выполняет функцию введения в такой анализ, в полной мере отражающего неоднозначность восприятия Шекспира крупнейшим из английских поэтов эпохи классицизма. 1 221 Т.Г. Чеснокова литературы и литературной теории). Речь идет, во-первых, о раннем теоретическом манифесте Поупа «Опыт о критике» (An Essay on Criticism, 1711), а во-вторых, ― о «Подражании Первому Посланию из Второй книги» (The First Epistle of the Second Book of Horace, imitated, 1737), вошедшем в книгу авторских «Подражаний» Горацию (Imitations of Horace, 1733–1738), опиравшихся главным образом на послания и сатиры римского классика1. Вдохновляясь в «Опыте о критике» примером стихотворных трактатов по поэтике, Поуп обнаруживает хорошее знакомство с такими выдающимися образцами этого рода, как «Послание к Пизонам» Горация (Ad Pisones, De Arte Poetica, ок. 18 г. до н.э.), «Искусство поэзии» Марко Джироламо Виды (De Arte Poetica, 1527), также написанное на латинском языке, и новоязычное «Поэтическое искусство» Н. Буало (L’Art Poétique, 1674). Не менее близко поэт был знаком с сочинениями двух знатных англичан: Уэнтворта Диллона, графа Роскоммона («Опыт о переводных стихах» — An Essay on Translated Verse, опубл. 1684) и Джона Шеффилда, герцога Бекингема и Норменби — автора неопубликованного при жизни «Опыта о сатире» (An Essay on Satire, 1679?) и «Опыта о поэзии» (An Essay upon Poetry, 1682), получившего благосклонные отклики современников. Написанные, как и «Эссе» Поупа, рифмованными двустишиями, английские поэтические трактаты конца XVII в. послужили ближайшим образцом и источником вдохновения для молодого автора. Недаром в последней части своего «Опыта» Поуп с почтением упомянул «славного, благородного Роскоммона»2 как одного из немногих английских критиков, лишенных высокомерного презрения к «чужим законам»3 (под «чужими законами» здесь подразумевались поэтические правила древних, возрожденные в Новое время итальянцами и французами). Строкой выше поэт процитировал также лапидарную формулу Джона Шеффилда, который в начальных стихах своего «Опыта о поэзии» утверждал, что вершина природного совершенства состоит в умении «писать хорошо»4. Эту поэтическую цитату, органично вписанную в течение собственных двустиший, Поуп не забыл дополнить утонченным комплиментом в адрес ее создателя. Не называя Шеффилда по имени, он (не Послания и сатиры Горация нередко объединяют общим названием «Беседы» (Sermones). См. также об этом далее в статье. 2 Здесь и далее, за исключением фрагментов, данных в подстрочном переводе, русский текст «Опыта о критике» цитируется в переводе А.Л. Субботина по изд.: [Из истории английской…, с. 41–57]. В подлиннике развернутая характеристика предшественника Поупа звучит не менее апологетически: «Таков был Роскоммон, не менее добродетельный, чем ученый, / С манерами, столь же благородными, как благородна была его кровь» («Such was Roscommon, not more learn’d than good, / With manners gen’rous as his noble blood», 725–726). Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, цитаты из оригинального текста и номера строк приводятся по изданию: [Pope 1749]. 3 «foreign laws» (715). 4 «Of Things in which Mankind does most excel, / Nature’s chief Master-piece is writing well» (1–2). Цит. по: [Sheffield]. 1 222 Александр Поуп: история в теории и теория в истории без доли хвалебного преувеличения) провозгласил, что «законы и практика» этого критика и поэта как нельзя лучше выражали смысл принадлежавших ему слов: «Such was the Muse, whose rules and practice tell, / “Nature’s chief Master-piece is writing well”» (723–724)1. Выступив в роли ближайших посредников, соединивших Поупа с традицией стихотворных поэтик, трактаты Шеффилда и Роскоммона не ограничили его кругозор в этом жанре, воспринятом автором «Опыта о критике» во всем разнообразии сложившейся традиции, включая бережно впитываемый им (точно так же, как и предшественниками) «чужой» опыт — опыт античных и «новых» континентальных авторов. С последними (в частности, Видой и Буало) Поупа сближало стремление к строгой систематизации и структурированию материала, в том числе ― к логически оправданному делению на части, которых в «Опыте о критике» (как ранее в «Искусстве поэзии» Виды) принято выделять три. В первой Поуп (как отмечал еще первый комментатор «Опыта» Уильям Уорбертон2) рассуждает о правилах овладения «искусством Критики»; во второй характеризует причины, подталкивающие критиков к ошибкам суждения; а в третьей излагает моральные требования к критику (как до него Буало ― требования к поэту), попутно прослеживая историю важнейших завоеваний литературно-критической мысли от Аристотеля до современности (и рассматривая ее как форму существования литературной теории). Поуп, однако, не дает смысловым разделам своего сочинения формального обозначения ― например, «книг» (libri, как в поэтике Виды [Vida 1976, p. 1–125]) или «песен» (chants ― вслед за автором «L’Art poétique» [Boileau 1907]). В первых прижизненных изданиях указания на какое-либо композиционное или структурное разбиение «Опыта» и вовсе отсутствовали [Pope 1711; Pope 1719], а в посмертной публикации 1749 г. (с комментарием Уорбертона) оно, будучи отражено в содержании [Pope 1749, p. 3–5] и комментариях [Pope 1749, p. 6], так и не получило формальных маркеров в основном тексте. Во всех «критических» (и современных научных) изданиях «Опыта» в этой связи закрепляется сквозная нумерация строк, а части отмечаются факультативно3, вызывая в памяти аналогию со сквозной нумерацией «Послания к Пизонам», композиционно также тяготеющего к трехчастной структуре4. Это только один ― по видимости, сугубо формальный ― аспект из многих, демонстрирующих способ обращения Поупа с античными и «современ1 Ср. в пер. А. Субботина: «Известна Муза, чей девиз гласит: / “Природы чудо создает пиит”». 2 William Warburton (1698–1779). 3 В русскоязычных изданиях (в пер. А. Субботина) три основные части поэмы-трактата обозначены римскими цифрами. Помимо цитированного см. также: [Поуп 1988]. 4 О трех частях «Послания к Пизонам» см., в частности: [Гаспаров 1963] (в частности, общая схема ― c. 138); [Лосев 2000, с. 492–493; Сидорченко 1983; Сидорченко 1992, с. 95]. 223 Т.Г. Чеснокова ными» прецедентными текстами. В целом ряде отношений автор «Опыта», усваивая опыт ближайших предшественников и отдавая им дань уважения (в строках о «бессмертном» Виде1 и «колеблющем» авторитет самого Горация Буало2), в конечном итоге «подает руку» родоначальнику жанровой традиции Горацию, чье первенство в этом роде выступает еще отчетливее на фоне позднейших поэтик. Учась у «новых» (в том числе ― современному подходу к горацианской традиции и оценке ее возможностей), Поуп в своем отношении к «древнему» автору не утрачивает самостоятельности и не подчиняет свой взгляд чужому посредничеству, но выстраивает собственный путь восхождения к античному образцу, что помогает его сочинению обрести уникальное место в рамках канона. В самом деле, на фоне поэтик XVI–XVII вв., каждая из которых являлась в свою эпоху актуальной «заменой» горацианской «Поэтики» (отличаясь от нее в сторону большей систематичности и полноты изложения), «Опыт о критике», несмотря на отсутствие ярко выраженной идейной новизны3 (в контексте своей эпохи), выделяется оригинальностью творческого замысла, служа примером последовательного развития жанровой традиции, распространенной на сферу литературной критики. Поддерживая канон стихотворного руководства, обращенного к потенциальным авторам и трактующего важнейшие вопросы литературного письма, «Опыт о критике» расширяет границы канона и усиливает их подвижность. Это становится возможным благодаря тому, что критика (область, связанная с литературой, но обладающая известной самостоятельностью) уже не рассматривается Поупом в качестве одного из второстепенных сюжетов классического труда по поэтике, но сосредоточивает на себе основное внимание автора. В «Опыте» критика ― это главный предмет и центральная тема завершенного целого. А своеобразие этого целого связано со способностью автора мыслить традицию не линейно, а объемно, самостоятельно определяя свое отношение к исходной «вершине» и позднейшим «проекциям», как и к самому́ принципу их взаимосвязи («остраняемому» вследствие присоединения к общей конструкции на собственных основаниях). В этом смысле попытка апологетически настроенного комментатора «Опыта» Уорбертона проигнорировать (и отчасти подвергнуть сомнению) близость поэмы к Горацию (ранее отмеченную Дж. Аддисоном4) [Из истории английской…, с. 157; Pope 1749, p. 7–8] представляется очевидной полеми1 «Immortal Vida: on whose honour’d brow / The Poet’s bay and Critic’s ivy grow» (705–706). ― «Бессмертный Вида, над твоим челом / Поэта лавр овит судьи плющом». 2 «And Boileau still in right of Horace sways» (714). ― «По праву Флакка правит Буало». 3 Эту мысль, пожалуй, даже слишком категорично утверждает, в частности, П. Роджерс: [Rogers 1974, p. 200]. 4 В № 253 журнала «Зритель» (The Spectator) от 20 декабря 1711 г. См. подробнее об оценке «Опыта о критике» Аддисоном и другими современными Поупу авторами: [Сидорченко 1985; Сидорченко 1992, с. 95]. 