(PDF) КОГНИТИВНАЯ ЛИНГВИСТИКА: КЛАССИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ, НОВЫЕ ПОДХОДЫ

А У О О В Я Ы К L A N G U A G E A N D R E A S O N I N G Т. Г. СКРЕБЦОВА ОГНИТИВНАЯ ЛИНГВИСТИКА Классические теории, новые подходы Санкт-Петербургский государственный университет Т. Г. Скребцова КОГНИТИВНАЯ ЛИНГВИСТИКА Классические теории, новые подходы Издательский Дом ЯСК Москва 2018 РАЗУМНОЕ ПОВЕДЕНИЕ И ЯЗЫК LANGUAGE AND REASONING УДК 80/81 ББК 81 УДК 80/81 C 45 ББК 81 C 45 Скребцова Т. Г. Когнитивная C 45 Скребцова Т. Г.лингвистика: классические теории, новые подходы — М.: Издательский Дом ЯСК, 2018. — 391 с. — C 45 Когнитивная (Разумное лингвистика: поведение классические и язык. Language теории, новые and Reasoning). подходы — М.: Издательский Дом ЯСК, 2018. — 392 с. — (Разумное поведение и язык. Language and Reasoning). ISBN 978-5-6040195-7-3 ISBN 978-5-6040195-7-3 Предлагаемая вниманию читателя монография посвя- щена современному междисциплинарному направлению, Предлагаемая возникшему вниманию на стыке читателя языкознания монография посвя- и когнитологии. Книга щена современному междисциплинарному отражает традиционное представление о когнитивной направлению, линг- возникшему на стыке вистике, принятое языкознания в зарубежной и когнитологии. науке и закрепленноеКнига в со- отражает традиционное ответствующих учебныхпредставление о когнитивной пособиях. Изложение линг- классических вистике, принятое в зарубежной теорий когнитивной лингвистики, науке и закрепленное созданных в со- американски- ответствующих ми лингвистамиучебных пособиях. Дж. Лакоффом, Изложение классических Р. Лангакером, Ж. Фоконье, теорий Л. Талми, дополняется сведениями осозданных когнитивной лингвистики, новейшихамерикански- достижениях ми лингвистами в этой Дж. Лакоффом, области, связанных Р. Лангакером, с работами Ж. Фоконье, их последователей во Л. Талми, дополняется сведениями о новейших достижениях всем мире, в том числе России. Издание адресовано широ- вкому этойкругу области, связанных вс гуманитарных специалистов работами их последователей и общественных во всем мире, в том числе России. Издание адресовано науках, когнитологии и теории искусственного интеллекта. широ- кому Можеткругу бытьспециалистов использовановдля гуманитарных преподавания и общественных соответствую- науках, когнитологии щей дисциплины и теории искусственного на филологических факультетовинтеллекта. вузов. Может быть использовано для преподавания соответствую- щей дисциплины на филологических факультетов вузов. ББК 81 ББК 81 В оформлении переплета использована картина Алексея фон Явленского В оформлении переплета «Абстрактная голова использована картина Ангел-хранитель» Алексея фон Явленского «Абстрактная голова Ангел-хранитель» ISBN 978-5-6040195-7-3 © Издательский Дом ЯСК, 2018 © Скребцова Т. Г., 2018 ISBN 978-5-6040195-7-3 © Издательский Дом ЯСК, 2018 Электронная версия данного издания является©собственностью Скребцова Т. Г.,издательства, 2018 и ее распространение без согласия издательства запрещается. О гл а вл е н и е От автора .................................................................................................11 глава 1 КОгнитивная лингвистиКа КаК научнОе направление Еще одна междисциплинарная область знания .........................13 Зарождение когнитивной лингвистики ......................................14 Основной постулат когнитивной лингвистики .........................15 Когнитивная лингвистика как этап в развитии языкознания ...............................................................16 Историко-филологическая наука ...........................................17 Структурная лингвистика......................................................18 Трансформационная порождающая грамматика ................21 Формальные теории языка .....................................................24 Когнитивная лингвистика.......................................................25 Когнитивная лингвистика как составная часть когнитивной науки .....................................29 Современный этап развития когнитивной лингвистики ..........30 Когнитивные лингвисты — кто они? ....................................30 Фундаментальные принципы когнитивной лингвистики ....34 Новые горизонты ..........................................................................39 глава 2 КОгнитивные исследОвания метафОры 1. Теория концептуальной метафоры...................................................43 Понятие концептуальной метафоры...........................................43 Типы концептуальных метафор ..................................................47 Ориентационные метафоры ..................................................47 Онтологические метафоры ....................................................49 Структурные метафоры ........................................................51 6 О гл а вл е н и е Об одном удивительном совпадении ..........................................58 Последующее развитие теории концептуальной метафоры ..........................................................60 2. Когнитивные исследования политической метафоры ...................64 О причинах современного интереса к политической метафоре ............................................................64 Первый опыт анализа концептуальных метафор в политике ......................................................................66 Дальнейшие исследования концептуальных метафор в политическом дискурсе.............................................................73 Метафоры тоталитарного дискурса ...................................74 Метафоры демократии ..........................................................75 Метафоры переходных периодов ...........................................76 Анализ политических метафор: возможности диагноза и прогноза ..............................................80 Индекс метафорического воздействия политического дискурса ..............................................................82 3. Закономерности исторической семантики в свете теории концептуальной метафоры .....................................85 К истории вопроса о характере семантических изменений .....85 Когнитивный подход к закономерностям исторической семантики..............................................................88 Регулярные изменения лексических значений ..........................91 Пространство → время ..........................................................91 Лексика чувственного восприятия.........................................92 Глаголы положения в пространстве и движения ................95 Регулярные изменения грамматических значений....................96 глава 3 КатегОризация 1. Теория прототипови категорий базового уровня ..........................101 Важность проблемы категоризации для когнитивной науки ..............................................................101 Эволюция взглядов на категории: от Аристотеля до Рош ................................................................104 Теория прототипов .....................................................................107 Прототипические эффекты в лингвистических категориях ..................................................116 О гл а вл е н и е 7 Теория категорий базового уровня ...........................................119 2. Идеализированные когнитивные модели ......................................126 Понятие идеализированной когнитивной модели...................126 Кластерная ИКМ ........................................................................129 Метонимические ИКМ ..............................................................131 3. Философия эмпирического реализма ............................................134 Эмпирический реализм как «третий путь»..............................134 Неадекватность объективизма ..................................................134 Кинестетические образные схемы ............................................137 Значение и понимание ...............................................................138 Истина .........................................................................................139 Знание ..........................................................................................143 Объективность ............................................................................144 глава 4 КОгнитивная грамматиКа 1. Принципы когнитивной грамматики .............................................145 «Максималистская» концепция языка......................................145 Типы единиц ...............................................................................150 2. Семантика в когнитивной грамматике...........................................155 Субъективистский подход к значению .....................................155 Понятие когнитивной области ..................................................156 Профиль и база, траектор и ориентир ......................................159 Аспекты образности ...................................................................163 Когнитивные точки отсчета. Метонимия. Активная зона ......171 глава 5 ментальные прОстранства и их интеграция 1. Теория ментальных пространств ...................................................175 Понятие ментального пространства .........................................175 Типы связей между ментальными пространствами................178 Роль языковых средств в построении ментальных пространств ...................................179 О когнитивном статусе ментальных пространств...................182 2. Теория концептуальной интеграции ..............................................185 Понятия концептуальной интеграции и бленда ......................185 8 О гл а вл е н и е Свойства концептуальной интеграции. Этапы построения бленда .........................................................186 Проявления механизма концептуальной интеграции .............191 Бленды в грамматике .................................................................192 Анализ метафоры в рамках теории концептуальной интеграции ......................................................198 Влияние концептуальной интеграции на категоризацию........................................................................200 Сетевая модель концептуальной интеграции ..........................201 глава 6 тОпОлОгичесКая семантиКа 1. Отношение грамматики к познанию ..............................................205 Лексика и грамматика как комплементарные подсистемы ...........................................206 Природа грамматически выражаемых понятий ......................207 Категории грамматически выражаемых понятий ...................210 Схематические системы ............................................................213 Конфигурационная структура .............................................214 Перспектива ...........................................................................215 Распределение внимания........................................................215 Принцип вложенности ..........................................................220 Динамика сил ..........................................................................222 Связь грамматики языка с другими когнитивными системами........................................226 2. Языковая концептуализация пространства....................................228 Схемы и их свойства ..................................................................228 Выбор схемы ...............................................................................231 Фигура и Фон ..............................................................................234 Проблема асимметричного Фона ..............................................237 Первичный и вторичный референциальные объекты .............239 Типология глагольного движения .............................................240 «Язык и пространство» — одно из ключевых направлений когнитивных исследований ................................242 О гл а вл е н и е 9 глава 7 КОгнитивные пОдхОды в леКсичесКОй семантиКе 1. Моделирование полисемии .............................................................243 Традиционные подходы к полисемии ......................................244 Способы описания многозначности .........................................247 Первые опыты построения когнитивных моделей полисемии .............................................248 Сетевая модель П. Норвига и Дж. Лакоффа ............................250 Сетевая модель Р. Лангакера .....................................................253 Критика когнитивных моделей полисемии .............................256 2. Концептуализация и номинация .....................................................259 Семасиология vs. ономасиология .............................................259 Длина, ширина, а также высота, глубина и толщина .............260 Стоять, сидеть, лежать, висеть............................................262 Другие исследования в области семантической типологии .........................................................267 глава 8 грамматиКа КОнструКций Грамматика конструкций .....................................................................269 глава 9 Отечественные КОгнитивные исследОвания языКа 1. Когнитивный язык мысли (А. Д. Кошелев) ...................................281 Теория А. Д. Кошелева как воплощение принципов когнитивной лингвистики ......................................281 Теоретические предпосылки .....................................................284 Дуальная структура языка .........................................................286 Сенсорная лексика и принципы ее описания ........................286 Элементы сенсорной грамматики .......................................292 Сенсорное предложение. Когнитивный конструктор .................................................294 Сенсорный язык как эволюционное ядро человеческого языка ...............................................................296 2. На пути к новой философии и методологии .................................298 Биокогнитивная философия языка (А. В. Кравченко) ............298 10 О гл а вл е н и е О кризисе в современном теоретическом языкознании .....298 О неизбежности антропоцентризма в науке и роли языка в новой парадигме...............................300 Биология познания как новая эпистемология ......................302 Новый союз биологии и лингвистики ...................................305 Эволюция общей теории языка: на пороге нового синтеза (Л. Г. Зубкова) .................................307 3. Исследования семантической деривации ......................................311 Когнитивная направленность современных исследований полисемии ...................................311 Семантическая деривация: реальная и потенциальная (Л. М. Лещёва) ..............................315 Тематические соотношения между исходными и производными значениями английских существительных .............................................315 Модель регулярной тематической вариативности существительных ......................................320 Типы связей между значениями и модели полисемии существительных................................322 Особенности полисемии прилагательных в английском языке .................................................................324 Организация полисемии в ментальном лексиконе...............327 К построению генеративной теории полисемии ................329 4. Изучение концептов .........................................................................332 Что есть концепт? .......................................................................332 Культурные концепты ................................................................336 Базовые общечеловеческие концепты (А. Д. Кошелев)..........338 Структура базового концепта.............................................338 Базовые концепты как нейробиологические коды памяти .................................340 Расширение базовых концептов: развитые концепты ......343 От базовых концептов к базовой лексике ...........................347 Заключение ...........................................................................................349 Литература ............................................................................................351 Указатель имен .....................................................................................383 «Лучшие теории в любой области — это, безусловно, прекрасные теории,и ученый не меньше, чем художник, посвящает себя поискам красоты. Мне думается, что семантизм обладает бóльшими эстетическими достоинствами, чем синтаксизм» Уоллес Чейф «...linguistics is fundamental to the theory of thinking and in the last analysis to all human sciences» Benjamin Lee Whorf От а втО р а Настоящая книга является продолжением и развитием двух моих предыдущих монографий — «Когнитивная лингвистика: Курс лекций» (2011) и «Американская школа когнитивной лингвистики» (2000). Их объединяет взгляд на когнитивную лингвистику как на область иссле- дований, сформировавшуюся в 1980–1990-х гг. под влиянием ставших ныне классическими трудов таких крупных современных лингвистов, как Дж. Лакофф, Р. Лангакер, Л. Талми, Ж. Фоконье. В те годы ког- нитивная лингвистика быстро обретала известность и популярность, а число ее приверженцев неуклонно росло. Теперь, по прошествии трех десятилетий, когнитивные исследования языка стали заметным направлением во многих национальных лингвистических школах, что привело к существенному расширению круга поднимаемых вопросов. Однако говорить о современном состоянии когнитивной лингвистики невозможно в отрыве от ее фундамента. Поэтому я по-прежнему счи- таю необходимым уделять много внимания рассмотрению классиче- ских теорий. Собственно говоря, именно в таком ракурсе построены и мои предыдущие книги. В «Американской школе когнитивной лингвисти- ке» (2000) этим дело и ограничилось: тогда еще не были переведе- ны на русский язык знаменитые труды Дж. Лакоффа о метафоре и категоризации, и подобные обзоры были востребованы. Публикация «Курса лекций» (2011) пришлась уже на время, когда о когнитивной лингвистике стало известно гораздо больше. Соответственно, помимо классических теорий, к рассмотрению был привлечен довольно ши- рокий спектр работ, либо возникших в продолжение изначальных тем 12 От а втО р а (это касается прежде всего исследований концептуальной метафоры), либо сложившихся вокруг специфических предметов (например, ког- нитивное моделирование полисемии или языковая концептуализация пространства). Правда, в силу не зависевших от автора обстоятельств описание фактически ограничивалось положением вещей на момент 2008 г., что наглядно демонстрирует список литературы. Прошло 10 лет — срок немалый для молодой и активно развиваю- щейся области. Настоящая книга заметно отличается от предыдущей не только за счет обогащения содержания прежних глав, но и благода- ря некоторому изменению общей структуры книги (когнитивные ис- следования в области лексической семантики вынесены в отдельную главу и существенно дополнены), а также добавлению двух совершен- но новых глав, посвященных грамматике конструкций и отечествен- ным когнитивным исследованиям языка. Относительно последней хочу подчеркнуть, что не считаю нужным подробно останавливаться на так называемых концептах — о них написано уже так много, что, можно сказать, предложение давным-давно переросло спрос. Взамен мне кажется продуктивным рассмотреть менее известные теории, ко- торые в полной мере заслуживают того, чтобы считаться когнитивны- ми по своему духу. Я благодарна судьбе за то, что моя жизнь в лингвистике сложилась так, как она сложилась, — от аспирантуры и начала работы в ИЛИ РАН до последующего преподавания на Филологическом факультете СПбГУ. И тот, и другой стали для меня чем-то большим, чем про- сто местом работы и записью в трудовой книжке, — той «питатель- ной средой», что неизменно вдохновляла на занятия лингвистикой и расширение научного кругозора. Мне хочется поблагодарить коллег, в том числе и из других университетов, за отклики на мои исследова- ния, помощь и критику. Заключительные слова признательности обращены к издательству, взявшему на себя труд издания этой книги. Спасибо всему коллективу за внимательное отношение к рукописи при подготовке ее к печати. гл а ва 1 КОгнитивнаЯ лингвиСтиКа КаК наУЧнОе наПравление е ще Одна междисциплинарная Область знания Когнитивная лингвистика — современная динамично развиваю- щаяся область научных исследований. Своим возникновением она обязана, главным образом, работам американских языковедов, однако впоследствии распространилась за океан и приобрела многочислен- ных приверженцев в европейских странах. К настоящему моменту на Западе уже существует целый ряд учебных пособий по когнитив- ной лингвистике [Ungerer, Schmid 1996; Lee 2001; Croft, Cruse 2004; Evans, Green 2006; Geeraerts, Cuyckens 2010; Littlemore, Taylor 2014; Dabrowska, Divjak 2015], в том числе хрестоматии [Geeraerts 2006; Evans, Bergen, Zinken 2008]. Совсем недавно начата серия изданий, каждое из которых включает по 10 лекций самых знаменитых за- рубежных представителей данного направления (ср. [Lakoff 2017; Langacker 2017a; b]). Широкий отечественный читатель знакомился с этим направлением по мере выхода в свет соответствующих обзор- ных публикаций на русском языке [Герасимов 1985; Демьянков 1994; Кубрякова 1994; Ченки 1996; Баранов, Добровольский 1997; Рахилина 1997; Ченки 1997; Рахилина 1998а; Скребцова 2000; 2011; и нек. др.]. С известностью пришла и популярность, о чем свидетельствует поис- тине огромное число русскоязычных публикаций, авторы которых ис- пользуют выражения когнитивная лингвистика, когнитивный подход, когнитивные исследования и т. п. Конечно, в этом есть и своеобразная дань моде, но все же определяющим фактором, по-видимому, являет- ся интерес к тому новому, что предложили когнитивисты в области анализа и описания языка, признание их вклада актуальным, достой- ным внимания и плодотворным. 14 гл а ва 1 Когнитивная лингвистика не вписывается в рамки одной науки, а лежит на пересечении нескольких дисциплин, что является харак- терной особенностью современного гуманитарного знания (ср. такие «пограничные» области, как психолингвистика, социолингвистика, этнолингвистика, биолингвистика, юрислингвистика, компьютерная лингвистика, политическая лингвистика, лингвогеография, лингви- стическая антропология и др.). Междисциплинарность когнитивной лингвистики выражается в активном привлечении сведений и экспе- риментальных данных из других наук: прежде всего из психологии, но также из философии, нейрофизиологии, социологии, политологии, этнологии, теории искусственного интеллекта и пр. Определяющая роль в этом комплексе, однако, принадлежит лингвистике, и наиболь- ший вклад в становление и развитие данной области внесли и про- должают вносить именно лингвисты. Но они берут на себя так назы- ваемое «когнитивное обязательство» (cognitive commitment), которое требует, чтобы объяснение и описание языковых фактов не противо- речило эмпирическим данным других наук [Lakoff 1990: 40]. з арОждение КОгнитивнОй лингвистиКи Официальное «рождение» когнитивной лингвистики приурочива- ют к Международному лингвистическому симпозиуму, состоявшему- ся весной 1989 г. в Дуйсбурге (Германия) и ставшему одновременно Первой международной конференцией по когнитивной лингвисти- ке. Участниками симпозиума была создана Международная ассо- циация когнитивной лингвистики (International Cognitive Linguistics Association), основан журнал Cognitive Linguistics и задумана серия книг Cognitive Linguistics Research, в которой впоследствии были опу- бликованы труды выдающихся представителей этого направления и сборники статей по наиболее актуальным темам. Однако по существу когнитивная лингвистика возникла раньше, и конец 1980-х — это период не ее зарождения, а расцвета, время публи- кации многочисленных работ, выполненных в духе новой идеологии. К моменту организационного оформления когнитивной лингвистики уже появился целый ряд монографий, впоследствии признанных клас- сикой данного направления, такие как [Lakoff, Johnson 1980; Johnson- Laird 1983; Fauconnier 1985; Lakoff 1987; Langacker 1987]. Многие ученые связывают зарождение когнитивного подхода в языкознании с выходом в свет знаменитой книги Джорджа Миллера и Филипа Джонсона-Лэрда «Язык и восприятие» [Miller, Johnson-Laird КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 15 1976]. Ее авторы поставили перед собой задачу заложить основы «психолексикологии» — науки, изучающей систему языка в психоло- гическом аспекте. Как показало будущее, психолексикологии не суж- дено было состояться — однако состоялась когнитивная лингвисти- ка, в значительной мере унаследовавшая предложенные Миллером и Джонсоном-Лэрдом идеи и подходы. О снОвнОй пОстулат КОгнитивнОй лингвистиКи Термин когнитивный, заимствованный в русский язык из англий- ского (cognitive), восходит к латинскому (ср. cogito ergo sum) и далее к греческому корням, связанным с понятиями познания, знания, мыш- ления. Исследователи, стоявшие у истоков когнитивной лингвистики, провозгласили ее основополагающим принципом связь языка и ког- ниции (от англ. cognition). При этом когниция охватывает в совокуп- ности процесс достижения знания (т. е. познание) и его результат (т. е. знание) [Кубрякова 1994: 35]. Утверждение о том, что язык связан с когницией, может показаться отечественному читателю, воспитанному на идеях Л. С. Выготского и трудах советской школы психолингвистики, банальным и «пустым». В советском языкознании связь языка с мышлением (а следовательно, с познавательным процессом и его результатом) сомнению не подвер- галась. Иначе обстояло дело на Западе, в особенности в США, где в 1960–1970-е гг. уверенно доминировала генеративная лингвисти- ка с ее стремлением моделировать абстрактную языковую компе- тенцию некоего «усредненного» говорящего, функционирующего в «нейтральной» среде. В этом контексте тезис о том, что язык связан с познанием, а следовательно, с познающим человеком (его мыш- лением, понятийной системой, физиологией, психикой, социально- культурными особенностями, прошлым опытом и т. п.) прозвучал весьма революционно. В силу известных общественно-политических обстоятельств оте- чественное языкознание в XX в. развивалось в значительной степени самостоятельно и не знало тех резких смен парадигм1, что были ха- 1 Ср. предложенную Д. Герартсом метафору маятника [Geeraerts 1988a: 672]. 16 гл а ва 1 рактерны для западной лингвистики2. Для того чтобы в полной мере оценить значение фундаментального постулата когнитивной лингви- стики, следует вспомнить основные вехи драматичной истории зару- бежного языкознания в XX в. Возникновение когнитивной лингвистики можно рассматривать в двух аспектах: ● как этап в развитии языкознания, ● как результат становления когнитивной парадигмы в науке. Как мы увидим ниже, эти линии развития не являются независи- мыми: их объединяет фигура Ноама Хомского — основателя транс- формационной порождающей грамматики и активного участника «когнитивной революции». Таким образом, предпринятое разделение достаточно искусственно, но может быть оправдано соображениями, касающимися логики изложения. Каждый из этих аспектов обеспе- чивает определенную перспективу, позволяющую лучше понять суть когнитивной лингвистики, причины ее возникновения и место в со- временной науке. Обратимся к их рассмотрению. КОгнитивная лингвистиКа КаК этап в развитии языКОзнания Эволюция лингвистической мысли в XX веке и место когнитивной лингвистики по отношению к другим теориям языка могут быть про- иллюстрированы схемой (рис. 1), заимствованной из статьи [Geeraerts 1988a]. Собственно говоря, данная схема отражает основные вехи в развитии лексической семантики, однако для наших целей — выяв- ления причин, вызвавших к жизни когнитивные теории языка, — она вполне подходит, ибо, как будет показано ниже, именно семантика со- 2 В особенности американской, где эта тенденция, как считает Ф. Растье, намеренно акцентируется и драматизируется. Идет борьба научных лобби, в которой каждая новая школа стремится максимально дискредитировать пред- шествующие, с тем чтобы их достижения были поскорее забыты и можно было воспользоваться плодами этой «тактической амнезии» [Rastier 1993: 155]. Показательно также название блестящей книги Р. А. Харриса «Войны в лингвистике» [Harris 1993], представляющей «взгляд изнутри» на развитие американской лингвистики от Блумфилда к Хомскому, к интерпретирующей и генеративной семантике вплоть до возникновения когнитивной лингвисти- ки. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 17 ставляет КО гглавный предмет исследования когнитивной лингвистики. н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е Схема заслуживает внимания еще и потому, что представляет собой «взгляд изнутри» является (ее автор — голландский видным представителем лингвист Дирк рассматриваемого Герартс — направления) и является видным позволяет судить опредставителем рассматриваемого том, как сами когнитивисты видятнаправления) свое место ви позволяет истории судить о том, языкознания и в как сами когнитивисты его сегодняшнем дне, как видят свое место в они «позициони истории руют» языкознания себя по отношению и в его сегодняшнем к другим дне, как лингвистической направлениям они «позициони- руют» себя мысли. по отношению В несколько к другимвиде адаптированном направлениям схема приводитсялингвистической ниже. мысли. В несколько адаптированном виде схема приводится ниже. ɂɫɬɨɪɢɤɨ-ɮɢɥɨɥɨɝɢɱɟɫɤɚɹ ɫɟɦɚɧɬɢɤɚ (1870–1930) ɋɬɪɭɤɬɭɪɧɚɹ ɫɟɦɚɧɬɢɤɚ (1930– Ɍɪɚɧɫɮɨɪɦɚɰɢɨɧɧɚɹ ɫɟɦɚɧɬɢɤɚ –1975) Ʌɨɝɢɱɟɫɤɚɹ ɫɟɦɚɧɬɢɤɚ (1970...) Ʉɨɝɧɢɬɢɜɧɚɹ ɫɟɦɚɧɬɢɤɚ (1975...) Рис.Ɋɢɫ Рис. 1. Основные 1. Основные этапы этапы Ɉɫɧɨɜɧɵɟ развития развития ɷɬɚɩɵ лексической ɪɚɡɜɢɬɢɹлексической семантики семантики ɥɟɤɫɢɱɟɫɤɨɣ ɫɟɦɚɧɬɢɤɢ [Geeraerts1988a: [Geeraerts 1988a:673]. 673] При каждом При каждом этапе этапе указаны указаны даты, даты, которые, которые, сс точки точки зрения зрения автора автора схемы, отражают период доминирования схемы, отражают\SPIEODImORIRIMOnFSDKQNKTDK соответствующего период доминирования соответствующего направ направ- ления вв лексической ления лексической семантике. семантике. Дадим Дадим ихих краткую краткую характеристику характеристику ии некоторые некоторые комментарии кк схеме. комментарии схеме. |kxn2$2^xsmsjk22} ^’vk}znƒ~pkl‚sonƒsoikjkli~ †sxiƒs}s~o~}vk}znƒ~„zniƒtŒnov}nxxk}k„zkosƒijnpoimn иСтОриКО и СтОриКО-филОлОгиЧеСКаЯ opklk†xsmnxi~nŒnxn}…‚njijsou}osƒkovk~vnjuxt‹‚ioi„ филОлОгиЧеСКаЯ наУКа наУКа jixtikovs}sjsouvnoxko}~†sxxkqoiovkzinqi„oikjklinq Конец XIX Конец XIX— —начало началоXXXXвв.в. — это время, когда когда семасиология wkkv}nvov}nxxkk„iosxinonƒsxvimnopkqovkzkx…~†…pskotŒn семасиология (за (за- нимавшаяся вв то нимавшаяся то время время преимущественно преимущественно вопросами вопросами лексического ov}j~jkouoiovkzipk ’viƒkjklimnopkqiji„oikjklimnopkq лексического значения) еще значения) еще не не выделилась vkmnp†znxi~ –vkv’vs„выделилась вв самостоятельную самостоятельную дисциплину дисциплину ии оста zs†}ivi~~†…pk†xsxi~o}~†sxoiƒnxsƒi оста- валась тесно связанной с историей и психологией. Соответственно, валась тесно связанной с историей и психологией. Соответственно, vspitmnx…psp€ ystjuŠ Štx‚v– Šnjjsx‚nz“ znsju описание семантической семантической стороны стороны языка языка осуществлялось ‰ Žszƒovnvnz‰ ‰ ykvn{x~“ “ ykpzk}opiq описание осуществлялось сс историко- историко- этимологической или или психологической психологической точки точки зрения. зрения. Этот —szspvnzxkqkok{nxxkovu‹‚sxxklk„nzik‚s~}j~nvo~vspxs этимологической Этот этап этап33 раз раз- †…}snƒ…qsvkƒiovimnopiq„k‚k‚^ovznƒjnxinxs„ziƒnzsi† вития семасиологии вития семасиологии связан связан сс именами именами таких таких ученых, ученых, как как Г. Г. Пауль, Пауль, iovkziikv‚njux…ojk}}…~}j~vuk{Œinvi„…i†ƒnxnxi~†xsmn В. Вундт, Э. Велландер, М. Бреаль, А. Дармстетер, А. А. Потебня, xiqs„zizsooƒkvznxii„zimixi„zizk‚…’vii†ƒnxnxiq М. М. 3 Герартс объединяет в рамках одного периода то, что у других авторов Покровский. oпредставлено kozn‚kvkmi}svu}xiƒsxinljs}x…ƒk{zs†kƒxs}xn~†…pk}… как два разных этапа — «психологический» и «сравнительно- rspvkzs yk‚}ji~xinƒi‚nqsookisvi}xkq„oikjkliionƒsx исторический» 3 [Караулов 1987: 12—15; Степанов 1990: 439—440]. Герартс объединяет в рамках одного периода то, что у других авторов vimnopini†ƒnxnxi~k{˜~ox~jioumnzn†sookisii{ji†kovu представлено как два разных этапа — «психологический» и «сравнительно- U„zn‚ovs}jnxiqZ ›xsmnxi~omivsjiouxnpiƒi„oikjklimnopiƒi исторический» [Караулов 1987: 12—15; Степанов 1990: 439—440]. otŒxkov~ƒiixnkvlzsximi}sjiou„zixi„isjuxkkvi‚nq„k 18 гл а ва 1 В. Вундт, Э. Велландер, М. Бреаль, А. Дармстетер, А. А. Потебня, М. М. Покровский. Характерной особенностью данного периода был так называемый атомистический подход — стремление изучать историю отдельных слов, а при рассмотрении причин и природы семантических изме- нений сосредоточивать внимание преимущественно на внеязыковых факторах. Значения считались некими психологическими сущностя- ми и не отграничивались принципиально от идей, понятий и пред- ставлений. Язык не мыслился отдельно от других когнитивных спо- собностей человека и считался тесно связанным с его психикой. СтрУКтУрнаЯ лингвиСтиКа Принципы структурного подхода к языку были сформулированы в знаменитом «Курсе общей лингвистики» Фердинанда де Соссю- ра, посмертно изданном его учениками Ш. Балли и А. Сеше в 1916 г. Разумеется, невозможно в нескольких словах выразить суть глубокой концепции автора4. Ограничимся некоторыми положениями, которые представляются важными с точки зрения истории развития лингви- стической мысли. Ниже приводятся основные тезисы, по которым учение Соссюра противостояло прежним теориям языка и которые, в свою очередь, оказали серьезное влияние на дальнейшую историю лингвистики: ● Соссюр выдвинул новый взгляд на язык как на систему знаков, вы- ражающих понятия, и на лингвистику как составную часть науки о знаковых системах — последнюю он предложил назвать семиоло- гией [Соссюр 1999: 25–26]; ● Соссюру принадлежит требование разграничения «внутренней» и «внешней лингвистики», освобождения языкознания от посторон- них влияний [Там же: 28–30]; ● разделив язык и речь и противопоставив их по основаниям «соци- альное — индивидуальное» и «существенное — побочное, случай- ное», единственным объектом лингвистики в собственном смысле Соссюр считал язык [Там же: 16–23, 26–27]; ● в основе концепции Соссюра лежит взгляд на язык как на систе- му, представляющую собой сложный механизм и подчиняющуюся лишь своему собственному порядку [Там же: 30, 76, 82 и др.]. 4 Мы оставляем в стороне спорный вопрос о том, насколько полно и верно Балли и Сеше смогли ее воспринять и отразить в составленной ими книге. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 19 Выход в свет лекций Соссюра оказал огромное влияние на языко- знание и привел к формированию структурной лингвистики5 — мощ- ного направления, которому было суждено определить ход развития языкознания в XX в. В его основе лежали заложенные Соссюром принципы анализа языка как автономной, самодостаточной системы. Язык рассматривался структуралистами как иерархия уровней (фоно- логический, морфологический и т. д.), каждый из которых представ- лен набором единиц и их допустимых комбинаций, дающих единицы более высокого уровня. Структурный подход к описанию «уровней» языкового строя оказался весьма плодотворным в фонологии и с некоторым успехом применялся в морфологии. На более высоких уровнях языка, одна- ко, исследователи столкнулись с серьезными трудностями. Описа- ние лексики и синтаксиса невозможно без учета смысловой стороны языка, однако опыт систематических исследований значения еще не был накоплен. К тому же семантическая проблематика неизбежно вы- ходит за рамки собственно языка, а это противоречит идее изучать язык «в самом себе и для себя». В итоге, структурная лингвистика избегала анализировать значения и при этом наивно полагала, будто, минуя семантику, можно построить убедительную теорию языка. За «эталон» уровней языка были взяты фонология и формально поня- тая морфология. Десятилетия спустя видный американский лингвист Уоллес Чейф назвал эту тенденцию «фонетическим креном» [Чейф 1975: 76]. Однако следует отметить, что европейский структурализм все же не исключал явным образом семантику из лингвистики, так как, по Соссюру, означаемое является составной частью знака. В США зарождение структурной лингвистики связано с книгой Леонарда Блумфилда «Язык» (1933)6. Структурализм стал распро- страняться в Америке, что вскоре привело к его доминированию в мировом масштабе. Американский структурализм, по сравнению с его европейской «разновидностью», характеризовался гораздо более радикальной позицией по отношению к семантической проблематике: значение было сознательно исключено из сферы языковых исследо- ваний. Родоначальник американского структурализма Л. Блумфилд, 5 И — в более широком контексте — структурализма, в той или иной сте- пени затронувшего все гуманитарные дисциплины. 6 Блумфилд был знаком с концепцией Соссюра и, согласно свидетельству Р. Якобсона, упомянул «Курс общей лингвистики» в числе пяти работ, оказав- ших на него наибольшее влияние [Мауро 1999: 279]. 20 гл а ва 1 задавшись целью сделать лингвистику точной наукой (по образ- цу механики), рассматривал язык как естественнонаучный объект и стремился описать его со всей возможной строгостью7. Однако тому мешала проблема языкового значения, не укладывавшегося в жест- кий формат описания, — в отличие от языковых звуков и форм. Из этого Блумфилд сделал вывод о невозможности изучать и описывать значение на современной ему стадии развития языкознания. Хорошо известно его утверждение: «Определение значений является <...> уяз- вимым звеном в науке о языке и останется таковым до тех пор, пока человеческие познания не сделают огромного шага вперед по сравне- нию с современным их состоянием» [Блумфилд 1968: 143]. В итоге, лингвистический анализ полностью сосредоточился на языковой фор- ме, а семантические соображения игнорировались. Известно, что на взгляды Блумфилда сильное влияние оказала иде- ология бихевиоризма (от англ. behaviour — поведение), безраздельно господствовавшего в те годы в психологии. Бихевиоризм исключал из сферы научного анализа все, что недоступно непосредственному наблюдению (т. е. все вопросы, связанные с мышлением, познанием, психикой), и сводил многообразие человеческого поведения к реак- циям на стимулы. Любые умозрительные размышления считались мистицизмом и выходом за пределы науки. В результате, проблема значения была сведена к «телесным движениям» и «физиологическим реакциям» слушателя на произнесенную форму8. Такой подход не мог иметь никаких реальных последствий для исследования значений и практически означал лишь то, что они изгонялись из языкознания и передавались в ведение психологии и физиологии, занимавшихся «внешними и внутренними стимулами» и «телесными реакциями». 7 Это стремление отчасти было обусловлено потребностями изучения и документирования индейских языков (многие из которых находились на по- роге исчезновения), к которым, как утверждал Ф. Боас, неприменимы тради- ционные лингвистические категории и методы. В связи с этим возникла идея создать такие процедуры описания языков, которые были бы пригодны для любых языков, независимо от их структурных особенностей. 8 Можно согласиться с Дж. Лайонзом, который отмечает, что «человече- ский язык включает в себя и поведенческий компонент» [Лайонз 1978: 441], так как существуют высказывания типа «Здравствуйте!», которые социаль- но предписываются в определенных ситуациях и по сути являются «условны- ми реакциями». Однако «едва ли значительная часть нашего повседневного пользования языком вполне адекватно описывается в “бихевиористских” тер- минах» [Там же: 440]. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 21 Cкептическое отношение Блумфилда к значению усиливала и филосо- фия логического позитивизма, занимавшая настороженную позицию по отношению к тому, что не доступно непосредственному наблюде- нию при помощи органов чувств. Подводя итог краткой характеристике структурного этапа в раз- витии языкознания, еще раз подчеркнем, что если «фонетический крен» в европейском структурализме оттеснил семантику на перифе- рию лингвистических исследований, то американский бихевиоризм пошел еще дальше и полностью исключил значения из сферы язы- кознания как не подведомственные ему объекты исследования. Идеи Блумфилда оказали огромное влияние на американскую лингвистику: она стала описательной (дескриптивной) и таксономической наукой, наподобие ботаники, геологии и астрономии9. транСфОрмациОннаЯ ПОрОждающаЯ грамматиКа Следующий период в истории зарубежного языкознания связан с именем Ноама Хомского, создавшего модель трансформационной по- рождающей (или, как принято сейчас говорить, генеративной) грам- матики. Как известно, первая версия этой грамматики, изложенная в книге Хомского «Синтаксические структуры», появилась в 1957 г. (русский перевод — 1962); впоследствии автор неоднократно вносил изменения в первоначальный вариант, так что возникали все новые ее модификации. С середины 1950-х до середины 1970-х гг. генератив- ная грамматика доминирует в зарубежном языкознании, а Хомский за- нимает ведущие позиции в американской лингвистике и когнитивной психологии. Примечательно, что Герартс не противопоставляет трансформа- ционную семантику предшествовавшей ей структурной семантике, а рассматривает их в рамках одного исторического этапа. По его мне- нию, генеративная семантика представляет собой кульминацию струк- турного подхода к лексическому значению [Geeraerts 1988a: 666–669]. В более широкой перспективе, вопрос о соотношении структурализма в языкознании и пришедшего ему на смену генеративизма остается 9 Разумеется, мы имеем в виду господствующую тенденцию, которая не исключает наличия других течений и отдельных ученых, придерживавших- ся зачастую не просто отличных, но противоположных взглядов. Достаточно вспомнить, что на этот же период (1920–1940-е гг.) приходятся исследования Э. Сепира и его ученика Б. Л. Уорфа, последовательно проводивших идеи ментализма. 22 гл а ва 1 спорным10. Под влиянием знаменитой книги о парадигмах научного знания [Кун 1975] многие зарубежные ученые уверенно говорят о генеративной парадигме, сложившейся в результате так называемой «хомскианской революции» (ср., например, [Harris 1993: 28]). Другие авторы, однако, выдвигают возражения против уместности терминов парадигма и революция — как при описании истории лингвистики во- обще (в силу известной преемственности взглядов, отсутствия резких «разрывов»), так и применительно к смене дескриптивизма генера- тивизмом (идеям Хомского находят параллели в постструктуральной концепции его учителя З. Харриса)11. Как и при рассмотрении структурного этапа в языкознании, нас интересуют прежде всего те отличительные черты генеративного направления, которые существенны с точки зрения его положения в истории лингвистики, а именно: ● Хомский провозгласил и реализовал дедуктивный принцип в опи- сании языка взамен характерного для американского дескрипти- визма индуктивного, эмпирического подхода, при котором задача лингвиста ограничивалась сбором наблюдаемых фактов, их описа- нием и классификацией. Бесперспективность индуктивного под- хода, ставшая очевидной к моменту возникновения генеративной грамматики, обусловила решение Хомского строить лингвистику «сверху вниз», как теоретическую дисциплину12. Это потребовало кардинального пересмотра взгляда на сущность языка, выдвижения новых представлений и гипотез, в том числе дихотомии языковая компетенция — употребление (англ. competence — performance); ● представление о языке как порождающем устройстве привело Хомского к созданию динамической модели языка взамен суще- ствовавших ранее статических. С установления единиц акцент был перенесен на выведение правил; 10 Об отношении Хомского к структуралистской концепции Соссюра см. [Поляков 1987: 112–135]. 11 Подробное изложение различных взглядов по этому вопросу см. в [Ку- брякова 1995]. 12 Ср.: «Американская дескриптивная лингвистика увязла в описательных процедурных манипуляциях, а Н. Хомский предложил ей заняться больши- ми, глобальными проблемами теоретической лингвистики. Он потребовал, <...> чтобы наука о языке поднялась на следующую ступень своего научного становления и превратилась из науки описательной в науку объяснительную» [Звегинцев 1978: 9–10]. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 23 ● «центр тяжести» в генеративной грамматике был смещен с опи- сания фонологии и морфологии на синтаксис. Постулировалось существование относительно небольшого числа глубинных син- таксических структур (представляющих собой некие абстрактные схемы строения предложений) и реализующих их поверхностных структур (более многочисленных и специфичных для конкретных языков), связанных между собой правилами трансформации. Та- ким образом, глубинные и поверхностные структуры соотносятся между собой как универсальный каркас «языка вообще» и детали конкретных языков [Демьянков 1995: 246]. Сделанная Хомским ставка на синтаксис и обращение к ненаблюдаемым феноменам отражали стремление изучать вопросы, касающиеся самых общих свойств языка, его усвоения, организации знания языка в голове человека, механизмов вербального поведения; ● концепция языка как системы чистых отношений сменилась взглядом на язык как на ментальный, или психический, феномен. Внимание переключилось с описания внешних проявлений языка (англ. E-language, от externalized — ‘внешний’) на изучение язы- ка «внутри человека», т. е. его языковой способности (англ. I-lan- guage, от internalized — ‘внутренний’). При этом сама модель ге- неративной грамматики мыслилась как отражение этой языковой способности; ● языкознание утратило свою былую автономность и сблизилось с когнитивной психологией, что повлекло за собой возникновение психолингвистики. Перечисленные особенности как будто подтверждают заявления Хомского о том, что его теория является антитезой американско- му структурализму. Вместе с тем у Хомского можно найти и черты, роднящие его со структуралистами (этим и объясняется отмеченное выше отсутствие единого мнения относительно того, состоялся ли в генеративной грамматике полный разрыв с предшествующей тради- цией). К таковым следует, прежде всего, отнести стремление обойти стороной проблемы значения. По едкому замечанию критика, у Хом- ского «было глубокое методологическое отвращение к значению, и его работа придала новую силу одному из ключевых элементов блум- филдовской политики в отношении значения: в формальном анализе его следует избегать» [Harris 1993: 48–49]. Действительно, в основе модели Хомского (во всех ее модификаци- ях) лежит автономный синтаксический компонент, который порождает структуры, непосредственно лишенные семантического содержания. 24 гл а ва 1 В первой версии генеративной грамматики семантический компонент как таковой вообще отсутствовал, и в результате порождались такие грамматически правильные, но бессмысленные предложения, как знаменитое «Бесцветные зеленые идеи яростно спят» (Colorless green ideas sleep furiously). Обрушившийся на Хомского поток критики при- вел к дополнению модели семантическим компонентом, который впо- следствии постоянно разрастался и усложнялся. Взаимоотношению синтаксиса и семантики в генеративной модели стали уделять все больше внимания, но суть вещей от этого не менялась: семантическое описание оставалось лишь «довеском» к основному синтаксическому построению, сохранявшему свою автономию и приоритет13. На схеме Герартса от трансформационной семантики вниз идут две стрелки, соответствующие двум линиям развития лингвистики. Одна привела к созданию в 1970-1980-е гг. различных теорий логи- ческой (формальной) семантики, другая — к возникновению когни- тивной семантики (указанный в схеме 1975 г. — это, по-видимому, «округленная» дата выхода в свет книги Миллера и Джонсона-Лэрда (см. выше)). В проекции на языкознание вообще речь идет о сосуще- ствовании на данном этапе двух противостоящих направлений: фор- мальных теорий языка и когнитивной лингвистики. Тот факт, что оба из них имеют своим предтечей Н. Хомского, лишь подтверждает не- заурядность фигуры последнего. фОрмальные теОрии ЯзыКа Формальные теории схожи с генеративной грамматикой в том, что они также представляют собой попытку описать естественный язык формализованно и реализовать соответствующую модель на ком- пьютере. При этом привлекается мощный и разнообразный матема- тический аппарат (теория конечных автоматов, теория рекурсивных состояний, теория множеств, исчисление предикатов, понятия мате- матической логики и т. д.). Формальные описания находят свое прак- тическое применение в создании автоматических систем обработки 13 По образному выражению В. А. Звегинцева, семантика «вошла в амери- канскую лингвистику не через парадную дверь, а через заднее крыльцо, сразу же попав в объятия синтаксиса» [Звегинцев 1981: 16]. Разделение понятий грамматичности (grammaticality) и осмысленности (meaningfulness), описа- ние грамматики в отрыве от значения превратилось в «бомбу замедленного действия» [Coulthard 1977: 3]. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 25 языка, организации баз данных, моделировании искусственного ин- теллекта. Отличительной чертой формальных теорий является представле- ние о том, что естественный язык в своих существенных свойствах не отличается от искусственных; отсюда — высокий уровень абстракции описания. Цель видится в создании универсальной грамматики, кото- рая охватила бы не только все естественные языки, но и искусственные языки логики. Яркий пример тому — известная грамматика Ричарда Монтегю (Montague) (подробнее см.: [Демьянков 1995: 257–262]). Применительно к естественному языку логическая семантика ис- ходит из того, что значение основано на понятиях референции и ис- тины, а истина состоит в соответствии символов (т. е. слов) объектам и ситуациям в окружающем мире. Работа соответствующих моделей обычно демонстрируется на примере ограниченного набора предло- жений определенного типа, которые переводятся в форму логическо- го исчисления и затем анализируются с точки зрения их логических свойств (следствие, противоречие, эквивалентность) и условий ис- тинности14. В этом свойстве формальных теорий проявляется их су- щественное расхождение с концепцией Хомского. Для Хомского грам- матика языка — это область психологии, а в формальных теориях она считается областью логики. КОгнитивнаЯ лингвиСтиКа Если формальные теории языка наследуют генеративной грамма- тике по линии формализации, то когнитивная лингвистика связана с ней через менталистские устремления Хомского — его неприятие би- хевиоризма, взгляд на язык как на явление психики, призыв к изуче- нию «внутреннего» языка (I-language). Утверждая союз лингвистики и психологии, Хомский подчеркивал, что языковые явления способны пролить свет на когнитивные способности человека, ср.: «...в общем довольно специальное изучение структуры языка может способство- вать пониманию человеческого разума» [Хомский 1972: 6]. Самим автором идея не была реализована, но, по остроумному замечанию Е. В. Рахилиной, «может быть, это и было то самое ружье, которое должно было однажды выстрелить» [Рахилина 1998а: 279]. 14 Что касается возможностей применения интенсиональной логики к описанию лексического значения, они, как признают сами представители формальных теорий, еще более ограниченны. 26 гл а ва 1 Постоянное усложнение алгоритма и правил порождения в гене- ративной грамматике все сильнее загоняло ее в тупик, ибо всякий раз получалось, что какие-то фрагменты естественного языка не порож- дались, зато порождалось нечто такое, чего в языке не существует, так что требовались все новые усовершенствования и так до бесконечно- сти. Кризис, в котором оказалась генеративная теория, спровоцировал однажды мысль о том, что, возможно, человек думает и говорит со- всем иначе — не алгоритмически. Когнитивная лингвистика, возникшая как альтернатива генера- тивной теории, резко размежевалась с ней по вопросам, касающимся природы и внутренней организации языка. Точка зрения генеративи- стов представлена так называемым модулярным подходом (modular approach), согласно которому каждая система человеческого поведе- ния есть автономный модуль, регулируемый своим набором принци- пов. Модули не вмешиваются в работу друг друга и взаимодействуют между собой лишь по ее окончании. Языковая способность рассма- тривается как один из таких автономных модулей. Утверждается не- зависимость знания языка от знаний о мире, языковых структур — от общей организации человеческого мозга. Применительно к процессу понимания человеком высказываний на естественном языке данный подход означает фиксированный порядок обработки информации, а именно: сначала человек анализирует собственно лингвистическую информацию и только по завершении этого процесса обращается к рассмотрению контекста, а также к массиву общих знаний. Альтернативный взгляд, которого придерживаются сторонники когнитивного направления, получил название холистического под- хода (holistic approach). Приверженцы холизма рассматривают язык не как автономную подсистему, а как способность, обусловленную общим когнитивным механизмом. Язык — открытая система, и его свойства определяются процессами концептуализации, связанными с различными областями человеческого опыта. Что касается языково- го понимания, то когнитивисты считают, что учет контекста и общих знаний происходит в мозгу человека параллельно с анализом заклю- ченной в высказывании собственно лингвистической информации и оказывает на последний непосредственное влияние15. 15 Ср., однако, скептическое отношение В. Б. Касевича к оппозиции моду- лярности и холистичности: «ответ здесь в принципе не может быть по типу да / нет, поскольку в языке, скорее всего, представлены как модулярные, так и немодулярные структуры». И далее: «чем ниже уровень языкового компо- КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 27 Полемика о модулярности распространяется также на пробле- му взаимодействия различных уровней языка в процессах анализа и синтеза языкового высказывания. С точки зрения генеративистов, эти уровни (фонология, морфология, синтаксис, семантика) представля- ют собой самостоятельные модули, последовательно участвующие в процессе обработки информации16. Сторонники когнитивного подхо- да, напротив, утверждают взаимозависимость и взаимовлияние раз- ных уровней, и их точка зрения имеет солидное эмпирическое под- крепление. Так, еще в конце 1960-х гг. в исследованиях Дж. Росса, Дж. Мак-Коли и Дж. Лакоффа (работавших тогда в русле генератив- ной семантики) было показано, что семантический и прагматический компоненты предложения могут существенно влиять на анализ его синтаксической структуры. Когнитивная лингвистика, провозгласившая неразрывное един- ство языка и ментальной организации человека, превратила замеча- ние Хомского о том, что язык может служить источником сведений о мышлении, в методологический принцип. Язык получил статус «окна» в человеческое сознание (mind) [Fauconnier 1999: 96], а язы- ковые структуры стали материалом для рассуждений о ментальных репрезентациях17 (ср. ментальные модели Ф. Джонсона-Лэрда, мен- тальные пространства Ж. Фоконье, идеализированные когнитивные модели Дж. Лакоффа, образные схемы М. Джонсона и др.). Это но- вое понимание языка, возможно, и составляет главное достижение когнитивной лингвистики на сегодняшний день [Болдырев 2002: 17], поскольку о создании полноценной теории языка, альтернативной ге- неративной грамматике, еще говорить, по-видимому, слишком рано. нента, тем выше вероятность того, что в его состав будут входить модуляр- ные структуры. Модулярность предполагает высокую степень автоматизма и небольшое число степеней свободы в функционировании соответствующего механизма» [Касевич 2013: 113]. 16 Этот принцип нашел свое отражение в многочисленных «уровневых» моделях автоматической обработки естественного языка. 17 А. Е. Кибрик писал, что теоретически возможны два пути установления отношений между языковыми и когнитивными структурами: 1) от мышления к языку и 2) от языка к мышлению. Однако на практике первый путь недо- статочно перспективен ввиду недостаточности наших знаний о механизмах мышления. Напротив, второй путь открывает возможность целенаправлен- ной реконструкции когнитивных структур по данным внешней языковой формы [Кибрик 2008: 52–53]. 28 гл а ва 1 В статье Герартса есть один существенный момент, не нашед- ший отражения в схеме. Сопоставляя два подхода к исследованию лексического значения — историко-филологический и когнитивный (на примере работы ван Гиннекена (1912) и диссертации Ив Свитсер (1984)), — автор видит примечательное сходство между ними, прояв- ляющееся в психологической направленности и интересе к механиз- мам семантического развития слов. Это позволяет мысленно наметить связь между первым и последним этапами в развитии лексической се- мантики и некоторым образом «замкнуть» схему. Подводя итог историческому обзору, нельзя не обратить внимание на постоянное расширение границ лингвистики в XX в., происходив- шее вследствие изменения представлений об объекте исследования. Описание системных свойств языка «в самом себе и для себя» смени- лось в генеративной грамматике отказом от автономности языкозна- ния, его сближением с психологией — с целью изучать язык «внутри человека». Однако идея автономности возникла вновь — на этот раз применительно к языковой способности. Хомский и его последовате- ли выдвинули взгляд на язык как на отдельный модуль человеческого знания, который можно «вычленить» и исчерпывающим образом опи- сать, не привлекая прочие знания и когнитивные системы. Этот под- ход, в свою очередь, подвергся жесткой критике со стороны осново- положников когнитивной лингвистики, провозгласившей в качестве своего фундаментального принципа связь языка с другими когнитив- ными способностями. Для них язык — уже не только когнитивная способность, но и когнитивный процесс [Кубрякова 1995: 193–194]. Изменение взглядов на природу и сущность языка явно коррелиру- ет со сменой научных парадигм: переходом от структурализма к гене- ративизму, а затем от генеративизма — к когнитивизму [Там же]. Из существенных черт последнего следует назвать, во-первых, переклю- чение интересов исследователей с объектов познания на познающего субъекта и, во-вторых, смещение внимания в сторону рассмотрения единиц, превышающих микроединицы анализа, изучавшиеся ранее [De Mey 1982: 16–17]. Проявление последних тенденций наглядно можно видеть на примере когнитивных исследований языка. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 29 КОгнитивная лингвистиКа КаК сОставная часть КОгнитивнОй науКи Возникновение когнитивной лингвистики было обусловлено не только ходом развития языкознания, но и — в более широкой пер- спективе — зарождением когнитивных исследований и становлением так называемой когнитивной науки (англ. cognitive science; в публи- кациях на русском языке встречаются также термины когнитология и когитология). Зарождение когнитивизма принято относить к 1960-м гг. и связы- вать со стремлением преодолеть бихевиоризм как методологию на- учного исследования и вернуть мысль (mind) в науки о человеке [Де- мьянков 1994: 19]. Организационное выделение Центра когнитивных исследований при Гарвардском университете в 1960 г. знаменовало кар- динальную ревизию бихевиористского подхода и расширение границ психологии. Усилиями ключевых фигур «когнитивной революции» — лингвиста Н. Хомского и психолога Дж. Миллера — была образована новая область исследований — психолингвистика, призванная изучать экспериментальным путем, как устроено знание языка (как язык «дан уму»), и проверять выдвигаемые лингвистами гипотезы. Психолинг- вистику, объединившую две дисциплины, можно рассматривать в ка- честве непосредственной предтечи когнитивной науки, продолжившей интеграцию различных областей знания [Кубрякова 1995: 188]. Пытаясь определить предмет когнитивной науки, Е. С. Кубрякова пишет, что это наука «о знании и познании, о результатах восприятия мира и предметно-познавательной деятельности людей, накопленных в виде осмысленных и приведенных в определенную систему данных, которые каким-то образом репрезентированы нашему сознанию и со- ставляют основу ментальных, или когнитивных, процессов. Большин- ством принимается определение когнитивной науки, согласно которо- му она представляет собой науку о системах репрезентации знаний и обработке информации, приходящей к человеку по разным каналам» [Кубрякова 1994: 34]. Собственно говоря, под «когнитологией» под- разумевается не столько единая наука, сколько некий их комплекс («федерация наук»), объединяемый общей междисциплинарной про- граммой изучения процессов, связанных со знанием и информацией18 [Демьянков 1994: 18; Кубрякова 1994: 35]. 18 Ср. также: «когнитивные науки движутся <...> от комплекса наук к еди- ной новой науке, которой пока нет» [Касевич 2013: 16]. 30 гл а ва 1 Какова же роль когнитивной лингвистики в этом комплексе и в чем ее специфика? По мнению Е. С. Кубряковой, лингвистика не просто является одной из наук когнитивного цикла, а входит «в число систе- мообразующих когнитивную науку дисциплин» [Кубрякова 2004: 3]. В отличие от других дисциплин (прежде всего психологии), интере- сующихся преимущественно общими вопросами строения человече- ского мозга, когнитивная лингвистика уделяет основное внимание его концептуальному содержанию. Чтó люди знают о себе и о мире, от- куда они знают то, что знают, как организовано это знание и как оно активируется (пускается в ход) — вот центральные вопросы, которые она исследует [Gibbs 1996: 29, 40]. Ответы на них должен дать анализ языковых фактов. Возможность перехода от данных языка к выводам относительно когнитивных структур и механизмов зиждется на упо- мянутом выше программном тезисе о связи языка и когниции. Когни- тивная лингвистика исходит из того, что познавательные механизмы и структуры сознания регулярно выражаются в языке. Поэтому язык признается ценным источником сведений о ментальной «инфраструк- туре» человека, средством выявления и объяснения общих аспектов когниции [Fauconnier 1999: 102]19. Когнитивисты рассматривают лингвистику в качестве науки когнитивной [Isac, Reiss 2008], а не гу- манитарной или общественной, как принято считать. с Овременный этап развития КОгнитивнОй лингвистиКи КОгнитивные лингвиСты — КтО Они? Современный этап развития западной лингвистики может быть (в несколько упрощенном виде) представлен как противостояние двух «лагерей»20 — генеративного и когнитивного21. Когнитивная линг- 19 Это утверждение имеет и оборотную, не очень приятную для професси- ональных лингвистов сторону: если структурная лингвистика изучала язык «в самом себе и для себя», то в когнитивной лингвистике языку отведена роль не более чем «поставщика» материала, а выводы из его анализа относятся к ведению уже других дисциплин. 20 И соответственно двух «концептуальных каркасов» (frameworks), в тер- минологии Карла Поппера [Поппер 1983: 558–593]. 21 Любопытно, что в США эта оппозиция проявляется и в географиче- ском плане: так, генеративная лингвистика сосредоточена преимущественно на Восточном побережье, где расположен, в частности, знаменитый Мас- КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 31 вистика, возникшая позже генеративной и подающая себя в качестве ее принципиальной альтернативы, формулирует свои постулаты по принципу «от противного»: отталкиваясь от тезисов предшественни- цы и подчеркивая их несостоятельность, ведущую к неадекватному описанию языковых фактов. В итоге получается стройный хор голо- сов, на один лад твердящих, что к языку следует подходить «не так, как в генеративизме», однако единодушие и уверенность исчезают при вопросе «а как?». Действительно, на данном этапе когнитивная лингвистика не представляет собой единого направления, объединенного общностью концепции и исследовательских подходов, — скорее наоборот. Разно- образие используемых теоретических конструктов и терминов, широ- чайший спектр попадающих в поле зрения исследователей языковых явлений, активное использование массивов знаний, относящихся к другим дисциплинам, оригинальность авторских подходов к анализу материала22 — все это затрудняет выявление сути когнитивной линг- вистики как направления. Как справедливо замечает Р. М. Фрумкина, на вопрос «что это?» ответ будет дан «кто это» [Фрумкина 1999: 86]. Однако и вопрос «кто это?» не кажется простым. Во-первых, взгля- ды и интересы ученых могут со временем меняться: конечно, сегодня никому не придет в голову отрицать принадлежность Дж. Лакоффа и Р. Лангакера23 к когнитивному направлению, однако начинали они с порождающей семантики24. С другой стороны, стоявший у истоков когнитивной лингвистики Дж. Миллер довольно быстро отошел в сачусетский технологический институт (MIT), а когнитивная лингвистика развивается в основном на Западном побережье (в Калифорнийском универ- ситете). А. Ченки называет это соответственно «восточным» и «западным» полюсами американской лингвистики [Ченки 1996: 77]. 22 По мнению В. И. Герасимова, это явление вообще достаточно типично для междисциплинарных исследований и объясняется тем, что разные под- ходы сохраняют некоторое «семейное сходство» со своими источниками — в данном случае когнитивной психологией, исследованиями в области искус- ственного интеллекта, психолингвистикой и т. д. [Герасимов 1985: 218]. Ведь когнитивное обязательство само по себе не диктует определенной исследова- тельской стратегии [Taylor 1995a: 4]. 23 Здесь и далее мы используем уже закрепившиеся в отечественной ли- тературе способы транслитерации иноязычных фамилий, при этом сознавая, что они не всегда соответствуют оригинальному произношению. 24 Подробнее об эволюции их взглядов см. [Fortis 2012a]. 32 гл а ва 1 сторону, сосредоточив свои усилия на компьютерной лексикологии (известный проект WordNet). Во-вторых, дело осложняется существенной разницей между де- кларацией собственной принадлежности к когнитивной лингвистике и фактическими исследованиями языка в духе когнитивного подхода, учитывающими данные других дисциплин (прежде всего эксперимен- тальной психологии и нейрофизиологии), что позволяет выходить на обобщения междисциплинарного характера. Так, есть много ученых, на словах примкнувших к новому модному направлению, но на деле продолжающих свои исследования во вполне традиционном духе и не желающих брать на себя «когнитивное обязательство»25 (см. выше). В то же время, можно назвать целый ряд блестящих лингвистов, на протяжении многих лет занимающихся проблемами связи языка и со- знания, языковых и понятийных структур, но не считающих нужным ассоциировать свое имя с когнитивной лингвистикой, — например, Ч. Филлмор, У. Чейф, А. Вежбицкая, Р. Джекендофф. Эта ситуация полемически заострена в статье Б. Петерса [Peeters 1998], который предлагает различать когнитивных лингвистов с ма- ленькой буквы — тех, кто действительно стремится связать лингви- стику с когнитивной психологией и нейрофизиологией, — и Когни- тивных Лингвистов с большой буквы — тех, кто только провозглашает себя таковыми. Парадокс заключается в том, что первые, действитель- но достойные называться когнитивными лингвистами, в научном со- обществе таковыми не считаются, а вторые, захватившие этот титул, нередко далеки от задач когнитологии и не чувствуют никаких обяза- тельств по отношению к этому названию. Впрочем, есть и исключе- ния: среди Когнитивных Лингвистов попадаются и настоящие когни- тивные лингвисты, например, Дж. Лакофф [Там же]. Воспользовавшись обозначениями Б. Петерса, сформулирую свою позицию. Я понимаю когнитивную лингвистику как институ- циализированное направление, члены которого недвусмысленно за- являют о своей принадлежности к нему, поэтому в настоящей книге я не стану говорить о тех когнитивных лингвистах, которые сами себя к нему не причисляют. Труды некоторых из них, кстати, неоднократно переводились на русский язык (Ч. Филлмор, У. Чейф, А. Вежбицкая, 25 Действительно, употребление термина когнитивный в зарубежных публикациях нередко сигнализирует не столько о принятии автором на себя «когнитивного обязательства», сколько о соответствующей самопрезента- ции. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 33 Р. Шенк, Т. А. ван Дейк). Не будет рассматриваться также концепция Р. Джекендоффа, во многом близкая к когнитивной лингвистике, но построенная на идеях модулярности и автономного синтаксиса26. В книге обсуждаются только исследования Когнитивных Лингвистов; из них я выбрала тех, которые являются крупнейшими фигурами дан- ного направления и, на мой взгляд, достойны считаться также и ис- тинными когнитивными лингвистами. Едва ли разумно рассматривать когнитивную лингвистику как ка- тегорию с четко очерченными границами — скорее, более уместным будет провозглашенный Э. Рош прототипический подход, предпола- гающий наличие центральных (ярко выраженных) случаев и менее типичной периферии. Если попытаться определить содержание книги в этих терминах, то следует сказать, что ее основу составляют концеп- ции центральных представителей когнитивной лингвистики, к како- вым я причисляю Дж. Лакоффа, Р. Лангакера, Ж. Фоконье и Л. Талми. Естественно, при этом в поле зрения попадают и другие авторы — предшественники, ученики, критики и т. д., — занимающие более периферийное положение в рассматриваемом направлении или вовсе к нему не принадлежащие. В том числе привлекаются релевантные исследования отечественных лингвистов. Оригинальность концепций упомянутых выше четырех авторов, каждая из которых основывается на особых понятиях, описывается при помощи специальных, нередко присущих только ей терминов, исследует собственный предмет, затрудняет их сопоставление, тем более что сами представители когнитивной лингвистики обычно не стремятся к сравнительному анализу теорий. Поэтому изложение строится в большей степени по авторам, чем по темам. В книге не обсуждается целый ряд направлений в исследовани- ях языка, обнаруживающих близость к когнитивной лингвистике, но сложившихся и развивающихся независимо, а именно: усвоение языка (родного и иностранного), распознавание и синтез речи, мен- тальный лексикон, моделирование умозаключений, построение ког- нитивных моделей автоматической обработки языка, нейронные сети, 26 Обсуждению непростых отношений между концептуальной семанти- кой Джекендоффа и постулатами когнитивной лингвистики посвящены, в частности, статьи [Deane 1996; Goldberg 1996; Jackendoff 1996]. См. также сравнение концепций Лакоффа, Лангакера и Джекендоффа в [Ченки 1996], где автор, комментируя позицию Джекендоффа, небеспристрастно замечает: «...одной ногой он уже находится на почве когнитивного подхода, а другой — погряз в традицию порождающего синтаксиса» [Там же: 77]. 34 гл а ва 1 когнитивные исследования дискурса и др. Некоторые из них традици- онно включаются в психолингвистику27, другие тяготеют к теории ис- кусственного интеллекта, третьи — к дискурсивным исследованиям и т. д. фУндаментальные ПринциПы КОгнитивнОй лингвиСтиКи Как отмечалось выше, когнитивная лингвистика достаточно раз- нородна, что затрудняет выделение особенностей, единых для всех соответствующих концепций. Скорее можно говорить о некоторых основополагающих принципах, которые неоднократно заявлялись и обсуждались в трудах классиков данного направления. Эти принци- пы носят достаточно общий характер, будучи обусловлены идеями когнитивизма и/или характерными («парадигмальными» [Кубрякова 1995: 206]) чертами современной лингвистики. Перечислим главные из них. 1) Когнитивная лингвистика основывается на холистическом под- ходе к интерпретации языковой способности и процессов восприятия и порождения текста человеком — в противовес отстаиваемому гене- ративистами модулярному подходу (см. выше). 2) Языковая способность считается проявлением общих когни- тивных механизмов, следовательно, через посредство языка можно изучать человека — его мышление, память, познавательные процессы и т. д. Лингвистический анализ не ограничивается описанием язы- кового поведения, но распространяется и на соответствующие мен- тальные состояния и процессы. Его цель — создание единой модели, объясняющей, как устроено языковое знание человека и как он его использует в процессах порождения и восприятия речи. 3) Провозглашается органическая связь языкового знания с психи- ческой организацией человека, что отрицает возможность алгоритми- ческого подхода к описанию языка (через набор элементов и правила их сочетания друг с другом). В связи с этим высказываются предложе- ния в пользу сближения лингвистики с биологией [Langacker 1988a: 4]28 — в противовес практиковавшемуся в структурализме и генера- тивной грамматике союзу с логикой и математикой. 27 Об отношениях между психолингвистикой и когнитивной лингвисти- кой см. [Паршин 1996; Фрумкина 1999]. 28 В настоящий момент уже укоренился термин биолингвистика [Jenkins 2000; 2004; Givón 2002]. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 35 4) Антропоцентрический принцип как отличительная черта совре- менного языкознания (и шире — «очеловечивание» науки в целом, обретение ею «антропного» характера [Караулов 1987: 19]) в когни- тивной лингвистике естественно вытекает из постулата о связи языка с когницией, сознанием, психикой человека. «Антропоцентрическое по своей природе» [Телия 1988: 173] сознание человека отражается в языке, следовательно, язык также антропоцентричен, т. е. ориентиро- ван на человека, «смотрит» на мир с точки зрения человека [Рахилина 2000: 338]29. В когнитивной лингвистике считается, что антропоцен- тричность буквально пронизывает язык, проявляясь в широком спек- тре языковых структур. 5) Подчеркивается центральная роль физического опыта взаимодей- ствия человека с окружающим миром в организации его понятийной системы. Рационализму формальных теорий, основанных на дуали- стической концепции Декарта (ср. картезианская лингвистика Хом- ского), противопоставляется эмпиризм как метод познания. В связи с этим выдвигается тезис о том, что мышление «воплощено» (embodied) [Johnson 1987; 1992; Lakoff 1987; Lakoff, Johnson 1999], т. е. неразрыв- но связано с телом человека, его анатомическими и физиологическими особенностями, перцептивным и моторным опытом30. Подтверждение тому когнитивисты находят в языке, в частности при исследовании ме- ханизмов образности. Именно «воплощенностью» мышления, по их мнению, объясняются неудачи, связанные с моделированием искус- ственного интеллекта и автоматической обработкой языка. 6) Формулируется требование субъективизации лингвистических исследований — в противовес стремлению генеративистов к «объ- ективному» описанию языка, основанному на языковой компетенции некоего «усредненного» говорящего, функционирующего в «ней- тральной» среде. На практике лозунг субъективизации прежде все- го означает, что адекватный анализ значения языкового выражения невозможен без привлечения экстралингвистической информации, включающей в идеале широкий круг сведений об участниках комму- 29 Ср. также: «...язык создан по мерке человека, и этот масштаб запечатлен в самой организации языка; в соответствии с ним язык и должен изучаться» [Степанов 1974: 15]. 30 Ср. утверждение В. Н. Топорова о том, что представления о внешнем мире, Вселенной и пространстве оказываются мотивированными физиологи- ческим аспектом человеческой жизни, конкретно — телом как «малым ми- ром» [Топоров 1983: 245]. 36 гл а ва 1 никации (социальные характеристики, психологические особенно- сти, коммуникативные цели, фоновые знания, прошлый опыт и пр.) и ситуации общения (место, время и обстановка, тип речевого события, статусно-ролевые характеристики участников, уровень официально- сти и т. д.). Вся эта информация образует контекст, и чем он обшир- нее, тем достовернее интерпретация текста31. Другой аспект субъективизации связан с особым вниманием к тому, как говорящий понимает и «представляет» ситуацию32 (ср. аспекты образности у Лангакера, схематические системы Талми, ментальные модели Джонсона-Лэрда). Если генеративная грамматика исходит из того, что языковые выражения отражают положение дел в мире (или в одном из возможных миров), то для когнитивных лингвистов эта связь между языком и действительностью (реальной или вымышленной) всегда опосредована интерпретирующей деятельностью человека. 7) Функционализм (еще одна отличительная черта современно- го языкознания), несомненно, присущ когнитивной лингвистике33, поскольку сфера ее интересов охватывает различные аспекты, свя- занные с использованием языка, — восприятие и порождение речи, интерпретация, запоминание и хранение информации. Когнитивная лингвистика изучает не языковую компетенцию, а употребление язы- ка, язык в действии. 8) Основной предмет когнитивной лингвистики составляет языко- вое значение, так как именно оно является связующим звеном между языком и когницией34. Поэтому словосочетания когнитивная семан- тика и когнитивная лингвистика нередко употребляются синонимич- но (хотя и не всегда, ср. [Evans, Green 2006: 50]).. В соответствии с когнитивным обязательством (см. выше), к семантическим исследова- 31 В своей рецензии на книгу Лакоффа «Женщины, огонь и опасные вещи» Лангакер писал: «...мы с ним разделяем мечту (быстро становящуюся дей- ствительностью) о необъективистской лингвистике, которая отражала бы все богатство нашей умственной жизни и заслуживала бы ярлыка «когнитивная» не по декрету, а ввиду ее естественности и психологического правдоподо- бия» (цит. по: [Ченки 1996: 74]). 32 В отечественных публикациях это явление получило название «вариа- тивной интерпретации действительности» [Баранов, Паршин 1986]. 33 О взаимоотношениях между формальной, функциональной и когнитив- ной лингвистикой см. [Langacker 1999]. 34 Ср.: «...если речь идет о каких-то общих с внеязыковыми правилах или хотя бы об общих принципах, на которые эти правила опираются, то это должны быть семантические правила» [Рахилина 1998а: 281]. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 37 ниям предъявляется требование психологической адекватности. Ши- рокое освещение получают проблемы лексической семантики (меха- низмы семантической деривации, структура значений многозначного слова, образные средства языка), что в целом не типично для западной (в особенности американской) лингвистики35. 9) Экспланаторность, или установка на объяснение языковых фак- тов, резко контрастирует с позицией дескриптивистов о том, что дело лингвиста — констатировать то, что есть, а объяснять — не его зада- ча36. Когнитивисты стремятся предложить интерпретацию как можно большему числу языковых форм, так как убеждены, что они (языковые формы) мотивированы тем, как человек понимает окружающий мир37. 10) Показ несостоятельности установленных в период структура- лизма границ (между языком и когницией, семантикой и психологией, знанием языка и знаниями о мире, словарной и энциклопедической информацией, семантикой и прагматикой, полисемией и омонимией и др.) сопровождается их разрушением. Когнитивная лингвистика провозглашает максимальную открытость, готовность инкорпориро- вать сведения из различных областей знания. Перечисленные принципы, как кажется, достаточно полно очерчива- ют теоретический базис когнитивной лингвистики. Их согласованность и взаимосвязанность (отражение которых неизбежно затруднено при линейном порядке перечисления) обеспечивают внутреннее единство данного направления. Обращает на себя внимание острая полемичность утверждений, направленная на решительное отмежевание от структура- лизма и генеративизма, разрыв с предшествующей традицией. Что касается методов исследования, на первых порах в когнитив- ной лингвистике преимущественно практиковалась интроспекция, 35 В этом отношении весьма показательным было удивление известного американского лингвиста У. Вайнрайха перед самим фактом существования в советском языкознании такой дисциплины, как лексикология, и масшта- бом соответствующих исследований — по его свидетельству, в западно- европейской и американской лингвистике такой раздел отсутствует [Weinre- ich 1980: 315]. 