224 Александр Поуп: история в теории и теория в истории ческой крайностью, продиктованной желанием подчеркнуть оригинальность Поупа и значительность его вклада в традицию. Этим же объясняется и преувеличенное внимание Уорбертона к «противоположности» между Поупом и Горацием в способе изложения: «методического» у первого и вольного у второго. Характеристика Уорбертоном «Науки поэзии»1 как сочинения, лишенного «метода» (что соотносится в его понимании с недостатком систематической последовательности изложения) полностью соответствует отзыву о ней в самом «Опыте о критике»2: «Horace still charms with graceful negligence, / And without method talks us into sense» (653–654)3. Однако категоричность комментатора в утверждении принципиального несходства между «двумя поэмами»4, свидетельствует о том, что он сознательно закрывает глаза на некоторые существенные особенности «Опыта о критике», сближающие его с «Посланием к Пизонам». Впрочем, аналогичным образом Уорбертон игнорирует в тексте и параллели с произведениями более близких предшественников Поупа ― Виды и Буало, что особенно заметно на фоне пристального интереса автора комментария к перекличкам с сочинениями Цицерона, Плиния или Квинтилиана [Pope 1749, p. 5, 9 etc.] ― авторитетных «древних», не причастных, однако, к традиции правильных стихотворных поэтик. В этой связи стоит еще раз отметить некоторые важные, на наш взгляд, черты сходства между Поупом и Горацием (в его «Науке поэзии»). Прежде всего, хотя сама концепция критики как спутницы литературы, влияющей на ее состояние, принадлежала эпохе Поупа, ее зародыши встречаются и в «Послании к Пизонам». Наиболее отчетливо ― в совете прислушиваться к суждениям знатоков и в высокой оценке их роли в судьбе молодых сочинителей 1 Русский вариант данного «Посланию» Квинтилианом названия «Ars Poetica» (или «De Arte Poetica») ― «Наука поэзии» [Лосев 2000, с. 482] выбран нами условно ― на том основании, что он использован в цитируемом в статье полном переводе М. Дмитриева [Гораций 1936, c. 341–353]. В остальных случаях эквивалентом латинского ars и английского art в статье чаще выступает термин «искусство», в употреблении которого мы стараемся сохранить заложенное в оригинальном концепте сочетание теоретического и практического смыслов. 2 Точка зрения Уорбертона и Поупа, впрочем, не является единственно возможной (и не единственной практически высказанной) в истории прочтений «Послания к Пизонам». Ср.: «Различны мнения, прежде всего, относительно композиции этого произведения: одни находили, что здесь помещены отрывочно и без системы различные правила науки стихотворства, другие же видели в “Послании к Пизонам” полное и систематическое изложение пиитики в стихотворной форме» [Цветков 1886, c. 448]. См. также: [Гаспаров 1963, c. 117–128]. 3 Перевод А. Субботина в этом месте передает оригинальную терминологию и смысл лишь весьма приблизительно: «Гораций нас чарует колдовской / Изысканно-небрежною строкой / И незаметно вовлекает в круг / Своих понятий, словно близкий друг». Поэтому приводим подстрочник: «Гораций чарует нас изящной небрежностью / И без [всякой] системы (или “метода”) в [обычной] беседе внушает нам здравый смысл». 4 «В этом отношении трудно найти произведения менее сходные, нежели эти две поэмы, коль скоро “Опыт о критике”, как мы покажем далее, отличается правильностью, удовлетворяющей самым суровым требованиям Метода, а “Искусству поэзии” свойственна вольность и отсутствие строгой последовательности, дозволяемые в обычной беседе» (цит. по: [Pope 1749, p. 7–8]). 225 Т.Г. Чеснокова (438–452)1. В обоих случаях (у Поупа и Горация) сходные мысли о критике опираются на близкие представления об «искусстве поэзии» как об умении, вырастающем из интуитивных озарений еще не упорядоченного опыта творчества, но достигающем зрелости по мере их обобщения в стройную доктрину, обязательную для усвоения всяким пишущим и выступающую для него своеобразным точильным камнем воображения ― критерием и инструментом окультуривания природной фантазии. За этой общей установкой обоих авторов тем не менее обнаруживаются некоторые различия. Считая обучение и совершенствование в «науке поэзии» необходимым условием достижения творческих высот («Гений природный с наукой должны быть в согласье взаимном»2, 411)3, Гораций перечисляет многочисленные препятствия на этом пути. Важнейшее среди них ― произвол воображения, тяготеющего в своем «естественном» состоянии к выходу из-под разумного контроля. Однако оно дополняется рядом других, связанных как с личностью автора, так и с особенностями его таланта. Примером может служить зависимость художника от легко дающихся ему частностей в ущерб целому (1–23, 32–37) (следствие неравномерного распределения частных способностей), пренебрежение римских писателей тщательной отделкой (263–268, 289–294) и их неоправданное преклонение перед стариной (53–55 etc.), а также пагубное убеждение в том, что для сочинительства не требуется особой науки ― достаточно одного лишь желания, а вдобавок ― досуга (379–385). Дополняет картину тщеславие пишущих, большинство из которых готовы внимать грубой лести, но не в силах прислушаться к справедливому порицанию (416–444). В совокупности все это делает авторов весьма уязвимыми для негативных влияний, уводящих далеко в сторону от истинных требований поэзии как искусства. Речь при этом идет о различных формах субъективной зависимости (от собственного воображения, способностей, убеждений etc.), мешающих поэту успешно решать объективные задачи словесного творчества. Как следствие, необходимым противовесом субъективному произволу творца, погруженного в процесс сочинительства, становится мнение независимого судьи ― образованного знатока, обладающего необходимыми знаниями и при этом свободного от случайных побуждений, входящих в материю творческого акта и отклоняющих воображение автора от логики автономного (сверхличного) поэтического «делания». Такой знаток может и сам быть поэтом (как автор «Послания», предлагающий старшему из братьев Пизонов свои услуги в качестве судьи его опуЗдесь и далее все цитаты и ссылки на оригинальный латинский текст сверены по изд.: [Horatius [s.d.]]. 2 Все цитаты из русского текста «Науки поэзии» приводятся в переводе М. Дмитриева по указанному выше изданию: [Гораций 1936]. 3 Ср.: «alterius sic / altera poscit opem res et coniurat amice» (410–411). 1 226 Александр Поуп: история в теории и теория в истории сов1) или присяжным «оценщиком» чужого творчества (как член цензурного комитета Спурий Мекий Тарпа, «верный слух» которого (или «ухо судьи») Гораций также рекомендует своим адресатам2). Но в отношении критического восприятия литературных произведений принципиально важна его позиция «вненаходимости» ― статус беспристрастного критика и советчика, который делает его рупором «науки поэзии». Последнее отнюдь не освобождает поэта от необходимости самому совершенствоваться в этой науке (ради более тонкой отделки своих творений). Но способность творца быть бескомпромиссным судьей своему творению представляется Горацию в целом весьма проблематичной, выступая как идеал, принципиально недостижимый на ранних этапах творчества, а во многом и позже ― в силу указанных субъективных факторов. Вот почему обращение за независимым мнением знатока остается желательным для любого поэта, а для начинающего ― чем-то сугубо обязательным. Выстраивая свои рассуждения на сходных теоретических основаниях (совершенствование в поэзии невозможно без обучения поэта его «искусству»3; как ложные, так и истинные суждения критики оказывают серьезное влияние на литературу etc.), Поуп, однако, иначе расставляет акценты, и именно эти сдвиги приводят его к выделению критики в самостоятельный предмет систематического анализа. Основы поэтического мастерства, описанные Аристотелем, Горацием, Видой и Буало, для Поупа ― нечто незыблемое, но именно в силу этого не нуждающееся в механическом повторении ― вслед за указанными теоретиками, которых Поуп, не проводя различий между критикой и теорией, именует «критиками». Основное препятствие к совершенству в поэзии, согласно «Опыту» Поупа, заключается не столько в «естественном» бунте творческого воображения против рациональной узды правил или даже в тщеславии (или гордыне ― pride), от которой Поуп настойчиво предостерегает как критиков, так и поэтов, сколько в трудности определения истинных требований поэтического «искусства» для каждого индивидуального случая. По некоторым данным, поэтом (а не только талантливым критиком) был и превозносимый Горацием друг Квинтилий Вар из Кремоны, умерший в 24 г. до н. э.: «Quibtilio siquid recitares…» (438). ― «Если б Квинтилию ты их читал…». См.: [Гораций 1965, примеч. 37]. 2 «Siquid tamen olim / scripseris, in Maeci descendat iudicis auris / et patris et nostras...» (386–388). ― «Когда что напишешь, то прежде / Мекия верному слуху на суд ты должен представить, / Или отцу, или мне…». 3 См., в частности: «True ease in writing comes from art, not chance, / As those move easiest, who have learn’d to dance» (362–363). ― В поэтическом переводе: «Изящный слог и меткие слова / Не плод удачи ― дело мастерства, / В движеньях тоже грациозен тот, / Кто знает менуэт или гавот». Эти строки можно считать сжатой параллелью к более развернутым горацианским сопоставлениям между поэтом, с одной стороны, и воином, игроком в мяч (379–382), бегуном или музыкантом (412–418), с другой, поскольку каждый из них проявляет себя наилучшим образом в своем деле тогда, когда обучается необходимому «искусству» и, не жалея трудов, совершенствуется в нем. 1 227 Т.Г. Чеснокова Сходство и одновременно различие между Поупом и Горацием в этом вопросе наглядно сказывается в трактовке ими допустимого отступления от правил (признаваемого возможным обоими). Если Гораций склонен снисходительно закрыть глаза на непреднамеренную «ошибку» (следствие «бессилья натуры», 353), если она искупается «красотою обильной и блеском» целого (351)1, то Поуп скорее готов одобрить неправильность, сознательно допускаемую поэтом с целью избежать более грубой ошибки, причем возводит саму эту процедуру в очередное нормативное правило: «Ошибкой меньшей большей избегай»2. Характерно, что эта формула во многом переворачивает сходное (но обретающее противоположный смысл) утверждение Горация. В начале послания последний упоминает о том виде творческих неудач, которые обусловлены не столько непреодолимыми законами естества, сколько добровольным отказом поэта от знания правил, помогающих безошибочно выбрать меньшее из зол: «И поверьте, не зная искусства, / Избегая ошибки одной, подвергаешься большей!» (30–31)3. Таким образом, рациональное постижение правил и готовность им следовать, с точки зрения автора «Науки поэзии», ограждают поэта хотя бы от тех просчетов, которым ограниченная природа любого творческого дара способна в принципе противостоять. Для Поупа же умение найти наиболее удачное соотношение между подчинением правилу и правом на видимую погрешность относится скорее к области практического владения законами творчества, чем к сфере абстрактного умозрения, для которого содержание поэтической доктрины может заключать в себе противоречия, разрешаемые лишь благодаря индивидуальной способности к суждению (judgement), составляющей самую сердцевину критической оценки как умения различать (правильное от неправильное, главное от второстепенного и дух от буквы). Задача тем самым заключается не в том, чтобы попросту принять узду правил, преодолевая сопротивление природного воображения и предрассудки обыденного рассудка вместе с искушениями страстей, но в том, чтобы знать, что с ней делать на практике, двигаясь от замысла к замыслу и от одной творческой задачи к другой. Из этого следует закономерный вывод. Поскольку именно поэтам приходится постоянно решать практические художественные задачи, оценивая (посредством критической интуиции), каким из «законов» искусства в данном случае можно пренебречь, а какие бесспорно следует соблюсти, его критическая способность должна быть развита сильнее, чем у 1 «Verum ubi plura intent in carmine, non ego paucis / offendar maculis, quas aut incuria fudit, / aut humana parum cauit natura» (351–353). ― «Если поэма полна красотою обильной и блеском, / То извинительны ей те пятна, которых небрежность / Или бессилье натуры людской не умели избегнуть». 2 Ср.: «As men of breeding, sometimes men of wit, / T’avoid great errors, must the less commit» (259–260). 3 «In uitium ducit culpae fuga, si caret arte» (31). 228 Александр Поуп: история в теории и теория в истории тех, кто не занят творчеством, поэтому суждениям поэта в качестве критика следует доверять в наибольшей мере: «Let such teach others who themselves excel, / And censure freely who have written well» (15–16). В переводе А. Субботина: «Пусть учит тот, кто сам любимец Муз, / И тот хулит, чей неиспорчен вкус». В этих условиях требования к уровню теоретической рефлексии, заключенной в само́м акте творчества, повышаются, а верное критическое суждение перестает быть лишь средством контроля над поэтической фантазией, легко выносимым за скобки самого сочинительства. Для Поупа критический разум пронизывает процесс творчества и формирует особый тип «рационального» воображения, вбирающего в себя ограничения «правил» в той мере, в какой последние благоприятствуют полноценному воплощению творческой способности на уровне подлинного «искусства». Отныне уже не столько поэт нуждается в критике, чтобы избежать произвола, сколько критик нуждается в опыте сочинительства, чтобы верно судить о поэзии (включая суждения о степени «правильности» того или иного текста)1. Мнение о превосходстве поэта как критика находит опору как в высказываниях авторитетных мыслителей древности (Уорбертон в этой связи указывает на сходные суждения Цицерона и Плиния [Pope 1749, p. 9]), так и в происхождении «правил», каким оно представляется автору «Опыта». С особой настойчивостью Поуп утверждает, что законы поэзии не были даны ей извне, но извлечены теоретиками из готовых образцов совершенного владения поэтическим «искусством» в произведениях лучших поэтов: «Those Rules of old discover’d, not devis’d, / Are Nature still. But Nature methodiz’d» (88–89), ― пишет по этому поводу автор поэмы, что можно перевести следующим образом: «Эти правила, открытые, но не изобретенные в древности, являются той же Природой, но Природой, приведенной в систему (или методически упорядоченной)»2. В понимании Поупа это означает, что «правила» были 1 В дополнение к этому критик у Поупа (как в Горациевой «Науке поэзии» поэт) сам нуждается в <…> другом критике ― объективном ценителе или «цензоре» его мнений: «Trust not yourself; but your defects to know, / Make use of ev’ry friend ― and ev’ry foe» (213–214). ― «Своих пороков мы не сознаем, / Лишь от других о них мы узнаем». 2 В раннем русском переводе «Опыта» князем С.А. Шихматовым (1806) эквивалентом этого непростого для толкования оборота является выражение «природа», устроенна(я) «в чин»: «Коль въ правила сiи вперимъ мы умный взоръ, / Найдемъ, что всҍ они суть истая природа, / Лишь в чинъ устроенна; подобно какъ свобода, / Она смиряется законами ума, / Которые себҍ уставила сама» [Поп 1806, с. 6]. Стоит также обратить внимание на поиски эквивалентов А. Субботиным в разных вариантах его перевода (в публикациях 1982 и 1988 гг.): «Открыты эти правила давно, / Не следовать им было бы грешно. / Они — сама Природа, в них она / В законы и в методу сведена» [Из истории английской…, с. 43]; а также: «Сама Природа в них заключена, / Природа, что в систему сведена» [Поуп 1988]. Как отмечает Е.А. Махов, идея «природы, упорядоченной методом» (la nature mise en méthode), была заимствована А. Поупом у Рене Рапена как автора «Размышлений о “Поэтике” Аристотеля» (1674) [Махов 2020, с. 48]. В издании 1675 г. это сочинение французского критика получило название «Размышления о поэтическом искусстве 229 Т.Г. Чеснокова применены на практике самими поэтами прежде, чем сформулированы критиками ― недаром слишком самонадеянных критиков, забывших о происхождении своей «науки» из недр само́й поэзии, поэт сравнивает с аптекарями, поучающими докторов (108–109), а также с клеветниками, поднимающими «меч» на собственных учителей1, ― ситуация, оставляющая возможность для обновления (в заданных рамках!) литературных норм ― уже на основании опыта нынешних сочинителей (тех из них, кто вслед за древними достиг наиболее выдающихся высот на поэтическом Олимпе)2. Вот почему творец «Илиады» Гомер является для последующих поколений поэтов учителем поэтического искусства не меньше, чем сам Аристотель (124–140). При этом лучшим комментарием к его поэмам может служить «Энеида» Вергилия ― пример глубочайшей и верной «оценки» гомеровского наследия в действии, поскольку, избрав Гомера образцом подражания, Вергилий по справедливости приравнял великого старца к «природе» ― универсальной модели поэзии и источнику вдохновения для поэтов (130–138). Подражая создателю «Илиады», он тем самым извлек из его творений «законы» эпической поэзии («Nature and Homer were, he found, the same», 1353), таившиеся в них точно так же, как натуральные законы воплощаются в естественной жизни природы ― до их «открытия» людьми науки. Впрочем, если Гомер воплотил в «Илиаде» законы поэзии интуитивно, то современники Поупа, которым эти законы знакомы теоретически ― по их многочисленным изложениям критиками, имеют возможность сознательно развивать свою способность суждения, столь необходимую как для умения справедливо судить об искусстве, так и для достижения совершенства в самой поэзии. Какова же, однако, при этом роль собственно критики? Какую пользу (или же какой вред) способна она принести поэтам? Возникнув на почве абстрагирования законов, воплощенных в творениях литераторов, она обрела в дальнейшем самостоятельность и, принеся поэзии немало пользы посредством рациональной формулировки правил, стала претендовать на роль ее учительницы и госпожи (mistress), в действительности являясь служанкой (maid) и ученицей самих поэтов (105). Поэтому актуальная задача заключается в том, чтобы вернуть «зарвавшуюся» критику на ее законное место, для чего и необходим всесторонний анализ ее природы, включая характеристику истоков, развития и обобщенных задач. Именно в этом пункте нынешнего времени и о сочинениях поэтов древних и новых» (Reflexions sur la poétique de ce temps et sur les ouvrages des Poètes anciens et modernes) [Феррацци 2004, с. 53]. 1 «Against the Poets their own arms they turn’d, / Sure to hate most the men from whom they learn’d» (106–107). ― «На бардов поднял их же меч зоил, / Не терпят люди тех, кто их учил». 