36 Ср. замечание А. Е. Кибрика о том, что на смену КАК-лингвистике должна прийти ЗАЧЕМ/ПОЧЕМУ-лингвистика, «в основе которой будет лежать примат объяснения» [Кибрик 2005: 103]. Объяснительная линг- вистическая теория позволяет подняться с уровня регистрации языковых фактов на уровень из предсказания [Кибрик 2008: 76]. 37 Презумпция когнитивной мотивированности языковой формы противо- положна постулату Соссюра о произвольности языкового знака [Там же: 53]. 38 гл а ва 1 иногда привлекались данные опроса испытуемых. В этом не было ни- чего радикально нового, так как интроспекция традиционно призна- валась и признается (хотя и негласно) в качестве допустимого мето- дологического приема в семасиологических исследованиях [Geeraerts 1988a: 668] (исключение составляли некоторые радикальные струк- туралистские течения38), а статистический опрос информантов был заимствован из экспериментальной психологии. Это объясняет кате- горичность заявления о том, что «разработанные подходы и результа- ты обогащают языкознание, но никак не создают ни нового объекта (точнее, предмета) исследования, ни даже нового метода» [Касевич 1998: 20]. На отсутствие у когнитивной лингвистики собственных ис- следовательских методов обращал внимание и П. Б. Паршин [Паршин 1996: 30–31], делая, впрочем, единственное исключение для анализа метафор в варианте, предложенном Лакоффом и Джонсоном [Lakoff, Johnson 1980]. Иной точки зрения придерживалась Е. С. Кубрякова, которая, отмечая сосредоточенность когнитивной лингвистики на но- вых проблемах, новых областях анализа и новых «реальностях язы- ка», утверждала, что собственный метод у данного направления есть и заключается он в постоянном соотнесении языковых данных с дру- гими опытными сенсомоторными данными [Кубрякова 1999: 5]. В последние 10–15 лет ситуация существенно изменилась. В це- лом, можно констатировать, что многочисленные упреки в отсутствии методологической базы и, как следствие, необоснованности теорети- ческих построений вызвали стремление разработать строгие процеду- ры объективации и верификации знания. В современной когнитивной лингвистике все чаще можно наблюдать использование эмпирических методов (подробнее см. ниже). Отдельно следует сказать о методе семантического картирования, который имеет близкое отношение к когнитивной лингвистике, так как сосредоточен на выявлении межъязыковых сходств и различий в 38 Так, дескриптивисты считали интроспекцию ненаучным методом и из- бегали ею пользоваться. Одним из первых американских лингвистов, высту- пивших с критикой этой позиции, был У. Чейф, ср.: «Если понятия находятся в нашем сознании, то именно там их и следует искать, но поступать таким образом означало бы навлечь на себя анафему со стороны бихевиористски настроенных исследователей недавнего прошлого» [Чейф 1975: 93]. По мне- нию С. Д. Кацнельсона, однако, «высказывания в защиту интроспекции опре- деляются скорее общими антиструктуралистическими настроениями Чейфа, чем применяемыми им на деле методами исследования» [Кацнельсон 1975: 412]. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 39 области семантики (подробнее см., напр. [Татевосов 2004]). В струк- турном плане семантическая карта представляет собой дискретную модель в виде графа, в узлах которого – единицы содержания (значе- ния, функции), а на дугах – связи между ними. Граф отражает единую концептуальную структуру с общим набором параметров, которые могут быть выражены в различных языках (существование единой структуры является презумпцией соответствующих исследований). На эту основу накладываются конкретные параметры, присущие тому или иному языку и являющиеся фактически выборкой из множества общих параметров. Полученные семантические карты являются удоб- ным средством межъязыковых сопоставлений. Первоначально по- добная визуализация применялась преимущественно в области грам- матических значений: как для синхронических сравнений, так и для выявления общих направлений исторических изменений, в том числе путей грамматикализации. Вскоре метод стал популярен и получил широкое распространение в семантических исследованиях вообще, включая лексическую типологию, грамматику конструкций, модели- рование полисемии. н Овые гОризОнты Громко заявив о себе как о новом, самостоятельном направлении в 1990-е гг., в двадцать первом столетии когнитивная лингвистика продолжает активное движение вперед, все прочнее закрепляясь в институциональном контексте различных стран и регионов. Наряду с прежними зарекомендовавшими себя специализированными изда- ниями появляются новые; отметим, в частности, журналы «Cognitive Linguistic Studies» и «Constructions and Frames», а также серии моно- графий «Advances in Cognitive Linguistics», «Applications of Cognitive Linguistics», «Human Cognitive Processing». В России была основана Российская ассоциация лингвистов-когнитологов, стали выходить в свет журнал «Вопросы когнитивной лингвистики» и научная серия «Когнитивные исследования языка». Главной тенденцией последних 10–15 лет можно считать стрем- ление встроиться в существующую научную парадигму: на смену желанию выделиться, привлечь внимание приходит поиск точек со- прикосновения и взаимовыгодного сотрудничества с другими обла- стями лингвистических исследований. Особенно заметно сближение когнитивной лингвистики с функциональной и обращение к соци- альным, коммуникативным и прагматическим аспектам языка [Fortis 40 гл а ва 1 2012b: 11–12]. Основные направления развития когнитивной линг- вистики (ср. [Kristiansen et al. 2006; Evans, Pourcel 2009; Žic Fuchs, Raffaelli, Brdar 2012]) включают теперь как традиционные сферы ис- следования — концептуальную метафору, метонимию, блендинг, во- площенность мышления, лексическую полисемию, — так и новые, знаменующие расширение границ, обращение к новым предметам и использование иных методов, нежели традиционная интроспекция. Другой заметной чертой является смещение внимания от постро- ения теорий к практическим исследованиям: возникло даже особое направление — прикладная когнитивная лингвистика [Pütz, Niemeier, Dirven 2001], а в 2006 г. был дан старт новой серии монографий «Applications of Cognitive Linguistics». Сдвиг в сторону прикладных работ проявляется в частности в том, что существенно возросло число авторов, относящих себя к когнитивной лингвистике, подавляющее большинство публикаций последних лет представляют собой кол- лективные монографии, а наиболее распространенным жанром стали исследования отдельных случаев (case studies). По-видимому, время фундаментальных построений сменилось временем их верификации и корректировки на широком эмпирическом материале. Из новых тео- рий, возникших в последние годы, можно вспомнить разве что тео- рию дискурсивного пространства (discourse space theory) П. Чилто- на [Chilton 2014] и теорию метафорического воздействия (metaphor power theory) К. де Ландсхер (см., напр. [De Landtsheer 2010]); по- следняя, впрочем, непосредственно связана с традициями анализа концептуальных метафор и политического дискурса и развивает их не столько в теоретическом, сколько в методологическом отношении. Поскольку в западной традиции прикладная лингвистика охватыва- ет преимущественно сферы преподавания и усвоения языка (родного или иностранного), речь идет, в частности, о новых подходах, которые когнитивная лингвистика может предложить для решения педагогиче- ских задач. Число публикаций по этой тематике неуклонно растет, от- ражая как популярность обеих областей по отдельности, так и стрем- ление к их сближению, ср., напр. [Pütz, Niemeier, Dirven 2001; Achard, Niemeier 2004; De Knop, De Rycker 2008; Littlemore, Juchem-Grund- mann 2010; De Knop, Boers, De Rycker 2010; Tyler 2012; Masuda, Arnett, Labarca 2015]. Среди прочих прикладных направлений, пытающихся применять достижения когнитивной лингвистики, упомянем перево- доведение [Deckert 2013; Rojo, Ibarretxe-Antuñano 2013] и исследова- ния би- и мультилингвизма [Reif, Robinson 2016; Schwieter 2016]. КО г н и т и в н а Я л и н г в и С т и Ка Ка К н аУ Ч н О е н аП р а вл е н и е 41 Свидетельством тяготения когнитивной лингвистики к прикладным областям является и наметившееся в последние годы взаимодействие двух влиятельных подходов в области гуманитарных наук — когнитив- ного и критического. Речь идет об использовании понятийного аппарата когнитивной лингвистики (концептуальной метафоры, бленда, фрейма и пр.) для целей критического анализа дискурса, направленного на вы- явление неравенства и дискриминации тех или иных социальных групп посредством языкового употребления, ср. [Hart 2010; Hart, Lukeš 2010]. Еще одно проявление указанной тенденции — поворот когнитив- ной лингвистики к эмпирическим методам исследованиякак ответ на упреки в недостаточной строгости, звучавшие в адрес ранних ког- нитивных исследований языка. Исходная установка на отказ от ис- кусственно построенных примеров и примат использования языка довольно быстро пришла в противоречие с интроспекцией как един- ственным способом проверки выдвигаемых гипотез. Современная когнитивная лингвистика характеризуется стремлением обеспечить эмпирически выверенный методологический фундамент за счет вне- дрения количественных методов исследования и использования воз- можностей корпусной лингвистики [Gries, Stefanowitsch 2006; Glynn, Fischer 2010; Gries 2017]. Вклад последней особенно заметен в грам- матике конструкций, где подавляющее большинство работ (если не все) используют корпусные данные. Наконец, нельзя не заметить стремление многих ученых перео- смыслять содержание уже сложившихся областей знания под новым углом зрения. Так на стыке когнитивной лингвистики и литературо- ведения возникают когнитивная стилистика [Semino, Culpeper 2002; Stukker, Spooren, Steen 2016], когнитивная поэтика [Stockwell 2002; Brône, Vandaele 2009; Harrison et al. 2014], когнитивные исследования нарратива [Schneider, Hartner 2012; Dancygier 2015] и даже выходит в свет общий учебник по когнитивному литературоведению [Zunshine 2015]. На глазах обретает реальность предсказанная Е. С. Кубряковой (см., напр. [Кубрякова 2000: 8]) когнитивно-дискурсивная парадигма, предполагающая применение когнитивных теорий к широкому спек- тру текстов — устных, письменных, электронных, мультимодальных [Dancygier, Sanders, Vandelanotte 2012; Cienki 2017]. В продолжение начинаний Фоконье и Тернера (см. ниже) происходит взаимодействие когнитивной лингвистики с мультимодальными исследованиями, где в качестве материала исследования выступают образцы невербальной или смешанной коммуникации в виде рисунков, карикатур, комиксов и пр. [Pinar Sanz 2015; Szawerna 2017]. 42 гл а ва 1 В сфере языкознания усилиями Д. Герартса и коллег формируется когнитивная социолингвистика, рассматривающая проблемы межъ- языковой и внутриязыковой вариативности в когнитологическом аспекте, прежде всего с точки зрения теории прототипов [Kristiansen, Dirven 2008; Geeraerts, Kristiansen, Peirsman 2010; Pütz, Robinson, Reif 2014]. Провозглашается когнитивная этнолингвистика [Bartmínski 2012; Kuzniak, Libura, Szawerna 2014] — впрочем, остается не вполне ясным, какие вопросы относятся к ее ведению и чем она отличает- ся от традиционной этнолингвистики. Под влиянием исследований И. Свитсер (см. ниже) продолжается осмысление семантических из- менений в свете когнитивных теорий языка и намечаются контуры исторической когнитивной лингвистики [Winters, Tissari, Allan 2010]. Уместность рассмотрения вариативности и языковых изменений с по- зиций когнитивной лингвистики обосновывается ссылкой на то, что когнитивная лингвистика позиционирует себя как подход, основан- ный на употреблении языка (ср. также [Coussé, von Mengden 2014]). Когнитивные исследования в области лексической семантики способ- ствуют становлению когнитивной лексикографии, в рамках которой исследователи пытаются усовершенствовать структуру словарной статьи толкового словаря за счет усиления антропоцентрического компонента [Ostermann 2015]. Восполняя известную ограниченность, присущую начальному этапу становления когнитивной лингвистики, ее понятийный аппарат применяется теперь не только при анализе ин- доевропейских языков [Casad, Palmer 2003; Thiering 2014]. В целом, трудно представить себе такую область языкознания, где невозможно было бы получить свежий взгляд и интересные результаты благодаря новой, когнитивной, перспективе. На фоне этого разнообразия возникает закономерный вопрос: со- хранится ли когнитивная лингвистика как самостоятельное направле- ние или растворится в других областях, обогатив их новыми идеями и подходами (ср. [Brdar, Gries, Žic Fuchs 2011])? Учитывая ее изначаль- ную внутреннюю неоднородность, уверенно ответить на этот вопрос едва ли возможно. С одной стороны, фундаментальные принципы, разделяемые всеми приверженцами когнитивной лингвистики (см. выше), служат ее консолидации, с другой — растущая интеграция с широким кругом научных областей способствуют расщеплению един- ства, причем вектор противопоставления, возможно, вскоре будет на- правлен уже не вовне, как на начальном этапе, а вовнутрь, от одного кружка исследователей к другому. гл а ва 2 КОгнитивные иССледОваниЯ метафОры 1. т е О р и я КО н ц е п туа л ь н О й метафОры п Онятие КОнцептуальнОй метафОры Теория концептуальной метафоры принадлежит к наиболее из- вестным достижениям когнитивной лингвистики. Ее основы изло- жены в книге лингвиста-теоретика, профессора Калифорнийского университета (Беркли) Джорджа Лакоффа и философа Марка Джон- сона (Стэнфордский университет) «Метафоры, которыми мы живем» (1980) — мировом научном бестселлере, лишь четверть века спустя переведенном на русский язык [Лакофф, Джонсон 2004]. С годами интерес к книге не ослабевает. Предложенная Лакоффом и Джонсоном новая трактовка понятия метафоры и оригинальный ме- тод анализа раздвинули привычные горизонты рассмотрения этого яв- ления и привлекли внимание многочисленных исследователей в раз- личных странах. Мощный резонанс, вызванный их теорией, привел к стремительному росту числа публикаций, посвященных метафорам в самых разных областях человеческой деятельности. Новизна подхода Лакоффа и Джонсона заключается прежде все- го в переосмыслении понятия метафоры, обычно рассматривавшейся либо как фигура речи (в риторике со времен античности), либо как способ семантического развития слова (в диахронической семанти- ке), либо как один из типов переносных значений (в синхронической лексикологии и лексикографии). Для Лакоффа и Джонсона метафо- ра — это метафорическое понятие, или концептуальная метафора. Это не только и не столько образное средство языка, сколько феномен мышления и культуры. Метафоры как языковые выражения возмож- ны именно благодаря тому, утверждают авторы, что они заложены в 44 гл а ва 2 понятийной системе человека. Иными словами, метафорично прежде всего мышление, а языковые метафоры являются не более чем внеш- ней манифестацией этого феномена1. Анализ концептуальных метафор строится в соответствии с общим методологическим принципом когнитивной лингвистики: по фактам языка делать выводы о структурах сознания. Метафорические выра- жения признаются важным инструментом исследования понятийной системы человека. Регулярность использования определенных об- разов применительно к описанию того или иного явления, с точки зрения Лакоффа и Джонсона, позволяет сделать вывод о наличии в сознании носителей языка соответствующей концептуальной метафо- ры, ср.: «Так как метафорические выражения в языке системно со- отнесены с метафорическими концептами, мы можем использовать метафорические выражения для изучения природы метафорических концептов и для понимания метафорической природы человеческой деятельности» [Лакофф, Джонсон 2004: 28]. Для иллюстрации об- ратимся к рассмотрению языковых выражений, касающихся ведения спора2: Он нападал на каждое слабое место в моих доводах; Его заме- чания били точно в цель; Он не смог отстоять свои убеждения; Он защищался изо всех сил, но я разгромил его аргументацию; Он стал мишенью для нападок со всех сторон; и т. д. Вообще говоря, спор не равнозначен войне; вербальная деятель- ность и вооруженный конфликт — это разные вещи. Но, как свиде- тельствуют приведенные выше примеры, для нас достаточно привыч- но обсуждать спор в терминах боевых действий. Значит, утверждают авторы, именно таково наше представление о споре. Поэтому мы и 1 Справедливости ради следует заметить, что схожие мысли неоднократ- но высказывались и до выхода в свет книги Лакоффа и Джонсона. Показа- тельны, например, следующие высказывания: «Метафорична сама мысль, она развивается через сравнение и отсюда возникают метафоры в языке» [Ри- чардс 1950/1990: 47]; «Метафора не только средство выражения, метафора еще и важное орудие мышления» [Ортега-и-Гассет 1966/1990: 71]. См. также статью [Fortis 2012a: 129], где упоминаются некоторые другие философы, а также приводятся ссылки на работы, в которых эта тема подробно исследу- ется. 2 Здесь и далее в качестве иллюстраций используются переведенные на русский язык оригинальные примеры Лакоффа и Джонсона (если соответ- ствующая концептуальная метафора при переводе не утрачивается), а также дополнительные примеры из русского языка. s}vkz…iƒnxxkvspk}kxsn„zn‚ovs}jnxinko„kzn yk’vkƒtƒ… i}n‚nƒon{~}oivtsiio„kzsokkv}nvov}t‹Œiƒk{zs†kƒ}ko „zixiƒsnƒk„„kxnxvspsp„zkvi}xipssvsptnƒnlk„k†iiii К 45 КООг гнни итти иввн ныые е и иССС Слл ед ед О О ва ва н нииЯ ме Я м та ет аф фООрры ы †sŒiŒsnƒo}kiok{ov}nxx…nzs†zs{sv…}snƒovzsvnlii}…{izs nƒxs„zs}jnxinsvspi„k{n‡‚snƒijivnz„iƒ„kzs‡nxiniv ‚ ведем ведем себя себя вв ситуации ситуации спора спора соответствующим соответствующим образом: образом: восприни- восприни wjn‚k}svnjuxk}xsnƒok†xsxiiotŒnov}tnvpkxn„vtsjuxs~ маем оппонента как противника, атакуем его позиции маем оппонента как противника, атакуем его позиции и защищаем и защищаем свои свои собственные, собственные, разрабатываем ƒnvsrkzswy•^–œ•Š•¥”‰ разрабатываем стратегии, стратегии, выбираем выбираем направление направление атаки, атаки, побеждаем побеждаем или или терпим терпим поражение поражение и wtvuƒnvsrkz…„k‘spkrrtiŽ‡kxokxt†spj‹msnvo~}„k т. д. и т. д.3 Следовательно, Следовательно, вв нашем нашем сознании сознании существует существует концептуальная концептуальная метафора xiƒsxiii„nzn‡i}sxiiotŒxkovik‚xklk}i‚smnzn†otŒxkovu метафора СПОРСПОР — — ЭТО ЭТО ВОЙНА ВОЙНА .. 4 ‚ztlklk}i‚s}„kojn‚t‹Œi„t{jipsi~’viUotŒxkoviZ„k Суть Суть метафоры, метафоры, по по Лакоффу Лакоффу и и Джонсону, Джонсону, заключается jtmijixs†}sxi~ad`ei fal^yhfkD@FC465@>2:?iad`ei vf`hjзаключается вв понима- понима нии нии и переживании сущности одного вида через сущность и переживании сущности одного вида через E2C86E5@>2:?}ztoopi„nzn}k‚svsp‡n}ovznms‹vo~vnzƒix… сущность другого другого вида; вида; вв последующих последующих публикациях публикациях эти эти «сущности» «сущности» получили q^h^eakint^hiie`ufpf`hlhint^hiokkv}nvov}nxxk Šzsooƒs получили назва- назва ния ния сфера-источник сфера-источник (source ( domain)) и и сфера-мишень сфера-мишень (target ( domain). ). vzi}snƒkƒ „ziƒnzn Š•¥”‰ ~}j~nvo~ ornzkq iovkmxipkƒ В В рассматриваемом рассматриваемом примере примере ВОЙНА ВОЙНА является является сферой-источником, сферой-источником, аа swy•^ornzkq ƒinxu‹ |kxn„vtsjuxs~ƒnvsrkzs„zn‚ СПОР СПОР — — сферой-мишенью. сферой-мишенью. Концептуальная Концептуальная метафора метафора предполагает предполагает „kjslsnv kvk{zs‡nxin ornz… iovkmxips отображение xs ornzt ƒinxu отображение сферы-источника сферы-источника на на сферу-мишень сферу-мишень (рис. (рис. 2). 2). zio ɋɉɈɊ ȼɈɃɇȺ ɫɮɟɪɚ-ɦɢɲɟɧɶ ɫɮɟɪɚ-ɢɫɬɨɱɧɢɤ Рис. Ɋɢɫ 2. Механизм Ɇɟɯɚɧɢɡɦ концептуальной метафоры ɤɨɧɰɟɩɬɭɚɥɶɧɨɣ ɦɟɬɚɮɨɪɵ (на (на примере примере СПОР СПОР ɧɚ ɩɪɢɦɟɪɟ ɋɉɈɊ — — ЭТО ЭТО ВОЙНА). ВОЙНА) ɗɌɈ ȼɈɃɇȺ сохраня Предполагается, что при этой проекции в сфере-мишени сохраня- yzn‚„kjslsnvo~mvk„zi’vkq„zknpii}ornzn ƒinxiok ется «когнитивная топология» сферы-источника, т. е. она наследует от zsx~nvo~Upklxivi}xs~vk„kjkli~Zornz… iovkmxips šx…ƒi элемен сферы-источника структурный каркас в виде набора основных элемен- тов ии отношений отношениймежду междуними ними.5Поясним . Пояснимсказанное нана сказанное примере другой примере ojk}sƒikxsxsojn‚tnvkvornz… iovkmxipsovztpvtzx…qpszpso дру- концептуальной метафоры: гой концептуальной ЖИЗНЬ метафоры: — ЭТО ЖИЗНЬ ПУТЕШЕСТВИЕ. — ЭТО ПУТЕШЕСТВИЕ. Škvxs„ziƒnzpsp„invko„kzns}vkztmn{xklk„kok{i~„kszltƒnxvsii ‰ ‰ š}ixUw„kz^’vks^ejsiik{Œinƒnvk‚…to„nxkq{kzu{…„zijk‡iƒ… vsp‡n}o„kzn Šk}o~pkq{kzu{nkmnxunxxkq~}j~nvo~ixiisvi}s Šo„kzn}s‡ xkpvk†s‚snvvnƒtpsppkxpznvxkkxsk„zn‚nj~nvo~ ”t‡xktƒnjk„k}novi„kjn 3 Вот, например, Вот, например, каккак пишет пишет оо споре споре автор автор учебного учебного пособия пособия по по аргумен аргумен- ƒipt„ko}knƒtonxszi‹ npkƒnx‚tnvo~‚sjnnxn^s^e^hnljanshialxpilj Žs‡n тации: «Спор — это борьба, и общие методы успешной борьбы тации: «Спор — это борьба, и общие методы успешной борьбы приложимы приложимы ^s^e^hxjtmn}novio„kƒkŒu‹hialxp_`hfn Šƒnovkvklkmvk{…kv}nmsvuxs}k† также вв споре. также споре. Во Во всякой всякой борьбе борьбе очень очень ценной ценной является является инициатива. инициатива. В zs‡nxi~„zkvi}xipsxs‚k†sovs}ivunlkti~f~iljanikv}nmsvuxs}…‚}ilsnƒ…n В споре споре важно, кто задает тему, как конкретно она определяется. Нужно важно, кто задает тему, как конкретно она определяется. Нужно умело по „zkvi}xnlk}k†zs‡nxi~Zptzoi}ƒkq ^z { 5š}ix 6 умело по- вести вести полемику полемику по по своему своему сценарию. сценарию. Рекомендуется, Рекомендуется, далее, далее, не не обороняться, обороняться, ›‚noui‚sjnnpkxn„vtsjux…nƒnvsrkz…}okkv}nvov}iiokzilixsjuxkqxkvs наступать. Даже аа наступать. оборону лучше Даже оборону inqk{k†xsms‹vo~„zk„iox…ƒi{tp}sƒi лучше вести вести сс помощью наступления. Вместо помощью наступления. Вместо того, того, чтобы чтобы отвечать отвечать нана возражения возражения противника, противника, надо надо заставить его защи- заставить его защи- щаться щаться и и отвечать отвечать нана выдвигаемые выдвигаемые против против него него возражения» возражения» [Ивин [Ивин 1997: 1997: 317] 317] (курсив (курсив мой. мой. —— Т.Т. С.). С.). 4 Здесь Здесь ии далее далее концептуальные концептуальные метафоры, метафоры, вв соответствии соответствии сс оригиналь- оригиналь ной ной нотацией, нотацией, обозначаются обозначаются прописными прописными буквами. буквами. 5 Этот тезис Этот тезис получил получил название гипотезы инвариантности название гипотезы инвариантности [Lakoff [Lakoff 1990]. 1990]. 46 гл а ва 2 Сфера-источник Сфера-мишень путешественник человек (ср. жизненный путь, идти по жизни) место назначения цель жизни маршрут способ достижения цели препятствия на жизненные трудности пути проводники советчики, друзья пройденный путь крупные события в жизни — вехи жизненного пути измеряется вехами развилка момент выбора взятая в дорогу данные от рожденья таланты и доставшиеся по на- провизия следству материальные ресурсы Функцию концептуальных метафор Лакофф и Джонсон видят в том, чтобы сложные и отвлеченные области человеческого опыта представлять через более простые и конкретные6. Метафора — это единственный способ осмысления абстрактных сущностей7. Следо- вательно, анализ несвободной сочетаемости абстрактного имени по- зволяет восстановить те знания и представления, которые в данной культуре связаны с обозначаемой им сущностью. Концептуальные метафоры обычно не осознаются носителями языка в силу привычности соответствующих представлений, их проч- ной закрепленности в сознании человека. Поэтому в том, что касается языкового материала (отправной точки анализа), Лакофф и Джонсон отдают предпочтение тому, что принято называть «стертыми», или «мертвыми», метафорами, — а не «живым», образность которых от- четливо ощущается носителями. Именно узуальные метафоры по- зволяют выявить конвенциональные способы осмысления действи- 6 Данная формулировка, по мнению некоторых лингвистов, излишне упрощает положение и легко может быть опровергнута противоречащими примерами (см., напр. [Баранов 2003а]). 7 На способность метафоры служить способом «формирования недостаю- щих языку значений» [Арутюнова 1978: 336] обратили внимание еще антич- ные мыслители — Квинтилиан, Деметрий, Цицерон и др. [Античные теории 1936: 218–220]. Образность в этом случае является обязательным, вынуж- денным спутником номинации; это метафора «по необходимости» [Чернейко 1997: 241]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 47 тельности, в то время как окказиональные характерны скорее для ин- дивидуального сознания и/или нестандартной ситуации8. Концептуальные метафоры культурно обусловлены, и, как замеча- ют Лакофф и Джонсон, можно вообразить такое общество, в котором спор уподоблялся бы не боевым действиям, а, например, танцу. В та- кой культуре люди иначе воспринимали бы спор, по-другому вели бы его и говорили о нем; для нас же их действия никак не ассоциирова- лись бы со спором. Метафоры СПОР — ЭТО ВОЙНА и ЖИЗНЬ — ЭТО ПУТЕШЕ- СТВИЕ принадлежат к наиболее сложному и интересному, с точки зрения авторов, типу метафор — так называемым структурным ме- тафорам. Помимо них выделяются еще ориентационные и онтоло- гические метафоры. типы КОнцептуальных метафОр ОриентациОнные метафОры Ориентационные метафоры — это метафоры, в основе которых ле- жат пространственные оппозиции типа «верх — низ», «внутри — сна- ружи», «передняя сторона — задняя сторона», «глубокий — мелкий», «центр — периферия». Для подробного рассмотрения авторами вы- браны те из них, которые опираются на противопоставление «верх — низ». Вот некоторые из таких метафор: СЧАСТЬЕ — ЭТО ВЕРХ, ПЕЧАЛЬ — НИЗ. Ср: поднять настроение кому-л., быть на вершине блаженства, быть на седьмом небе от счастья, воспарить / пасть духом, выше нос! БОЛЬШЕ НАПРАВЛЕНО ВВЕРХ, МЕНЬШЕ — ВНИЗ9. Ср.: доходы выросли, повысились / упали, снизились, экономиче- ский рост / спад, возрастание напряженности, упадок деловой ак- тивности. 8 Ср. разграничение языковой и художественной метафор в [Скляревская 1993]. 9 Примечательно, что в русском языке можно наблюдать и другие мета- форы, а именно: БОЛЬШЕ НАПРАВЛЕНО ВШИРЬ (море людей, лес рук) и даже БОЛЬШЕ НАПРАВЛЕНО ВНИЗ (бездна дел, пропасть народу) [Хён, Рахилина 2005]. 48 гл а ва 2 ХОРОШЕЕ НАПРАВЛЕНО ВВЕРХ, ПЛОХОЕ — ВНИЗ10. Ср.: превозносить / унизить, возвышенные / низменные чувства, человек высоких моральных качеств, низкий человек (поступок), па- дение нравов, падшая женщина, опустившийся человек. Лакофф и Джонсон подчеркивают, что метафорические ориента- ции не произвольны, а обусловлены нашим физическим и социаль- ным опытом взаимодействия с окружающим миром. Поэтому они снабжают каждую метафору комментарием, объясняющим, почему, например, представления о счастье связаны с понятием верха, а о не- счастье, печали, грусти — наоборот, с низом. Впрочем, как отмечают сами авторы, эти объяснения не претендуют на абсолютную точность, а скорее носят характер правдоподобных догадок. Так, первая из приведенных выше метафор, по их мнению, мотиви- рована позой человека: будучи в подавленном состоянии, он склоняет го- лову и опускает плечи, а чувствуя себя счастливым, распрямляет спину, отводит назад плечи, поднимает голову. Вторая метафора поясняется сле- дующим образом: «Если вы добавляете некоторое количество субстан- ции или физических объектов во вместилище или в кучу, уровень содер- жимого вместилища растет, а куча увеличивается»11 [Лакофф, Джонсон 2004: 39]. Наконец, последняя метафора рассматривается как обобщение других, более частных: здоровье, счастье, жизнь и власть ориентированы вверх, а это и есть слагаемые «хорошего» в жизни человека. Подобная согласованность ориентационных метафор между собой обеспечивает их внешнюю системность. Имеет место и внутренняя системность: каждая ориентационная метафора представляет собой согласованную систему понятий, а не набор частных случаев. Так, по мнению авторов, все примеры с лексикой, обозначающей положение наверху или движение наверх, выражают позитивную оценку объекта или явления. И наоборот: положение внизу и движение вниз всегда ассоциируются с чем-то негативным. 10 Думается, что и здесь все не столь однозначно. Если ухудшается ситуа- ция с обеспечением населения продовольствием/лекарствами, это означает, что продовольствия/лекарств становится меньше и метафора «соблюдается», но если ухудшается ситуация с распространением наркотиков, эпидемии, преступностью, это значит ровно обратное — наркоманов, эпидемических заболеваний, преступлений становится больше и, следовательно, метафора «не работает», точнее, «работает наоборот». 11 Есть основания усматривать здесь не метафору, а метонимию, ср. [Ело- ева, Перехвальская, Саусверде 2014: 86]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 49 Опыт взаимодействия человека с миром предоставляет ему множе- ство различных оснований для пространственных метафор, и то, ка- кие из них выбираются и становятся базовыми, варьирует от культуры к культуре. Лакофф и Джонсон предполагают, что фундаментальные оппозиции типа «верх — низ», «центр — периферия», «внутри — сна- ружи» едины для всех культур, а вариативность связана с тем, какой из них отдается приоритет. На Западе основной является оппозиция «верх — низ», но в мире существуют культуры, придающие большее значение категориям баланса и близости к центру. Ориентационные метафоры, закрепленные в той или иной куль- туре, находятся в тесной связи с ее основными ценностями. Другое дело, что различные субкультуры в рамках одной культуры и разные люди могут по-разному определять, что есть счастье, добродетель и пр., «что такое хорошо, а что такое плохо». Но системы групповых и индивидуальных ценностей все равно согласуются с основными ори- ентационными метафорами культуры. ОнтОлОгиЧеСКие метафОры Использование категорий пространственной ориентации для осмысления окружающего мира столь широко задействуется чело- веком в повседневной жизни, что он обычно не отдает себе в этом отчета. Столь же естественным ему кажется интерпретировать свой опыт в терминах физических предметов и веществ — вычленять его части (как если бы они были дискретными объектами), группировать их, количественно оценивать и т. д. В теории Лакоффа и Джонсона эти операции описываются через так называемые онтологические ме- тафоры. Онтологические метафоры многообразны. Наиболее общей явля- ется метафора сущности (entity), позволяющая осмыслять абстракт- ное через конкретное. Вслед за авторами, поясним это на примере метафоры ИНФЛЯЦИЯ — ЭТО СУЩНОСТЬ: Инфляция снижает наш уровень жизни; Если инфляция возрас- тет, мы не выживем; В этом году инфляция выше, чем в прошлом; Мы достигли рекордного уровня инфляции; С инфляцией нужно бо- роться; Инфляция наносит серьезный ущерб экономике. Интерпретация инфляции в терминах отдельной физической сущ- ности позволяет осуществлять референцию к ней, количественно 50 гл а ва 2 определять, видеть в ней причину чего-л., принимать решения отно- сительно дальнейших действий и т. д. — в целом, делает инфляцию как будто более осязаемой и, как результат, создает впечатление, что человек может разобраться в этом явлении и взять его под контроль. Нам кажется естественным обращаться с абстрактными понятия- ми так же, как с конкретными: мы говорим, что у кого-то нет / мало / много шансов или возможностей, есть / нет талант или ум, силь- ная / слабая воля или здоровье, жесткий / мягкий характер и т. д. по аналогии с утверждениями о наличии / отсутствии автомобиля, изо- билии / нехватке денег, сильном / слабом ветре, жесткой / мягкой кровати и пр. Схожесть утверждений создает иллюзию их равной объективности и верифицируемости (или фальсифицируемости). Другая вездесущая онтологическая метафора — это метафора кон- тейнера, или вместилища (container), предполагающая проведение границ в континууме нашего опыта и осмысление его через простран- ственные категории. По мнению авторов, способ восприятия окру- жающего мира человеком определяется его опытом обращения с дис- кретными материальными объектами и в частности его восприятием себя, своего тела. Человек — существо, отграниченное от остального мира кожей. Он — вместилище (container), и потому ему свойственно воспринимать прочие сущности как вместилища с внутренней частью и наружной поверхностью12. Человек проецирует собственную ориентацию «внутри — снару- жи» на окружающий мир. Он разбивает булыжник, чтобы посмотреть, что там внутри. Он воспринимает поляну в лесу как ограниченное пространство, так что можно находиться либо на поляне, либо вне ее — в лесу, хотя на самом деле между стеной леса и свободным от деревьев участком отчетливая граница обычно отсутствует, а имеется некоторая промежуточная полоса, где деревья постепенно сходят на нет. Поле зрения также осмысляется как вместилище, ср.: В поле зрения появляется корабль; Я держу его в поле зрения; В поле зрения ничего нет. 12 Ср.: «С одной стороны, человек — это часть мира, это man in space; с другой стороны, занимая определенный объем, тело формирует space in man, которое “заполнено” или “заполняется” самыми разными сущностями — начи- ная от реальных органов и субстанций и кончая его мыслями и чувствами, со- стояниями и ощущениями, способностями и знаниями» [Кубрякова 1999: 8]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 51 Метафора вместилища широко используется человеком для пони- мания событий, действий, занятий, состояний, ср.: Участвовать в соревновании; выбыть из соревнований; погру- жаться в размышления; пребывать в недоумении; прийти в ужас; впасть в депрессию / кому; выйти из ступора; прийти в сознание; быть в опасности / вне опасности; быть в ссоре с кем-л.; жить в роскоши; находиться на грани разорения / вымирания; вырваться из нищеты. К классу онтологических метафор принадлежит и хорошо извест- ная метафора персонификации, или олицетворения, позволяющая осмыслять неживые предметы и отвлеченные понятия в терминах че- ловеческих поступков, качеств, целей, ср.: Чувство долга не позволило ему уйти; Его религия запрещает ему пить французские вина; Этот факт противоречит теории; Жизнь обманула меня; Инфляция съедает наши доходы. На самом деле, персонификация представляет собой общую кате- горию, охватывающую широкий круг более специальных метафор, каждая из которых «высвечивает» какое-то отдельное свойство чело- века. Так, в выражении Инфляция съедает наши доходы воплощена не общая идея ИНФЛЯЦИЯ — ЭТО ЧЕЛОВЕК, а более конкретная метафора ИНФЛЯЦИЯ — ЭТО ПРОТИВНИК. Последняя не только определяет специфическое осмысление этого явления (инфляция мо- жет нас атаковать, причинять страдания, нанести ущерб и даже уни- чтожить), но и диктует соответствующее отношение. Под влиянием этой метафоры правительство может предпринять соответствующие меры борьбы с инфляцией. Очеловечивание инфляции делает ее бо- лее понятной для большинства людей, не способных разобраться в сложном комплексе экономических и политических факторов, приво- дящих к снижению уровня жизни. СтрУКтУрные метафОры Метафоры, основанные на простых физических понятиях (типа верх — низ, сущность, вместилище), составляют основу понятийной системы человека: без них он не смог бы функционировать в окружа- ющем мире. Однако сами по себе ориентационные и онтологические метафоры не очень богаты, в том смысле что не много говорят нам о 52 гл а ва 2 соответствующей сфере-мишени. Структурные метафоры позволяют гораздо глубже проникнуть в суть за счет использования более част- ных и подробно проработанных понятий. Выше речь уже шла о таких структурных метафорах, как СПОР — ЭТО ВОЙНА и ЖИЗНЬ — ЭТО ПУТЕШЕСТВИЕ. Помимо них, в книге Лакоффа и Джонсона приводится целый ряд других структур- ных метафор. В совокупности они позволяют сделать следующие на- блюдения. Во-первых, необходимым условием для утверждения о существо- вании той или иной структурной метафоры является ее регулярность, подтвержденная некоторым числом соответствующих метафориче- ских выражений (этот критерий действует в отношении всех концеп- туальных метафор, однако наиболее актуален именно для структурно- го типа). Это число не уточняется, однако очевидно, что чем больше корпус примеров, тем более обоснован вывод о наличии метафориче- ского отображения13. Во-вторых, одно и то же понятие может осмысляться посредством разных структурных метафор, т. е. одной сфере-мишени может со- ответствовать несколько сфер-источников. Так, в выражениях тра- тить / терять / экономить / рассчитывать время; выделить время на поездку; Достаточно ли у тебя времени? Много ли времени у тебя осталось? Стоит ли это Вашего времени? можно видеть одновре- менно проявление нескольких метафор, а именно: ВРЕМЯ — ЭТО ДЕНЬГИ14, ВРЕМЯ — ЭТО ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕСУРС (служащий для достижения наших целей), ВРЕМЯ — ЭТО ЦЕННОСТЬ (кото- рую можно сохранить или утратить). Эти способы концептуализации времени образуют согласованную систему метафорических понятий: 13 Этот принцип не всегда соблюдается многочисленными энтузиастами, которые под влиянием книги Лакоффа и Джонсона стали выявлять концеп- туальные метафоры в различных языках и помещать их списки в интернете. Случается, что вывод о наличии той или иной концептуальной метафоры де- лается на основании единичных примеров. 14 Как указывают авторы, осмысление времени в терминах денег букваль- но пронизывает жизнь современного человека: достаточно упомянуть такие устоявшиеся практики, как поминутная / посекундная тарификация телефон- ных переговоров, почасовая оплата труда, суточные тарифы за пользование гостиницей, годовой бюджет, проценты по займам и т. д. Однако такое вос- приятие времени относительно ново и существует не во всех культурах [Ла- кофф, Джонсон 2004: 29–30]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 53 в нашем обществе деньги являются ограниченным ресурсом, а огра- ниченный ресурс представляет собой ценность. Однако различные способы осмысления одного и того же понятия не всегда бывают согласованы, ср.: ИДЕИ — ЭТО ПИЩА, ИДЕИ — ЭТО РАСТЕНИЯ, ИДЕИ — ЭТО ИЗДЕЛИЯ и т. д.; ЛЮБОВЬ — ЭТО ФИЗИЧЕСКАЯ СИЛА, ЛЮБОВЬ — ЭТО СУМАСШЕСТВИЕ, ЛЮ- БОВЬ — ЭТО КОЛДОВСТВО, ЛЮБОВЬ — ЭТО ВОЙНА и др. [Ла- кофф, Джонсон 2004: 75–82]. Разные метафоры выделяют разные сто- роны одного и того же явления, и говорящий / пишущий всякий раз выбирает между ними, руководствуясь текущими коммуникативными целями15. Такое положение вещей провоцирует сомнения и споры. Иссле- дователей смущает, например, что выявленные образы понятия лю- бовь «относятся к чересчур разным областям природы и деятельности человека» и «не складываются ни в какую единую картину» [Апре- сян, Апресян 1993: 33]. Схожее замечание звучит в словах В. Г. Гака, адресованных авторам словаря политических метафор периода пере- стройки, ср.: «Например, перестройка сравнивается с растением и са- молетом <...>. Что общего может быть у этих понятий?» [Гак 1993: 140]16. Напротив, Анна Зализняк не видит в подобной ситуации ниче- го предосудительного, ср.: «Тот факт, что на основании сочетаемости некоторого слова абстрактной семантики ему оказывается сопостав- лен целый ряд совершенно различных и несводимых воедино образов, ни в коей мере не опровергает реальности существования каждого из них — как и не компрометирует соответствующего метода анализа» [Зализняк 2013: 54–55]. В свете вышесказанного, языковедам может быть интересно вспомнить, какие метафоры языка использовались в различных линг- вистических теориях17. Как известно, приверженцы биологической 15 Или своими идеологическими воззрениями, системой ценностей, ср. метафоры глобализации [Скребцова 2003]. 16 Показательны в этом отношении также многочисленные исследования, посвященные русскому концепту судьба (см., напр. [Wierzbicka 1990; Поня- тие судьбы... 1994; Чернейко, Долинский 1996; Гак 1998: 44–61; Арутюнова 1999: 624–631]). 17 Что касается наивных представлений о языке и речи, то в их основе лежат преимущественно метонимические переносы от частей тела (см., напр. [Radden]), хотя, по свидетельству Л. Гуссенса, могут задействоваться и ме- тафоры, а также своеобразные гибриды метафоры с метонимией (которые автор называет «метафтонией») [Goossens 1990]. 