2 Комментируя Поупа, Уорбертон замечает, что, поскольку «природа неисчерпаема, а новые образцы хорошего письма могут появиться в любом веке, как следствие, новые правила могут быть выведены из новых произведений, подобно тому как древние критики вывели свои из писаний современных им поэтов» [Pope 1749, p. 19–20]. 3 «Но в дело вникнув, прочим не в пример, / Открыл: Природа ― это сам Гомер». 230 Александр Поуп: история в теории и теория в истории Поуп вплотную подходит к истории критики, помещая в заключительной части «Опыта» исторический обзор ее меняющихся тенденций вкупе с перечнем достижений выдающихся критиков, перечисленных в хронологическом порядке. Эта часть сочинения Поупа (именно в силу преобладающего в ней исторического ракурса) не имеет буквальных аналогов в «Науке поэзии», хотя в целом высказывания английского автора о критике часто кажутся параллелью к высказываниям Горация о самой поэзии (или, иной раз, ― их «обратным» отражением). Оба автора, в частности, уделяют немало внимания причинам, мешающим их «герою» (критику или поэту) достигать совершенства в выбранном им «искусстве»1; призывают того и другого сознавать границы своих способностей, не предписывая себе задач, превосходящих диапазон природного дарования2; советуют тщательно различать между крупной и малой «ошибкой» (см. выше); предупреждают от предубеждения в пользу одних только древних или же современных авторов3 и т. п. Речь, однако, идет о чем-то неизмеримо более значимом, чем механический перенос основных положений Горациева искусства поэзии на постулируемую Поупом доктрину «искусства критики». Ведь между этими областями, в понимании Поупа, существует нерасторжимая связь (которая и позволила Уорбертону утверждать, что «Опыт» исследует, не утрачивая единства, два главных предмета ― критику и саму поэзию4). В самом деле, поэзия, отвечающая своей идеальной норме, и способ1 559). Поуп, в частности, посвящает этому всю так называемую вторую часть своего эссе (201– Ср.: «Sumite materiam vestris, qui scribitis, aequam viribus et versate diu, quid ferre recusent, quid valeant umeri» (38–40). ― «Всякий писатель предмет выбирай, соответственный силе; / Долго рассматривай, пробуй, как ношу, поднимут ли плечи» (Гораций). «But you who seek to give and merit fame, / And justly bear a Critic’s noble name, / Be sure yourself and your own reach to know, / How far your genius, taste, and learning go» (48–49). ― «Но вправе имя критика носить, / И славу петь, и сам ее вкусить / Лишь тот, кто меру сознает всего: / Таланта, вкуса, знанья своего» (Поуп). 3 См., в частности, осуждающую реплику Поупа: «Some foreign writers, some our own despise: / The Ancients only, or the Moderns prize» (394–395). ― «Один ― чужих, другой ― своих хулит; / Тот ― только древних, этот ― новых чтит». В то же время, выступая сторонниками взвешенных и объективных оценок, Поуп и Гораций нередко двигаются к желанной объективности с противоположных сторон. Так, Гораций с особым рвением защищает опыт своих современников от нападок сторонников старины (см. о неологизмах Вергилия или Вария, 53–54). А Поуп столь же охотно оправдывает древних, корректируя самого Горация, когда тот сетует на «дремоту» Гомера («добрый наш старец Гомер иногда засыпает» ― «et idem / indignor quandoque bonus dormitat Homerus», 358–359). По мнению англичанина, чаще засыпает не Гомер ― «грезят наяву» недостаточно проницательные его критики: «Nor is it Homer nods, but we that dream» (180). (А. Субботин, переводя эту строчку, опускает имя автора «Илиады»: «Не поступает мастер как простак»). 4 По его словам, обещая «искусство Критики», труд Поупа дарит читателю одновременно «искусство Критики и Поэзии» [Pope 1749, p. 7]. 2 231 Т.Г. Чеснокова ность критического суждения ― это для Поупа если не «одно» (как Гомер и Природа), то связанные стороны единого целого. Уклоняясь со своего прямого пути в попытке диктовать и предписывать литературе ее законы, критика возвращается в «натуральное» русло, вспоминая о вторичности своего независимого существования и первичности акта критического отбора, осуществляемого в самом процессе творчества1. Это не значит, что Поуп готов уничтожить самостоятельную область критики и лишить ее индивидуального голоса, отличного от голосов поэтов. Обретение критической частью художественного мышления обособленного бытия и абстрактно-теоретической формы явилось, по мнению автора «Опыта», благом, избавившим новые поколения сочинителей от необходимости заново извлекать из практического опыта законы, открытые предшественниками. Однако, вообразив себя «госпожой» поэзии и отказавшись от роли зеркала (а не источника) ее законов, критика извратила не только истинное положение вещей, но и собственную суть, принеся обеим больше вреда, чем пользы. На фоне подобного заблуждения мнение «знатоков» о литературе часто теряет разумные основания, а оценка литературных произведений подвергается таким же произвольным искажениям, как и работа поэтического воображения, не признающего узды правил. Для поэзии выход, очевидно, заключается в том, чтобы не следовать правилам механически, а применять их гибко ― опираясь на своего рода критическую интуицию, натренированную изучением древних и индивидуальным опытом сочинительства (в русле усвоенных «правил»). Для критики ― в том, чтобы осознанно возвратиться к незамутненным истокам критической мысли, учась (в свою очередь) на ее достижениях и ошибках ― от древности до современности (и от Аристотеля до Уолша, 643–732). В русле этой задачи и выстроен вышеупомянутый экскурс в историю критики, регистрирующий хронологическую последовательность ее поражений и побед в неосознанном поиске идеального состояния. В то же время история критики в изложении Поупа может считаться имплицитной историей поэзии в целом. Или (вернее) ― подступом к этой последней, для окончательного перехода к которой необходим сдвиг внимания в «обратном» направлении: со «служанки» на «госпожу» и с «учеников» (критиков) на «учителей» (литераторов) ― ход, латентно заложенный в «Опыте о критике» и опирающийся на убеждение автора в том, что истинными наставниками критиков являются сами поэты. 1 В этой связи интересно отметить мнение Д. Фенга, который полагает, что в трактовке понятия “wit” (как основной для поэта творческой способности) Поуп вслед за Т. Гоббсом и Дж. Драйденом подчеркивал наличие в нем рациональной составляющей (наряду с «фантазийной»), характеризуя при этом работу творящего «ума» / «остроумия» (wit) с помощью термина «метод» [Feng 2017, p. 33–34; Махов 2018, с. 34–35]. Об эволюции понятия «остроумие» в английской эстетике и литературной теории см. также: [Сидорченко 1992, с. 12– 54; Красавченко 2008]. Ценный сопоставительный анализ смыслового диапазона концептов “reason”, “wit”, “mind”, “judgement” и “sense” на материале творчества А. Поупа можно найти в статье: [Кирюшкина 2012]. 232 Александр Поуп: история в теории и теория в истории Отталкиваясь в своем историческом очерке от предфинальных рассуждений Горация о ложных и истинных «судьях» поэта («Послание к Пизонам», 419–452), Поуп преображает обобщенные мысли предшественника в направлении «историзации» разговора о критике, так что хронологический обзор ее развития удачно дополняет и конкретизирует ее теоретический «портрет». «Лоскутные» элементы подобных обзоров, имеющих дело с самой поэзией, есть также и у Горация. Они возникают то в русле возвышенного панегирика великим поэтам древности (от легендарного Орфея до Тиртея, 391–407), то (чаще) ― на волне интереса к происхождению частных «видов» поэзии (эпоса, ямбов, элегии, трагедии). В первом случае внимание автора приковано к идеальному прошлому, прославлению которого служит зародыш хронологического описания, целиком подчиненного панегирической задаче. Во втором ― к переходу от первобытно неразвитого состояния словесности к победе зрелых поэтических форм. И здесь, и там успешно начатое «диахроническое» повествование практически сразу же обрывается, не будучи доведенным до современности. Причина такого обрыва проста: «историческое» рассмотрение доступно Горацию (как ранее Аристотелю) скорее в аспекте «предыстории» предмета (поэзии и ее жанров), с приходом которого к зрелому состоянию историческое движение, по сути, заканчивается. На новой стадии всё, что заслуживает похвалы, является осуществлением раз навсегда заданных норм, а все негативное определяется произвольным от них отступлением ― старым и новым «варварством», которое проявляет себя по-разному в каждом из видов поэзии. За этой схемой просматривается присущее автору «Послания к Пизонам» эклектическое понимание литературы как совокупности «частных» жанровых форм, для любой из которых в процессе практики открывается индивидуальный порог совершенства, а за этим порогом ― набор типичных несовершенств. Тем самым в исторической репрезентации совершенства и несовершенства в меньшей степени соотносятся с благоприятным (или неблагоприятным) моментом истории (хотя представление о таком моменте Горацию вовсе не чуждо), сколько с жанровой нормой, сложившейся исторически, но обретающей подлинное бытие в пространстве мыслящего разума. Отсюда ― разрозненность незаконченных подступов римского автора к «историко-литературному» модусу и быстрое переключение внимания с хронологической последовательности литературных явлений на абстрактное умозрение в сфере поэтики. Иначе формируется «исторический» ракурс в «Опыте» Поупа в силу того, что автор, избрав основным предметом критику, смог увидеть ее как нечто принципиально единое, не сводя к совокупности «видов». Все дело в том, что критика изначально воспринимается им как отдельный «вид» деятельности и способ письма (разновидность «литературы» в широком смысле ― вне собственной сферы «изящной словесности»). Поэтому перечень ти- 233 Т.Г. Чеснокова пичных ошибок, допускаемых критиками, не разделяется Поупом на «частные» и «общие», так как все они в принципе носят универсальный характер. Наряду с этим, однако, Поуп также испытывает интерес к ошибкам, локализованным во времени и пространстве (в средневековой Европе или дореставрационной Англии). И хотя историческое развитие критики рассматривается Поупом сквозь призму рациональной нормы, в его изложении периоды «недоразвития» или упадка становятся частью единой истории (оставаясь при этом примерами «ложного» состояния с точки зрения универсальной нормы). История критики становится в «Опыте» не только хроникой выдающихся вкладов наиболее значимых авторов (от Аристотеля до Лонгина ― и от Виды до Уолша), но и историей нескольких волн деградации, каждая из которых (в эпоху Средневековья или же на закате итальянского Ренессанса) сменяется возрождением ― вплоть до нынешнего неустойчивого состояния, когда и литература, и критика подвергаются негативным влияниям, типичным для времени «упадка», но в них вместе с тем пробуждаются позитивные тенденции, способные укрепиться и дать плоды в будущем. Залогом такого благоприятного исхода для Поупа служат, с одной стороны, вдохновляющие примеры из прошлого, когда погрязшая в заблуждениях и невежестве критика наконец возвращалась к источнику истины, а с другой, островки проницательного суждения в настоящем, способные передать эстафету от прошлого к будущему. Не выпячивая в этом движении собственной роли, Поуп, однако, дает понять, что в процессе, ведущем к победе разума (как в критике, так и в поэзии), далеко не последнее место принадлежит его музе1, а вместе с тем ― самому «Опыту», явившемуся результатом систематического изучения предмета и в то же время плодом поэтического воображения, «обузданного» не только готовыми правилами, но и критической интуицией, присущей каждому истинному поэту. То, что «Опыт о критике» синтезирует критику и поэзию, во многом является тривиальной очевидностью, на которой сто́ит, однако, остановиться подробнее. Мы помним, что Уорбертон, сравнивая стихотворный трактат Поупа с Горациевой «Наукой поэзии», подчеркивал строгое соответствие первого требованиям «метода», свидетельствуя тем самым о принадлежности «Опыта» к классу теоретических сочинений. В пользу такого прочтения говорит и название «Опыт» (essay), ассоциируемое с «философической» традицией, и в частности ― с установкой на некое обобщенно-теоретическое осмысление эмпирических явлений действительности. Между тем подразумеваемые характеристикой Уорбертона свойства пропорциональности, ясности и композиционной упорядоченности вполне соответствовали и тем признакам художественного единства и цельности, которые некогда сам Гораций 1 В заключительной части поэмы Поуп называет свою музу «благодарной» («grateful Muse», 734), подчеркивая, что посредством «Опыта» он отдает долг благодарности своему первому критику и учителю Уильяму Уолшу. 234 Александр Поуп: история в теории и теория в истории счел нужным поставить на первое место в списке требований к произведению поэтическому. И если в построении «Науки поэзии» отмечают перевес «композиционных традиций» «собственно-художественной литературы» над традициями чистой дидактики (см. об этом: [Гаспаров 1963, c. 141]), то в построении «Опыта о критике» можно выявить сочетание композиционных принципов философско-дидактической и «изящной» словесности. На этом фоне немаловажно, что, выступив с опровержением Дж. Аддисона, уподоблявшего «Опыт» «Науке поэзии», Уорбертон полностью согласился с принадлежащей этому автору похвалой художественным достоинствам английской поэмы, сосредоточившей в себе, по мнению обоих критиков, «вдохновение и поэтичность» (genius and poetry) [Pope 1749, p. 7]. В отзыве самого Уорбертона идеальные качества, обычно приписываемые поэтическим произведениям («совершенство плана, мастерское воплощение [замысла] каждой части»), явно соперничают с «теоретическими» достоинствами ученого трактата ― такими, как «глубина постижения Природы и широта знаний» [Pope 1749, p. 87]. К сказанному можно добавить, что, отказавшись от формы литературной «беседы» с конкретным лицом, использованной Горацием в его посланиях, Поуп не отказался от присущих горацианской «Поэтике» субъективных риторических интонаций1 и личного отношения к предмету. И это позволило ему, с одной стороны, смягчить «поучающую» манеру, сквозившую в обращении к Пизонам Горация, а с другой, сохранить и развить отголосок лирического начала, заложенный в форме Горациева «Послания». Перечисленные качества также вполне отвечали требованиям, предъявляемым Поупом к форме и стилю как поэтических, так и критических сочинений. И если критика автор «Опыта» призывал «учить» своего читателя, не впадая при этом в поучительный тон2, то поэту он настоятельно советовал подчинять форму смыслу3, с чем в данном случае блестяще справляется сам. Двуединство поэзии и критики проявляется в «Опыте» и на более высоком уровне рефлексии ― как единство теории критики и теории литературы. Последнее определяется уже самим пониманием способности к критическому суждению как значимой составляющей творческой способности (что соответствует утверждению генетического родства этих двух областей). Теория критики (или анализ критического «искусства»), с этой точки зрения, ― 1 Джон Ситтер справедливо отмечает значение для замысла и поэтики «Опыта о критике» эффекта «разговорной коммуникабельности и прозрачности смысла», на основе которого Поуп выстраивает все более тонкие смыслы [The Cambridge Companion 2007, p. 43]. 2 «Men must be taught as if you taught them not» (574). В рус. пер.: «Учись людей учить ― не поучать». 3 В частности, применительно к звучанию стиха: «The sound must seem an Echo to the sense» (365). ― «Звук должен быть созвучен смыслу строк». Развивающий эту мысль развернутый пассаж, по общему мнению, является параллелью к подробным рассуждениям на эту тему Джироламо Виды в III части его «De Arte Poetica» (III.373–454). См. об этом: [Williams 1976, p. 26; Feng 2017, p. 30; Махов 2018, с. 33]. 235 Т.Г. Чеснокова продолжение и особый ракурс литературной теории. Рассуждая о ложных и истинных достоинствах, приписываемых критиками поэтическим текстам, Поуп тем самым дает опосредованное понятие о том, что в действительности составляет фундаментальное ― «сущностное» совершенство поэзии. И это понятие в результате становится ориентиром для верной критической оценки, становясь неотъемлемой частью теории критики. На фоне отмеченных «двуединств» единство теории и истории (по преимуществу ― теории и истории критики, но в перспективе и самой поэзии) обнаруживается в «Опыте» менее явно. Но это не делает его менее значимым, поскольку основная теоретическая посылка «Эссе» (понимание критики как явления, отпочковавшегося от поэзии, но сохранившего с ней нерушимую связь) вырастает на почве своеобразного «генетического» анализа и находит естественное продолжение в полноценном обзоре исторического пути критики. Латентно заложенная в этой посылке возможность перехода от исторического обзора критики к историческому обзору поэзии, тем не менее, не могла быть реализована в «Опыте», поскольку последний оставался по преимуществу теоретическим сочинением, и теория критики преобладала в нем не только над историей этого предмета, но и над практикой критического анализа как такового. Тем не менее, оставив на время абстрактные высоты теории и вступив в область практического осмысления литературных явлений, Поуп оказался намного ближе к тому, что можно назвать историко-литературным дискурсом. И хотя говорить о формировании «жанра» истории литературы (и соответствующей ему историко-литературной «модальности») вплоть до конца XVIII в. было рано, однако ведущая к ним перспектива уже начинала маячить на горизонте, побуждая медленно двигаться в заданном направлении. Катализатором этого медленного разворота к истории в 1730-е гг. вновь становится творческий диалог Поупа с Горацием, на сей раз нашедший опору в жанровой модели «подражания» античным образцам. В русле интересующей нас проблематики мы обратимся к подражанию первому опусу из Второй книги «Посланий» Горация, обращенному к Августу (1737). Эта успешная адаптация классического текста ныне считается «самым знаменитым из всех подражаний» Поупа [Fuchs 1989, p. 112]. Подражание в целом можно по праву назвать одной из наиболее органичных и теоретически насыщенных форм классицистической поэзии (во многом ― благодаря почетному месту, занимаемому категорией подражания в теории классицизма). Подражание ― это не только возможность приобщиться к общезначимым образцам поэтического совершенства, но и средство их возрождения в нынешних (не всегда благоприятных) условиях, а также естественная опора поэта в его восхождении от эмпирически данной природы к упорядоченной природе искусства. В обработке «Послания к