54 гл а ва 2 концепции языка уподобляли его живому и развивающемуся организ- му (отсюда живые и мертвые языки), компаративисты использовали метафоры родства (языковые семьи, родственные языки), структур- ное языкознание ввело метафору уровневой структуры, генератив- ная лингвистика — метафору языка как порождающего устройства. Смена научной парадигмы всегда сопровождается сменой ключевой метафоры, вводящей новую область уподоблений, новую аналогию [Арутюнова 1990: 15]. Однако выдвижение на передний план нового представления о языке не исключало прежние метафоры, что мож- но расценивать как свидетельство внутреннего богатства концепта «язык» и многообразия исследовательских подходов к нему18. Как отмечают Лакофф и Джонсон, в понятийной системе человека могут сосуществовать даже противоположные друг другу метафоры; впрочем, похоже, что эта ситуация ограничивается тем единственным случаем, который ими и рассматривается. Речь идет о понятии «вре- мя», которое может осмысляться как объект, движущийся по направ- лению к неподвижному человеку (ср. Придет время, когда...; С на- ступающим Новым годом!; Время летит быстро), либо, наоборот, как неподвижная дорога, по которой в направлении будущего движет- ся сам человек (ср. Мы приближаемся к концу года; Мы вступаем в новый период; на предстоящей неделе)19. Любопытно, что противо- речие в метафорической организации времени обычно не осознается20 [Лакофф, Джонсон 2004: 68–73]. 18 О различных взглядах на язык в истории науки см. также [Ромашко 1991]. 19 Об этих двух противоположных представлениях времени в европей- ских языках упоминал еще Б. Л. Уорф [Whorf 1956: 57]. 20 Существуют и другие способы концептуализации движения времени: так, время может двигаться по направлению ко времени (Время приближа- ется к полуночи) [Radden 1996]. Возможно и одновременное движение вре- мени и человека (идти в ногу со временем, опередил свое время) [Булыгина, Шмелёв 1997: 378]. В отечественном языкознании вопрос о разных спосо- бах осмысления этого понятия обсуждается уже давно и плодотворно — см., напр. [Гачев 1992: 32–35; Яковлева 1994: 82–195; Булыгина, Шмелёв 1997: 375–379; Логический анализ языка 1997; Степанов 2001: 248–268]. Представ- ляют интерес современные межкультурные исследования концептуализации времени в терминах пространства [Filipović, Jaszczolt 2012; Moore 2014]. Вместе с тем ряд авторов указывает на то, что это не единственный способ осмысления времени [Evans 2013; Lewandowska-Tomaszczyk 2016]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 55 С другой стороны, между «левой» и «правой» частями метафоры возможно и обратное соотношение: одна и та же сфера-источник мо- жет служить для структурирования нескольких сфер-мишеней. На- пример, понятие путешествия может использоваться для осмысления не только жизни (см. выше), но и любви [Там же: 72], а также других видов человеческой деятельности — споров, переговоров, критики и т. д. [Апресян, Апресян 1993]. Важной особенностью структурных метафор является то, что они обеспечивают лишь частичное структурирование сферы-мишени по- средством сферы-источника21. (Если бы оно было глобальным, то один концепт полностью совпадал бы с другим, а не просто пони- мался в его терминах.) Например, в реальной жизни время — это не деньги, потому что, в отличие от денег, вернуть потраченное время не- возможно. Невозможно отдать человеку обратно время, которое он на Вас потратил; можно в ответ потратить на него столько же времени, но это не будет то же время. И не существует банков времени. Таким образом, каждая метафора неизбежно подчеркивает, или «высвечивает», одни стороны того или иного понятия, а другие затем- няет. Так, метафора СПОР — ЭТО ВОЙНА акцентирует «военный», состязательный аспект спора, но игнорирует другие моменты, связан- ные с коммуникативным взаимодействием, и, как результат, может препятствовать его конструктивности. Более сложный случай затемнения определенных аспектов поня- тия, по мнению Лакоффа и Джонсона, представляет собой так назы- ваемая «метафора канала связи» (CONDUIT METAPHOR), впервые описанная М. Редди. Эта метафора служит для структурирования на- ших представлений о языке и коммуникации: ИДЕИ (ЗНАЧЕНИЯ) — ЭТО ОБЪЕКТЫ ЯЗЫКОВЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ — ЭТО ВМЕСТИЛИЩА КОММУНИКАЦИЯ — ЭТО ПОСЛАНИЕ Говорящий вкладывает то, что он хочет сказать (объекты), в слова (вместилища) и отправляет их (в послании) слушателю, который как бы вынимает значения из слов22, ср.: 21 Соответственно, Лакофф и Джонсон говорят об используемой и неис- пользуемой частях метафоры [Лакофф, Джонсон 2004: 89]. 22 Данная формулировка воплощает суть кодовой модели коммуникации, которая, как принято считать, не способна адекватно отражать процесс обще- 56 гл а ва 2 Трудно донести до него эти идеи; Я подал тебе эту идею; Ваше мнение дошло до нас; Ваши слова кажутся пустыми; Предложение лишено смысла; Он извлек из моих слов совсем не тот смысл, кото- рый я в них вкладывал. Подобные выражения кажутся столь привычными, что стоящая за ними метафора редко осознается. Кажется естественным считать, что слова и предложения как языковые выражения содержат в себе, т. е. имеют, значение, которое можно вычленить и проанализировать. Од- нако, как справедливо замечает А. Вежбицкая, утверждение о том, что слово (предложение) имеет значение заключает в себе метафору и тем самым существенным образом отличается от буквального утверждения о том, что кто-то имеет машину или дом23 [Wierzbicka 1992: 147]. Так как метафоричность подобных выражений обычно не осо- знается, не возникает подозрений, что они затемняют какие-то су- щественные стороны коммуникативного процесса. Между тем, как утверждают Лакофф и Джонсон, это именно так. Формулировка слово (предложение) имеет значение предполагает, что значения существу- ют сами по себе, независимо от использующих их людей и экстра- лингвистического контекста, а это идет вразрез с постулатами когни- тивной лингвистики (см. гл. 1). Позиция когнитивистов по вопросу об отношении между значением и контекстом отчетливо сформулирова- на Лакоффом в его более поздней книге: «Значение — не вещь. Зна- чение — это то, что значимо для нас. Ничто само по себе не обладает значением» [Lakoff 1987: 292]. В подтверждение мысли о ситуативной обусловленности значения Лакофф и Джонсон приводят в пример предложение Please sit in the apple-juice seat (букв. Пожалуйста, садитесь на место яблочного сока), которое вне контекста лишено смысла, в силу того что выра- жение место яблочного сока нельзя считать общепринятым способом указания на объект. Однако в ситуации, когда оставшийся на ночь ния (см., напр. [Макаров 2003: 33–35]). 23 Схожие суждения находим в монографии Ф. Палмера, опубликованной в Великобритании за несколько лет до выхода в свет статьи М. Редди и книги Лакоффа и Джонсона. Комментируя неудачи, связанные с попыткой опреде- лить, что такое значение, Палмер видит их причину в той же формулировке слово (предложение) имеет значение. По его словам, человека вводит в за- блуждение конструкция с глаголом иметь и существительным (значение): она подталкивает к буквальной интерпретации и побуждает выяснять, что же собой представляет значение [Palmer 1976/1982: 25]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 57 гость спускается к завтраку и видит стол, накрытый так, что напротив трех мест стоит апельсиновый сок, а напротив четвертого — яблоч- ный, референция данного выражения проясняется и делает высказы- вание осмысленным [Лакофф, Джонсон 2004: 33]. Заметим, что на опасность буквального истолкования метафориче- ских выражений неоднократно указывалось в связи с распростране- нием так называемой «компьютерной метафоры». Несмотря на разде- ляемое подавляющим большинством мнение о том, что человеческий мозг нельзя уподоблять компьютеру, остаются в ходу выражения типа человек обрабатывает информацию, искусственный интеллект, ког- нитивные процессы описываются через операции, алгоритмы, а фор- маты, выработанные для представления знаний в ЭВМ (сети, фреймы, схемы и пр.), применяются в отношении структур человеческого моз- га. Компьютерные аналогии создают иллюзию, что человек мыслит по законам формальной логики. Акцент смещается от значения к ин- формации, компьютерная метафора осознается все слабее, усилива- ются механистические представления о мышлении [МакКормак 1990; Фрумкина 1995; Вежбицкая 1999: 6–7]. Онтологизация компьютерной метафоры подтверждает еще одну су- щественную сторону метафор, на которую впервые обратили внимание Лакофф и Джонсон. Речь идет о креативной силе метафор — их способ- ности не только интерпретировать окружающий мир, но и творить но- вую реальность. Авторы повествуют о реальном случае, который про- изошел с одним иранским студентом Калифорнийского университета в Беркли. На семинаре по теории концептуальной метафоры он услышал выражение the solution of my problems. Не будучи носителем английско- го языка, он не знал, что solution в данном контексте означает ‘решение (проблем)’, однако ему было известно другое значение этого слова — ‘растворение’. Поэтому он воспринял данное выражение фигурально: представил себе котел с дымящейся жидкостью, в которой варятся про- блемы, при этом некоторые из них растворяются, другие выпадают в осадок, на них воздействуют катализаторами и т. д. Поделившись с то- варищами своей интерпретацией, студент был весьма разочарован, что в их сознании такая «химическая» метафора отсутствует. По словам Лакоффа и Джонсона, эта метафора предлагает нео- бычный, но по-своему глубокий подход к тому, что есть проблема и как к ней следует относиться. В западной культуре закреплено пред- ставление о проблемах как загадках или ребусах (PROBLEMS ARE PUZZLES), которые достаточно один раз правильно решить, и тогда они исчезают из нашей жизни. Однако наш жизненный опыт гово- 58 гл а ва 2 рит, что так бывает не всегда: проблемы, казалось бы, уже решенные, возникают вновь. В этом отношении «химическая метафора» (хотя и обязана своим появлением недоразумению) предлагает, возможно, более адекватное осмысление проблем и отношение к ним. Согласно «химической» метафоре, проблемы составляют неотъемлемую часть естественного устройства мира и не могут исчезнуть из жизни чело- века раз и навсегда — в лучшем случае можно найти «катализатор», который временно «растворит» какую-то из них, зато переведет в «осадок» другую и т. д. [Лакофф, Джонсон 2004: 173–175]. Об ОднОм удивительнОм сОвпадении Совпадения случаются. Первая публикация статьи В. А. Успенско- го под скромным заглавием «О вещных коннотациях абстрактных су- ществительных» состоялась в 1979 г. [Успенский 1979]24. Учитывая, что Лакофф и Джонсон, по их словам, начали работу над теорией кон- цептуальной метафоры также в 1979 г. и книга «Метафоры, которыми мы живем» — их первая публикация на эту тему, подозрения в том, что Успенский мог быть знаком с их концепцией, следует исключить. Статья Успенского примечательна тем, что содержание его иссле- дования и применяемая им методика поразительным образом схожи с тем, как Лакофф и Джонсон выявляют и анализируют концептуаль- ные метафоры. Успенский, правда, не употребляет термин метафора, а говорит о «вещных коннотациях» абстрактных существительных, реализующихся в их несвободной сочетаемости. По существу же, он анализирует стандартные метафорические контексты абстрактных имен, стремясь выявить соответствующие образные ассоциации. Из- ложение строится в соответствии со следующей логикой: что может человек (например, иностранец, изучающий русский язык) заключить относительно значения неизвестного ему абстрактного существи- тельного, опираясь исключительно на контексты, в которых оно упо- требляется? Продемонстрируем ход рассуждений автора на примере отрывков, посвященных словам страх, горе и радость. «Рассмотрим слово страх. Страх нападает на человека, охваты- вает его, душит, парализует; однако человек может бороться со 24 В 1997 г. она в неизмененном виде вошла в 35-й выпуск журнала «Се- миотика и информатика», собравший под одной обложкой лучшие публика- ции за все прошедшие годы. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 59 страхом и даже победить его. Таким образом, страх можно мыслить в виде некоего враждебного существа, подобного гигантскому члени- стоногому или спруту, снабженному жалом с парализующим веще- ством. <...> Горе — это тяжелая жидкость. В самом деле, это жидкость, по- скольку горе можно пить: ср. испить горя, хлебнуть горя. Она тяже- лая, поскольку обрушивается на человека, давит на него; человек по- давлен, придавлен горем и, наконец, не вынеся этой тяжести, может быть убит горем. Возможно, горе — как жидкость — заполняет не- который бассейн, на дне которого находится человек: ведь чем горе больше, тем оно глубже, тем тяжелее и с тем большей силой давит на человека. Человек пребывает погруженным в горе, так что горе на- ходится вне человека, окружая его. Напротив, радость — внутри человека. Это легкая светлая жид- кость. Иногда она тихо разливается в человеке, а иногда бурлит, играет, искрится, переполняет человека, переплескивается через край. По-видимому, она легче воздуха: человек от радости испытыва- ет легкость, идет, не чуя земли под ногами, парит и, наконец, улетает на седьмое небо» (курсив оригинала). Как принято выражаться, данный текст говорит сам за себя. В тер- минах теории Лакоффа и Джонсона и пользуясь их нотацией, можно было бы сформулировать концептуальные метафоры СТРАХ — ЭТО ВРАЖДЕБНОЕ СУЩЕСТВО, ГОРЕ — ЭТО ТЯЖЕЛАЯ ЖИДКОСТЬ и РАДОСТЬ — ЭТО ЛЕГКАЯ ЖИДКОСТЬ25. Однако автор описыва- ет результаты своего исследования, разумеется, иным языком. На ма- териале четырех слов — авторитет, страх, горе, радость, — Успен- ский приходит к выводу, что отвлеченное существительное может иметь такую лексическую сочетаемость, как если бы оно обозначало некоторый материальный предмет (который и образует его матери- альную, или вещную, коннотацию). Поэтому человек, незнакомый со значением такого слова, может воспринять его как конкретное суще- ствительное. В заключение автор выдвигает гипотезу, что это явление носит достаточно распространенный характер. 25 Ср. замечание Н. Д. Арутюновой о том, что эмоции и эмоциональные состояния обычно уподобляются жидкости [Арутюнова 1999: 389–392]. 60 гл а ва 2 п Оследующее развитие теОрии КОнцептуальнОй метафОры Популярность, которую когнитивная теория метафоры снискала себе сразу после выхода в свет книги «Метафоры, которыми мы жи- вем», с годами не уменьшается. Благодаря усилиям своих многочис- ленных приверженцев она непрестанно развивается и обогащается новыми идеями, результатами, применяется ко все более разнообраз- ному материалу. Количество публикаций, посвященных концептуаль- ным метафорам в различных языках и культурах, просто необозримо. Многие заголовки строятся на принципе интертекстуальности, так или иначе обыгрывая название книги Лакоффа и Джонсона (см. [Бу- даев, Чудинов 2006б]). Теория метафоры развивается как вглубь, так и вширь. Проис- ходит переосмысление некоторых ее философских предпосылок, в частности акцента на теле человека как базовой сфере-источнике. Вы- двигается тезис, что ситуационные, дискурсивные и концептуально- когнитивные аспекты также могут служить контекстами, порож- дающими метафору: воплощенность — лишь один из способов, при помощи которых когниция закреплена в опыте [Kövecses 2015]. Анализ того, как метафоры функционируют в дискурсе, вскрывает несостоятельность некоторых исходных положений теории, их расхо- ждение с эмпирическими данными [Musolff, Zinken 2015]. Заметное внимание уделяется методологическим вопросам сбора материала и его достоверности [Csatár 2014], которые в книге Лакоффа и Джонсо- на вообще не поднимались. Излюбленная тема когнитивной лингвистики — баланс между универсальностью и вариативностью — реализуется в сравнительном анализе метафор в разных языках, тем самым внося вклад в исследова- ния межкультурной коммуникации [Musolff, MacArthur, Pagani 2014]. Весьма важным в этой связи представляется зафиксировать метафоры в малых, исчезающих языках [Idström, Piirainen 2012]. Утверждает- ся, что вариативность метафор может быть обнаружена даже внутри одного языка — в разных регионах, этнических и социальных груп- пах [Kövecses 2005]. Это имеет непосредственное отношение к такой дочерней области, как когнитивная социолингвистика. Очевидный интерес для изучения когнитивных механизмов порож- дения и понимания языка представляют случаи гибридизации мета- фор [Gibbs 2016], которые могут быть описаны, в частности, в рамках теории концептуальной интеграции Фоконье и Тернера. Вообще, со- КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 61 временная лингвистическая литература, посвященная метафорам, де- монстрирует широкое взаимодействие различных теорий и подходов к анализу этого феномена [Steen 2007; Sullivan 2013]. Можно заметить, например, растущий интерес специалистов в области компьютерной обработки естественного языка к автоматическому распознаванию и анализу метафорических выражений на основе специально разрабо- танного инструментария — размеченных корпусов текстов. Примене- ние методов корпусной лингвистики к анализу метафоры описано в частности в [Deignan 2005; Mischler 2013]. Под влиянием явных успехов когнитивной лингвистики в изуче- нии метафоры научное сообщество обратилось к исследованию дру- гого вида проекций между понятийными областями — концептуаль- ной метонимии26 [Kövecses, Radden 1998; Panther, Thornburg 2003; Bierwiaczonek 2013; Denroche 2014]. В известной статье З. Кёвечеша и Г. Раддена были выдвинуты общие когнитивные и коммуникатив- ные принципы, обусловливающие направления метонимических переносов. Принципы сформулированы в форме предпочтений типа HUMAN OVER NON-HUMAN, CONCRETE OVER ABSTRACT, INTERACTIONAL OVER NON-INTERACTIONAL, FUNCTIONAL OVER NON-FUNCTIONAL и др. [Kövecses, Radden 1998]. В после- дующих работах продолжают разрабатываться аспекты, связанные с психологической, физиологической, а также культурной обусловлен- ностью концептуальной метонимии, что отражает общую установку на экспланаторность, присущую когнитивной лингвистике в целом. Помимо этого, поднимаются и другие вопросы теоретического поряд- ка, такие как: какие типы смысловых связей охватываются данным понятием?; является ли метонимия отношением между понятийными областями или отдельными сущностями?; служит ли она исключи- тельно целям референции27?; является ли она по своей сути отображе- нием?; можно ли рассматривать ее как прототипически организован- ную категорию?; следует ли стремиться к строгому разграничению метонимии и метафоры? и пр. [Peirsman, Geeraerts 2006; Barnden 2010; Benczes, Barcelona, Ruiz de Mendoza 2011]. Все больше исследований посвящено сопоставительному анализу механизмов метафорического и метонимического переносов и их вза- 26 Впрочем, начало этому также было положено в рассматриваемой книге Лакоффа и Джонсона. 27 О многофункциональности метонимии см. содержательную статью [Рябцева 2005]. 62 гл а ва 2 имодействию: из заметных публикаций отметим [Dirven, Pörings 2002; Barcelona 2003; Panther, Thornburg, Barcelona 2009; Handl, Schmid 2011; Díaz-Vera 2014]. Основываясь на эмпирических данных психолинг- вистики и нейронауки, исследователи пытаются разобраться, каким образом люди понимают фигуральные выражения в дискурсе [Gibbs, Colston 2012]. Высказывается предположение о концептуальной обу- словленности метонимических переносов метафорическими (ср., на- пример, статьи А. Барселона и Г. Раддена в коллективной монографии [Barcelona 2003]), а также о первичности метонимии по сравнению с метафорой в онтогенезе и филогенезе, причем последнее позволяет говорить о преметафорической стадии развития языка [Елоева, Пере- хвальская, Саусверде 2014]. Ввиду огромного числа разнообразных реакций на книгу Лакоффа и Джонсона, хочется подчеркнуть, что в нашем изложении мы указа- ли лишь наиболее известные и интересные публикации и ни в коей мере не претендуем на всеобъемлющий обзор. Справедливости ради следует также сказать, что в последние годы возникла альтернативная теория метафоры — Deliberate Metaphor Theory (что можно, вероятно, перевести как «теория намеренной, или осознанной, метафоры»), ко- торая возрождает риторически-ориентированный подход к изучению этого феномена. Эта теория акцентирует связь метафоры с коммуни- кацией (а не с мышлением) и сосредоточена на анализе метафор, кото- рые употребляются в речи осознанно, намеренно, с целью произвести определенный эффект на аудиторию. Ее появление, впрочем, никак не умаляет огромного значения теории Лакоффа и Джонсона, но делает исследования метафоры более сбалансированными, учитывающими различные аспекты этого феномена. В предисловии к русскому изданию книги «Метафоры, которыми мы живем» справедливо отмечается, что ее притягательность заклю- чена прежде всего в ее креативности [Баранов 2004: 21]. Вскрывая ме- тафоричность любой коммуникации, авторы подтверждают догадки о том, что «метафорический процесс глубоко укоренен в самой сущно- сти языка» (Й. Трир; цит. по: [Щур 1974: 24]) и «мир вокруг нас — это обширная, хорошо проработанная метафора» [Bolinger 1980: 141]. Те- ория Лакоффа и Джонсона стимулирует выявление метафор в самых разных областях человеческой деятельности — повседневной жизни, науке, политике, рекламе, межличностных отношениях и т. д. Она предлагает увлекательное исследование того, какие стороны явления «высвечиваются», а какие «затемняются» той или иной метафорой, с какой целью это делается, каковы альтернативные способы осмысле- КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 63 ния одного и того же феномена. Она открывает перспективы межъя- зыковых и межкультурных сопоставлений, с выходом на обобщения, представляющие несомненный интерес для когнитивной науки. Самое удивительное заключается в том, что авторам удалось пред- ложить свежий взгляд на, казалось бы, уже изученный вдоль и по- перек феномен. Интерпретация метафоры как организующего прин- ципа человеческого мышления и поведения кардинальным образом изменила ее традиционное понимание, расширив сферу ее действия не только за пределы риторики и языкознания, но и за рамки вер- бального поведения. Поскольку метафоричность мышления может проявляться не только в языке, но и в других знаковых системах, ис- следования уже давно не ограничиваются фактами языка. Концепту- альная метафора обнаруживается в архитектуре, живописи, дизайне (в том числе графическом и веб-дизайне, ср. такие привычные атри- буты интерфейсов компьютерных программ, как рабочий стол, папка, блокнот, мусорная корзина, окно, телефонная книжка и операции открыть—закрыть, вырезать—копировать—вставить, прикре- пить, перетащить-и-бросить, отослать—получить и т. д.), жестах, карикатуре и пр. Теория метафоры представляет большой интерес для современных исследований невербальной коммуникации (ср., напр. [Meir 2010]) и мультимодальности. Вообще, согласно наблюдению Б. М. Величковского, по мере увели- чения объема теоретических знаний роль метафоризации только воз- растает (ср. общественный резонанс, переработка информации чело- веком, виртуальная реальность и т. д.). Автор связывает это с тем, что метафора, благодаря своей незавершенности, дает возможность «луч- ше вписаться в систему существующих концептуальных структур, обе- спечив их новое понимание, чем использование буквальной речи или введение условных терминов» [Величковский 2006, 2: 166]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что метафора превратилась в мощный инструмент когнитивных исследований. Подход Лакоффа и Джонсона доказал свою актуальность и плодотворность во многих областях зна- ния; к некоторым из них мы обратимся в следующих главах. 64 гл а ва 2 2. КО г н и т и в н ы е и с с л ед Ов а н и я п Ол и т и ч е с КО й м е т а ф О р ы О причинах сОвременнОгО интереса К пОлитичесКОй метафОре Характерное для наших дней интенсивное изучение метафор28 (обязанное огромной популярности книги Лакоффа и Джонсона) за- трагивает и сферу политической коммуникации. Впрочем, интерес к метафоре в политике обусловлен также внешними факторами — бурным развитием информационных технологий, все возрастающей ролью средств массовой информации, тенденцией к глобализации. Многочисленные исследования сосредоточены на том, какие метафо- ры используют политики и журналисты разных стран и как это влияет на общественное сознание и политическую жизнь. Связь метафоры с политикой восходит к древним временам: антич- ные ораторы использовали метафору, наряду с прочими риторически- ми приемами, для речевого воздействия на аудиторию. После долгого периода упадка и забвения ораторского искусства, во второй поло- вине XX в. происходит оживление интереса к классическому насле- дию: возникают различные концепции «неориторики», стремящиеся к возрождению античных традиций [Неориторика...1987; Безменова 1989]. Вновь актуальным становится комплекс вопросов, связанных с речевым воздействием, аргументацией, убеждением. Все чаще ис- следователи обращаются к анализу так называемых аргументативных (в том числе политических) текстов с точки зрения использованных в них фигур речи. Лингвисты и политологи, а также психологи, социологи, специа- листы по теории коммуникации и связям с общественностью прихо- дят к осознанию того, что «политика — это в значительной мере дело языка» [De Landtsheer 1998: 5]. Развивается новая отрасль прикладно- го языкознания — политическая лингвистика, изучающая «простран- ство» политического дискурса (см., напр. [Lakoff 1996; Feldman, De Landtsheer 1998; Chilton, Schäffner 2002; Chilton 2003; Чудинов 2003; 28 В последнее время для обозначения соответствующей области иссле- дований был даже введен специальный термин метафорология (metaphoro- logy). КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 65 2006; Шейгал 2004]). Как показывают материалы зарубежных журна- лов «Political Linguistics», «Journal of Language and Politics» и отече- ственного ежеквартального издания «Политическая лингвистика», в поле зрения исследователей оказывается разнообразный материал, включающий выступления общественных деятелей, документы по- литических партий и движений, публикации в средствах массовой информации, записи круглых столов, теледебатов, предвыборных вы- ступлений кандидатов, политическая реклама и т. д. Политический дискурс, как и любой институциональный дискурс вообще, является менее свободным, чем бытовой разговор [Макаров 2003: 176]: буквально каждое слово в нем заранее внимательно обду- мывается и взвешивается. Это справедливо и в отношении используе- мых метафор, и здесь объяснительный потенциал теории Дж. Лакоффа и М. Джонсона весьма высок. Взгляд на метафору как на организую- щий принцип понятийной системы человека, обусловливающий его восприятие, мышление и поведение, открывает новые горизонты в анализе политического дискурса. Анализ концептуальных метафор позволяет обнаружить в тексте явное и скрытое, пролить свет на ком- муникативные намерения его автора, выявить его общественную по- зицию и моральную «систему координат». Как остроумно заметил А. Н. Баранов, перифразируя известную поговорку, «скажи мне, какие метафоры ты используешь, и я скажу тебе, кто ты» [Баранов 1991: 190]. Итак, можно сказать, что современный интерес к политической метафоре, помимо упомянутых выше внешних факторов, мотивиро- ван ее многоаспектностью, открывающей перспективы исследований в разных областях гуманитарного знания: риторика изучает роль ме- тафоры в речевом воздействии, дискурсивный анализ и политическая лингвистика рассматривают ее как орудие политики и власти, когни- тивная лингвистика подчеркивает связь метафоры с мышлением и по- нятийной системой человека29. Наше внимание будет сосредоточено в основном на последнем ракурсе, хотя, конечно, это разделение в из- вестной мере искусственно. 29 Более подробно см. [Скребцова 2005; Будаев, Чудинов 2006а]. 66 гл а ва 2 п ервый Опыт анализа КОнцептуальных метафОр в пОлитиКе Впервые теория концептуальной метафоры была применена к ана- лизу языка политики одним из ее основателей [Lakoff 1991]. Предмет исследования Дж. Лакоффа составили метафоры, использовавшиеся американскими властями в 1990–1991 гг. для подготовки обществен- ного мнения в связи с кризисом в Персидском заливе и планами во- енного вторжения США30. В своей статье (первоначально представлявшей собой открытое письмо в Интернет) Лакофф показал, что аргументы в пользу развя- зывания войны, предложенные президентом США и его администра- цией и многократно воспроизводившиеся американскими СМИ, ба- зировались на системе метафор. Иными словами, метафоры сыграли немалую роль в том, что Америка оказалась втянутой в войну. При этом, как отмечает автор, важно понимать, что сама по себе метафора не плоха и не хороша. Она обыденна и неизбежна, так как позволя- ет представить сложные и абстрактные области человеческого опыта через более структурированные и конкретные. В частности, между- народные отношения и войны осмысляются в значительной мере по- средством метафор; последние, впрочем, редко осознаются в силу их конвенциональности. Однако в ситуации вооруженного конфликта метафоры нередко ис- пользуются политиками и военными не только (и не столько) для кон- цептуализации действительности, но и с целью манипуляции обще- ственным мнением. Именно на это, как подчеркивает Лакофф, были направлены усилия американской администрации, преследовавшей свои корыстные цели в Персидском заливе и заинтересованной в раз- вязывании войны. Как известно, любая метафора высвечивает какие- то одни стороны явления за счет затемнения других. В данном случае американские политики, в том числе президент, в своих выступлениях регулярно использовали такие метафоры, которые помогали скрыть, затушевать ужасы войны (смерть, ранения, увечья, потерю близких и пр.), с которыми столкнулись бы простые граждане, если война была бы развязана (а она-таки была развязана). Подобное использование 30 Любопытно, что метафоры, использовавшиеся в этот период президен- том США Дж. Бушем (ст.) и его администрацией, без существенных измене- ний были повторены его сыном — президентом Дж. Бушем (мл.) — уже во время второй войны США в Ираке [Lakoff 2003]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 67 метафор Лакофф расценил как аморальное и счел своим долгом раз- венчать аргументацию американских политических деятелей. Автор выделил соответствующие концептуальные метафоры, выявил те аспекты войны, которые они были призваны затушевать, и продемонстрировал несостоятельность официальной аргументации не только с этической, но и с военно-политической и экономической точек зрения. Обратимся сначала к рассмотрению метафор и того, что они высвечивают; о скрытых аспектах речь пойдет позже. 1) «ВОЙНА-КАК-ПОЛИТИКА», «ПОЛИТИКА-КАК-БИЗНЕС» ⇒ «ВОЙНА-КАК-БИЗНЕС»31. Первую из этих метафор Лакофф на- зывает метафорой Клаузевица, так как именно прусскому генералу Карлу фон Клаузевицу принадлежат слова о том, что «война — это продолжение политики иными средствами». Действительно, каждая страна преследует свои политические цели, и иногда война может способствовать их достижению. В свою очередь, политику нередко сближают с бизнесом, уподобляя успешное политическое управле- ние эффективному деловому руководству: ведь правительство в своей деятельности тоже вынуждено вести скрупулезный подсчет затрат и выгод, взвешивать планируемые выигрыши относительно предпола- гаемых потерь и т. д. Эти две метафоры в совокупности делают возможным осмысление войны в терминах бизнеса. В качестве примера Лакофф ссылается на передовицу в газете «The New York Times» от 12 ноября 1990 г., посвя- щенную тому, стоит ли США вступать в войну в Персидском заливе. В статье обсуждалось, как различные аналитики оценивают возмож- ное соотношение затрат на войну и выгод от нее; что же касается во- проса о допустимости такого ракурса, то он даже не поднимался. 2) «ГОСУДАРСТВО-КАК-ЧЕЛОВЕК». Персонификация государ- ства позволяет высветить многие важные аспекты его функциониро- вания. Так, государство расположено на определенной территории и имеет определенные отношения с другими государствами внутри мирового сообщества: как и у человека, у него есть соседи, друзья и враги. Государствам нередко приписывают человеческие качества: они бывают мирными или агрессивными, трудолюбивыми или лени- 31 Мы сохраняем авторский способ записи концептуальных метафор, ко- торый несколько отличается от нотации, принятой в [Лакофф, Джонсон 2004] и использованной в предыдущей главе. 68 гл а ва 2 выми, ведут себя ответственно или безответственно. Так, в дискурсе американских СМИ о захвате Кувейта Ираком последний представлен как агрессор, который совершает акты изнасилования над невинной жертвой (Кувейтом). Принцип сохранения когнитивной топологии в данной метафоре распространяется и на такие элементы сферы-источника, как здоро- вье, сила, зрелость. Здоровье государства — это его экономическое благополучие; тем самым серьезная угроза экономике (в данном слу- чае — перебои с импортом нефти) концептуализируется как смер- тельная опасность. В подтверждение тому Лакофф приводит ряд вы- сказываний президента Буша (ст.) и его администрации, ср.: Саддам Хусейн держит нашу экономику за глотку, Саддам перекрывает нам кислород. Степень зрелости государства — это уровень его индустриального развития, отсюда понятия развитых и слаборазвитых стран. Те стра- ны, где промышленный рост идет со скоростью ниже той, что счи- тается нормальной, называются отсталыми и уподобляются детям с задержками в развитии, которых надо наставлять и контролировать. Сила государства — в его военном могуществе. Подобно тому, как в интересах человека быть здоровым и сильным, разумное государство стремится довести до максимума богатство и военную мощь. В свете метафоры персонификации война предстает как схватка между силь- ными соперниками: так, США стремятся выбить Ирак из Кувейта, нанести противнику сокрушительный удар, ударом кулака свалить его с ног и т. д. 3) «ВОЙНА-КАК-АЗАРТНАЯ ИГРА». Любое действие чревато последствиями — желательными или нежелательными. Когда требу- ется принять важное решение, человек стремится мысленно взвесить вероятность благоприятного исхода: так возникает понятие риска. Выше было показано, что метафора «ВОЙНА-КАК-БИЗНЕС» навя- зывает анализ войны с точки зрения затрат и выгод, или потерь и выи- грышей. Если к ней добавить понятие риска, возникает новая метафо- ра «ВОЙНА-КАК-АЗАРТНАЯ-ИГРА», реализующаяся, в частности, в таких идиоматичных выражениях, как стоит ли игра свеч и что поставлено на карту. В выступлениях президента Буша, впрочем, Лакофф заметил и более творческие проявления данной метафоры, например, когда тот называл стратегические маневры американцев в Персидском заливе игрой в покер, в которой было бы глупо показы- вать карты. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 69 4) «ВОЙНА-КАК-СПОРТИВНАЯ-ИГРА». Это достаточно тради- ционное осмысление войны высвечивает такие ее важные аспекты, как четкие правила ведения и завершения, наличие победителя и по- бежденного, а также зрителей на мировой арене, степень подготовки участников, их умение стратегически мыслить и действовать сообща. По словам Лакоффа, на Западе эта метафора прочно закреплена в традиции обучения военных шахматам и командным видам игр. При- мечательно, что данная метафора может идти вразрез с метафорой «ВОЙНА-КАК-БИЗНЕС», как это случилось во время войны во Вьет- наме, когда стремление США увеличить геополитические выгоды в определенный момент стало противоречить достижению полной во- енной победы. В связи с этим Лакофф задается вопросом, как посту- пит президент Буш, если столкнется с подобной дилеммой, и прихо- дит к заключению, что выбор будет сделан в пользу полной победы. 5) «СКАЗКА О СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЕ». В целях пропаганды войны американские власти использовали также схематический сюжет сказки с тремя персонажами — героем, жертвой и злодеем. В произве- дениях подобного рода обычно повествуется о злодее, совершившем жестокое преступление по отношению к невинной жертве, и о герое, вызвавшемся ее спасти. Как отмечает Лакофф, в прототипической сказке все три персонажа наделены соответствующими качествами в превосходной степени. Так, злодей — самый что ни на есть изувер, с которым бесполезно вступать в переговоры, жертва совершенно ни в чем не повинна, а герой готов на любой героический поступок. Под- вергая себя лишениям, он совершает опасное путешествие, нередко за море к неизвестной земле. Там он вовлекает злодея в схватку и в ходе кровопролитной борьбы побеждает его и освобождает жертву. Само- пожертвование оправдалось: герой получает благодарность жертвы и признание окружающих. Применение схематического сюжета о злодее, жертве и герое к во- енному вторжению США в Персидский залив потребовало соотнести структуру сказки и структуру реальной ситуации, т. е. ответить на во- просы, кто в данном случае является злодеем, кто жертвой, а кто геро- ем, какое преступление совершил злодей, что считать победой и т. д. Лакофф обращает внимание на то, что в начальный период кризиса американская администрация не смогла сделать это последовательно. Так, в отношении персонажей сказки существовало одновременно два способа распределения ролей и, следовательно, два сценария того, что происходит: 70 гл а ва 2 1) сценарий спасения: злодей — Ирак, жертва — Кувейт, герой — США. Преступление состоит в насилии над невинной жертвой; 2) сценарий самообороны: злодей — Ирак, жертва — США и дру- гие западные страны, герой — США. Преступление заключается в угрозе экономическому «здоровью» страны. Одновременное использование обоих сценариев в СМИ создавало некоторые неувязки. Кроме того, американский народ стал выступать против второй интерпретации событий, так как не желал покупать нефть ценой человеческих жизней. Тогда американская администра- ция окончательно остановилась на первом, «благородном», сценарии и в дальнейшем использовала именно его для оправдания войны. Рассмотрев те аспекты войны, которые высвечиваются данными метафорами, обратимся теперь к тому, что же они затемняют. Метафора «ВОЙНА-КАК-БИЗНЕС» может служить для оправда- ния войны с экономической и политической точек зрения, но никак не с позиций морали. Как пишет Лакофф, нравственное измерение в ней отсутствует в принципе, за исключением, разумеется, тех случа- ев, когда аморальное поведение сопровождается политической или экономической потерей, а этический поступок оказывается прагмати- чески выгоден. Анализ военных действий в терминах экономики пре- вращает качественные последствия, которые война может иметь для людей, в количественные подсчеты затрат и выгод. «Безнравственность» данной метафоры становится еще бо- лее очевидной на фоне альтернативной метафоры «ВОЙНА-КАК- ЖЕСТОКОЕ-ПРЕСТУПЛЕНИЕ», которая, напротив, фокусируется на моральном аспекте войны, игнорируя ее экономическую и поли- тическую стороны. Это также метафора, потому что совершенные в ходе военных действий убийства, захваты, грабежи и т. д. не расцени- ваются как тяжкие преступления и, в отличие от мирного времени, за них не следует наказания. Лакофф отмечает явную тенденциозность в использовании этих двух метафор по отношению к воюющим сторонам. Так, вторжение Ирака в Кувейт освещалось исключительно с точки зрения метафо- ры «ВОЙНА-КАК-ЖЕСТОКОЕ-ПРЕСТУПЛЕНИЕ», т. е. внимание СМИ было сосредоточено на убийствах, грабежах, изнасилованиях, совершенных иракскими солдатами. Напротив, военные планы США никогда не обсуждались в этом ракурсе. Для их оправдания исполь- зовалась метафора «ВОЙНА-КАК-БИЗНЕС», обосновывавшая не- КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 71 обходимость военного присутствия США в зоне Персидского залива соображениями геополитической и экономической выгоды. Таким об- разом, неизбежная в дискурсе о войне оппозиция «мы — они»32 уси- ливалась за счет использования соответствующих метафор: «разум- ность» действий США еще более подчеркивалась «преступностью» и «аморальностью» режима Саддама Хусейна. Тот же расклад проявлялся и при подсчете затрат и выгод, в оче- редной раз акцентируя безнравственность метафоры «ВОЙНА-КАК- БИЗНЕС»: ведь полученные американцами выигрыши означают потери иракцев, и наоборот. Однако о потерях говорят только приме- нительно к погибшим американцам, но не к жертвам среди иракских солдат и мирного населения. Но допустим, пишет Лакофф, мы все же примем эту метафору и задумаемся об экономическом обосновании войны. Очевидно, что даже этот аспект продуман недостаточно, ведь в представленных ана- литиками расчетах учтены только траты на ведение боевых действий (на вооружение и обеспечение личного состава всем необходимым). За рамками оказались такие последствия войны, как долговременные проблемы со здоровьем у ветеранов, разрушенные жизни, психоло- гические травмы у людей, потерявших своих близких, не говоря уж о том, что траты на войну исключают использование тех же денег на мирные нужды в своей стране. Не приняты во внимание также по- литические последствия войны для США, а именно усиление враж- дебности арабского мира и рост терроризма. Даже не обсуждались моральные «потери» солдат от повседневной необходимости убивать и тем более моральные «потери» от использования самой метафоры «потерь». 