Августу» все эти 236 Александр Поуп: история в теории и теория в истории функции жанра imitation приобретают особую значимость, в силу того, что темой исходного текста явилось актуальное для эпохи Горация состояние поэзии, рассмотренное римским поэтом сквозь призму культурной политики государства. Отталкиваясь от этой темы и развивая ее применительно к новым историческим и национальным условиям, Поуп по-прежнему вписывает предмет обсуждения в контекст разделяемого им теоретического взгляда на литературу (близкого также Горацию). Но вместе с тем взгляд обоих поэтов более подробно, чем в «Науке поэзии» и «Опыте о критике», останавливается на отдельных литературных явлениях, различая в их массе конкретные факты и имена. Последние становятся существенным элементом целого и частью общего замысла, в котором задачи реальной (практической) критики играют заметную роль. Подражания Поупа могут быть также рассмотрены сквозь призму еще одного «правила вежливости», рекомендованного им в «Опыте о критике»: преподносить «неизвестное» (в сущности, новое) как нечто «забытое», дабы не выпячивать своего превосходства: «And things unknown propos’d as things forgot» (575)1. Адресованное в первую очередь критику, это правило, может быть применено и к поэту ― в особенности когда тот претендует на оценку литературного творчества коллег по цеху (с элементами дидактики и сатиры). В «Подражаниях», таким образом, тенденция к обновлению старого (посредством его адаптации к современным условиям) сочетается с противоположной тенденцией: к приданию замыслу автора формы чего-то «знакомого», существовавшего ранее (и вдобавок освященного авторитетом древних). Все это помогает отчасти скорректировать мнение о писателях и теоретиках XVIII в. как о людях, которым привычка выражать свои мысли и образы с помощью готовых шаблонов не позволяла осознавать их фактическую новизну. Из приведенных слов Поупа мы, в частности, можем заключить, что новое в его собственном творчестве и теоретической программе отнюдь не всегда оставалось неотрефлексированным. Однако заявлять о новом открыто значило бы нарушить литературные «приличия», противопоставив себя не только своим современникам, но и всей предшествующей традиции, что рассматривалось тогда как угроза разрыва «связи времен» и разрушения цивилизованного миропорядка (уже не раз отступавшего под натиском варваризации)2. Сказанное можно отнести в полной мере как к общему замыслу подражаний Горацию, так и к интересующему нас посланию, вошедшему в вышеуказанный цикл. Избирая путь «подражания», Поуп воспроизводит не только центральную тему, но также жанровую форму и композиционную организацию образВ переводе А. Субботина смысл этой строки размыт ― ей соответствует обобщенная (и несколько выхолощенная) рекомендация: «Буди умы, чтоб к знанью приобщать». 2 В этом смысле можно согласиться с формулировкой И.О. Шайтанова: «Новое сознание, пробуждающееся в это время, как будто не хотело замечать своей новизны» [Шайтанов 1988] (выделено мной. ― Т. Ч.). 1 237 Т.Г. Чеснокова ца, перенимая многое из того, что ранее отверг в своем «Опыте о критике». Речь идет, в частности, о таких устойчивых жанровых признаках горацианского послания, как наличие конкретного адресата и манера свободной беседы (с «произвольными» переходами от сюжета к сюжету). Одновременно Поупу предстояло найти подход к трактовке тех своеобразных черт эпистолы, которые (по крайней мере, отчасти) определялись выбором ее адресата. Обращенность к лицу, наделенному высшей властью, не могла не сказаться на стиле произведения ― более «возвышенном», чем в большинстве посланий Горация, поскольку последний здесь вынужден был скорректировать привычный для большинства из них дружеский тон, вместе с тем отказавшись от наставительных нот, отличавших «Послание к Пизонам». В этом пункте, однако, существенным оказалось различие между отношением Горация к Цезарю Октавиану и Поупа к королю Георгу II, занявшему место «английского Августа» в его переделке. Литературная и гражданская позиция Горация после победы Октавиана, как известно, отличалась уравновешенностью, сочетая личную независимость и почтительное признание власти принцепса и его заслуг перед Римом. Определенная двойственность положения поэта (былого сторонника республиканцев, прощенного властью и обласканного Меценатом и Августом) заметно сказалась в самой ситуации, ставшей толчком к созданию эпистолы. В творческой биографии автора «Послание к Августу» стало, по утверждению Светония, ответом на упрек императора, недовольного отсутствием в лирике Горация стихотворных «бесед»1 с правителем, словно поэт стыдился демонстрировать близость к последнему. Желание Августа войти в число литературных собеседников Горация столкнуло поэта со сложной задачей: требовалось в рамках собственной дружеской лирики оказать императору «гостеприимство», но при этом не поступиться требованиями «декорума», уместными в разговоре об обожествленном герое и властителе Рима. Выходом для Горация стало обращение к теме поэзии ― предмета, не только близкого ему самому, но и имеющего, по его мнению, государственное значение и пользующегося (в качестве такового) вниманием самого Августа. Неоднозначность ответа, данного императору автором «Послания», породила весьма разноречивые интерпретации этого произведения среди потомков ― в том числе современников Поупа: как прямой апологии Августа или осторожного поучения и скрытой критики в его адрес. К первому полюсу были близки популярные в XVIII в. «критические заметки» Андре Дасье, изданные вместе с его переводами сочинений Горация на французский язык в 1683–1697 гг. (Remarques Critiques sur les Oeuvres d’Horace, avec une nouvelle 1 Общее название «Беседы» (Sermones) объединяло «Послания» и «Сатиры» Горация, ставшие позднее объектом подражания Поупа, а при жизни поэта ― поводом для не лишенных лукавства «царственных» жалоб Августа: «Или ты боишься, что потомки, увидев твою к нам близость, сочтут ее позором для тебя?» (Цит. по: [Светоний]). 238 Александр Поуп: история в теории и теория в истории traduction, 10 vol.). Ко второму тяготели суждения моралиста и философа Шефтсбери (Энтони Эшли Купера), разбросанные в его «Характеристиках» (Characteristics of Men, Manners, Opinions, Times, 1711, 2nd edn. ― 1714), где подчеркивалась нравоучительная интенция «Послания к Августу» вкупе с заключенной в нем «тонкой критикой вкуса императора» (по выражению Ф. Стэка) [Stack 1985, p. 153]. При этом очевидно, что каков бы ни был действительный смысл, вложенный в послание Горацием, Поуп делает все, чтобы обнажить для читателя потенциальную возможность иронического прочтения оригинала, а тем более ― иронического прочтения своего подражания, адресатом которого стал английский король. Перевести восхваление Августа в иронический модус автору «Подражаний» было тем менее сложно, что в период их написания Поуп отнюдь «не был другом правящей элиты» (С. Шенкмэн). Тесно связанный с оппозицией тори и неудовлетворенный не только политикой Ганноверской династии, но и безразличием ее действующего представителя к английской словесности, Поуп «чувствовал себя глубоко недооцененным обоими Георгами и платил им глубоким презрением» [The Cambridge Companion 2007, p. 70]. Ирония Поупа в его подражании «Посланию к Августу» в свою очередь не поддается однозначной интерпретации с точки зрения ее механизмов и источников. В работе, посвященной анализу «Подражаний», Ф. Стэк приводит, по крайней мере, три варианта ее возможной трактовки [Stack 1985, p. 157 etc.]. Согласно первому, Поуп, воспринимая буквально и полностью одобряя похвалы Горация Августу, извлекает эффект иронической двусмысленности из факта их переноса на лишенную всяких достоинств фигуру английского монарха. Согласно второму, ирония Поупа является способом «остранения» горацианской апологетики, словно увиденной глазами таких оппозиционных деятелей, как Болингброк, подсказавший поэту замысел «Подражаний»1 и не раз выражавший сомнение в односторонне положительной оценке исторической роли Августа [Stack 1985, p. 152, 154, 157, 159]. Наконец, Поуп мог разделять убеждение Шефтсбери в том, что Гораций изначально вложил в панегирик своему царственному покровителю двойной смысл и таким образом выступил в качестве осторожного критика императора, изящно преподносящего нравоучение под видом похвал. С этой последней версией вполне согласуется замечание самого Поупа, утверждавшего, что Гораций в Первом послании Второй книги защищал «дело своих Современников» (поэтов эпохи Августа) не только от извращенных вкусов толпы и двора, но и «от самого Императора, полагавшего, что поэты не приносят пользы его правлению» («Августу», Предисловие)2. Отталкиваясь от этой трактовки латинского под1 Во всяком случае именно Болингброк предложил Поупу написать подражание Первой сатире Горация из Второй книги сатир, ставшее зародышем всего цикла. См.: [Butt 1961, p. XIII; Fuchs 1989, p. 63]. 2 Ср.: «…pleads the Cause of his Contemporaries… lastly against the Emperor himself, who had conceived them of little use to the Government» (Advertisement, 16–17, 20–21). Здесь и далее, 239 Т.Г. Чеснокова линника, Поуп мог пребывать в убеждении, что всего лишь подчеркивает и заостряет критическую направленность источника, подхватывая иронию римского классика, помещенную в оболочку восторженных славословий, и превращая ее местами в настоящий сарказм1. Как бы то ни было, подражание Горациеву «Посланию к Августу» характеризуется тенденцией к сложной, многоуровневой иронии, отнюдь не сводимой к тем скрытым и явным, действительным или воображаемым проявлениям иронического модуса, которые Поуп мог обнаружить в своем источнике. Особую роль при этом играет тончайшая игра римско-английскими параллелями, основанная на неустойчивом равновесии между соответствием / несоответствием событий, имен и явлений национальной жизни их аналогам в горацианской эпистоле. Дабы подчеркнуть эти параллели, Поуп начиная со 2-го издания своего «Подражания» (1738, in octavo) публикует английский текст вместе с полным латинским, помещая их на одной странице (см. об этом: [Pope 1961, p. 190]), ― в отличие от анонимного первого издания, где были даны только краткие отсылки к горацианской эпистоле (в подстрочных примечаниях к основному ― английскому тексту) [Pope 1737]. Сама вышеупомянутая игра, как мы видели, начинается с рамки (обращения к новому Августу ― Георгу), хвалебный смысл которой местами не только остраняется, но и переходит в свою противоположность. На этом развитие игрового элемента не заканчивается, затрагивая весь круг упоминаемых Поупом (вслед за Горацием) предметов и тем, включая политику, нравы, литературу и театр. В поиске английских эквивалентов Поуп изобретателен и по-своему щепетилен: у него почти нет случайных, лишенных внутренней логики соответствий. Замены определяются (как в случае с именами средневековых королей Британии2, заменившими имена легендарных предшественников римского принцепса) исходя из общеизвестного содержания национальных исторических мифов и своеобразия культурных реалий, а также в соответствии с общим замыслом поэта или скрытым намеком, который он хочет донести до читателя. Поуп с особым удовольствием находит возможность воспроизвести кроме специально оговоренных случаев, русский текст «подражания» цитируется в переводе В. Топорова по изд.: [Поуп 1988]; текст оригинала ― по изд. под ред. Дж. Батта: [Pope 1961, p. 189–231]. 1 По удачному выражению Х.Р. Вейнброта, Поуп «модулирует свой горацианский голос в пользу голоса “аутсайдера” ― сатирика Серебряного века Ювенала» [The Cambridge Companion 2007, p. 77], что свидетельствует о жанровом сдвиге в сторону сатиры. 2 Это сражавшийся с датчанами Альфред Великий и победители французов Эдуард III и Генрих V. См. второй фрагмент зачина (7–22), которому в горацианской эпистоле соответствует отрывок о покровителях и основателях Рима, а также мифологическом герое Геракле (5–14). Здесь и далее ссылки на эпистолу Горация приводятся по изданию: [Horatius 1857, p. 381–411]. Текст стихотворного перевода (Н.С. Гинцбурга) — по цитированному выше полному собранию сочинений Горация [Гораций 1936, c. 325–332] (Гораций. Послания. Книга вторая. 1. «Множество, Цезарь трудов…»). 240 Александр Поуп: история в теории и теория в истории в описании английских писателей и исторических деятелей характеристики, которыми Гораций наделил своих соотечественников ― римлянам. При этом качество, перенесенное в новый контекст, иной раз обретает и новое содержание. Так, отталкиваясь от горацианского намека на небрежность и «спешку» римского комедиографа Плавта («Плавт по примеру спешит сицилийца всегда Эпихарма»1), Поуп находит повод применить тот же критерий оценки сразу к двум английским писателям времен Реставрации: «спешащему» (hasty) Шедуэллу и «медлительному» (slow) Уичерли2, подчеркивая при этом, что излагает (как до него сам Гораций) не личное мнение, а общую молву, аккумулирующую тривиальные суждения о поэтах и драматургах3. В отдельных случаях Поуп старается сохранить не только смысл, но и фонетическую оболочку исходных выражений, которые в обновленном контексте приобретают порой противоположный, если не откровенно издевательский смысл. Этому может способствовать и смысловая многозначность используемого слова, как при передаче горацианской фразы о защите Августом государственных рубежей Рима с помощью оружия (armis)4, превратившейся в двусмысленный намек на длительную задержку Георга II в Ганновере «в объятиях» (in arms) его любовницы: «Your Country, chief, in Arms abroad defend» (3), ― что можно, с одной стороны, перевести буквально, в качестве похвалы: «Свою страну… защищаешь с оружием в руках в чужих пределах», ― а с другой, ― иронически, в виде насмешливого порицания: «Свою страну… обороняешь в [женских] объятиях за границей» [Stack 1985, p. 158]5. То же сочетание педантичной близости к латинскому образцу и смелой адаптации классического текста к новым культурным реалиям и индивидуальному пониманию творческих задач отличает «Подражание» Поупа на уровне композиционной структуры, которая близко следует оригиналу и включает аналогичные тематические разделы. В обеих версиях (латинской и английской) выделяются, в частности, такие сегменты: зачин ― обращение к адресату, помещающее монарха в контекст национальных исторических мифов и предлагающее критерий оценки его государственной деятельности; постановка вопроса о справедливой оценке старинной и новой поэзии (с кратким обзором творчества авторов, признанных национальными «классиСр.: «Plautus ad exemplar Siculi properare Epicharmi» (58). «How Shadwell hasty, Wycherley was slow» (85). ― «Был Шедуэлл — стремительный порыв, / Уичерли зато нетороплив». 3 Именно этим, по мнению Поупа, объясняется примитивное сходство распространенных суждений о популярных писателях в разное время у разных народов: «Когда банальность имеет столь древний прецедент, что еще остается делать», как не смириться с ней и в то же время не поиронизировать над ее живучестью? ― замечает в этой связи Ф. Стэк [Stack 1985, p. 163–164]. 4 «res Italias armis tuteris» (2). ― «Рима державу оружьем хранишь». 5 О заключенном здесь намеке на поездку в Ганновер см. также в комментарии к тексту: [Pope 1961, p. 194–195]. 1 2 241 Т.Г. Чеснокова ками»1); примеры различного соотношения между общественными нравами и публичной оценкой поэзии в разные эпохи и в разных культурах; ироническая картина повального увлечения сочинительством и защита серьезной общественной роли поэзии; истоки и формирование нового эстетического вкуса и цивилизованной сатиры в Риме и в Англии под влиянием более утонченной культуры соседних народов (греков или французов); уклонения с «правильного» пути развития изящных искусств как следствие испорченного вкуса различных общественных слоев (толпы и двора); идеал истинной поэзии и ироническая характеристика неудобства поэтов в общественной жизни, переходящая в требование к правителям покровительствовать только самым достойным; заключительное оправдание поэта за неприсоединение к хору певцов, прославляющих подвиги адресата и обоснование автором права на собственный путь в поэзии, в том числе ― в выборе средств прославления своего монарха и запечатления его эпохи в стихах. Последовательно рассматривая все эти тематические узлы, Поуп, с одной стороны, не сомневается в плодотворности собственного стремления мерить английскую историю и поэзию мерой римской культуры периода ее расцвета, а с другой, ― проявляет немалую гибкость и смелость, адаптируя «августинское» (августовианское)2 ви́дение к национальному материалу и раскрывая в обеих традициях: классической и национальной ― новые грани. Восприятие первой при этом значительно усложняется, проблематизируется, а второй ― обретает внутреннее единство в силу того, что ее зримую форму (во всем многообразии проявлений) пронизывает луч рационального «метода» познания, восходящего к могучему ratio древних. Этот механизм переноса и адаптации становится особенно утонченным применительно к литературе ― там, где Поуп пропускает английскую поэзию через фильтры критической оценки, заданной изначально близкими ему (и притом ненавязчиво корректируемыми) установками эстетической мысли римских поэтов «века Августа». Именно рассуждения Поупа о литературе разных эпох в структуре послания, а также обзоры поэзии, смоделированные по образцу горацианских, содержат квинтэссенцию всего, что, с одной стороны, составляет основу преемственности литературных взглядов Поупа по отношению к французскому классицизму и древности, а с другой, ― определяет их своеобразие (в частности, по сравнению с Горацием). И если присущее «Подражанию» Поупа 1 Как указывают комментаторы, Поуп в своем горацианском «Послании» дает нам первый в истории английского языка пример применения слова «классик» к поэтам Нового времени, хотя и в ироническом контексте (см. примеч. к строке 56 в цитируемом издании: [Pope 1961, p. 198]): «Who lasts a century can have no flaw, / I hold that Wit a Classick, good in law» (55–56), ― что можно перевести приблизительно так: «Тот, кто продержался столетие, не может иметь изъянов. По мне, так этот остроумец — настоящий классик». Ср. в пер. В. Топорова: «Столетний старец классик ― это ясно. / С подобным мненьем публика согласна». 2 Англ. Augustan. В отечественной научной литературе также используется вариант «августианский» [Поляков 2020]. 