32 Оппозиция «мы — они» (она же: «свои — чужие», или «друзья — вра- ги») считается определяющей для сферы политики вообще, аналогично тому, как для области морали базовым является противопоставление добра и зла, а для эстетики — прекрасного и безобразного [Шейгал 2004: 112]. Такая схема- тичная, упрощенная модель мира, она является удобным способом осмысле- ния социальной действительности и, как неоднократно было показано, регу- лярно задействуется в тоталитарном и экстремистском дискурсе. Отдельные высказывания Дж. Буша (ст.) о военной операции армии США в Персидском заливе представляют собой яркие образцы такого «черно-белого» мышления: чего стоит, например, его афористический лозунг «Враги моих врагов — мои друзья!», выражающий готовность защитить Кувейт от иракской агрессии [Бредемайер 2005: 210]. 72 гл а ва 2 Обратимся теперь к метафоре «ГОСУДАРСТВО-КАК-ЧЕЛОВЕК», которая высвечивает организационное единство государств, но скры- вает их внутреннее устройство: социальную структуру, этнический состав, конфессиональные группы, политические партии, влияние крупного бизнеса и т. д. Многократно апеллируя к метафорическому понятию «национальный интерес» (ср. война служит нашим нацио- нальным интересам), администрация Дж. Буша стремилась создать видимость единодушия американских граждан по отношению к вой- не — в ситуации, когда такого единодушия быть не могло. Некоторым американцам война действительно была выгодна (в частности, представителям военных корпораций); интересы же дру- гих — прежде всего, солдат американской армии — очевидным обра- зом расходились с пресловутым «национальным интересом». Армия США, которая начиная с 1973 г. комплектуется по контрактному прин- ципу, представлена преимущественно выходцами из малообеспечен- ных семей афро- и латиноамериканского происхождения. Именно они должны были принять на себя все тяготы войны и нести потери. И именно их жизни девальвировала метафора «ГОСУДАРСТВО-КАК- ЧЕЛОВЕК» — впрочем, как и жизни солдат иракской армии. В основе метафоры «ВОЙНА-КАК-АЗАРТНАЯ-ИГРА» лежит по- нятие риска. Как известно, в математике существует специальный ап- парат, позволяющий подсчитывать вероятность тех или иных событий и минимизировать риск, — это теория вероятности, теория решений и теория игр. Однако проблема в том, что политологи обычно вос- принимают сравнение войны с азартной игрой буквально, не осозна- вая его метафоричности. Они полагают, что грамотное применение этих теорий всегда обеспечивает точный расчет и дает возможность свести риск к минимуму. Такая «математизация метафоры» (выраже- ние Лакоффа) очень опасна, ибо социальные процессы в силу своей сложности не поддаются однозначному прогнозированию в терминах вероятности. В заключение Лакофф подробно останавливается на неправомер- ности отождествления персонажей «СКАЗКИ О СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЕ» с реальными странами — участницами конфликта. Он при- водит факты, свидетельствующие о том, что Саддам Хусейн не яв- ляется, как его представляет американская пресса, отпетым злодеем, маньяком, с которым бесполезно вести переговоры, развенчивает миф о «невинности» Кувейта, разоблачает высоконравственные мотивы, которыми якобы руководствовались США, вступая в конфликт (герой КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 73 должен быть бескорыстен, а Америка преследует собственные эконо- мические интересы). Он также обращает внимание на то, что «СКАЗКА...», также как и метафора «ВОЙНА-КАК-СПОРТИВНАЯ-ИГРА», требует заранее определить, что будет считаться победой. (Как только она достигнута, конец сказке или игре.) Однако в войне с Ираком конечная цель бое- вых действий США в Персидском заливе оставалась неясной. У аме- риканской администрации отсутствовало единое мнение о том, к чему в итоге следует стремиться, так как ни один из возможных вариантов развития событий не выглядел достаточно «победно». А если нель- зя определить, что есть победа, то, по замечанию Лакоффа, нельзя и определить стоящее того самопожертвование. д альнейшие исследОвания КОнцептуальных метафОр в пОлитичесКОм дисКурсе Рассмотренная выше статья Лакоффа положила начало анализу языка политики в контексте теории концептуальной метафоры. Она убедительно продемонстрировала огромную роль, которую метафоры играют в политическом дискурсе и тем самым в политике вообще. В силу своей способности создавать или, наоборот, скрывать, высве- чивать или затемнять определенные смыслы метафора служит для политика инструментом, посредством которого он может тонко регу- лировать общественные настроения и влиять на политические про- цессы. Опытный политик умеет выбирать метафоры и использовать их с наибольшей выгодой для себя. Современные исследования концептуальной метафоры в полити- ческом дискурсе отличаются разнообразием. В качестве материала используются как отдельные тексты, так и корпусы текстов, дискурс отдельных лиц или политических сил, а также национальный поли- тический дискурс в целом и даже политическая коммуникация в не- скольких странах. В зависимости от целей исследование может носить описательный, сопоставительный или критический характер, основы- ваться на современных или исторических источниках, опираться на качественные методики, использовать количественные подходы или сочетать те и другие. Внимание авторов может быть сосредоточено на сферах-источниках или сферах-мишенях метафорической проекции, на когнитивных структурах, находящих отражение в политических метафорах (стереотипы, фреймы, оппозиции и пр.), на культурных и 74 гл а ва 2 гендерных характеристиках политической метафорики и пр. (подроб- нее см. [Будаев, Чудинов 2006а]). Что касается когнитивных исследо- ваний политической метафоры, они преимущественно сосредоточены на анализе корреляций между характером концептуальных метафор, используемых теми или иными политическими силами, и политиче- ским курсом, который они проводят или к которому призывают. К это- му аспекту мы и обратимся. метафОры тОталитарнОгО диСКУрСа Широкие возможности для изучения специфики тоталитарного дискурса представляют официальный язык советской (в особенности, сталинской) эпохи33 и дискурс нацистской Германии. Как известно, одной из наиболее характерных, бросающихся в глаза черт «советского» языка было повсеместное использование ме- тафор, связанных с военной областью. Практически любая сфера че- ловеческой деятельности осмыслялась через понятие войны (ср. бит- ва за урожай, взять на вооружение новый метод, трудовая вахта, борьба за мир, фронт работ, ветераны труда, бойцы стройотрядов, бороться за повышение производительности труда и т. п.). Интер- претация этого факта в свете теории концептуальной метафоры дает основания говорить о милитаризации общественного сознания [Бара- нов, Караулов 1991: 15–16]. Милитаризация сознания опасна тем, что ограничивает восприя- тие внешнего мира, мешает человеку видеть разные грани действи- тельности, навязывая ему строго определенный взгляд на вещи. Она лишает его возможности выбора, сужая спектр моделей поведения в непростых ситуациях до одной единственной — боевой (ср. уни- чтожить, разбить, ликвидировать, подавить сопротивление и т. п.). Показательно, что Сталин, как свидетельствует анализ его речей и статей, осмыслял все события действительности только в военной перспективе, а одним из его любимых слов был глагол добить [Там же]. В нацистской Германии, по свидетельству очевидца — профессио- нального филолога Виктора Клемперера, — помимо милитаристской метафоры были чрезвычайно распространены образы из области тех- ники. Метафора ЧЕЛОВЕК — ЭТО МЕХАНИЗМ занимала заметное 33 Из заметных публикаций упомянем [Добренко 1993; Купина 1995; Лас- сан 1995; Клемперер 1998; Серио 1999]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 75 место в речах Геббельса и других нацистских идеологов: люди, орга- низации, города к чему-то подключались и от чего-то отключались, чем-то заряжались, запускались, заводились, раскручивались, при не- обходимости вставали на ремонт, чтобы снова работать на полных и даже предельных оборотах [Клемперер 1998: 196–201]. Примечатель- но, что метафоры механизма широко использовались в тот же период и в СССР, однако Клемперер не усматривает в этом аналогии и дает разные объяснения схожим явлениям. По его мнению, в нацистской Германии засилье технических метафор свидетельствовало о пре- небрежении личностью, стремлении подавить свободно мыслящего человека, в то время как в СССР оно было знаком борьбы за освобож- дение духа [Там же: 202–203]. Замечено, что тоталитарный дискурс нередко прибегает к метафо- рам, использующим в качестве сферы-источника болезни, микробов, насекомых, крыс и других животных, что обычно вызывает неприят- ные ассоциации. В связи с этим часто вспоминают, что в нацистской Германии враги государства уподоблялись различным микроорга- низмам и вредным животным, а Гитлер выступал в роли врача, при- званного их истребить и тем самым вылечить германское общество. Характерно, что подобные метафоры использовались также в Испа- нии в 1932 г., когда фашисты именовали республиканцев паразитами, трутнями, змеями, ракообразными и пр. [Демьянков 2003: 126]. Тако- го рода сравнения можно встретить и в дискурсе современных правых экстремистов и группировок расистского толка. метафОры демОКратии В отличие от языка тоталитарных режимов, дискурс в условиях демократии характеризуется огромным разнообразием как в идеоло- гическом, так и в жанрово-стилевом аспектах. Поэтому в нем сложнее выделить какие-то универсальные черты, в том числе специфические метафоры. Вообще, образность языка более высока в периоды обще- ственных потрясений, войны и диктатуры, чем во времена экономиче- ского процветания и политических свобод34 [Lasswell 1968]. 34 Интересные результаты были получены при сравнительном анализе воспоминаний У. Черчилля «Вторая мировая война» и «библии» национал- социализма «Майн Кампф» с точки зрения использования в них пословиц: если в первой книге одна пословица встречается в среднем один раз на 107 страниц, то во второй на каждые полторы страницы текста приходится по пословице! [Mieder 1997] 76 гл а ва 2 Сравнение демократического дискурса с языком тоталитарного строя способно пролить свет на некоторые особенности первого. Так, было замечено, что то господствующее место, которое в тоталитарном дискурсе занимают военные и технические метафоры, в условиях де- мократии и экономического благополучия принадлежит образам, свя- занным с домом, семьей, природой. Последние предлагают человеку осмысление действительности в привычных, знакомых ему с детства категориях, настраивают его на созидательный лад, жизнь в гармонии со своим окружением, фокусируются на повседневных вещах, а не на мировых проблемах. Удачным примером из новейшей истории нашей страны может служить название политической партии «Наш дом — Россия», обра- зованной в начале 1990-х гг. — как раз в то время, когда в стране стали появляться первые ростки экономической стабильности. Следует за- метить, что вообще концепт «дом» — этот традиционный для славян- ской культуры источник метафорической экспансии — заключает в себе высокий эмоциональный потенциал. Дом — это основная, наи- более естественная и комфортная среда существования человека и его семьи. Она знакома ему с детства и находится в кругу его «извечных» интересов — отсюда развернутая сеть эмоционально насыщенных ас- социаций (ср. отчий дом, родительский дом, домочадцы, семейный очаг и т. д.) [Чудинов 2001: 152–155]. Все это придало «метафориче- скому» названию партии В. С. Черномырдина мощный конструктив- ный заряд: раз Россия — наш дом, нам ее благоустраивать, наводить порядок, делать более безопасной и удобной для проживания и т. д. Удачность данной метафоры была еще и в том, что она высвечивала актуальную в то время потребность в общественном согласии, едине- нии усилий всех граждан (Россия — наш общий дом, мы живем в нем все вместе) на пользу обществу и стране. метафОры ПерехОдных ПериОдОв Особый интерес для лингвистов представляют времена серьезных преобразований в обществе, замены одного строя другим. В силу кон- сервативности языка в нем еще какое-то время сохраняются характер- ные особенности «старого» языка, но в то же время уже появляются приметы «нового». Это отчетливо проявилось в период перестрой- ки, когда постепенное стирание специфических черт «советского» («деревянного», как его называли на Западе) стиля шло параллельно КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 77 с укоренением нового русского политического языка, датой рождения которого можно считать 1985 г. Язык перестройки был удивительно ярким, образным, не похожим на предшествовавший ему язык брежневской эпохи, отличавший- ся «редкостной некрасноречивостью» [Рабинович 2000: 36]. Можно сказать, что, если советская «военная» метафора предлагала человеку манихейскую черно-белую модель мира, то в метафорах перестрой- ки воплотилось все буйство красок, все разнообразие и многоголосие того времени35. Некоторое представление о них можно составить по публикациям [Баранов, Караулов 1991; 1994]. В основе этих работ лежит достаточно репрезентативная выборка за период перестройки (начиная с 1985 г.), собранная авторами по ма- териалам печатных СМИ и представленная в тезаурусном виде. Каж- дая публикация состоит из двух частей: 1) первая часть дает возможность от заданной сферы-источника вый- ти на все соответствующие сферы-мишени (с конкретными при- мерами из публицистических текстов). Например: Война\ боевые действия\ бой, битва, баталия → политическая деятельность, дипломатическая деятельность, уборка урожая (т. е. в терминах боя, битвы, баталии осмысляются политическая и дипломатиче- ская деятельность, а также уборка урожая). 2) вторая часть позволяет двигаться в обратном направлении: от задан- ной сфере-мишени ко всем соответствующим сферам-источникам (и соответствующему иллюстративному материалу). Например: Политические лидеры и вожди\ Горбачев → капитан, могильщик, архитектор, мессия, освободитель, загадка, крестный отец, свя- щенная корова и пр. (т. е. приводятся примеры, уподобляющие М. С. Горбачева капитану, могильщику, архитектору и пр.). Разумеется, сферы-мишени, которые могут осмысляться через понятия «бой» и «битва», а также те области, которые служат ис- точниками образов для фигуры М. С. Горбачева, не исчерпываются приведенными примерами. Авторы включили в свои словари то, что зафиксировано в их картотеке. Понятно, что в принципе потенциал этих концептов гораздо выше. 35 Повышенную метафоричность языка перестройки также связывают с тем, что мышление в сложной проблемной ситуации требует построения множества вариантов действий, «просчитывания» различных перспектив. «Метафорическое мышление в политике — признак кризисного мышления» [Баранов, Казакевич 1991: 17]. 78 гл а ва 2 Своеобразным дополнением к рассмотренным публикациям можно считать монографию А. П. Чудинова, охватывающую отечественный политический дискурс последнего десятилетия XX в. [Чудинов 2001]. Ее структура (за исключением начальной и заключительной теорети- ческих глав) также подчинена тезаурусному принципу, а рассуждения автора (как и предисловия А. Н. Баранова и Ю. Н. Караулова к своим словарям) проникнуты духом теории концептуальной метафоры. Заслуживает внимания статья американского политолога Ричар- да Андерсона (мл.) [Anderson 2001], посвященная анализу языковых изменений в советском, а затем российском политическом дискурсе. Автор предпринял статистическое исследование метафор, использо- вавшихся политическими деятелями нашей страны за период с 1964 по 1993 г. Этот период он разбил на следующие три временных ин- тервала: 1964–1984 гг. (советский строй), 1989 г. (переходный пери- од; первые общенародные выборы) и 1991–1993 гг. (демократическое правление), — а в качестве материала взял по 50 речей, статей или ин- тервью политических деятелей за каждый период. Выбор временны́х отрезков был мотивирован стремлением автора выявить корреляции между преобразованиями в обществе и изменениями в политическом лексиконе, точнее, в характере используемых метафор. За период с 1964 по 1984 г. были отобраны речи членов Полит- бюро ЦК КПСС; все они характеризовались единообразием в языко- вом употреблении, в том числе и с точки зрения метафор. Материалы 1989 г. также были представлены выступлениями членов Политбюро, но, поскольку в стране уже полным ходом шла перестройка и была провозглашена гласность, их язык отличался от языка предшествую- щего периода и в целом был более разнообразным. Наконец, дискурс периода демократии (с 1991 по 1993 г.), на первый взгляд, казался чрезвычайно разнородным, поскольку Андерсон взял речи, статьи и интервью российских политиков разных направлений — от крайних левых до радикально правых. Однако, несмотря на явную неоднород- ность материалов третьего (а также, в некоторой степени, второго) периода, автору удалось выявить отчетливые тенденции в изменении метафорики политического дискурса, проявляющиеся в постепенном вытеснении одних образов другими. Следуя теории Лакоффа и Джонсона, Андерсон стремился обна- ружить метафорические понятия в обычных, казалось бы, лишенных образности словах (и даже морфемах) русского языка и выявить зави- симость используемых метафор от особенностей общественного со- знания и политического режима. Не все его интерпретации языкового КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 79 материала бесспорны, однако основные выводы, подкрепленные при- мерами и статистическими подсчетами, выглядят вполне убедительно. Анализ метафорики отечественного политического дискурса в исторической динамике позволил автору выявить ряд тенденций. Одна из наиболее ярких заключается в постепенном угасании «вер- тикальных» метафор (верховный, высший, подданный, подчиняться, высокий, высокоидейный, высокопроизводительный, высокоразвитый и т. п.) и их вытеснении «горизонтальными» метафорами (левый, правый, сторонник, спектр, диалог, оппозиция). Этот факт Андерсон интерпретирует в свете общих особенностей соответственно тотали- тарного и демократического режимов. Так, изобилие «вертикальных» метафор в советском дискурсе объ- ясняется стремлением любого авторитарного режима представлять политику как нечто, лежащее высоко или далеко, а значит, не под- властное простому человеку. Тем самым в сознание людей внедряется мысль о том, что никакие их действия не могут изменить существую- щий строй и остается лишь подчиниться верховной власти. Напро- тив, в демократическом обществе политические деятели изо всех сил стремятся преодолеть пассивность избирателей и потому представля- ют политику как что-то близкое и доступное, требующее участия про- стого человека и зависящее от его волеизъявления. Следовательно, заключает Андерсон, при переходе от диктатуры к демократии язык политики должен снижать высоту и разрушать иерархии; проявлени- ем этой тенденции и стала замена «вертикальных» метафор на «гори- зонтальные» в новейшей истории России. Другие отмеченные автором тенденции включают ослабевание ме- тафор «удаленности», «отделенности» и «управления» в постсовет- ский период. Политика стала «приближаться» к людям, зависеть от их личного участия и выбора. Ключевая для советского периода дихото- мия партия — народ в период перестройки трансформировалась в ди- алог между партией и обществом, но позднее, с утратой коммунисти- ческой партией единоличных позиций в политическом пространстве и возникновением прочих партий потеряла смысл. Частотность мета- форы «строительства», столь заметной в советском дискурсе (строи- тели коммунизма, молодежные стройки, строй, социалистическое строительство)36, также постепенно снижается, если не принимать во 36 Распространенность метафоры «строительства» в советское время, по- видимому, обусловлена предложенным Марксом взглядом на общество как на некоторое здание (Aufbau). Эта метафора позволяет выделить в обществе 80 гл а ва 2 внимание высокие показатели для слова перестройка в 1989 г. Впро- чем, метафора перестройки высвечивала скорее разрушение старого и потребность перемен, чем созидание нового, и ее популярность резко идет на спад в период с 1991 по 1993 г. Как Андерсон объясняет смену метафор в русском языке пост- советской эпохи? Можно было бы предположить, пишет он, что в политику пришли новые люди с иным, «несоветским» мировоззре- нием. Но, как известно, большинство российских политиков периода перестройки вышли из советской партийной номенклатуры, и вряд ли их менталитет претерпел сильные изменения. А дело, по-видимому, объясняется тем, что опытные политики умеют выбирать те языковые средства (в том числе метафоры), которые наилучшим образом соот- ветствуют их задачам и духу времени в целом. а нализ пОлитичесКих метафОр : вОзмОжнОсти диагнОза и прОгнОза Более полувека назад американский политолог Гарольд Лассвелл обратил внимание на связь между характером политического режима и особенностями языкового употребления. Он сформулировал соот- ветствующие корреляции еще в 1949 г. [Lasswell 1949/1968: 20–39], но тогда его суждения остались практически незамеченными. Зару- бежные исследователи «открыли» для себя труды Лассвелла лишь в конце XX в. — в связи со становлением дискурсивных исследований и ростом интереса к политическому дискурсу — и не замедлили про- возгласить его первопроходцем в изучении языка политики. Лассвелл выдвинул следующие два тезиса. Первый состоял в том, что по стилю языка можно судить о текущей политической ситуации: когда общество настроено оптимистично и перспективы развития вы- глядят благоприятно, стиль характеризуется разнообразием и много- словием; напротив, когда будущее неясно и в обществе царит песси- мизм, стиль становится скупым и монотонным. Эта общая формулировка нашла свое фактическое подтверждение в наблюдениях В. Клемперера над немецким языком в нацистской Германии, который отмечал полнейшую стандартизацию письменной речи и, как следствие, единообразие речи устной: везде были одни и базис, надстройку, инфраструктуру, рассуждать о его устройстве, обустрой- стве, строительстве, воздвижении, разрушении, перестройке и т. д. [Арутю- нова 1999: 379]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 81 те же штампы, одна и та же интонация [Клемперер 1998]. Отчетли- вая перекличка с суждением Лассвелла звучит в словах Клемперера37, когда он пишет, что хотя конкретные высказывания могут ввести в заблуждение, суть языка Третьего рейха явлена в стиле речи, и здесь ошибиться невозможно. Ср.: «Нацизм въедался в плоть и кровь масс через отдельные словечки, обороты речи, конструкции предложений, вдалбливаемые в толпу миллионными повторениями и поглощаемые ею механически и бессознательно» [Там же: 25]. Второе замечание Лассвелла касалось возможности прогнозиро- вать развитие политической ситуации, опираясь на данные языка. Со- гласно его предположению, определенные изменения в стиле могут свидетельствовать о назревающем кризисе или постепенном осла- блении демократии. Сравнительно недавно эта гипотеза получила подтверждение в работе, посвященной метафорике отечественного публицистического дискурса в период экономического кризиса 17 ав- густа 1998 г. [Баранов 2003б]. Любопытно, что отправной точкой исследования послужили не суждения Лассвелла, а гипотеза автора о связи метафор с кризисным состоянием сознания, проблемной ситуацией и поиском решений, вы- сказывавшаяся им ранее применительно к языку перестройки. В ка- честве материала Баранов взял интервью, аналитические и обзорные статьи, посвященные вопросам внутренней политики, опубликован- ные в российской прессе с июня по сентябрь 1998 г. Количественная обработка включала, во-первых, вычисление относительной частоты употребления метафор (она рассчитывалась по формуле F = t/Q, где t — общее число метафор в статье, а Q — общее число слов в статье). Во-вторых, определялось значение параметра креативности, пред- назначенного для качественной оценки метафор: являются ли они стертыми, конвенциональными, или новыми, непривычными. Этот параметр рассчитывался по формуле C = (1w + 1,5n + 3s) / t, где w — количество стертых метафор, которые реализуют стандартные ме- тафорические переносы значения, n — обычные конвенциональные метафоры, не фиксированные как словарные значения, s — новые, креативные метафоры, t — общее число метафор. Оба показателя 37 Заметим, что записи делались Клемперером во время Второй мировой войны, т. е. до выхода в свет статьи Лассвелла; что же касается Лассвелла, то едва ли он был знаком с наблюдениями Клемперера, так как записные книж- ки были изданы на английском языке сравнительно недавно; таким образом, влияние маловероятно. 82 гл а ва 2 подсчитывались для каждой статьи в отдельности, затем вычислялось среднее арифметическое за каждую неделю. Динамика изменения указанных двух параметров показывает следующее. Параметр креативности начал возрастать, слегка опере- жая наступление самого кризиса. Начиная с 18 августа оба показа- теля заметно росли вплоть до пика в середине сентября, после чего стало происходить их постепенное снижение. Из этого следует, что параметр креативности метафор может оказаться не только показате- лем кризиса, но и инструментом его прогнозирования, хотя и кратко- срочного38. Общество предчувствует кризис и заранее готовится к его разрешению, и креативные метафоры являются проводниками новых идей, столь необходимых в проблемной ситуации [Баранов 2003б: 138–139]. и ндеКс метафОричесКОгО вОздействия пОлитичесКОгО дисКурса Исследование А. Н. Баранова, о котором шла речь в предыдущем разделе, представляет собой пример количественного подхода к ана- лизу метафор в общественно-политических текстах. Теперь мы на- мерены обратиться к теории метафорического воздействия (см., напр. [De Landtsheer 2010]), которая полностью сосредоточена именно на этой задаче. Как признается ее автор — нидерландская исследователь- ница К. де Ландтсхер, известная своими исследованиями политиче- ского дискурса, — теория родилась у нее под влиянием семантических исследований Г. Лассвелла, выполненных методом контент-анализа. Среди других источников упоминаются когнитивная теория метафо- ры Лакоффа и Джонсона и работы в области критического анализа дискурса. В основе теории де Ландтсхер лежит метод подсчета индекса мета- форического воздействия (metaphor power index method), призванный оценивать то, кáк используемые политической элитой или журнали- стами метафоры могут повлиять на общественное мнение. С его по- мощью можно характеризовать риторический стиль: повышенный ин- декс метафорического воздействия присущ эмоциональным текстам, пониженный — напротив, текстам преимущественно рациональным, ориентированным более на убеждение, аргументацию, логику. 38 Подробнее о метафоре как инструменте лингвистического мониторинга см. [Баранов 2014: 105–240]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 83 Индекс метафорического воздействия является арифметическим произведением трех более частных индексов. Первый из них — ча- стотность метафор (frequency) — рассчитывается как среднее число метафор на 100 слов текста. Очевидно, что чем больше в тексте мета- фор, тем выше значение данного показателя. Второй индекс — индекс силы воздействия (intensity) — направ- лен на учет новизны, необычности метафор (ср. параметр креатив- ности у Баранова). Все метафоры делятся на три группы: «живые» (live), «стертые» (dormant) и «мертвые» (dead). Отличительной осо- бенностью живых метафор является то, что вследствие выраженной экспрессивности их невозможно заменить другим выражением. От говорящего они требуют креативности, а от слушателя — усилий по интерпретации. Метафорическая природа стертых метафор хотя и не бросается в глаза, но все же ощущается. Наконец, мертвые метафо- ры уже практически ничем не отличаются от буквальных выражений. Сила воздействия измеряется по трехбалльной шкале, где наибольшее значение (3) получают живые метафоры, наименьшее (1) — мертвые метафоры, а между ними располагаются стертые метафоры, которым приписывается значение 2. Для подсчета индекса суммируются чис- ло живых метафор, умноженное на 3, число стертых метафор, умно- женное на 2 и число мертвых метафор; полученная сумма делится на общее число метафор. Из формулы следует, что существует отчетли- вая корреляция между числом индивидуально-авторских метафор и величиной данного индекса. Наконец, третий индекс характеризует сферу-источник метафори- ческой экспансии (domain39). Основываясь на своих предшествующих исследованиях, автор утверждает, что апелляция к различным се- мантическим областям обладает разной силой воздействия: так, ме- тафоры, связанные с явлениями повседневной жизни или природы, обладают более слабым эмоциональным потенциалом, чем, скажем, метафоры болезни и смерти. При вычислении индекса применяется шестибалльная шкала со следующими делениями: 1 — метафоры по- вседневной жизни, 2 — метафоры природы, 3 — метафоры из области техники, 4 — метафоры бедствий и насилия, 5 — метафоры спорта, игр, театра, 6 — медицинские метафоры (тело, болезнь, смерть)40. При 39 В другом источнике — content, т. е. содержание. 40 Эта градация иллюстрирует, в частности, то, что метафоры демократии заведомо проигрывают тоталитарным метафорам по силе воздействия (см. выше). 84 гл а ва 2 подсчете данного индекса количество метафор в каждой группе умно- жается на соответствующий коэффициент, затем полученные числа складываются и сумма делится на общее число метафор в тексте. По мысли автора, данный индекс отражает степень «тревожности» (anxiety), которую несет в себе текст. Тревожность, как она отмечает, может быть использована политиками для деструктивных целей. За- метим, что принцип приписывания весов в зависимости от характера сферы-источника вызывает некоторые вопросы: например, кажется, что индексы 4 и 5 следовало бы поменять местами. Почему-то ока- залась даже не упомянутой военная метафора, играющая столь за- метную роль в дискурсе тоталитарных режимов (ср. [Баранов 2014: 218]). Как уже говорилось, арифметическое произведение трех описан- ных индексов дает индекс метафорического воздействия политическо- го дискурса. Очевидно, что эмпирическим путем можно определить пороговое значение, превышение которого будет свидетельствовать о выраженном «метафорическом» стиле, предполагающем воздействие более через эмоции и внушение, чем через разум и убеждение. Также понятно, что идею Ландтсхер можно распространить и на другие типы дискурса, правда, возможно, пороговые значения будут различными. Как бы то ни было, теория метафорического воздействия К. де Ландт- схер претендует на создание объективного инструмента для оценки воздействующего потенциала текста. Наблюдения над функционированием метафор в политическом дискурсе обнаруживают наличие интересных корреляций. С одной стороны, корпусные исследования метафор позволяют выявить струк- туры «коллективного подсознательного», не выраженные эксплицит- но; этот аспект можно сформулировать как «сознание (подсознатель- ное) определяет метафоры» [Будаев, Чудинов 2006а: 45–46]. Вместе с тем метафоры намеренно используются политиками для изменения картины мира адресата — из этого можно заключить, что «метафо- ры определяют сознание». Первый аспект отчетливо проявляется при анализе стертых метафор, второй — при обращении к ярким, образ- ным метафорам, хотя жесткого разграничения здесь, разумеется, нет [Там же]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 85 3. з а КО н Ом е р н О с т и и с тО р и ч е с КО й с е ма н т и К и в с в е т е т е О р и и КО н ц е п туа л ь н О й м е т а ф О р ы Учитывая первостепенный интерес, который для когнитивной лингвистики представляет проблема значения, не приходится удив- ляться, что в поле зрения когнитивистов попадает широкий спектр семантических явлений, относящихся к различным уровням языка и разным аспектам его описания. Большинство исследований лежит в русле синхронической семантики, но есть и работы, посвященные развитию значений, причинам и типам семантических изменений, т. е. проблемам диахронической (исторической) семантики. Не будет большим преувеличением сказать, что на протяжении чуть ли не всего XX в. западная лингвистика обходила их стороной. Два крупнейших течения — структурализм и пришедшая ему на сме- ну генеративная теория — были сосредоточены на вопросах анализа и описания языка на современном срезе. Интерес к истории значений слов, характерный для самого раннего этапа становления семасиоло- гии, возродился лишь в конце XX в. в рамках когнитивной лингви- стики. Неслучайно голландский исследователь Д. Герартс, проводя параллели между историко-филологическим этапом в развитии се- мантики и когнитивной лингвистикой, видит основания для их сбли- жения, в частности, в том внимании, которое обе традиции уделяют проблемам исторической семантики [Geeraerts 1988a]. К истОрии вОпрОса О хараКтере семантичесКих изменений Исследователю, обращающемуся к диахроническому аспекту зна- чения, трудно игнорировать фундаментальную проблему, касающу- юся регулярности семантических процессов. Существуют ли общие пути развития значений? Можно ли выявить какие-либо корреляции между характером «старых» и «новых» значений? Позиция лингвиста по этим вопросам влияет на методику исследования и предопределяет его результат — в том смысле, что если ответы даны отрицательные, итогом будет атомистическое описание отдельных случаев, а в случае утвердительного ответа исследователь будет стремиться представить 86 гл а ва 2 свои результаты в систематическом виде и рассматривать их в свете более общих тенденций. Соответствующие проблемы были обозначены уже в самых ранних работах по семасиологии. В конце XIX в. Мишель Бреаль — автор тер- мина семантика — в задачи этой новой дисциплины включил изуче- ние «законов, которые управляют изменением значений слов» (цит. по: [Ульманн 1970: 250]). В этих словах отчетливо звучит уверенность в су- ществовании таких законов41. Подобное отношение вообще характерно для раннего этапа развития семасиологических исследований — доста- точно вспомнить капитальный труд Г. Пауля [Пауль 1960], исследова- ния В. Вундта, Э. Велландера, Г. Шпербера, классификации Г. Стерна, З. Гомбоца и др.42 (см. [Звегинцев 1957: 10–47; Шмелёв 1964: 12–20]). О наличии определенных тенденций в семантических изменениях писал и русский языковед М. М. Покровский: «Семасиологические явления не отличаются большим произволом, но наоборот... за ними скрываются какие-то законы» [Покровский 1959: 63]. Другое дело, что познание их, как писал В. Вундт, «затруднено действием разнообразных причин раз- личного происхождения» (цит. по: [Звегинцев 1957: 255]). В лингвистической литературе, однако, высказывались и другие точ- ки зрения. Так, основоположник структурализма Ф. де Соссюр занимал противоположную позицию, сводившуюся к отрицанию возможности установления каких бы то ни было закономерностей в исторической семантике, ср.: «...диахронические события всегда в действительности носят случайный и частный характер <...> если франц. poutre ‘кобыла’ приняло значение ‘балка’, то это было вызвано частными причинами и не зависело от прочих изменений, которые могли произойти в языке в тот же период времени; это было чистой случайностью из числа мно- гих случайностей, регистрируемых историей языка» [Соссюр 1999: 94]. Схожего мнения придерживался и А. Мейе, утверждавший, что каждое слово развивается своим индивидуальным путем. Столь кардинальное расхождение во взглядах может отчасти объ- ясняться различным пониманием того, что есть семантическая за- 41 Тем не менее в своей знаменитой книге «Очерк семантики» Бреаль огра- ничился выделением лишь распространенных типов семантических измене- ний [Bréal 1924]. 42 При всем различии взглядов упомянутых авторов на причины и типы семантических изменений, их объединяет изначальное убеждение в том, что семантические изменения отличаются определенной регулярностью: в про- тивном случае поднимать данные вопросы просто не имело бы смысла. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 87 кономерность. В то время как одни ученые подразумевали под этим всего лишь наличие внутренней логики, управляющей изменениями значений слов, другие стремились выявить в семантике столь же стро- гие законы, какие имеют место в фонетике. Однако правомерность сближения семантических регулярностей с фонетическими законами многими ставилась под сомнение. Э. Велландер в этой связи указывал на различия в условиях: «Количество существующих в любом языке звуков и их комбинаций велико, но все же ограничено. Количество же фактически существующих значений слов, не говоря уж об оттенках, почти безгранично, а их связи соответственно буквально бесчислен- ны. К тому же процессы семантических изменений <...> очень слож- ной природы; семасиологическое исследование очень затрудняется тем, что возникающее новое значение не исключает старого, и часто трудно, даже невозможно решить, какое из двух значений является более старым» (цит. по: [Звегинцев 1957: 254]). Вопрос о законах изменения значений вновь встал на повестку дня в 1960-е гг. в связи с обсуждением проблемы так называемых языко- вых универсалий — особенностей, общих для всех языков на всех этапах их развития. Большинство исследований касалось фонологии и грамматики; на этом фоне особняком стояла работа Стивена Уль- манна, посвященная «панхроническим» закономерностям в области семантики [Ульманн 1970]. Озаглавив свою статью «Семантические универсалии», автор сразу делает две оговорки. Во-первых, термин семантический относится ис- ключительно к значению слова, иными словами, речь идет о закономер- ностях в лексической, а не грамматической семантике. Во-вторых, едва ли такие закономерности можно считать абсолютными, так как нельзя до- казать, что они существовали во всех языках на всех стадиях их развития. Поэтому под семантическими универсалиями Ульманн предлагает пони- мать статистические вероятностные закономерности (near-universals). Автор различает три вида семантических универсалий: а) касаю- щиеся синхронических явлений, б) относящиеся к диахроническим процессам, в) связанные с общей структурой словаря, — в каждом из которых выделяет явления, претендующие на статус универсальных (в описанном выше смысле). В частности, в универсалии историче- ской семантики включены метафорический перенос, расширение и сужение значения, а также процессы, связанные с табу и эвфемизма- ми. В числе метафор, претендующих на универсальность, Ульманн упоминает антропоморфные метафоры, перенос от конкретного к аб- страктному и синтестезию. 88 гл а ва 2 Семасиологические исследования С. Ульманна отчетливо выде- ляются на фоне господствовавшего в то время за рубежом пренебре- жительного отношения к содержательной стороне языка. Прошло не- сколько десятилетий, прежде чем западные ученые вновь обратились к этой теме — на этот раз в рамках когнитивной лингвистики. КОгнитивный пОдхОд К заКОнОмернОстям истОричесКОй семантиКи Позиция когнитивистов по данному вопросу заключается в том, что семантические изменения обычно носят не случайный, а регу- лярный характер. В самом общем виде это утверждение обосновы- вается постулатом о связи языка с когницией: когниция не хаотична, ибо существуют определенные ментальные структуры (мышления, сознания, памяти); они влияют на язык; значит, язык и, в частности, семантические изменения также не лишены определенного порядка43 [Sweetser 1990: 13]. Конечно, регулярность семантических изменений не столь высока, чтобы их можно было считать правилами без исклю- чений, — скорее, следует говорить о диахронических тенденциях, на основе которых предсказать изменения значений конкретных слов со стопроцентной вероятностью невозможно44. Впрочем, так же обстоит дело и с другими типами языковых изменений: фонетическими, мор- фологическими, синтаксическими [Nikiforidou 1991: 195–197]. Семантические изменения обсуждаются когнитивистами в терми- нах их мотивированности (motivation): утверждается, что существуют мотивированные и немотивированные (случайные, индивидуальные) изменения. В связи с этим возникают два вопроса. Во-первых, что 43 Задолго до возникновения когнитивной лингвистики эту мысль хоро- шо выразил О. Есперсен: «Существуют универсальные законы мышления, которые отражаются в законах изменения значений, хотя наука о значении пока что мало продвинулась по пути обнаружения этих законов» (цит. по: [Ульманн 1970: 250]). Ср. позднее у Бальдингера: «Подчинено же изменение значений только общим законам мышления...» (цит. по: [Шмелёв 1964: 20]). 44 Ср. оппозицию «выводимость vs. мотивированность» у Анны Зализняк: «По-видимому, следует согласиться с тем, что семантическая производность в общем случае обладает свойством мотивированности, но не обладает свой- ством выводимости. Действие механизмов семантической деривации опреде- ляется взаимодействием столь большого количества факторов, что предска- зать его в общем случае не представляется возможным» [Зализняк 2013: 31]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 89 считается мотивированным изменением? Во-вторых, почему одни из- менения мотивированы, а другие нет? Рассмотрим все по порядку. Закономерности исторической семантики когнитивисты видят в регулярных метафорических переносах с одной понятийной сфе- ры на другую (в духе теории концептуальной метафоры Лакоффа и Джонсона). Таким образом, речь идет исключительно о когнитивных закономерностях, обусловленных особенностями человеческого со- знания, организацией его понятийной системы. Изменения значений, совершающиеся под давлением собственно языковых факторов или в силу социально-исторических причин, в когнитивной лингвистике не обсуждаются: то ли когнитивисты не видят там регулярности, то ли она не представляет для них интереса. Однако четко разделить влияние разных факторов трудно, и по- пытка обсуждать метафорические значения исключительно в аспекте их мотивированности механизмами сознания зачастую оборачивается методологически некорректным смешением случаев параллельного развития и калькирования. Как известно, разграничить эти феноме- ны применительно к конкретным случаям не всегда возможно, однако следовало бы по крайней мере упомянуть эту проблему, а когнитив- ные лингвисты, насколько мне известно, этого не делают. В этом отношении гораздо более обоснованным выглядит проект «Каталог семантических переходов» [Зализняк 2001], который пред- полагает прежде всего зафиксировать регулярно воспроизводимые лексико-семантические изменения, наблюдаемые в языках мира. Пер- воначальная цель — не объяснить, а инвентаризировать и системати- зировать, а построение типологии — это дело будущего, тем более что направление семантического развития со временем может стереться и даже начать осознаваться наоборот (как это произошло, например, с русским словом красный). Как указывают создатели «Каталога», на материале 319 языков мира им удалось выявить около 3 000 семанти- ческих переходов [Zalizniak et al. 2012]. Возвращаясь к изучению регулярных метафорических переносов в когнитивной лингвистике, следует сказать о методике их выявления. Она заключается в следующем. Рассматривая многозначные слова определенной семантической группы, исследователь обнаруживает у них значения, относящиеся к другой тематической области (например, как будет показано ниже, у лексики зрительного восприятия регулярно встречаются значения, связанные с мышлением и знанием). Затем он привлекает обширный материал (обычно нескольких языков) и прове- ряет регулярность этого феномена. Если она подтверждается, остается 90 гл а ва 2 решить, какое значение исторически первично, а какое — вторично. При этом как само собой разумеющееся принимается мысль о том, что семантическое развитие всех слов данной группы должно идти в одном направлении45 (в нашем примере это означает, что либо все «зритель- ные» значения произошли от «когнитивных», либо наоборот). При решении вопроса об исходном значении исследователь пре- жде всего обращается к данным исторических словарей. Кроме того, в ход идут данные психолингвистики и постулаты теории Дж. Лакоффа и М. Джонсона, а также выделенные ими концептуальные метафоры. Заметим, впрочем, что ссылки на положения теории концептуальной метафоры в данном случае малоинформативны, так как те, в свою очередь, восходят к наблюдениям психолингвистов. Что касается обращения к конкретным концептуальным метафорам, оно и вовсе выглядит некорректно, так как провоцирует порочный круг — ведь согласно методике Лакоффа и Джонсона, концептуальные метафоры выводятся из языковых фактов. Мотивированность регулярных метафорических переносов опре- деляется в соответствии с известным тезисом о первичности для че- ловеческого сознания сенсомоторного опыта взаимодействия со сре- дой, приобретаемого в самом раннем детстве. Этот опыт способствует выработке базовых понятий, связанных с чувственным восприятием, движением, пространством, которые впоследствии служат основой для осмысления более сложных и абстрактных сущностей. С этой точки зрения мотивированными считаются такие исторические изме- нения в семантике слова, когда на основе исходного значения, отно- сящегося к перцепции, движению или расположению в пространстве, со временем возникает новое значение, связанное с иной, более слож- ной и отвлеченной понятийной областью. Будучи истолкованы и обоснованы с позиций когнитивизма, регу- лярные метафорические переносы, казалось бы, могут претендовать на универсальность. В действительности, однако, нередко оказыва- ется, что выводы, сделанные на материале нескольких европейских языков, опровергаются анализом лингвистического материала иных языковых семей и ареалов. 45 Идея об однонаправленности метафорических проекций поддержива- ется не всеми исследователями, ср. более осторожную формулировку: «Пере- носы не являются однонаправленными, но все же в одном направлении они осуществляются чаще, чем в другом» [Гак 1988: 18]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 91 Мотивированные метафорические переносы обнаруживаются как у лексических, так и у грамматических значений. Обратимся к их рас- смотрению. р егулярные изменения леКсичесКих значений 46 ПрОСтранСтвО → времЯ47 Временные отношения регулярно выражаются при помощи языко- вых единиц (слов и морфем), первоначально обозначавших простран- ственные отношения48. Ср.: уходить (время), приходить (срок), при- ближаться, наступать, тянуться, перед, за, между, позади, впере- ди, затем, длинный (день), короткий (срок), ближайший, дальнейший, отрезок, промежуток (времени) и т. д.49 Обоснование этого регулярного метафорического переноса осу- ществляется посредством ссылок на известный тезис психолингви- стов о первичности пространственных понятий для человеческого со- знания, а также на теорию концептуальной метафоры, объявившую их фундаментом понятийной системы человека50. 46 Различие между лексическими и грамматическими значениями здесь проводится в соответствии с разграничением лексических и грамматических единиц, которое, в свою очередь, опирается на оппозицию открытых и закры- тых множеств [Лайонз 1978: 460]. 47 Здесь и далее метафорические переносы будут обозначаться таким спо- собом. 48 Эта тенденция семантического развития неоднократно обсуждалась в лингвистической литературе и из всех обсуждаемых когнитивистами «зако- номерностей», пожалуй, вызывает меньше всего возражений. Еще Г. Пауль (чья психологическая концепция семантических изменений оказалась вполне созвучна современным идеям когнитивизма [Györi 1996: 182]) писал о том, что выражения с пространственной семантикой регулярно служат для обо- значения времени, умственных и психических состояний и пр. [Пауль 1960: 116–117]. Однако универсальность данного переноса не всем кажется бес- спорной, ср. [Whorf 1956: 156–157]. 49 В качестве иллюстративного материала здесь и далее по возможности используются релевантные русскоязычные примеры. 50 Мы не касаемся здесь философской подоплеки вопроса о конверсии вре- мени в пространство, ср., напр. [Ямпольский 2013: 178–179]. 92 гл а ва 2 леКСиКа ЧУвСтвеннОгО вОСПриЯтиЯ Впервые в когнитивной лингвистике анализ языковых единиц, обо- значающих перцептивные понятия, был предпринят в книге [Sweetser 1990]. Автор утверждает, что в индоевропейских языках лексика чув- ственного восприятия нередко имеет метафорические значения, отно- сящиеся к областям умственной, психической и социальной деятель- ности51. В некоторых случаях в современных языках осталось лишь производное значение, однако его связь с мотивирующим образом со- храняется за счет прозрачной внутренней формы языковой единицы. Свитсер выделяет следующие регулярные метафорические переносы: 1) «Зрение → мышление». Слова, первоначально имевшие отно- шение к зрительному восприятию, со временем развивают значения, связанные с умственной деятельностью. Ср.: воззрения, мировоззре- ние, взгляды, кругозор, точка зрения, очевидный, ясный, прозрачный, по-видимому; не вижу (в чем проблема); рассмотреть вопрос; наблю- дается следующая картина и т. д. Ив Свитсер объясняет эту связь прежде всего тем, что зрение для человека является основным источ- ником сведений о внешнем мире. Возможно, играет свою роль и то, что зрение, подобно мышлению, способно выбирать свой объект — в отличие от остальных органов чувств. Кроме того, как отмечает автор, зрение связано с областью рели- гиозного и духовного (ср. предвидение, видéние, прозрение, ясновидец и т. д.). В древних индоевропейских культурах физическое и духов- ное «зрение» считались тесно связанными: физическая слепота была важным условием внутреннего «зрения», способности к ясновиде- нию, и пророки обычно бывали незрячими. 2) «Слух → языковое общение → внимание, внутренняя вос- приимчивость → послушность». По словам Свитсер, слух уни- версально связан как с внешними, так и с внутренними аспектами речевого восприятия. Например: Ты слышал о...; Послушай52, [а ты знаешь, что...]; Я вас слушаю; Услышь меня!; слушаться, послуша- ние, послушник и т. д. 51 Вопрос о синестезии на страницах книги Свитсер не поднимается. 52 Ср., однако, англ. Look, [did you know that...], что, возможно, спрово- цировало недавнее возникновение в русском языке дискурсивного маркера Смотрите, с которого часто начинается ответ на вопрос (запрос информа- ции), в особенности в некоторых сферах институционального общения. Едва ли он вытеснит маркер Слушай(те), так как имеет иные просодические и прагматические особенности. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 93 3) По сравнению с другими органами чувств, у обоняния, как от- мечает автор, меньше метафорических связей с другими областями и они менее глубокие53. 4) «Вкус → симпатии и антипатии». Связь понятий вкуса и лич- ных предпочтений Свитсер усматривает в высокой субъективности вкусовых ощущений, ср.: вкус к авантюрам, одеваться со вкусом, безвкусное платье. 5) «Осязание → эмоции». Слова, относящиеся к области тактиль- ных ощущений, могут использоваться для выражения душевных пе- реживаний, например: душевная рана, на душе кошки скребут, глубо- ко тронут вашим вниманием, задеть кого-л. неосторожным словом. Мотивированность этого переноса Свитсер видит в тесной связи об- ластей физического и эмоционального: так, физическая боль способ- на сделать нас душевно несчастными, а физическое удовольствие — счастливыми. Пытаясь обобщить свои наблюдения, Свитсер отмечает, что зре- ние и слух действуют на расстоянии, а удаленность связана с мыш- лением и объективностью. Вкус и осязание, напротив, требуют не- посредственного физического контакта с воспринимаемым объектом, а близость предполагает эмоции и субъективность. Подводя итог своему исследованию, она заключает, что дальнейшие исследования подтвердят широкую распространенность, если не универсальность, одних метафорических переносов, и бóльшую культурную обуслов- ленность других. Что касается потенциальных универсалий, автор видит их в том, что «объективная, мыслительная сторона нашей внутренней жизни регулярно связана со зрением» [Sweetser 1990: 37], в то время как «слух связан с исключительно коммуникативными аспектами пони- мания, но не с мышлением в целом» и «было бы странно, если бы у глагола, означающего слышать, появилось значение ‘знать’, а не ‘понимать’, в то время как для глагола, означающего видеть, это — вполне обычное явление» [Ibid.: 43]. Если выразить тезисы Свитсер схематически, получим: 53 Ср.: «Считается, что разрыв между лингвистическими и собственно когнитивными категориями в ольфакторной сфере крайне велик. Не исклю- чено, что в некотором смысле вся она является отдельным модулем и в боль- шой мере определяет поведение и эмоциональный статус, подсознательный компонент чего весьма важен. Среди прочего, все это объясняет неразрабо- танность вербализации таких ощущений» [Черниговская 2013: 329]. 94 гл а ва 2 видеть → знать слышать → понимать (ср. Я слышу, слышу — в смысле ‘понимаю’ или Я Вас услышал — в смысле ‘понял и запомнил’). Группа исследователей взялась проверить это категоричное за- явление Свитсер на материале языков австралийских аборигенов [Evans, Wilkins 1998]. По результатам обследования более сотни язы- ков обнаружилось, что в них для обозначения когнитивных процес- сов, наоборот, регулярно задействуются глаголы слуха, а не зрения. Они используются не только в значении ‘понимать’ (как у Свитсер), но и в значениях ‘думать’, ‘знать’, ‘помнить’, т. е.: слышать → думать, знать, помнить, понимать. Что касается глаголов зрения в этих языках, то они не имеют мета- форических проекций на область когниции, а используются для обо- значения социальных взаимодействий. Существенно, что те же осо- бенности характерны для слов, обозначающих соответственно ухо и глаз. Схожие наблюдения делает В. А. Плунгян в отношении африкан- ских языков, ср.: «Особенностью африканских языков является то, что в них для обозначения понимания используются практически только лексемы, принадлежащие к слуховой сфере (исключая арабские заим- ствования). Собственно, метафоры этого типа встречаются и в других языковых ареалах <...>. В африканской же культуре слуховая мета- фора, безусловно, доминирует, причем полисемия ‘слышать’ → ‘по- нимать’ и синхронно вполне отчетливо осознается...» [Плунгян 1991: 159]. В грузинском языке, по свидетельству Н. Д. Арутюновой [1999: 415–416], когнитивные значения также ассоциируются преимуще- ственно со слуховым восприятием. Результаты обследования неин- доевропейских языков, в том числе языков Африки, Океании и Юж- ной Америки, показывают широкую вариативность в том, как может реализовываться связь между перцептивными и когнитивными зна- чениями [Aikhenvald, Storch 2013]. В частности для выражения эви- денциальных значений могут использоваться разные модальности чувственного восприятия [Там же]. Несмотря на то что исследования в области лексико-семантической типологии пока охватили сравнительно небольшое число языков и по- лученные результаты не позволяют осуществлять широкомасштабные сравнения [Koptjevskaja-Tamm 2016: 3], уже очевидно, что модели полисемии подвержены гораздо бóльшим межкультурным вариаци- КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 95 ям, чем думала Свитсер. Вообще, лексика чувственного восприятия чрезвычайно интересна для лингвиста, так как предполагает, с одной стороны, единую нейрофизиологическую обусловленность, а с дру- гой — культурную специфику: так сказать, «одной ногой в природе, другой — в культуре» [Evans, Wilkins 1998: 54]. Это обусловливает не- избежное (но для разных культур разное) сочетание универсального и особенного в семантической структуре соответствующих лексем. В связи с обсуждаемой проблемой заслуживает внимания мысль Н. Д. Арутюновой о неравноправии, наблюдающемся среди глаголов чувственного восприятия. В каждый исторический период один из них — автор называет его «главой перцептивной иерархии» — более активно развивает когнитивные смыслы, чем другие предикаты поля восприятия. Согласно Арутюновой, в русском языке XVIII–XIX вв. первенство сохранялось за глаголом слышать: как свидетельству- ет словарь В. И. Даля, он мог относиться ко всем чувствам, кроме зрения, а также ко внутренним ощущениям (физическим и психиче- ским). Затем в борьбу за право обладания эпистемическим значением вступил глагол видеть, что привело к временным колебаниям норм употребления и закончилось победой последнего в XX в. [Арутюнова 1999: 415–416]. глагОлы ПОлОжениЯ в ПрОСтранСтве и движениЯ Регулярные исторические изменения в семантике этих глаголов были рассмотрены в статье [Traugott, Dasher 1987]; их обоснование с позиций когнитивизма содержится в [Sweetser 1987]54. 1) Глаголы положения в пространстве и движения → умствен- ная деятельность. Например: выдвинуть / взять / заимствовать / украсть / выбросить из головы идею, схватиться за предложение, вывести закон, опираться на факты, отложиться в памяти, раз- 54 Для когнитивистов, равно как и для специалистов в области лексиче- ской семантики и истории романских языков, может представлять интерес содержательное исследование [Stolova 2015], в котором прослеживаются се- мантические изменения, происходившие с латинскими глаголами движения в девяти романских языках. Автор предлагает когнитивную интерпретацию исторических данных, в частности с позиций теории концептуальной мета- форы. 96 гл а ва 2 ложить по полочкам, мысленно прикидывать, перейти (подойти) к рассмотрению и т. д.55 Предложенное И. Свитсер обоснование опирается на выделенную в [Lakoff, Johnson 1980] концептуальную метафору «ИДЕИ — ЭТО ПРЕДМЕТЫ» (IDEAS ARE OBJECTS), в соответствии с которой ум- ственная деятельность предстает как манипуляция «ментальными предметами». 2) Глаголы положения в пространстве, движения → речь. На- пример: перекинуться парой слов, подбросить идею, накинуться с упреками, передать словами, подкалывать, приставать с вопросами, цепляться к словам, обратиться с предложением. По мнению И. Свитсер, этот регулярный перенос объясняется той же концептуальной метафорой «ИДЕИ — ЭТО ПРЕДМЕТЫ»: речь — это направленная передача «упакованных» в слова «ментальных пред- метов» от говорящего к слушающему. 3) Глаголы умственной деятельности → речь. Например: заме- тить, признать, поинтересоваться, предположить и т. д. Трауготт и Дэшер объясняют именно такое (а не обратное) направление развития значений тем, что искренность и успешность речевого акта нередко предполагают предварительные мыслительные операции — выделе- ние объекта сообщения и его атрибутов, проверку истинности того по- ложения дел, о котором пойдет речь, и т. д. Таким образом, производное значение предполагает первичное в качестве своей предпосылки. р егулярные изменения грамматичесКих значений В когнитивной трактовке данной темы заметное место занимают модальные глаголы. Как известно, логики различают онтологическую (подразделяющуюся, в свою очередь, на алетическую и деонтиче- скую) и эпистемическую возможность, а языковеды выделяют соот- ветствующие разновидности модальности56. Когнитивисты утверж- дают, что у модальных глаголов онтологическое значение является первичным, т. е.: онтологическая модальность → эпистемическая модальность. 55 Большое число дополнительных примеров можно найти в [Зализняк 1999]. 56 См., напр. [Булыгина, Шмелёв 1997: 209–231]. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 97 Так, у глагола may первично значение, связанное с разрешением, а от него впоследствии произошло значение, относящееся к оценке говорящим возможности того или иного события, ср.: John may go → John may be there (Джон может идти → Джон может быть там). Аналогичным образом, у глагола must значение принуждения яв- ляется первичным, а значение, связанное с высокой вероятностью со- бытия (с точки зрения говорящего), — производным, ср.: You must come home by 10 → You must have been home last night (К 10 ты должен быть дома → Ты, должно быть, вчера вечером был дома)57. Исторические данные и наблюдения над детской речью, по словам Свитсер, убеждают в первичности онтологических значений и про- изводности эпистемических58 [Sweetser 1990: 50]. Она объясняет этот факт в свете теории концептуальной метафоры — как проекцию более знакомого и конкретного мира физических и социальных отношений на область ментального [Ibid.: 59–68]. Элизабет Трауготт рассматривает данный тип изменений как частный случай общей тенденции к большей субъективизации (subjectiication), или прагматизации, значения. Она считает, что развитие значений (как лексических, так и грамматических) всегда идет в одном направлении, а именно: от обозначения внешних, объективных ситуаций к описанию внутренних, субъективных ситуаций — с позиции говорящего и в его оценке59 [Traugott 1986]. Значения, относящиеся к внешним (физиче- 57 Ср. также рус. Он должен быть там, способное передавать оба указан- ных значения. 58 Возможности онтологической и эпистемической интерпретации об- наруживаются не только у модальных глаголов [Tregidgo 1982]. Возможно, более уместно говорить не о двух типах значений, а о шкале, крайними точ- ками которой являются манипуляция (в смысле ‘принуждение’) и когниция (умственная деятельность) [Givón 1990: 527ff.]. 59 В интерпретации Трауготт субъективизация включает в себя широкий круг явлений, таких как мелиорация и пейорация значений, развитие при- чинных значений на основе временных, десемантизация локативных пред- логов и пр. Дальнейшие исследования феномена субъективизации привели Э. Трауготт и Р. Дэшера к созданию так называемой Invited Inferencing Theory of Semantic Change, которая объясняет семантические изменения конвенцио- 98 гл а ва 2 ским и социальным) ситуациям, служат источником для образования значений, связанных с внутренним миром человека. В современной когнитивной лингвистике изучение субъективи- зации (и ее частного случая — грамматикализации) как фактора се- мантических изменений идет параллельно с анализом данного фе- номена с позиций синхронной семантики60 [Athanasiadou, Canakis, Cornillie 2006]. И то, и другое связано с обращением к коммуникативно- прагматическим аспектам языка, что отражает функциональную при- роду когнитивных исследований языка. Следует отметить и другие изменения грамматических значений, получившие освещение в когнитивной лингвистике. Одно из них ка- сается разграничения между внутренним (логическим, связанным с условиями истинности) и внешним (маркированным, эмфатическим) отрицанием. В статьях [Horn 1985; Sweetser 1986] используются со- ответственно термины дескриптивное (descriptive) и метаязыковое (metalinguistic) отрицание, ср.: Дескриптивное отрицание: Bill didn’t paint the house (Билл не по- красил дом); Метаязыковое отрицание: Bill didn’t paint the house, he slapped it all over with cheap whitewash (Билл не покрасил дом, он кое-как обмазал его дешевой известкой). Во многих языках (в том числе, английском) эти два вида отрица- ния выражаются одной и той же морфемой. В таком случае привер- женцы когнитивной лингвистики утверждают, что: дескриптивное отрицание → метаязыковое отрицание. Применительно к английскому языку это означает, что английская отрицательная частица not первоначально относилась к содержанию сообщения, и лишь позднее стала возможной ее референция к спо- собу выражения. Легко видеть, что это вполне согласуется с идеями Э. Трауготт. В отличие от модальных глаголов, возможность использования отрицательной частицы в обоих смыслах интерпретируется когнити- вистами как свидетельство не полисемии, но некоей прагматической нализацией окказиональных употреблений, строящихся по принципу «на- прашивающегося вывода» (invited inference) [Traugott, Dasher 2002]. 60 См. также гл. 4. КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я м е т а ф О р ы 99 неоднозначности61. Считается, что значение этой частицы отличает- ся высокой степенью абстрактности, позволяющей использовать ее в двух разных ситуациях [Sweetser 1986]. Схожим образом трактуются и разные по смыслу употребления союзов, ср.: Шел дождь, и бушевал ветер (одновременность); Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь (временнáя последовательность)62; Она захлопнула дверь и разбудила собаку (временнáя последова- тельность плюс причинность — в соответствии с принципом наивной логики post hoc ergo propter hoc). По мнению Л. Хорна, здесь мы имеем дело не с отдельными зна- чениями сочинительного союза и (англ. and), а с различными реализа- циями одного и того же общего значения связанности, сочлененности. Выбор правильной интерпретации осуществляется с опорой на кон- текст и универсальные принципы иконичности [Horn 1985]. В аналогичном ключе И. Свитсер рассматривает семантику других английских союзов — if, or, because и др.63 [Sweetser 1986: 530–531; 1990: 76–111]. Для каждого из них она различает употребления, от- носящиеся: а) к содержанию высказывания, б) к мнению говорящего и в) к акту произнесения высказывания. При этом вариант «а)» с точ- ки зрения семантической деривации считается исходным, а варианты «б)» и «в)» — производными, ср.: а) John came back because he loved her б) John loved her, because he came back в) What are you doing tonight, because there’s a good movie on а) If John goes, Mary will go б) If John went, Mary (probably) did go в) If you’re headed for the cafeteria, there’s better food at the deli 61 Ср. замечание Т. Гивона о том, что прагматический компонент весьма силен в семантике отрицания и не поддается вычислению из ее логического компонента [Givón 1978: 109]. 62 Хорошо известный пример иконичности языковых структур, отмечен- ный еще Р. Якобсоном [Якобсон 1983]. 63 Заметим, что ее анализ фактически опирается на традицию обсужде- ния данной темы в рамках лингвистической прагматики, ср. [Haiman 1978; Van Dijk 1979; Gazdar 1980; Stubbs 1983: 77–82; Грайс 1985]. 100 гл а ва 2 Как отмечают А. Бланк и П. Кох в предисловии к коллективной мо- нографии, посвященной вопросам исторической семантики в когни- тивном аспекте, изменения лексических и грамматических значений представляют собой ценнейший материал для верификации семан- тических моделей и теорий [Blank, Koch 1999: 1]. Оглядывая дости- жения когнитивной лингвистики в изучении данной темы, нельзя не заметить ее положительную роль в оживлении интереса к проблемам семантики вообще — не только исторической, но и синхронической, так как вопросы семантического развития тесно связаны с проблемой полисемии. Открытие закономерностей в семантических изменениях позволяет с единых позиций рассматривать историю значений, анали- зировать синхронные семантические структуры, выявлять системные связи в лексике и выдвигать гипотезы относительно возможных из- менений значений в будущем. Когнитивная лингвистика сосредоточивает свое внимание на одной из возможных причин семантических изменений, связанной с проявлением в языке универсальных когнитивных механизмов. Этот акцент обусловлен общей спецификой этого направления. Справед- ливости ради следует сказать, что остающиеся за рамками когнитив- ных исследований факторы, касающиеся структурных особенностей языков и исторических условий жизни народов, издавна привлекали внимание лингвистов. Напротив, когнитивный аспект семантических изменений — то, кáк в законах изменения значений отражаются за- коны мышления, — по большей части игнорировался. В этом смысле позитивный эффект от когнитивных исследований в области исто- рической семантики не вызывает сомнений, несмотря на возможные возражения, касающиеся методики выявления закономерностей, их обоснования, а также интерпретации конкретных случаев. Рассмотрение старой проблемы под новым углом зрения, как пра- вило, способствует ее переосмыслению и выходу на новый уровень обобщений. Поэтому обращение когнитивистов к проблемам семан- тического развития продуктивно не только и не столько для когни- тивной науки, сколько для языкознания. В этом, на мой взгляд, заклю- чается выгодное (с точки зрения языковеда) отличие данной темы от многих других областей когнитивной лингвистики, где язык служит не более чем «поставщиком» материала, средством познания мен- тальных структур. гл а ва 3 КатегОризациЯ 1. т е О р и я п р ОтОт и п Ов и Кат е гО р и й б а зОвО гО у р Ов н я в ажнОсть прОблемы КатегОризации для КОгнитивнОй науКи Вопрос о категоризации мира человеком, т. е. о том, как посред- ством языка непрерывный континуум опыта осмысляется в терминах дискретных категорий, не является новым для лингвистики. Теория семантического поля, гипотеза лингвистической относительности Сепира-Уорфа и исследования языковой картины мира привлекли внимание лингвистов к тому, что в разных языках действительность членится по-разному, причем эти различия затрагивают как лексиче- ские, так и грамматические значения. В какой степени они влияют на восприятие и осмысление мира носителями разных языков? Живут ли говорящие на разных языках в разных мирах или это все же один и тот же мир с различными навешанными на него ярлыками [Сепир 1993: 261]? Эти вопросы, ставшие предметом исследования сравни- тельно молодой междисциплинарной области — этнолингвистики, не перестают волновать умы лингвистов, философов, антропологов, психологов. Этот этнографический аспект проблемы категоризации, безуслов- но, представляет интерес для когнитивной науки, но все же он является второстепенным и производным по отношению к вопросу о природе и внутренней организации категорий. Для когнитивистов последний особенно значим, так как связан с основополагающими принципами, организующими мышление, познание, память человека. Категориза- ция лежит в основе всей жизнедеятельности человека. Каждый из нас, не отдавая себе в этом отчета, ежесекундно выполняет операции по распознаванию того или иного нового фрагмента опыта (будь то пред- мет, слово, действие, состояние и т. д.) как разновидности определен- 102 гл а ва 3 ного, обычно уже знакомого класса сущностей или явлений1. Если ли- шить человека этой способности, он не сможет функционировать ни физически, ни социально, ни интеллектуально [Lakoff 1987: 5–6]. Как это происходит? Откуда берутся категории2 и как они устрое- ны? На первый взгляд может показаться, что они заданы в самой дей- ствительности, а наш ум всего лишь их отражает. Однако это не так, и простейшим опровержением служит наличие в понятийной системе человека абстрактных категорий, существующих только в его созна- нии [Там же]. Другое возможное возражение связано с отсутствием четких границ даже между конкретными сущностями (ср. дерево и куст, гора и холм, лес и парк, река и ручей, улица и проспект), не говоря уж об абстрактных (например, радость и счастье, экономиче- ский спад и экономический кризис и т. д.). Следовательно, категории не заданы во внешнем мире, а являются результатом осмысления это- го мира человеком — отсюда важность соответствующей проблемы для когнитивной психологии и когнитологии в целом. А поскольку категоризация осуществляется посредством языка, то она имеет не- посредственное отношение и к когнитивной лингвистике. Когнитивисты считают, что в настоящее время в науке сосуществу- ют две альтернативные теории категорий: одна — «классическая»3 — восходит к Аристотелю, другая — «прототипическая» — сформирова- лась относительно недавно (в 1970-е гг.) и связана с исследованиями американского когнитивного психолога Элеоноры Рош. Классическая теория безраздельно господствовала в науке на протяжении более 1 Ср.: «...мы должны более или менее произвольно объединять и счи- тать подобными целые массы явлений опыта для того, чтобы обеспечить себе возможность рассматривать их чисто условно, наперекор очевидности, как тождественные. Этот дом и тот дом и тысячи других сходных явлений при- знаются имеющими настолько много общего, невзирая на существенные и явные различия в деталях, что их оказывается возможным классифицировать под одинаковым обозначением. Иными словами, речевой элемент “дом” есть символ прежде всего не единичного восприятия и даже не представления от- дельного предмета, но “значения”, иначе говоря, условной оболочки мысли, охватывающей тысячи различных явлений опыта и способной охватить еще новые тысячи» [Сепир 1993: 35]. 2 Здесь и далее под категорией понимается «совокупность объектов, считающихся эквивалентными» [Rosch 1978: 30]. 3 Эпитет классическая здесь одновременно включает ссылку на антич- ность и выступает синонимом слов традиционный, общепринятый [Taylor 1995b: 22]. К ат е гО р и з а ц и Я 103 двух тысяч лет, в результате чего давно превратилась в нечто само со- бой разумеющееся и не вызывающее сомнений. Однако, будучи про- дуктом априорных умозрительных построений, она, как утверждают когнитивисты, не учитывает особенности осмысления мира челове- ком, и в этом ее серьезный недостаток. Напротив, прототипическая теория имеет мощное эмпирическое обоснование, придающее ей пси- хологическую достоверность4. Вопрос о сравнительных достоинствах этих теорий остается не- однозначным5. Когнитивисты, разумеется, не отрицают важности классических категорий для математики, логики, естественных наук и юриспруденции [Ungerer, Schmid 1996: 40]. Что касается повсед- невной, «бытовой» категоризации, здесь их симпатии находятся на стороне прототипической теории — в силу ее стремления к психоло- гической адекватности. Впрочем, и в повседневной жизни классиче- ские категории вполне уместны, когда речь идет о хорошо известных конкретных объектах (типа стол, перчатки, роза, кенгуру); сложности возникают при попытках их применения к таким сферам жизни, как дружба, любовь, чувства, политика, экономика, международные от- ношения и пр. [Lakoff 1987: 160, 175]. Исследования Э. Рош отражены в ее публикациях и многократно обсуждались в научной литературе. Так, Дж. Лакофф начинает свою книгу «Женщины, огонь и опасные вещи» [Lakoff 1987] (русский пе- ревод [Лакофф 2004]) с изложения основ прототипической теории и предпосылок ее возникновения; на этом фундаменте он далее строит свою теорию идеализированных когнитивных моделей (см. гл. 3.2). Показательно название книги, косвенно отражающее ее основную тему — категоризацию мира человеком. Оно родилось у Лакоффа под впечатлением экзотической классификации реалий в австралийском языке дьирбал, где все существительные делятся на четыре класса, в один из которых входят женщины, все, связанное с огнем, а также такие опасные «вещи», как скорпионы и змеи [Lakoff 1987: 92–104]. 4 См., однако, попытку преодолеть антагонизм данных теорий в [Коше- лев 2017: 53–56]. 5 См., напр. [Вежбицкая 1996]. 104 гл а ва 3 э вОлюция взглядОв на КатегОрии : От а ристОтеля дО р Ош Согласно классической теории, традиционно связываемой с име- нем Аристотеля, категория представляет собой некое абстрактное вместилище, заключающее в себе некоторое множество сущностей — равноправных членов данной категории, обладающих рядом общих существенных свойств. Таким образом, основные положения данного подхода можно сформулировать следующим образом: ● категории представляют собой абстрактные вместилища с четки- ми границами; ● члены категории обладают набором существенных общих свойств, которые можно рассматривать как необходимые и достаточные условия членства в данной категории; ● члены категории обладают одинаковым статусом внутри катего- рии. Безусловное доминирование классической теории категорий на протяжении более чем двух тысячелетий привело к ее прочному уко- ренению в научной методологии6. Начальным толчком к ее крити- ческому анализу (или, по образному выражению Лакоффа, «первой крупной трещиной в классической теории» [Lakoff 1987: 16]) стала книга выдающегося австрийского философа Людвига Витгенштейна «Философские исследования» (1953), в которой автор продемонстри- ровал несостоятельность всех трех положений, на которых зиждется традиционный взгляд на понятие категории. Так, в своих знаменитых рассуждениях по поводу понятия игра Витгенштейн показал, что не существует таких свойств, которые были бы общими для всех членов данной категории7. Он пришел к выводу, что ее единство поддерживается сложной сетью больших и малых сходств, которые можно уподобить сходствам между членами семьи, ср.: «Я не могу придумать никакого лучшего выражения для характеристики этого сходства, чем “фамильное сходство”; ибо имен- но так переплетаются и пересекаются различные линии сходства, существующие между членами одной семьи: рост, черты лица, цвет 6 Ср.: «...ученый, ex oficio, чувствует себя обязанным проводить грани- цы» [Baldinger 1980: 27]. 7 См., однако [Вежбицкая 1996; Никитин 1997: 352–378; Кошелев 2006; 2015: 146–168]. К ат е гО р и з а ц и Я 105 глаз, походка, темперамент и т. д. и т. п. — И я буду говорить: “игры” образуют семью» (цит. по: [Вежбицкая 1996: 213]). Идея «семейно- го сходства» не противоречит наличию общих свойств у всех членов категории, но и не требует этого, так что допускается существование категорий (подобно категории игра), где этот принцип классической теории не соблюдается. Несостоятельность двух других принципов иллюстрируется при по- мощи категории число. Витгенштейн указал на растяжимость границ категории в зависимости от уровня знаний, накопленных в обществе (от натуральных чисел к рациональным, комплексным и т. д.), и обра- тил внимание на неравенство членов данной категории, где целые числа занимают центральное положение по сравнению с другими разрядами. Так называемый переворот во взглядах на категоризацию был подго- товлен не только «Философскими исследованиями» Л. Витгенштейна, но и целым рядом работ антропологов, психологов, лингвистов, дати- рованных 1960-ми — началом 1970-х гг.8 [Lakoff 1987: 12–39]. Все они ставили под сомнение способность классической теории объяснить, каким образом человек разбивает непрерывную действительность на дискретные категории. В качестве примера обратимся к экспериментам известного американского лингвиста Уильяма Лабова [Лабов 1983]. Лабов предлагал испытуемым рисунки с изображениями сосудов разной формы (рис. 3) и просил квалифицировать каждый из них как чашку, кружку, миску или вазу. Среди нарисованных предметов были такие, которые единодушно опознавались в качестве, например, чаш- ки или миски, однако в большинстве случаев мнения испытуемых рас- ходились, что позволило автору сделать вывод об отсутствии четких границ между рассматриваемыми категориями. Далее Лабов сосредоточил свое внимание на этих пограничных случаях и задался целью выяснить, какие факторы влияют на отнесе- ние предмета к той или иной категории. Обнаружилось, что прежде всего играла роль форма сосуда: по мере того, как увеличивалась пло- щадь основания сосуда (при сохранении той же высоты), все больше испытуемых называли его миской. Напротив, по мере роста высоты сосуда (при том же диаметре основания) его чаще называли вазой. Предметы цилиндрической формы с ручкой обычно квалифицирова- лись как кружки. 8 По свидетельству Н. Е. Копосова, зачатки альтернативной теории можно обнаружить и ранее, а именно в английской философии первой половины XIX в. [Копосов 2001: 93–94]. 106 гл а ва 3 4 3 2 1 13 5 10 6 11 14 7 12 15 8 16 18 17 9 19 Рис. 3. Рис. 3. Некоторые Некоторые изображения изображения сосудов, сосудов, использованные использованные вв эксперименте эксперименте [Лабов [Лабов 1983: 1983: 137]. 