242 Александр Поуп: история в теории и теория в истории «сгущение» политического и социального фона в трактовке вопросов литературы бросается в глаза, то характер сдвигов, касающихся репрезентации самого́ литературного материала, напротив, во многом ускользает от нашего внимания, поскольку видимые изменения здесь, на первый взгляд, сводятся к механической подстановке английских имен на место римских. Впечатление это, однако, ошибочно. Даже в формальном плане соответствующие пассажи в подражании Поупа существенно отличаются от оригинальных. Как правило, они более развернуты и включают упоминания о большем количестве авторов, характеристики которых, как и критерии их оценки, в свою очередь более разнообразны. Если Гораций, по утверждению Ф. Стэка, «был озабочен в первую очередь совершенством формы и завершенностью отделки, которые, по его словам, отсутствовали у старинных авторов, то Поуп исследует достижения писателей более объемно, затрагивая и другие вопросы. В частности, он рассматривает [такую черту], как вкус к непристойности, порицая за нее Чосера и Скелтона; изображение страстей, восхваляя Каули, Саутерна и Роу; индивидуальную мощь поэтического языка; стилевую аффектацию (критикуя Спенсера, Сидни и Милтона)» [Stack 1985, p. 161]. Одновременно можно заметить общую тенденцию к «историзации» и «индивидуализации» рассуждений Горация, в оригинале тяготеющих к абстрактно-теоретической форме (с минимальным количеством иллюстрирующих примеров). Иначе говоря, к «переводу» обобщенных характеристик поэзии в плоскость исторического развития и индивидуального воплощения в творчестве отдельных писателей. Поуп склонен усматривать и подчеркивать исторический ракурс изложения и в само́м подлиннике Горация. Так, в предисловии он отмечает, что Гораций в качестве ключа к характеристике новой римской поэзии и объяснения причин ее преимуществ перед старинной предлагает читателю некое «обозрение успехов образованности и перемен вкуса в римской среде» («a view of the progress of Learning, and the Change of Taste among the Romans»1, Advertisement, 21–22). Поуп при этом использует характерное слово ― «progress» в значении, быть может, не идентичном, но максимально приближенном к идее «исторического прогресса». Таким образом, усматривая зародыш «прогрессистского» взгляда на литературу в Горациевом «Искусстве поэзии», Поуп закономерно усиливает эту тенденцию в духе историко-культурных воззрений своего времени. Неудивительно, что в той части «Послания», которая непосредственно касается развития английской словесности (с точки зрения ее утонченности и просвещенности), возникает перекличка с одним из первых поэтических опытов еще одного выдающегося представителя раннего английского Просвещения — Джозефа Аддисона — «Обозрение величайших английских поэтов» (An Account of the Greatest English Poets, 1694). При этом Гораций образует необходимый контекст для интерпреВ переводческой версии В. Топорова Гораций обозревает «путь просвещения и изменения, каким был подвержен Римский Вкус». 1 243 Т.Г. Чеснокова тации и творческого усвоения «аддисоновского» (национального) взгляда на литературу, а национальная (и шире — «современная») перспектива открывает новые горизонты в восприятии, казалось бы, изученной вдоль и поперек и растасканной на цитаты античной поэтики. «Прогресс образованности» и блуждания римского вкуса в самом деле интересуют Горация как почва для культивирования новой поэзией черт, оцениваемых как положительные или, наоборот, отрицательные. Однако исторически неповторимый облик литературы его эпохи в многообразии ее проявлений (на примере как творчества самих поэтов, так и типичнейших предпочтений публики) интересует Горация в весьма малой степени. На первом плане ― обобщенные тенденции и универсальные явления, в лучшем случае иллюстрированные каким-нибудь символически-«знаковым» примером. Так, говоря об ошибочном восприятии комедии как «простого» для написания жанра (и практических следствиях этого заблуждения), поэт останавливается на характерных «пороках» лишь одного (но действительно репрезентативного) автора ― Плавта, с его шаблонными характерами, наделенными преувеличенно-фарсовыми чертами. В противоположность такому жесткому отбору Поуп в том же пункте своих рассуждений помещает развернутое «обозрение» творчества целой плеяды английских комедиографов конца XVII – начала XVIII столетия (начиная с У. Конгрива и заканчивая К. Сиббером). Сжатое, если судить по объему содержащихся в нем характеристик (сугубо индивидуальных для каждого драматурга), оно в то же время дает объемную картину комедиографии эпохи. И хотя подобное разнообразие и объем могут во многом определяться эмпирическим разнообразием комического театра рубежа веков, эти качества вместе с тем выражают специфику критического восприятия, присущего автору. Вместе с тем Поуп также усиливает горацианскую тенденцию к «персонификации» определенных литературных явлений, находящих наиболее последовательное выражение в творчестве того или иного писателя. Там, где Гораций в возвышенном духе, но предельно абстрактным языком рассуждает о ценности поэзии, исправляющей душу («pectus… format», 128), славящей дела доблести («recte facta refert», 130) и наставляющей с помощью благих примеров («instruit exemplis», 131), Поуп приводит имена тех, чье творчество служит (или в недавнем прошлом служило) воплощению этих высоких морально-эстетических идеалов, в первую очередь: Аддисона и Свифта (см. об этом: [Stack 1985, p. 173, 174, 176]), пафосом своих литературных созданий утверждающих общественно-полезную роль словесности (в то же время достигшей и уровня эстетической зрелости)1. 1 Эту пару английских писателей можно также считать отдаленным аналогом римской пары: Вергилия и Вария ― авторов, выделенных из общей массы как благосклонным вниманием Цезаря, так и восторженным признанием со стороны самого Горация (247–257). Это не противоречит, однако, тому, что, персонифицируя идеальные свойства литературы в конкретных фигурах 244 Александр Поуп: история в теории и теория в истории Выходу за пределы абстрактного (теоретического, или «философического») осмысления предмета к его историческому рассмотрению (и к тесному взаимодействию этих двух планов) в «Подражании» Поупа способствует более выраженное, чем у Горация, сопряжение представлений о 1) поэзии как таковой (в ее отличии от политики и морали, но также во взаимодействии с ними); 2) поэзии истинной (в противоположность банальной версификации1) и 3) поэзии современной (получившей толчок к своему развитию благодаря усвоению «правил», сложившихся в сфере «изящных искусств»2, сначала ― в Греции, а после ― распространившихся среди романских народов, которые передали их англичанам). При этом, затрагивая вслед за Горацием тему сравнительных достоинств старых и современных поэтов3, он, как и его предшественник, с одной стороны, высмеивает попытку превращения старины в критерий поэтического совершенства4, а с другой, все же использует этот стереотип как отправную точку собственных рассуждений, в которых защищает противоположную позицию. Таким образом, не утверждая однозначного превосходства своих современников над предшественниками в силу одной только их новизны, он отстаивает пресловутые «преимущества» их положения («great advantages over their predecessors», Advertisement, 23–24), определяемые знакомством с законами «правильного» (эстетически развитого) искусства в сочетании с нерастраченной «первобытной» духовной энергией, свободной от первоначальной грубости и смягченной законами и культурой. На фоне этих многоступенчатых связей (поэзия ― истинная поэзия ― поэзия новая) то, что говорится о поэзии вообще, легко проецируется на новейших писателей, Поуп тем самым объединяет те темы, которые были разведены Горацием. Одновременно он полностью игнорирует горацианскую похвалу в адрес Августа за умение ценить подлинные таланты (245–247) и не приписывает подобных достоинств своему адресату. 1 Там, где Гораций противопоставляет искусство поэта, волнующего душу, популярному искусству канатного плясуна, Поуп стремится «научить» своих читателей отличать истинного поэта от «рифмоплета» (man of Rymes) ― того, кто формально слагает стихи, но не способен увлечь читателя силой воображения. Ср. у Горация: «ille per extentum funem mihi posse uidetur / ire poeta, meum qui pectus inaniter angit…» (210–211). ― «Знай ― как того, что ходить по веревке натянутой может, / Чту я поэта, когда мне вымыслом грудь он стесняет». И у Поупа: «Let me for once presume t’instruct the times, / To know the Poet from the Man of Rymes: / ’Tis He who gives my breast a thousand pains…» (340–341). ― «Я покажу ― и окружу почетом ― / Поэта в поединке с Рифмоплетом. / Меня волнует истинный Поэт…». 2 «the Polite Arts». См. аналогичную схему (применительно к римской литературе) в предисловии к «Подражанию» Поупа (Advertisement, 21–30). 3 Эта тема напоминает читателю об актуальном для конца XVII – начала XVIII в. споре о «древних» и «новых», типологически сходном, но основанном на ином культурном материале. 4 «I lose my patience, and I own it too, / When works are censur’d, not as bad, but new» (115– 116). ― Буквально: «Я готов признать, что теряю терпение, когда произведения подвергаются осуждению не за то, что они плохи, а за то, что они новы». Ср. с фрагментом горацианской эпистолы, которому эти слова «подражают»: «indignor quicquam reprehendi, non quia crasse / compositum inlepideue putetur,