137] Ɋɢɫ В некоторых экспериментах испытуемым предлагалось предста В что вить, некоторых экспериментах в данный испытуемым сосуд налит горячий предлагалось кофе (положено предста- картофельное вить, пюре,что в данныйцветы); поставлены сосуд налит горячий при этом кофе (положено повышалась картофельное вероятность наимено пюре, вания поставлены цветы);соответственно данного предмета при этом повышалась вероятность кружкой, наимено- миской, вазой — по К ат е гО р и з а ц и Я 107 вания данного предмета соответственно кружкой, миской, вазой — по сравнению с результатами, полученными при предъявлении того же рисунка в нейтральном контексте. На выбор слова влияли и сообщения о материале, из которого сосуд изготовлен (стекло, фарфор и пр.). В итоге получилось, что отнесение предмета к категории определя- лось целым рядом факторов, ни один из которых не был решающим. Наличие тех или иных признаков могло повышать вероятность выбора определенного наименования, но не более того. К тому же, сами при- знаки обычно не были бинарными (за исключением наличия / отсут- ствия ручки), и потому квалификация сосуда как чашки, кружки и т. п. предполагала не мысленное заполнение матрицы существенных при- знаков, а оценку того, насколько его параметры близки к оптимальным пропорциям представителей соответствующей категории. Лабов заключает, что в рамках классической теории категоризации чрезвычайно сложно ответить на вопрос, в чем заключается «суть» чашки, т. е. перечислить те существенные свойства, которые отличают ее, скажем, от кружки. Гораздо естественнее поступить иначе — опи- сать типичного представителя категории чашка (изготовлена из фар- фора, имеет определенную форму и размер, ручку, обычно подается с блюдцем, используется для горячего кофе или чая, может входить в состав чайного сервиза из шести чашек с блюдцами и чайника). Экспериментальное исследование Лабова является одним из сви- детельств неудовлетворенности классической теорией категоризации со стороны представителей гуманитарных дисциплин. Логически- априорный подход к категориям пришел в противоречие с опытными данными, касающимися особенностей категоризации мира человеком. Заслуга их целостного осмысления и оформления в альтернативную теорию категорий принадлежит когнитивному психологу Э. Рош. теОрия прОтОтипОв Система взглядов Э. Рош на природу и сущность категорий извест- на под названием «теории прототипов и категорий базового уровня». Эта теория явилась плодом огромной работы Рош и ее коллег по по- становке многочисленных психологических экспериментов, осмыс- лению и объяснению их результатов, учету критических замечаний оппонентов, неоднократному пересмотру отдельных положений. С течением времени взгляды Рош на категоризацию менялись, со- ответственно, можно выделить несколько стадий в развитии ее кон- цепции: раннюю (конец 1960-х — начало 1970-х гг.), среднюю (нача- 108 гл а ва 3 ло — середина 1970-х гг.) и позднюю (конец 1970-х гг.) [Lakoff 1987: 42–43]. Именно последний этап представляет теорию Рош в наиболее зрелом виде и характеризуется тщательно взвешенными выводами и формулировками; его мы и будем в дальнейшем рассматривать. Концепция Рош естественным образом распадается на две части: теорию прототипов, объясняющую внутреннее устройство категорий, и теорию категорий базового уровня, посвященную сопоставлению категорий, занимающих разное место в таксономической иерархии, с точки зрения их роли в понятийной системе человека. Сама автор рас- сматривала эти составляющие как два измерения — соответственно горизонтальное и вертикальное, — структурирующие систему кате- горий [Rosch 1978]. Начнем с первого. Как многие американские психологи и лингвисты того времени, в начале своей научной карьеры Рош занималась обозначениями цвета в разных языках, но вскоре ее внимание привлекло внутреннее строе- ние предметных категорий, таких как мебель, фрукт, овощ, оружие, птица, игрушка, одежда и нек. др9. Эксперименты с испытуемыми показали, что члены одной и той же категории в сознании человека имеют различный статус: среди них выделяются более и менее типич- ные представители (см. рис. 4, где возрастание ранга соответствует убыванию параметра типичности). Для описания этого неравенства Рош ввела понятия центра и пери- ферии категории, ее «лучших» и «худших» примеров, а также прото- типа категории. Наиболее типичный представитель категории — это ее лучший пример, он расположен в центре и составляет прототип10 9 А. Вежбицкая указывает на то, что Рош не делала различий между принципиально разными видами категорий: «Птица — таксономическое по- нятие, соотносимое с определенным “типом живых существ”. Но мебель — никоим образом не таксономическое понятие: это собирательное понятие <...>, которое соотносится с разнородной совокупностью предметов различ- ных типов» [Вежбицкая 1996: 210]. По ее мнению, это ставит под сомнение научную обоснованность экспериментов и выводов Рош. 10 В литературе высказываются два взгляда на природу прототипа, при- чем в работах самой Рош можно встретить оба. В данном контексте прототип приравнивается к лучшему примеру категории, ее центральному, наиболее типичному представителю. Но существует альтернативная точка зрения, со- гласно которой прототип принадлежит не миру, а нашим мыслям о мире, т. е. представляет собой некий ментальный образ, когнитивную точку отсчета — именно такой подход характерен для большинства современных когнитив- ных исследований [Ungerer, Schmid 1996: 39]. К ат е гО р и з а ц и Я 109 )41 #" $ # "# % JEF;?=>J HE8?D EH7D=; 7KJECE8?B; 9>7?H =KD IF7HHEM 7FFB; IJ7J?EDM7=ED IE<7 F?IJEB 8BK;@7O 87D7D7 JHK9A 9EK9> H;LEBL;H 8BK;8?H: F;79> 97H J78B; C79>?D;=KD 97D7HO F;7H 8KI ;7IO9>7?H H?W; 8B79A8?H: 7FH?9EJ J7N? :H;II;H IM?J9>8B7:; :EL; J7D=;H?D; @;;F HE9A?D=9>7?H AD?<; B7HA FBKC 7C8KB7D9; 9Ef;;J78B; :7==;H C?::B;H7DAI >7MA J7D=;BE IK8M7O B7CF M>?F H7L;D F7F7O7 JH7?B;H IJEEB ?9;F?9A =EB:VD9> >ED;O:;M 97HJ >7IIE9A IB?D=I>EJ F7HHEJ V= M>;;B9>7?H :H7M;HI VIJI I7D:F?F;H C7D=E O79>J F?7DE 7N; B7IJVL; EIJH?9> DKJ IA? F?9JKH; <EEJ J?JCEKI; =EKH: IA7J;8E7H: 9BEI;J 97H ;CK EB?L; M>;;B87HHEM L7I; =B7II F;D=K?D F?9AB; IKH<8E7H: <7D I9H;M:H?L;H 87J IGK7I> ;B;L7JEH J;B;F>ED; I>E;I Ɋɢɫ Рис. 4. Некоторые результаты экспериментов Рош по шкалированию по шкалированию членов членов категорий категорий [Ungerer, [Ungerer, Schmid Schmid 1996: 1996: 13]. 13] данной категории. Наименее типичные члены категории занимают ее x o„iokp„ziƒnzk}io„…vtnƒ…„zkoiji„zi}novi„ziƒnz… периферию. Поясним введенные введенные понятия понятиянанапримере категорииптица. примерекатегории птица.Испыту- mjnxk}vkqijiixkqpsvnlkziik‡i‚sjkoumvk{kjnnvi„im Испы емые туемые — американские студенты — сочли лучшими примерами(цент- — американские студенты — сочли лучшими примерами x…n„zn‚ovs}ivnji{t‚tvt„kƒ~xtv…zsxuniriltzizk}svu (цен ром, }o„iopsmsŒnmnƒƒnxnnvi„imx…n тром, прототипом) прототипом)данной даннойкатегории категории малиновок малиновок ии воробьев. воробьев. Рош объ объ- x soiƒƒnvzi~„ziknxpnok‚ov}sƒnxnnvi„imx…nmjnx… ясняет это тем, что в сознании людей существует некое представление psvnlkziips‡tvo~mnjk}npt{ji‡np{kjnnvi„imx…ƒmnƒ о «настоящей» птице, которая умеет летать и петь, не хищная и в то же xsk{kzkv ”s„ziƒnztv}nz‡‚nxinsƒnzipsxn}kvkƒmvk мали- время не домашняя, не очень крупная и т. д., так что воробьи и мали “npoips{kjnn„kk‡sxswˆ‰mnƒwˆ‰xs“npoipt новкиpkzznjiztnvovnƒmvkwˆ‰iƒps‡nvo~{kjnnkzkiƒ оказались наиболее близки к этому «идеалу». Чем больше от от- клонение от него, тем дальше от центра расположен соответствующий 110 гл а ва 3 представитель. Так, хищные птицы (например, орлы) были признаны менее типичными членами категории. Еще дальше на периферии оказа- лись курицы, гуси, утки, пингвины и страусы — в силу того, что все они довольно крупные, некоторые не умеют летать, некоторые домашние и т. д. Однако, как подчеркивает Рош, неравенство членов категории не означает, что пингвин и страус являются в меньшей степени птицами, чем малиновки. Все члены данной категории являются «стопроцентны- ми» птицами, различие же заключается только в их типичности, иными словами, в степени близости к прототипу11 [Lakoff 1987: 45]. Заключения о степени типичности осуществлялись на основе ре- зультатов многочисленных психологических экспериментов. В част- ности, использовались следующие методики [Lakoff 1987: 41–42]: ● шкалирование: каждый элемент списка испытуемые должны были расположить на заданной шкале или присвоить ему определенный ранг в соответствии с «типичностью» для данной категории; ● время реакции: произносились фразы типа Малиновка — это пти- ца, Курица — это птица, и испытуемые должны были по возмож- ности быстро нажать кнопку «Да» или «Нет» (предполагалось, что для типичных членов категории ответ займет меньше времени); ● список примеров: испытуемых просили привести примеры членов той или иной категории (ожидалось, что более типичные предста- вители будут упомянуты раньше и фигурировать в списках чаще, чем менее типичные); ● асимметрия при оценке сходства: менее типичные члены кате- гории кажутся человеку ближе к более типичным, чем наоборот. Например, утверждение американцев о том, что Мексика более похожа на США, чем США на Мексику, коррелирует с тем, что 11 Это уточнение особенно значимо в контексте эволюции взглядов Рош, так как в середине 1970-х гг. она придерживалась мысли о градуальном членстве в категории птиц, так что, например, совы и пингвины считались в меньшей степени ее членами, чем малиновки. Приведенный выше рис. 4 как раз отражает эту стадию развития концепции Рош: легко видеть, что нижние ранги (строки таблицы) присвоены сущностям, заведомо не имеющим от- ношения к соответствующим категориям. Так, в качестве худшего примера категории птиц фигурирует летучая мышь, которая очевидным образом не входит в данную категорию, а на предпоследнем месте — несомненно являю- щийся птицей пингвин. Некорректная постановка экспериментов, приведшая к таким результатам, и их ошибочная интерпретация были подвергнуты су- ровой критике, что побудило Рош в дальнейшем пересмотреть этот ключевой момент своей теории. К ат е гО р и з а ц и Я 111 США им кажется более хорошим примером категории страна, чем Мексика. Следовательно, асимметрия при оценке сходства может свидетельствовать о разной степени типичности сравниваемых представителей; ● асимметрия при обобщении: новая информация о типичном чле- не категории с большей вероятностью экстраполируется на менее типичные, чем наоборот. Так, испытуемые отвечали, что в случае эпидемии болезнь скорее перейдет от малиновок к уткам, чем нао- борот — заболевшие утки заразят малиновок. Значит, асимметрия при обобщении также может служить показателем степени типич- ности. Согласно Рош, центральные члены категории чаще встречаются в повседневной жизни, раньше усваиваются в детстве, быстрее рас- познаются и служат для представления всей категории в целом. Асим- метрия между центральными и периферийными членами категории с точки зрения их когнитивного статуса получила название прототипи- ческого эффекта. Причины его возникновения обсуждаются в глубо- кой и содержательной статье [Geeraerts 1988b]. Автор приводит четы- ре гипотезы, в той или иной степени обозначенные в работах самой Э. Рош: 1. Физиологическая гипотеза, согласно которой прототипичность является следствием строения перцептивного аппарата челове- ка. Очевидно, что сфера применимости данной гипотезы весьма ограничена: с ее помощью можно объяснить только структуру тех категорий, которые непосредственно связаны с чувственным вос- приятием12. 2. Референциальная гипотеза, объясняющая прототипичность тем, что некоторые члены категории имеют больше общих свойств с одними членами, чем с другими (или имеют общие свойства с бóльшим числом членов), то есть речь идет об идее «семейного сходства». 3. Статистическая гипотеза, в соответствии с которой прототипами категории являются ее наиболее часто встречающиеся представи- тели. 4. Психологическая гипотеза, объясняющая прототипические эффек- ты функциональным фактором, а именно «когнитивной выгодой»: 12 Эта идея была выдвинута в ранних работах Рош для объяснения про- тотипических эффектов при восприятии цвета. 112 гл а ва 3 чем больше тесно связанных между собой признаков инкорпори- ровано в одну категорию, чем выше ее «понятийная плотность», тем экономнее вся понятийная система и тем больше информации можно получить, употребив меньше когнитивных усилий. По мнению Д. Герартса, источники прототипических эффектов в категориях обусловлены общими принципами когнитивного функци- онирования человека, и потому последняя гипотеза кажется ему наи- более адекватной, способной объяснить даже те случаи, которые идут вразрез с другими гипотезами [Geeraerts 1988b: 208]. Теория прототипов вызвала огромный резонанс в научных кругах: в 1970–1980-е гг. начался настоящий бум изучения категоризации, приведший к ее выделению в самостоятельный раздел когнитивной психологии. Исследования вскоре вышли за пределы предметных ка- тегорий: за известной статьей, посвященной более и менее типичным ситуациям лжи [Coleman, Kay 1981], последовали работы, авторы ко- торых рассматривали различные действия и свойства с точки зрения теории прототипов (см., например, анализ действий, обозначаемых глаголами look ‘смотреть’, kill ‘убивать’, speak ‘разговаривать’, walk ‘идти’, в [Pulman 1983] или свойства tall ‘высокого роста’ в [Dirven, Taylor 1988]). Во всех подобных исследованиях мысль о неравенстве членов категории получила подтверждение. Прототипические эффек- ты были обнаружены даже в категориях четных и нечетных чисел! Казалось бы, четные и нечетные числа — хороший пример кате- горий, в которых соблюдаются все три принципа классического под- хода; тем не менее оказалось, что для человека не все числа одинаково значимы. В эксперименте, описанном в [Armstrong, Gleitman, Gleitman 1983], испытуемым был дан некоторый набор четных и нечетных чи- сел и предложено оценить их статус в соответствующих категориях. По результатам эксперимента из нечетных чисел наиболее высокий рейтинг получило число 3, а самый низкий — числа 447 и 91; среди четных чисел лидировали 2 и 4, а 106 и 806 были сочтены худшими представителями категории. Эти курьезные результаты, однако, ни- сколько не противоречат научному знанию. Дело в том, что обычный человек (нематематик) на протяжении своей жизни чаще всего имеет дело с числами 2, 3 и 4, и потому они обладают для него когнитивной выделенностью. Таким образом, в данном случае прототипические эффекты объясняются расхождениями между научной и онтологиче- ски первичной наивной картинами мира [Taylor 1995b: 68–70]. К ат е гО р и з а ц и Я 113 •{zsŒnxinioojn‚k}svnjnqpzs†xkk{zs†x…ƒpsvnlkzi~ƒzso расшири Обращение исследователей к разнообразным категориям расшири- izijk „zn‚ovs}jnxi~ k vkƒ psp kxi ƒkltv {…vu tovzknx… ло представления о том, как они могут быть устроены13. Рассматривая sooƒsvzi}s~psvnlkzi‹plfuik„zijsp}…}k‚tkvkƒmvk категорию птица, Рош пришла к выводу о том, что она имеет четкие kxsiƒnnvmnvpinlzsxi…xsi{kjnnvi„imx…q„zn‚ovs}ivnju границы, наиболее типичный представитель расположен в центре ка- zso„kjk‡nx}nxvznpsvnlkziisnnnjkovxkovu„k‚‚nz‡i}snv ка тегории, при а ее целостность поддерживается как наличием общих при- o~pspxsjiminƒk{Œi„zi†xspk}vspikvxknxi~ƒionƒnqxk знаков, так и отношениями lkok‚ov}szio семейного сходства (рис. 5). >DOVE< >SWALLOW< >COCK< a–h a–f >SPARROW< a–h a–e >HEN< j a–e >ROBIN< a–e >BUDGERIGAR< >GOOSE< a–e j i a–d a–e >PARROT< >DUCK< k m l, m a–e a–d a–e l, m >SWAN< >PEACOCK< >STORK< k k l, m k >FLAMINGO< >OSTRICH< k, l Selected category-wide attributes: Selected family resemblance attributes: (a) lays eggs (e) can y (b) has a beak (f) is small and lightweight (c) has two wings and two legs (g) chirps/sings (d) has feathers (h) legs are thin/short (i) kept in a cage (j) reared for the use of its meat, eggs and feathers (k) has long neck (1) has decorative feathers (m) has exotic colours Рис. Рис.5.5.Некоторые Некоторыеобщие общиесвойства свойстваи иотношения отношениясемейного семейногосходства сход Ɋɢɫ между ства между членами категории членами птица категории птица ɩɬɢɰɚ [Ungerer, Schmid [Ungerer, 1996: Schmid 27] 1996: 27]. 13 Ввиду разнообразия прототипических эффектов, Д. Герартс выдви выдви- нул предположение о том, что категория прототипичности, в свою очередь, Š}i‚tzs†xkk{zs†i~„zkvkvi„imnopi’rrnpvk}Ž €nzszvo}…‚}ixtj„zn‚„k устроена по прототипическому принципу. Иначе говоря, одни категории jk‡nxinkvkƒmvkpsvnlkzi~„zkvkvi„imxkovi}o}k‹kmnzn‚utovzknxs„k„zkvk демонстрируют лучшие примеры прототипических эффектов, чем другие vi„imnopkƒt„zixi„t šxsmnlk}kz~k‚xipsvnlkzii‚nƒkxovzizt‹vjtmin„zi ƒnz… „zkvkvi„imnopi ’rrnpvk} mnƒ ‚ztlin 5";;H7;HJI 6 –vk }…lj~‚iv [Geeraerts 1989]. Это выглядит довольно закономерно: напротив, было бы ‚k}kjuxk†spkxkƒnzxkxs„zkvi}{…jk{…ovzsxxknoji{…psvnlkzi~„zkvkvi„im странно, если бы категория прототипичности оказалась бы классической xkovikps†sjsou{…pjsooimnopkq5.7OBEH 6 [Taylor 1995b: 258]. 114 гл а ва 3 Однако так устроены не все категории. Вспомним об отсутствии общих свойств у членов категории игра и о размытости границ между чашками, кружками, мисками и вазами (см. выше). Нет границ и у упомянутой выше категории tallness (‘быть высокого роста’), но по другой причине, а именно зависимости от прежнего опыта индивида и прочих внешних факторов (так, понятие высокий человек различно для жителей скандинавских стран и пигмеев). У этой категории есть и другие существенные отличия от категории птица: она «одномерна» (т. е. представляет собой шкалу, вдоль которой ранжируются конкрет- ные люди в зависимости от их роста), членство в ней является граду- альным, а наиболее типичный представитель расположен на одном из концов шкалы. Вообще, размытые границы и градуальное членство в категории присущи целому ряду категорий, ср.: предмет красного цвета, теплая вода и т. д. Интересно, что язык обладает специальными ресурсами для выра- жения разной степени членства внутри категорий — это такие ограни- чительные частицы, вводные обороты и прочие конструкции (которые в грамматике английского языка совокупно называются hedges), как стро- го говоря, мягко выражаясь, фактически, практически, почти, вообще- то, как таковой, в том смысле что, типа, как бы [Lakoff 1972]. Важный вклад в исследования категоризации внес психолог Л. Бар- салу, обративший внимание на то, что наряду с обычными, традицион- ными категориями (natural, or common categories) типа птица, мебель, фрукт люди пользуются также категориями, которые они создают в тех или иных обстоятельствах «под конкретную задачу» (ad hoc categories), ср.: вещи, которые нужно взять в поход; подходящие костюмы для Хэллоуина; места, где можно подыскать антикварный столик; спо- собы завести знакомства; рестораны, в которых хорошо наблюдать закат солнца и т. п. Экспериментальные исследования выявили, что эти два вида категорий существенно различаются в том, что касается их самодостаточности (независимости от контекста) и закрепленности в сознании. Так, при предъявлении конкретного предмета (например, стула) испытуемые не испытывали затруднений с определением обыч- ной категории, к которой он принадлежит (стул, или мебель), но не могли (вне соответствующего контекста) связать данный предмет с ка- тегориями ad hoc (например, то, чем можно топить камин, или то, на что можно встать, чтобы дотянуться до верхней полки, или то, чем можно подпереть дверь, чтобы она не открывалась). Примеча- тельно, однако, что в категориях ad hoc также обнаруживается граду- К ат е гО р и з а ц и Я 115 альное членство, причем параметр типичности варьируется ничуть не меньше, чем у обычных категорий [Barsalou 1983]. Несомненным достоинством теории прототипов является ее гиб- кость, способность «приспосабливаться» к научным открытиям и ме- няющимся бытовым и социальным реалиям (так, многие предметы обихода, бывшие прототипами соответствующих категорий, скажем, век или полвека назад, с течением времени отодвигаются все даль- ше на периферию категории). В отличие от классической теории, в рамках которой всякие изменения в науке, технике или общественной жизни означают необходимость создания новых категорий или карди- нальной ревизии старых, прототипический подход предполагает рас- тяжимость границ и подвижность внутренней структуры категории, что позволяет легко вводить в нее новых представителей. Справедливости ради следует подчеркнуть, что классическая тео- рия никогда явным образом не претендовала на адекватное отражение специфики повседневного, «бытового» человеческого мышления. Она была вызвана к жизни потребностью непротиворечивого рассуждения в логике, математике, естественных науках и продолжает оставаться в них удобным инструментом. Возникновение альтернативной теории категоризации Лакофф объясняет тем, что прочная, многовековая за- крепленность классического подхода в научной традиции привела к его абсолютизации и попыткам механического переноса на явления другого порядка; здесь-то и обнаружилось его несоответствие психо- логической реальности. Рассмотрение данного вопроса в широком историческом контексте выводит нас на проблему соотношения логического и психологическо- го в разных направлениях типологии (подробнее см. [Чебанов, Мар- тыненко 2008]). Столетие назад О. Шпенглер в своей книге «Закат Ев- ропы» писал о двух типах культур — ориентированных исторически и психологически. Европейская культура нового и новейшего времени была исторически (и логически) ориентированной культурой, поэтому в ХIХ в. «исторические классификации» получили широкое распро- странение. Североамериканская же культура является культурой пси- хологически ориентированной. Смена лидерства Европы лидерством Северной Америки во второй половине XX в. привело к доминирова- нию психологического над логическим. В результате акцент сместился с классификации на категоризацию: в фокусе внимания оказалась уже не операция многоступенчатого, разветвленного деления логического объема понятия, а психический процесс отнесения единичного объек- та, события, переживания к некоторому классу [Там же: 370]. 116 гл а ва 3 п рОтОтипичесКие эффеКты в лингвистичесКих КатегОриях Значение исследований Э. Рош, разумеется, сразу вышло за рамки психологии: новый взгляд на категоризацию совершил прорыв в пони- мании механизмов и структур сознания и сыграл огромную роль в ста- новлении когнитологии в целом. Для когнитивной лингвистики теория прототипов важна потому, что позволяет проверить основополагаю- щий тезис о связи языка с общими когнитивными механизмами: если в лингвистических категориях наблюдаются прототипические эффекты, это подтверждает обоснованность когнитивного подхода к языку. Работа когнитивистов в этом направлении оказалась успешной: на всех уровнях языка без труда было обнаружено неравенство членов категорий, наличие у них центральных и периферийных представи- телей14, лучших и худших примеров. Понятие прототипа стало при- меняться и при описании таких феноменов, как речевые акты, комму- никативные ситуации, жанры речи и др. Наиболее очевидным свидетельством неравенства членов внутри языковых категорий (а следовательно, наличия прототипического эф- фекта) является феномен маркированности15, встречающийся на раз- ных уровнях языка. Примерами могут служить противопоставление звонких и глухих согласных, флексия множественного числа -s у ан- глийских существительных, антонимические пары типа tall — short (ср. нейтральное высказывание How tall is Harry? и маркированное How short is Harry? с пресуппозицией, что Гарри низкого роста) и др. [Lakoff 1987: 59–61]. Перечислим вкратце основные достижения в изучении прототипи- ческих эффектов, встречающихся на разных уровнях языковой струк- туры (по материалам [Lakoff 1987: 58–67; Taylor 1995b]). 1) Прототипические эффекты в фонологии: а) Категория фонемы устроена по прототипическому принципу: один из аллофонов является прототипом, а остальные связаны с ним фо- нологическими правилами; 14 Заметим, что понятия центра и периферии не были привнесены в языко- знание когнитивистами: мысль о неодинаковом статусе членов языковых кате- горий лежит в основе теории семантического поля и неоднократно высказыва- лась членами Пражского лингвистического кружка (см. [Skrebtsova 2014]). 15 Более подробно о феномене маркированности с точки зрения теории прототипов см. [Janda 1996]. К ат е гО р и з а ц и Я 117 б) Оппозиция глухих и звонких согласных в английском языке явля- ется не абсолютной, а градуальной: на одном конце шкалы рас- положены p, t, k (лучшие примеры глухих согласных), а на дру- гом — r, m, n (лучшие примеры звонких согласных). Между ними на разном удалении располагаются все остальные согласные ан- глийского языка; в) Слоговая структура: в разных языках существуют свои привилеги- рованные (типичные) слоговые структуры; г) Интонационные контуры: в каждом языке можно выделить типич- ные интонационные конструкции. 2) Пример из области морфологии: исследование [Bybee, Moder 1983], посвященное группе неправильных английских глаголов типа spin, swim, win, sing, sting, cling, ling, sling, string, swing, wring, hang, stick, strike, dig и нек. др. Эти глаголы исторически составляют одну группу, в форме прича- стия II все они имеют гласный [∧]. Авторы утверждают, что эта груп- па устроена по принципу «семейного сходства», причем каждый из ее членов удовлетворяет хотя бы одному из перечисленных условий: — глагол начинается на sC(C)- (буквы s, за которой следует один или два согласных), — глагол оканчивается на носовой звук [ŋ], — в инфинитиве глагол имеет гласный [ı]. Эта категория не является классической, так как имеет своих более и менее типичных представителей, «лучшие» и «худшие» примеры. В центре находятся глаголы, для которых выполняются все перечис- ленные требования (sling, sting, string, swing): они и составляют про- тотип. Глаголы, удовлетворяющие двум из трех условий (например, spin, cling, ling, stick), расположены дальше от центра. Наконец, пери- ферию категории занимают такие ее представители, как win, dig, hang, strike, для которых выполнен лишь один критерий. 3) Понятие слова демонстрирует прототипические эффекты при попытках его отграничения от аффиксов и клитиков, с одной стороны, и идиом — с другой. 4) Частеречная классификация слов, вызывающая известные сложности в рамках классической теории категорий16, существен- 16 Ср.: «Нам смешна школьная формула что сделал? — умер» [Пешков- ский 1956: 79]. 118 гл а ва 3 но выигрывает при прототипическом подходе (см., напр. [Hopper, Thompson 1980; 1984; Кубрякова 1997; Вежбицкая 1999: 134–170]). 5) Исследования в области синтаксиса убедительно демонстри- руют наличие прототипических эффектов в категориях членов пред- ложения, синтаксических конструкций, порядка слов и пр. а) Например, категорию переходного глагола (и, соответственно, прямого дополнения) удобно рассматривать в терминах оппози- ции «центр — периферия». К центральным относятся случаи, где глагол обозначает физическое воздействие на объект, в результате чего последний претерпевает качественные изменения, например: резать хлеб, красить дом, рубить дрова, разбить окно. Обширная периферия охватывает разнообразные примеры, не подпадающие под данную формулировку, ср.: любить кино, читать книгу, петь песню, забыть адрес, заплатить 10 рублей, убедить родителей, увидеть змею, переплыть реку и т. д. б) Аналогичным образом обстоит дело с падежными значениями, в частности, с «родительным обладания» (possessive genitive). Наряду с центральными случаями типа John’s house, выражающими идею принадлежности человеку некоего неодушевленного предмета, су- ществуют разнообразные периферийные примеры, в разной степе- ни удаленные от центра, ср.: John’s train, the secretary’s typewriter, the cat’s tail, the car’s door, the play’s inal act, John’s intelligence, the car’s road-holding ability, the train’s arrival, yesterday’s arrests. в) В категории подлежащего прототипом являются случаи его совпа- дения с семантическим агенсом и прагматическим топиком. г) Глубинные семантические падежи (агенс, объект, пациенс, инстру- мент и т. д.), ввиду неоднозначности, связанной с их приписывани- ем поверхностным языковым структурам, удобнее рассматривать с точки зрения прототипического подхода, чем в рамках классиче- ской теории. д) В категории простого предложения (clause) выделяются централь- ные примеры, в которых сохраняются «естественные» отношения между содержанием предложения и его синтаксической структу- рой (ср. Sam ate a peach, Max is in the kitchen, This fact is odd) и периферия, занимаемая пассивными конструкциями, предложе- ниями с инверсией или эмфазой, косвенными вопросами и др. 6) В лексической семантике прототипические эффекты множе- ственны и чрезвычайно затрудняют «классические» дефиниции того, что есть полисемия, омонимия, синонимия, антонимия, отдельное значение слова и т. д., в то время как описание этих феноменов в рам- ках прототипического подхода представляется гораздо более продук- К ат е гО р и з а ц и Я 119 тивным (см., напр. [Филлмор 1983; Geeraerts 1993; Tuggy 1993; Cruse 1995; Монелья 1997]). 7) Прагматические значения, согласно А. Вежбицкой, также характеризуются наличием прототипических эффектов [Wierzbicka 1989]. теОрия КатегОрий базОвОгО урОвня Обратимся теперь ко второй составляющей концепции Э. Рош — теории категорий базового уровня, которая предполагает сопоставле- ние категорий, находящихся на разных уровнях родо-видовой иерар- хии (таксономии). Заметим, что классическая теория категоризации не делает никаких различий для категорий разной степени обобщен- ности: с точки зрения логики безразлично, идет ли речь, скажем, о жи- вотных, млекопитающих, собаках, овчарках или кавказских овчарках. Однако оказалось, что для человека эти категории неравноценны: они в разной степени востребованы и значимы в его повседневной жизни и вследствие этого различаются по когнитивной выделенности. Психологические исследования Рош в этой области были подго- товлены работами группы американских антропологов и биологов под руководством Брента Берлина, изучавших наименования растений и животных индейцами племени цельтали (Tzeltal) из Южной Мексики. Берлин и его коллеги исследовали наивную классификацию реалий растительного и животного мира в языке цельталь и спроецировали ее на научную таксономию, восходящую к Карлу Линнею. Их кропот- ливая полевая работа дала неожиданный результат: значительные рас- хождения между научной и наивной картинами мира наблюдались на всех уровнях, кроме одного — уровня биологического рода, где наи- вная и научная классификации практически совпадали. Для индейцев цельтали этот уровень оказался таксономически центральным: к нему относилось наибольшее число наименований (рис. 6, с. 120), и в за- даниях по номинации конкретного растения или животного носители языка обычно использовали именно эти родовые имена, даже если им были известны соответствующие вид и разновидность. Берлин заключил, что различные уровни наивных классификаций неравноправны, а именно: есть некий привилегированный уровень (в последующих исследованиях получивший название базового), зна- чимость которого для человека обусловлена практической ценностью соответствующих категорий. К нему относится наибольшее число 120 гл а ва 3 слов (обычно коротких и морфологически простых), обозначающих соответствующие реалии; именно эти слова чаще всего используются при необходимости назвать конкретный объект. Другие уровни родо- видовой иерархии играют второстепенную роль и развиты лишь в той степени, в какой соответствующие категории важны для человека [La- koff К ат е гО а ц и Я 31–38; Ungerer,К р и з1987: Schmid з аКцат 1996: ат е гО р и и Я60–66]. е гО р и з а ц и Я !" !" "!!" "&""!!" "&""!!" ! ! !! " " :3*-7 4+2:8054 -;-28 <)362-8 -;-28 :3*-7 :3*-7 4+2:8054 4+2:8054<)362-8 <)362-8 5.+)9-/570-8 048:6-757 5.+)9-/570-8 '0497)482)9054( 5.+)9-/570-8 048:6-7 5 7 048:6-7 5 7 '0497)482)9054( '0497)482)9054( ,04)9- ,04)9- ,04)9- +)9-/57= +)9-/57= +)9-/57= 7-/4:3 7-/4:3 KD?GK; KD?GK; 5FB7DJ6KDB78;BB;:?D.P;BJ7B 5FB7DJ6KDB78;BB;:?D.P;BJ7B 5FB7DJ6KDB78;BB;:?D.P;BJ7B 8;=?DD;HI 8;=?DD;HI QA?D=:ECQ QA?D=:ECQ :?L?I?E :?L?I?E F>OBKC F>OBKC +2)88 +2)88 B?<;<EHC B?<;<EHC JH;;L?D;=H7II8HE7: B;7<;: JH;;L?D;=H7II8HE7: B;7<;: JH;;L?D;=H7II8HE7: B;7<;: FB7DJ FB7DJ FB7DJ EH:E EH:E <7C?B?7 <7C?B?7 JH?8KI JH?8KI /-4:8 /-4:8 =;D;H?9 =;D;H?9 F?D;M?BBEM;J9 9EHD8;7D F?D;M?BBEM;J9 9EHD8;7D F?D;M?BBEM;J9 9EHD8;7D I;9J?E I;9J?E I;H?;I I;H?;I 86-+0-8 86-+0-8 IF;9?V IF;9?V9 9 =;DK?D;H;:M>?J; =;DK?D;H;:M>?J; =;DK?D;H;:M>?J; 9ECCEDF?D;F?D;8;7D 9ECCEDF?D;F?D;8;7D 9ECCEDF?D;F?D;8;7D 8;7D 8;7D 8;7D ;)70-9)8 ;)70-9)8 L7H?;J7B L7H?;J7B H;: 8B79A H;: H;: 8B79A 8B79A 9ECCED 9ECCED 9ECCED 9ECCED 9ECCED 9ECCED <EHC7 <EHC7 8;7D 8;7D 8;7D 8;7D 8;7D 8;7D сификация растений Рис. Рис. 6. Классификация 6. Классификация в языке цельталь растений в растений в языке цельталь языке цельталь Ungerer, Schmid 1996: 64]. [Ungerer, [Ungerer, [Ungerer, Schmid Schmid Schmid 1996: 1996: 64] 64]. 1996: 64]. Ɋɢɫ ɰɟɥɶɬɚɥ ɪɚɫɬɟɧɢɣ ɜ ɹɡɵɤɟ Ɋɢɫ Ʉɥɚɫɫɢɮɢɤɚɰɢɹ ɪɚɫɬɟɧɢɣ ɜ ɹɡɵɤɟ ɰɟɥɶɬɚɥ Ʉɥɚɫɫɢɮɢɤɚɰɢɹ ɪɚɫɬɟɧɢɣ ɜ ɹɡɵɤɟ ɰɟɥɶɬɚɥ ь категорийПриоритетная базисного Приоритетная для роль роль категорий уровня категорий человекабазисного базисного уровня дляуровня для человека человека определяетсяопределяется не столько не столько ингерентными ко ингерентными свойствами объектов, сколько ингерентными свойствамисвойствами объектов, объектов, сколько сколько К ат е гО р и з а ц и Я 121 В серии психологических экспериментов Э. Рош подтверди- ла идею антропологов об особом статусе категорий, относящихся к уровню биологического рода (таких как дуб, клен, береза, собака и т. д.), и распространила ее на неодушевленные предметы (стол, стул, лампа и пр.). В результате этой экстраполяции изменилась фор- мулировка — речь стала идти о психологической базовости катего- рий, располагающихся на некоем среднем уровне в таксономических иерархиях, ср.: Выше Мебель Животное / млекопитающее17 Базовый Стол Собака уровень Письменный / обеденный / Овчарка / ньюфаундленд / Ниже бильярдный и т. д. стол терьер / болонка /... Категории базового уровня, по мнению Рош, определяются сле- дующими факторами: 1) перцептивный: схожесть внешнего облика, единый мысленный об- раз, быстрое узнавание; 2) функциональный: общая моторная программа взаимодействия с членами категории (кошек можно гладить, цветы нюхать, мячи ка- тать и подбрасывать и т. д.); 3) языковой: короткие, высокочастотные и стилистически нейтраль- ные слова, усваиваемые в раннем детстве; 4) организация знаний: о членах базовых категорий можно с наи- меньшим когнитивным усилием извлечь наибольший объем сведе- ний (принцип «когнитивной экономии»). Совокупность этих критериев отличает категории базового уровня от категорий, принадлежащих к верхним или, наоборот, нижним уров- ням в родо-видовой иерархии. Действительно, можно ли представить мысленно, например, предмет мебели или описать, как человек его 17 Наивные классификации, в отличие от научных таксономий, нередко характеризуются отступлениями от идеала строгого разбиения классов на подклассы: в частности, возможно неполное включение подкласса в класс (см. рис. 6) или наличие более чем одного родового понятия — для собаки в качестве такового могут выступать млекопитающее, животное или домаш- нее животное [Ungerer, Schmid 1996: 80–84]. 122 гл а ва 3 обычно использует18? Другое дело, если речь идет о стуле («на нем сидят»), столе («за ним едят или пишут»), шкафе («в нем хранят кни- ги, одежду, посуду и прочие вещи») и т. д. Что касается более низких уровней иерархии, то человек может и не знать конкретную породу собак или марку машин, поскольку в повседневной жизни ему такая детализация часто и не нужна. Приоритетная роль категорий базового уровня для человека опре- деляется не столько ингерентными свойствами объектов, сколько их интерактивными характеристиками, т. е. тем, как человек взаимодей- ствует с ними (воспринимает их, представляет себе, организует свои знания о них, обращается с ними). Поэтому категории базового уров- ня удачно описываются понятиями human-sized [Lakoff 1987: 51], или mind-sized [Ungerer, Schmid 1996: 63], подчеркивающими их «сораз- мерность» человеку. Разница между членами базовых категорий для человека является более значимой, чем между представителями более общих или, напротив, частных категорий. Пользуясь художественной метафорой, можно сказать, что базовые категории являются лучше разработанными, более «прописанными» в языковой картине мира [Рахилина 2000: 12]. Категории базового уровня отличаются от категорий более высо- кого или низкого уровня и по способу номинации. Они обычно вы- ражаются короткими, высокочастотными, морфологически простыми и стилистически нейтральными словами, усваиваемыми человеком в самом раннем детстве. Что касается категорий более низких уровней таксономии, то они часто обозначаются словосочетаниями, построен- ными по модели «родовое наименование + определитель», ср. персид- ская кошка, бильярдный стол, зимнее пальто, книжный шкаф и т. д. Номинация категорий выше базового уровня тоже имеет свои ха- рактерные особенности. Так, отмечена повышенная встречаемость не- исчисляемых существительных (ср. мебель, посуда, furniture), слово- сочетаний и сложных существительных (музыкальный инструмент, средство передвижения, электротовары и т. п.). У некоторых базо- вых категорий может вообще отсутствовать термин для обозначения категории более высокого ранга, ср. русские брат и сестра19, а также 18 Так, испытуемые, с которыми работала Рош, не смогли назвать ни одно- го общего для категории мебель признака, что перекликается с рассуждения- ми Л. Витгенштейна о категории игра [Ungerer, Schmid 1996: 74–76]. 19 Соответствующие слова есть в немецком (Geschwister) и английском (sibling) языках; последнее, впрочем, было создано искусственно, а потому К ат е гО р и з а ц и Я 123 слова, обозначающие цвет (цветной не годится, так как не охватывает белый и черный цвета)20. Характерной особенностью немецкого языка является то, что категории высших уровней таксономии обычно обо- значаются существительными среднего рода (ср. Tier, Obst, Gemüse, Metall), а на более низких (в наименованиях конкретных животных, фруктов, овощей, металлов и пр.) преобладают существительные мужского и женского рода. Сравнение категорий разных уровней обобщения с точки зрения организации знаний Рош осуществляла через понятие «надежности признака» (cue validity), позволяющего оценить соотношение между следующими двумя параметрами: а) числом свойств, общих для членов категории, б) числом свойств, разделяемых данной категорией с другими катего- риями. «Надежность признака» является понятием относительным и определяется как вероятность того, что объект, при условии наличия у него некоего признака, принадлежит к той или иной категории [Lakoff 1987: 52]. Свое понимание сути этого параметра Рош формулирует так: надежность признака x с точки зрения его способности служить показателем принадлежности объекта к категории y возрастает по мере того, как растет частота корреляций признака x с категорией y, и падает по мере возрастания частоты корреляций признака x с други- ми категориями. Совокупный учет условных вероятностей для всех признаков категории позволяет говорить о категориях с высокой или низкой надежностью признаков [Rosch 1978: 30–31]. Если с этой точки зрения посмотреть на категории, относящиеся к верхним уровням таксономии, мы увидим, что у них невысокая суммарная надежность признаков из-за того, что у членов катего- рии (например, животные, мебель) мало общих свойств (параметр «а)»). У категорий нижних рангов иерархии суммарная надежность признаков также невелика, но по другой причине — у них мало та- ких свойств, которые они не разделяли бы с другими категориями «неполноценно» с точки зрения наивных классификаций. 20 Уместно также вспомнить известное замечание Ежи Куриловича по поводу отсутствия во французском языке слова, выражающего понятие фрук- товое дерево (*fruitier) при наличии целого ряда видовых наименований (pommier, prunier, poirier и даже bananier). 124 гл а ва 3 (параметр «б)»): ср., например, породы собак или разновидности столов. И только категории базового уровня характеризуются высокой надежностью признаков, поскольку в них достигнут оптимальный баланс между параметрами «а)» и «б)». Категории базового уровня расчленяют действительность максимально информативно, за счет того что в них одновременно доведено до максимума число свойств, общих для членов категории, и сведено к минимуму число свойств, разделяемых данной категорией с другими категориями [Rosch 1978]. Понятие категорий базового уровня — также как и понятие про- тотипа — впоследствии пытались расширить, перенося его с пред- метных категорий (которыми занимались Берлин и Рош) на действия, события, свойства и отношения. Так, предлагалось рассматривать действия, обозначаемые глаголами идти и бежать, как действия базового уровня (при этом двигаться занимает более высокий ранг в иерархии, а семенить, ковылять — более низкие) [Ungerer, Schmid 1996: 99–104]. Аналогичным образом делались попытки ранжиро- вать события по степени обобщенности: так, вечеринку сочли базо- вым событием, выше которого в таксономии располагаются развле- чения, а ниже, например, вечеринка по случаю дня рождения [Там же: 105]. Лакофф предложил относить к свойствам базового уровня те, что обозначаются прилагательными высокий, низкий, твердый, мягкий, тяжелый, легкий, горячий, холодный, а также основные цвета: черный, белый, красный, зеленый, голубой и желтый [Lakoff 1987: 271]21. Однако следует признать, что подобные иерархии носят довольно искусственный характер и едва ли отражают сознание но- сителя языка. В заключение важно подчеркнуть, что базовый уровень опреде- ляется как понятие относительное, обусловленное образом жизни народа, а также родом занятий конкретного человека, сферой его ин- тересов. Еще Б. Берлин отмечал, что базовые категории индейцев, повседневная жизнь которых тесно связана с природой, вполне веро- ятно будут отличаться от базовых категорий урбанизированных аме- риканцев. Действительно, по результатам экспериментов Рош с ис- пытуемыми, в качестве которых выступали американские студенты, базовыми были сочтены не только категории природных объектов, 21 См. также [Кустова 2000; 2004]. К ат е гО р и з а ц и Я 125 соответствующие биологическому роду, — породы деревьев (клен, береза), разновидности рыб и птиц (форель, окунь, воробей), — но и понятия более высокого уровня обобщения (дерево, рыба, пти- ца). Это лишь подчеркивает, что базовый уровень не имеет объек- тивного, внешнего по отношению к человеку, статуса: он касается исключительно психологических феноменов — восприятия, памяти, усвоения и т. д. [Lakoff 1987: 37–38; Ungerer, Schmid 1996: 69–70]. 126 гл а ва 3 2. и д е а л и з и р Ов а н н ы е КО г н и т и в н ы е мОд е л и п Онятие идеализирОваннОй КОгнитивнОй мОдели Теория идеализированных когнитивных моделей Дж. Лакоффа, описанная в книге [Lakoff 1987], представляет собой своеобразное развитие теории прототипов и категорий базового уровня Э. Рош. По мнению ее автора, прототипические эффекты в категориях являются следствием того, что в памяти человека знания организованы посред- ством структур определенного рода, — он называет их идеализиро- ванными когнитивными моделями (ИКМ). Таким образом, теория ИКМ представляет собой попытку модели- рования структур, отвечающих за организацию знаний в мозгу чело- века. В числе ее важнейших источников автор называет фреймовую семантику Ч. Филлмора, теорию метафоры и метонимии Дж. Лакоф- фа и М. Джонсона, когнитивную грамматику Р. Лангакера и теорию ментальных пространств Ж. Фоконье. В свою очередь, фреймовая се- мантика Филлмора во многом схожа с теорией схем22 Д. Румелхарта, сценариями Р. Шенка и Р. Абельсона, фреймами М. Минского [Lakoff 1987: 68]. ИКМ представляет собой сложное структурированное целое, геш- тальт23, в котором используются четыре типа структур [Ibid.]: 1) пропозициональные структуры, как во фреймах Филлмора; 2) образные схемы, как в когнитивной грамматике Лангакера; 3) метафорические отображения, описанные Лакоффом и Джонсо- ном; 4) метонимические отображения, описанные Лакоффом и Джонсо- ном. 22 Именно Румелхарт вновь, после долгого забвения, ввел в когнитивную психологию термин схема в том смысле, в каком он был заявлен в работе [Bartlett 1932]. 23 О том, как Лакофф понимает гештальт, см. [Лакофф 1981]. К ат е гО р и з а ц и Я 127 Соответственно, Лакофф выделяет четыре типа сугубо концепту- альных (не содержащих языковых элементов) моделей плюс симво- лический тип ИКМ, в котором концептуальные элементы связаны с языковыми; итого пять типов моделей24. Приведем их краткую харак- теристику [Lakoff 1987: 113–114, 284–292]. Под пропозициональной моделью Лакофф понимает такую ИКМ, в которой не задействованы механизмы создания образности (метафора, метонимия, воображение). Пропозициональные ИКМ ха- рактеризуют элементы, их свойства и отношения между элементами. Элементы могут представлять собой понятия базового уровня или, в свою очередь, описываться при помощи других когнитивных моде- лей. Автор выделяет несколько разновидностей пропозициональных ИКМ: пропозицию, сценарий, пучок признаков, таксономию и ради- альную категорию. Модели образных схем содержат информацию о типичных фор- мах предметов (например, свеча — длинная и тонкая), траекториях движения (например, мяча при подаче в бейсболе) и т. п. Метафорические модели представляют собой отображение про- позициональной ИКМ или модели образной схемы, принадлежащей к одной сфере, на соответствующую структуру в другой сфере. На- пример, метафора канала связи (см. гл. 2.1) проецирует наши знания о перемещении предметов в контейнерах на понимание коммуникации как перемещения мыслей в словах. Отличительной чертой метонимических моделей, включающих одну или более из описанных выше типов ИКМ, является наличие функции, связывающей один элемент модели с другим. Так, в моде- ли, представляющей отношение части и целого, между ними имеется связь, позволяющая части замещать целое. Наконец, символические модели обеспечивают хранение знаний о языке. Теория ИКМ, с точки зрения ее автора, позволяет по-новому взглянуть на хорошо известные лексические и грамматические фено- мены. 24 Вопрос о типах ИКМ имеет непосредственное отношение к дискуссии о том, каким образом знания представлены в памяти человека. Сам факт на- личия определенной организации давно не вызывает сомнений, ср.: «Пять- десят лет экспериментальных исследований убедили нас, что знания не яв- ляются результатом простой регистрации наблюдений. Процесс познания не- возможен без структурации...» [Пиаже 1983]. 128 гл а ва 3 Простейший пример ИКМ — понятие неделя. По мнению Ла- коффа, он удачно иллюстрирует то принципиально важное свойство моделей, что они отражают не мир, а наши представления о мире. Понятие недели является идеализированным потому, что объективно в природе таких единиц времени (состоящих из семи равных по про- должительности, следующих друг за другом дней) не существует. Не- делю придумал человек, причем в других культурах можно встретить иные, гораздо более сложные системы счета времени. Такие слова, как, например, вторник или выходные, имеют смысл только в рамках данной модели [Ibid.: 68-69]. Пример идеализации иного рода — знаменитое слово bachelor (‘холостяк’), семантическому описанию которого уделялось столько внимания в зарубежной лингвистической литературе последних де- сятилетий. Впервые этот пример использовали Дж. Катц и Дж. Фо- дор — разработчики семантического компонента для порождающей грамматики Н. Хомского — для иллюстрации своего метода форма- лизованного описания значения слова через набор семантических признаков (см. [Катц 1981]). Их публикации вызвали оживленную реакцию в лингвистических кругах: высказывались многочисленные замечания по поводу критериев выделения семантических признаков, а также целесообразности их деления на семантические показатели и различители. Однако адекватность подобного метода семантического описания первоначально не вызывала возражений. Первым, кто поставил ее под сомнение, был Ч. Филлмор. Он обра- тил внимание на то, что хотя значение слова холостяк, действительно, может быть описано посредством набора семантических признаков ‘неженатый’ + ‘взрослый’ + ‘мужчина’, область применения такой дефиниции ограничена определенным типом общественных отноше- ний. Мужчины, состоящие в гражданском браке, обыкновенно не счи- таются холостяками; человек, выросший в джунглях и оторванный от человеческого общества, также не будет назван холостяком; и вряд ли это слово уместно по отношению к папе римскому (излаг. по: [Lakoff 1987: 70]). Иначе говоря, слово холостяк определяется относительно идеали- зированной модели мира, в которой есть социальный институт брака, причем брак является моногамным и заключается между людьми раз- ного пола. «Идеализированность» здесь следует понимать как упро- щенность модели, позволяющую игнорировать нетипичные случаи (католических священников, людей, состоящих в гражданском браке, мусульман, имеющих три жены, в то время как им разрешено иметь К ат е гО р и з а ц и Я 129 четыре и пр.). Как результат, данная ИКМ способна весьма точно от- ражать действительность в некоторых (центральных) случаях, где она полностью соответствует реальной ситуации, и «не работать» в других (периферийных), когда ситуация в той или иной степени рас- ходится с моделью. Последние и порождают прототипические эффек- ты в этой категории. Лакофф заостряет внимание читателя на том, что такое объясне- ние по самой своей сути когнитивно. Оно подразумевает, что человек способен одновременно оперировать двумя когнитивными моделя- ми, одна из которых описывает понятие холостяк, а другая включает знания о конкретном мужчине; задача состоит в том, чтобы сопоста- вить эти модели и оценить степень сходства между ними. Так стано- вится возможным рассуждать о том, насколько точно ИКМ отража- ет ситуацию или, проще говоря, насколько слово холостяк уместно в отношении данного человека. Такой подход резко контрастирует с формально-логическими теориями, требующими однозначных (не- градуальных) отношений между понятиями и действительностью [Lakoff 1987: 70—71]. К ластерная иКм Более сложные прототипические эффекты порождаются так на- зываемыми кластерными моделями, представляющими собой резуль- тат интерференции нескольких когнитивных моделей. Характерной чертой кластерной модели является ее психологическая «базовость» по сравнению с каждой из составляющих моделей. Примером может служить понятие мать, включающее в себя следующие модели: 1) модель, связанная с родами: женщина, родившая ребенка, — его мать; 2) генетическая модель: женщина — источник генетического мате- риала — это мать; 3) модель, связанная с кормлением и воспитанием: женщина, которая кормит и воспитывает ребенка, является ему матерью; 4) брачная модель: жена отца — это мать; 5) генеалогическая модель: ближайший родственник по женской ли- нии — это мать. Итак, понятие мать подразумевает сложную модель, в которой все перечисленные модели объединяются, формируя кластер (англ. 130 гл а ва 3 cluster — ‘скопление’). Разумеется, отклонения от этого «идеального» случая существовали всегда — преимущественно в варианте мачехи. Однако, как пишет Лакофф, сложность жизни в современном мире привела к тому, что составляющие модели расходятся все больше и появляются все новые модификации матери, ср.: мать-одиночка, приемная мать, суррогатная мать, мать-кормилица, биологическая мать и др. [Lakoff 1987: 74–75, 83]. Понятие мать не укладывается в рамки классической теории, так как его невозможно раз и навсегда определить через необходи- мые и достаточные условия. Все перечисленные выше типы матерей являются матерями благодаря связи с идеальным случаем, в котором объединяются все модели. Лакофф высказывается против приоритета какой-либо одной из них, ибо каждая вносит свой вклад в представ- ление о «настоящем» материнстве. Примечательно, что составители словарей, вынужденные при определении значения слова мать опи- раться на ту или иную модель, традиционно делают выбор в пользу той, что связана с родами, но есть примеры предпочтения ей генеа- логической модели, а также модели, связанной с воспитанием. Эти колебания свидетельствуют о том, что в сознании людей отсутствует единое, четкое представление о таком основополагающем понятии, как мать [Ibid.: 75–76]. Продолжая исследование Лакоффа, Джон Тейлор [Taylor 1995b: 86–87] предпринял анализ понятия отец и показал, что оно тоже пред- ставляет собой кластерную модель. Вот ее составляющие: 1) генетическая модель: мужчина — источник генетического мате- риала — это отец; 2) модель ответственности: отец материально ответственен за благо- получие матери и ребенка; 3) модель авторитета: отец обладает авторитетом и отвечает за пове- дение ребенка; 4) брачная модель: муж матери — это отец; 5) генеалогическая модель: отец является ближайшим родственни- ком по мужской линии. Очевидно, что категория отец также не является классической, поскольку она охватывает, наряду с центральным («идеальным») слу- чаем, различные более периферийные модификации. Сопоставление моделей мать и отец показывает, что они совпадают по трем из пяти составляющих, а по двум различаются. Это лишний раз подчеркива- К ат е гО р и з а ц и Я 131 ет неадекватность формальных подходов к описанию лексической семантики: ведь компонентный анализ значений этих слов способен выявить лишь различие по признаку [мужской/женский]! Структуру категории мать Лакофф называет радиальной. Для ра- диальной структуры характерно существование одного центрального члена и набора его общепринятых модификаций (в данном случае, мачеха, приемная мать, мать-одиночка, биологическая мать, сурро- гатная мать и пр.). Радиальная структура служит источником про- тотипических эффектов в категории из-за того, что периферийные модификации воспринимаются и интерпретируются не столько сами по себе, сколько благодаря их связи с центральным случаем. Вообще, категории с радиальной структурой широко распространены во всех естественных языках [Lakoff 1987: 91]. м етОнимичесКие иКм В категории мать есть и другой источник прототипических эффек- тов, а именно стереотипное представление о матери как домохозяйке. Лакофф определяет социальные стереотипы как конвенциональные подкатегории, выражающие принятые в обществе представления о категории в целом и часто использующиеся в повседневном мышле- нии для ее замещения. По сути дела, они представляют собой случаи концептуальной метонимии, поэтому соответствующие ИКМ автор называет метонимическими. Лакофф обращает внимание на тот факт, что в нашем обществе матери-домохозяйки считаются лучшими примерами категории мать, чем работающие матери, что подтверждается парами высказываний [Ibid.: 81]: Она мать, но не домохозяйка vs. ?Она мать, но домохозяйка; Она мать, но работает vs. ?Она мать, но не работает. Союз «но», обыкновенно выражающий идею противопоставле- ния, уместен в первых предложениях из обеих пар примеров, так как связывает конкретную ситуацию (она не домохозяйка, она работает) с противоречащим ей стереотипом (она мать). Во вторых предложе- ниях его употребление выглядит странно, так как ситуация не рас- ходится со стереотипом. 132 гл а ва 3 Факт наличия лучших примеров, как известно, свидетельствует о прототипическом эффекте в соответствующей категории. На этот раз его причина — не взаимодействие моделей в кластере, а способность одной подкатегории служить для представления социальных ожида- ний от категории в целом. Стереотипное представление о матери как домохозяйке построено на основе той модели в рамках кластерной ИКМ мать, которая связа- на с кормлением и воспитанием (см. выше), так как принято считать, что матери, которые не остаются дома со своими детьми на весь день, не могут правильно воспитать их. Этот пример показывает, что мето- нимические модели, также как и стереотипы, необязательно опреде- ляются относительно всего кластера в целом: они могут быть связаны с какой-то из составляющих его моделей. Подводя итог анализу категории мать, Лакофф заключает, что для понятия мать существуют два типа моделей: кластерная и метони- мическая, каждая со своими прототипическими эффектами. Вместе они формируют кластер со сложным прототипом: лучший пример матери — биологическая мать, которая является домохозяйкой, заня- та воспитанием детей, не работает, принадлежит к поколению, непо- средственно предшествующему поколению ребенка, и является же- ной отца ребенка. Соответственно, чем ближе конкретная женщина к этому прототипу, тем более типичной матерью она является [Lakoff 1987: 82]. Метонимические модели многообразны, и каждая порождает определенные прототипические эффекты. Вот некоторые из типов, выделенных Лакоффом [Ibid.: 84–90]: 1) социальные стереотипы, например: Типичный японец трудолюбив, вежлив и умен; 2) типичные примеры, ср.: Малиновки и воробьи — типичные птицы; Яблоки и апельсины — типичные фрукты; 3) идеалы, например: Идеальный муж хорошо зарабатывает, верен жене, внушает уважение, привлекателен; 4) лучшие и худшие образцы, представленные собственными имена- ми известных людей, событий, реалий окружающего мира и встре- чающиеся в языковых конструкциях настоящий..., совсем как...; 5) генераторы как центральные члены категории, из которых по определенным правилам порождаются остальные члены этой ка- тегории. Так, в категории целых чисел числа от 0 до 9 являются К ат е гО р и з а ц и Я 133 центральными членами, так как из них по правилам арифметики порождаются все другие члены. Эта модель является метоними- ческой в силу того, что каждое целое число записывается в виде последовательности цифр и тем самым понимается через свойства чисел от 0 до 9; 6) подмодели: для категории целых чисел ими являются степени де- сяти (десять, сто, тысяча и т. д.), служащие способом оценки по- рядка числовой величины (Рош называла такие подмодели «когни- тивными точками отсчета»); 7) яркие примеры, позволяющие по хорошо знакомым или запомнив- шимся образцам судить о категории в целом. Так, если ваш луч- ший друг — вегетарианец, а других вегетарианцев вы не знаете, вы вполне вероятно составите себе общее представление об этой категории людей исходя из черт вашего друга. Все ИКМ по определению обладают когнитивным статусом: они описывают то, как человек понимает свой опыт. Автор подчеркивает, что в отличие от научных концепций, опирающихся на классическое понимание категорий и «миф объективизма» (см. ниже), теория ИКМ строится на основе опытных данных о том, кáк человек восприни- мает и осмысляет окружающий мир. Возможности ее практического применения иллюстрируются им на трех примерах: понятия гнева, английской морфемы over и синтаксической конструкции, вводимой выражением there is [Lakoff 1987: 377–582]. Изложение сути когнитивного подхода к категоризации и теории ИКМ служит Лакоффу своеобразной стартовой площадкой для пере- хода к обсуждению основ разрабатываемой им философии эмпириче- ского, или экспериенциального, реализма (experiential realism). 134 гл а ва 3 3. ф и л О с О ф и я эм п и р и ч е с КО гО р е а л и зма э мпиричесКий реализм КаК « третий путь » Основы эмпирического реализма были сформулированы еще в книге [Lakoff, Johnson 1980] и затем получили обоснование и развер- нутое изложение в [Lakoff 1987]. В соответствии с распространенной тактикой когнитивистов, они постулируются по принципу «от про- тивного», т. е. отталкиваясь от ключевых тезисов генеративистов и на фоне их неудач в интерпретации важнейших вопросов значения, понимания, истины, объективности. Лакофф и Джонсон неслучайно назвали свою концепцию филосо- фией эмпирического реализма (experiential realism). По их мнению, она имеет некоторые общие черты с классическим реализмом (или, как его называют авторы, «объективизмом»), но в то же время расхо- дится с ним по ряду вопросов, имеющих определяющее значение для философии языка. Определение эмпирический призвано подчеркнуть центральную идею философии Лакоффа и Джонсона о том, что че- ловек составляет часть окружающего его мира и может судить о нем только «изнутри» — через свой телесно-чувственный опыт и в терми- нах своей понятийной системы. Отсюда невозможность достижения полной объективности, отсутствие единой абсолютной истины, неиз- бежная субъективность значения и понимания. Однако это не значит, что эмпирический реализм ассоциирует себя с субъективизмом. Самим авторам их философия видится как некий «третий путь», предполагающий разумный синтез этих противополож- ных мировоззрений. Основная полемика, однако, идет по линии разме- жевания с объективистским подходом — в силу его влиятельности в за- падной философии и лингвистике [Лакофф, Джонсон 2004: 187–252]. н еадеКватнОсть ОбъеКтивизма Глубинный источник сложностей, испытываемых формальными теориями языка в области семантики, Лакофф видит в их теоретиче- ском фундаменте — философии объективизма (или объективного реа- лизма). Суть объективизма состоит в утверждении, что внешний мир существует независимо от человека и может быть познан объективно, К ат е гО р и з а ц и Я 135 причем существует лишь одно правильное (истинное) его понимание и описание. К объектам внешнего мира возможно осуществлять рефе- ренцию, которая может быть истинной или ложной. Им можно при- писывать свойства: соответствующие утверждения также характери- зуются как истинные или ложные. Мышление человека в объективизме уподобляется алгоритмиче- ским манипуляциям абстрактными символами. Символы, подобно строительным кирпичикам, объединяются в более крупные блоки по специальным правилам, причем характер выполнения этой операции не зависит от того, кто ее осуществляет — человек или ЭВМ. Таким образом, с точки зрения объективизма, мышление атомистично (раз- ложимо без остатка на простые составляющие) и неантропоцентрич- но (не связано с особенностями человеческого организма). «Правиль- ность» мышления определяется тем, насколько точно оно отражает структуру действительности. Прямое соответствие утверждения не- которому положению дел в мире есть истина; истина едина и абсо- лютна [Lakoff 1987: xi–xv]. Символы получают свое значение через соотнесение с экстра- лингвистической действительностью: значение слова определяется его референцией (соответствием объектам внешнего мира), а значе- ние предложений — условиями истинности, описываемыми логикой. Значения слов подразделяются на прямые и переносные, и последние исключаются из рассмотрения в силу того, что они не являются не- посредственным отражением существующих в мире объектов и от- ношений между ними. Значение предложения, как из «строительных кирпичиков», складывается из значений его частей и того, как они сочетаются друг с другом. Значение предложения приравнивается к его условиям истинности, т. е. условиям, при которых предложение соответствует определенной ситуации. Считается, что человек пони- мает значение предложения, если он понимает условия, при которых оно будет истинным или ложным. Таким образом, сфера семантики в объективизме ограничивается проблемами референции и условиями истинности. Изучение отношения говорящего к содержанию высказывания и к собеседнику выделяется в особую дисциплину — прагматику. В фор- мальных теориях постулируется независимость семантики от праг- матики, причем семантике отводится главная роль в силу того, что она выражает отношения между языком и объективной действитель- ностью и тем самым связана с философскими проблемами онтологии и истины. Прагматика занимает периферийное место в теории значе- 136 гл а ва 3 ния, поскольку она имеет дело «всего лишь» с особенностями психо- логии человека [Lakoff 1987: 171—173]. Важно отметить, что объективистские представления о природе и механизмах человеческого мышления прочно закреплены как в науч- ной традиции25, так и в нашем повседневном мышлении, поскольку они «очень привлекательны для большинства людей, склонных к рас- суждению. <...> Но одно дело использовать какую-то объективист- скую модель в некоторых ограниченных ситуациях <...>; и совсем другое — делать вывод, что эта модель является точным отражением действительности» [Лакофф, Джонсон 2004: 239]. Объективистская философия противоречит эмпирическим данным, которые говорят о том, что мышление «воплощено» (embodied)26, т. е. непосредственно обусловлено телесно-чувственным опытом человека, образно и об- ладает свойствами гештальта, а следовательно, не сводимо к мани- пуляциям символами [Lakoff 1987: xi–xv]. Поскольку особенности мышления проявляются в языке, к нему также неприложимы объек- тивистские мерки, что доказывается широким спектром лингвистиче- ских исследований, авторы которых не обязательно исповедуют прин- ципы когнитивного подхода. Объективистская философия не может служить фундаментом для гуманитарных наук, ибо неспособна адекватно объяснять те стороны реального мира, которые связаны с человеком: его опыт, понятийную систему, язык, социальные институты [Лакофф, Джонсон 2004: 237]. Выход из кризиса объективизма Лакоффу видится в создании новых теорий значения, истины, умозаключения, знания, понимания, объек- тивности и т. д., объединенных философией эмпирического реализма [Lakoff 1987: 265]. 25 Ср. мысль Дж. Лайонза о сильном влиянии эмпиристской традиции на британскую и американскую философию, психологию, социологию и линг- вистику: «“Субъективность” в эмпиристской традиции ассоциировалась с определенного рода ненаучным и непроверяемым ментализмом; “объектив- ность” — с основательным научным материализмом девятнадцатого столе- тия (в настоящее время устаревшим)» [Лайонз 2003: 354]. 26 В научном творчестве Дж. Лакоффа и М. Джонсона (как индивидуаль- ном, так и совместном) эта идея занимает одно из центральных мест; осо- бенно показательной является книга [Lakoff, Johnson 1999], задуманная как вызов самим основам западной (в частности, англо-американской) аналити- ческой философии. К ат е гО р и з а ц и Я 137 К инестетичесКие Образные схемы В основу новой, когнитивной, семантической теории Лакофф пред- лагает положить принцип первичности категорий базового уровня и так называемых кинестетических образных схем (kinesthetic image schemas) в организации понятийной системы человека. Понятие кинестетических образных схем было введено М. Джон- соном, который определил их как «повторяющиеся динамические образцы наших процессов восприятия и наших моторных программ, которые придают связность и структуру нашему опыту» (цит. по: [Ченки 1997: 347]). В книге [Johnson 1987] утверждается, что нашему осмыслению действительности посредством понятий предшествует некоторое упорядочение опыта при помощи независимых от понятий эмпирических структур — кинестетических образных схем. Они осу- ществляют первичную, «допонятийную» организацию нашего опыта, которая затем может уточняться и развиваться уже в терминах поня- тий. Вот некоторые примеры кинестетических образных схем [Lakoff 1987: 271–278]: ● «вместилище», со структурными элементами ‘внутри’, ‘снаружи’, ‘граница’; ● «часть — целое», с составляющими ‘целое’, ‘части’, конфигура- ция; ● «связь», включающая две сущности A и B и связующее звено; ● «центр — периферия», со структурными элементами ‘сущность’, ‘центр’, ‘периферия’; ● «источник — путь — цель», включающая начальную точку, конеч- ную точку, путь (последовательность смежных точек, связываю- щих источник и место назначения) и направление. За счет метафорических переносов на области нематериального, кинестетические образные схемы присутствуют во всех сферах на- шей жизни. Они столь глубоко укоренены в человеческом опыте, что, возможно, являются универсальными доязыковыми когнитивными структурами. Поэтому именно их, наряду с категориями базового уровня, Лакофф считает основой понятийной системы человека. Со- ответствующие им понятия он рассматривает как обладающие значе- нием непосредственно (directly meaningful) [Ibid.: 279]. 138 гл а ва 3 з начение и пОнимание Когнитивная семантика последовательно отстаивает ту точку зре- ния, что значение не может быть объективным в принципе, так как не существует отдельно от человека. Как пишет Лакофф, значение — это то, что значимо для нас. Ничто само по себе не обладает значением. Значение связано с тем, как мы — существа определенного рода — функционируем в окружающей среде [Lakoff 1987: 292]. Значение зависит от понимания, ср.: «Предложение не может ниче- го значить для вас, пока вы его не поймете» [Лакофф, Джонсон 2004: 208]. Проблема понимания рассматривается Лакоффом применитель- но к предложению и ситуации, причем в обоих случаях выделяют- ся два типа понимания — прямое, или непосредственное (direct), и косвенное, или опосредованное (indirect). Обратимся к рассмотрению этих четырех случаев. Предложение понимается человеком непосредственно, если все выраженные в нем понятия обладают значением непосредственно. Этому требованию удовлетворяет знаменитый пример The cat is on the mat (букв. ‘Кошка находится на коврике’), где кошка и коврик являют- ся категориями базового уровня, а понятие на образовано сочетанием трех кинестетических образных схем: «над», «контакт» и «опора». Примером непосредственно понимаемой ситуации может быть, соответственно, следующая: человек смотрит (т. е. непосредственно воспринимает) на кошку, сидящую на коврике. Поскольку понятия кошка и коврик принадлежат к базовому уровню, а их соположение представляет собой комбинацию кинестетических образных схем, первичное понимание этой ситуации будет осуществляться на допо- нятийном уровне. Однако бóльшая часть предложений и ситуаций, по Лакоффу, предполагает опосредованное понимание, ибо, в соответствии с его формулировкой, любые предложения, отсылающие к чему-либо по- мимо понятий базового уровня и кинестетических образных схем, по- нимаются опосредованно. Они могут включать понятия более общие, чем базовые, или, наоборот, более частные, задействовать метафори- ческие или метонимические отображения, предполагать учет положе- ния говорящего и т. д. [Lakoff 1987: 294]. Оказывается, что даже такое простое, не содержащее метафоры предложение, как Туман лежит перед горой, понимается опосредован- но, так как требует специальных когнитивных операций: во-первых, мысленного приписывания границ туману и горе, во-вторых, наделе- К ат е гО р и з а ц и Я 139 ния горы «передней стороной» и, в-третьих, учета положения говоря- щего. Понимание предложений, содержащих метафору, также предпо- лагает дополнительные умственные усилия. Произнося предложение Инфляция возросла, мы полагаемся на способность собеседника «рас- шифровать» онтологическую метафору ИНФЛЯЦИЯ — ЭТО ВЕЩЕ- СТВО и ориентационную метафору БОЛЬШЕ НАПРАВЛЕНО ВВЕРХ. Понимание предложения Джон отстоял свою позицию в споре подраз- умевает активизацию структурной метафоры СПОР — ЭТО ВОЙНА. При опосредованном понимании — будь то пример Туман лежит перед горой или предложение Инфляция возросла — одна сущность понимается через другую сущность. Разница состоит лишь в том, что в первом примере материальное понимается в терминах также мате- риального (гора и туман интерпретируются как предметы с четкими очертаниями), а во втором случае происходит метафорическое ото- бражение конкретного на абстрактное, т. е. сущности одного рода на сущность другого рода [Лакофф, Джонсон 2004: 193–198]. Опосредованно понимаемые ситуации многочисленны и разно- образны: сюда относятся человеческие эмоции, абстрактные понятия, умственная деятельность, социальные процессы и пр. — многие из них допускают непосредственное восприятие, но не могут быть поня- ты сами по себе. Из всех четырех вариантов понимания опосредован- но понимаемые ситуации представляют собой наиболее сложный тип. Глава 24 книги [Лакофф, Джонсон 2004] содержит примеры анализа метафорически понимаемых ситуаций, но в целом проблема остается неразработанной [Lakoff 1987: 294]. и стина В основе всей западной философии и культуры лежит идея о су- ществовании объективной (абсолютной и безусловной) истины, существующей независимо от природы человеческого организма, социально-культурной принадлежности человека, его опыта, знаний, убеждений и т. д. Это, по мнению Лакоффа, составляет квинтэссенцию объективизма. С точки зрения объективистского подхода, все связан- ные с человеком факторы (физиологические, этнические, социальные и пр.) лишь мешают «правильно» отражать действительность в созна- нии, ограничивая ее и искажая, и уж никак не могут играть конструк- тивной роли в когнитивных процессах. Ср.: «...в рамках классической концепции науки <...> описание объективно в той мере, в какой из него исключен наблюдатель, а само описание произведено из точки, 140 гл а ва 3 лежащей de jure вне мира, т. е. с божественной точки зрения» [Приго- жин, Стенгерс 2005: 57]. И далее: «...классическая наука по-прежнему претендует на открытие единственной истины о мире, одного языка, который даст нам ключ ко всей природе» [Там же]. Когнитивисты, напротив, убеждены, что объективной истины не существует, так как человеку не дано смотреть на мир извне, с по- зиции всеведущего Бога (from a God’s eye view). Человек является частью этой действительности и может познавать ее только изнутри, исходя из своего опыта взаимодействия с ней. Поэтому требуется не внешняя, а внутренняя перспектива [Lakoff 1987: 173–174, 261]. Как и значение, истина всегда связана с пониманием. Вот как об этом пишут Дж. Лакофф и М. Джонсон: «Теория истины — это тео- рия того, что значит понять утверждение как истинное или ложное в определенной ситуации. Всякое соответствие между тем, что мы говорим, и некоторым положением вещей в мире всегда определяется нашим пониманием утверждения и этого положения вещей. Конечно, понимание ситуа- ции является результатом взаимодействия с нею самой. Однако мы способны осуществлять истинные (или ложные) высказывания о мире потому, что оказывается возможным соответствие (или несоот- ветствие) нашего понимания высказывания нашему пониманию ситу- ации, в которой оно производится. Поскольку мы понимаем ситуации и высказывания в терминах на- шей понятийной системы, истина для нас всегда оказывается связанной с нею. Подобным же образом, поскольку понимание всегда частично, у нас нет доступа ко “всей истине” или к какому бы то ни было точно- му представлению о реальности»27 [Лакофф, Джонсон 2004: 205]. Воспользовавшись определением истины как достаточно точного (в зависимости от цели) соответствия между пониманием утвержде- ния и пониманием ситуации [Lakoff 1987: 294], обратимся к приме- рам. В каких случаях то или иное предложение будет считаться ис- тинным с точки зрения философии эмпирического реализма? 27 Схожие мысли находим ранее у Мерло-Понти, ср.: «До тех пор пока мой идеал — абсолютный наблюдатель, знание, безотносительное к какой бы то ни было точке зрения, моя ситуация является лишь источником ошибок. <...> поскольку мы, находясь внутри истины и не имея возможности выбрать- ся из нее наружу, имеем некоторое представление об истине, все, что я могу сделать, — это определить истину в рамках данной ситуации» (цит. по [При- гожин, Стенгерс 2005: 249]). К ат е гО р и з а ц и Я 141 Рассмотрим сначала простейшее утверждение о кошке на коврике. Для того чтобы судить о его истинности, необходимо соотнести пони- мание предложения и понимание ситуации: во-первых, сопоставить «реальные» кошку и коврик со своими мысленными представлениями о соответствующих понятиях базового уровня, а во-вторых, сравнить расположение кошки по отношению к коврику с образными схемами, составляющими понятие на. Если во всех случаях имеет место совпа- дение, утверждение считается истинным (хотя, как замечает Лакофф, это упрощенная трактовка, не учитывающая фоновой информации и оставляющая известную свободу в интерпретации понятия «совпаде- ния») [Lakoff 1987: 292—293]. Вспомним теперь о примере Туман лежит перед горой, где на объ- екты налагались искусственные границы, а горе, к тому же, приписы- валась ориентация «передняя vs. задняя сторона». Очевидно, что объ- ективная оценка истинности этого предложения невозможна. Прежде всего, истинность зависит от положения говорящего: в одном месте пелена тумана будет между ним и горой (т. е. перед горой, хотя эта формулировка допускает определенную градацию), в другом — сбо- ку, в третьем он может вообще не увидеть туман, так как тот будет за- слонен горой. Кроме того, ориентация «передняя vs. задняя сторона» зависит от культуры. Как было показано в исследовании Клиффорда Хилла (см. Гл. 6.2), носитель языка хауса проецирует ее на предметы противоположно тому, как это обычно делает «западный» человек: ту ситуацию, в отношении которой для нас истинно утверждение о тума- не перед горой, он описал бы, наоборот, как туман за горой. Поэтому истинность такого предложения, как Туман лежит перед горой «за- висит от того, как мы понимаем мир, проецируя на него структуру ориентации и бытия» [Лакофф, Джонсон 2004: 189]. В оценку истинности утверждения существенный вклад вносит и категоризация, предполагающая отождествление конкретного объек- та или явления с тем или иным видом опыта. При этом происходит высвечивание одних свойств и затемнение или сокрытие других, ср. различные описания одного и того же лица [Там же: 190]: Я пригласил на обед соблазнительную блондинку, Я пригласил на обед прославленную виолончелистку, Я пригласил на обед феминистку, Я пригласил на обед филателистку. Таким образом, истинность утверждения оказывается связанной со свой- ствами, которые высвечиваются использованными в нем категориями. 142 гл а ва 3 В общем случае истинность предложения также зависит от контек- ста. Предложение Франция шестиугольна28 может быть истинно для школьника, но не для профессионального картографа. Утверждение Земля — шар истинно для большинства из нас в нашей повседнев- ной жизни, хотя на самом деле является огрублением, существенным, например, при вычислении точной орбиты искусственного спутника. Предложения Свет состоит из волн и Свет состоит из частиц ка- жутся противоречащими друг другу, но оба признаются физиками в качестве истинных. Таким образом, истинность утверждения зависит от того, уместна ли в данном случае использованная в нем категория, что, в свою очередь, определяется целями человека и другими аспек- тами контекста [Лакофф, Джонсон 2004: 191–192]. Понимание метафорического высказывания Инфляция возросла как истинного предполагает понимание как предложения, так и ситуа- ции в терминах онтологической и ориентационной метафор и оценку их соответствия. Что касается примера Джон отстоял свою позицию в споре, то это предложение интерпретируется в терминах структур- ной метафоры, а ситуация спора понимается одновременно в терми- нах гештальта БЕСЕДА и гештальта ВОЙНА. Если какой-то фрагмент беседы соответствует успешной защите в гештальте ВОЙНА, тогда понимание предложения будет соответствовать пониманию ситуации, и предложение будет сочтено истинным [Там же: 196–198]. Поскольку истина не может быть описана объективно в терминах соответствия внешнему миру, а обусловлена понятийной системой человека и контекстом, нет ничего удивительного в том, что эта ка- тегория демонстрирует прототипические эффекты. По Лакоффу, ис- тина представляет собой радиальную категорию со своим центром и периферией. К центральным истинам относятся утверждения, со- стоящие из понятий, которые обладают значением непосредственно, например: Я пишу это. На моем столе три ручки и телефон. Я сижу на зеле- ном стуле. В окно видны дома, деревья, залив, горы и мост. Эти, очевидные с точки зрения здравого смысла, предложения дей- ствительно могут быть объективно оценены с точки зрения их истин- ности, и неслучайно, что объективистская философия ограничивается 28 Ср. обсуждение этого примера в [Остин 1986]. К ат е гО р и з а ц и Я 143 рассмотрением подобных примеров и игнорирует более сложные слу- чаи. Между тем в реальном употреблении такие высказывания встре- чаются не столь часто. Большинство предложений содержат понятия более общие или, наоборот, более частные, чем категории базового уровня, а также понятия абстрактные, метафорические, метонимиче- ские, т. е. те, что предполагают опосредованное понимание. Именно эти нецентральные случаи категории истина, по мнению Лакоффа, и представляют наибольший интерес для когнитивной се- мантики. Так, утверждение о трате времени не может быть объектив- но истинным или ложным — его понимание и истинностная оценка возможны лишь в рамках такой культуры, в которой закреплен взгляд на время как на ресурс [Lakoff 1987: 294–297]. Люди, понятийные си- стемы которых сильно отличаются от нашей, могут понимать мир со- всем иначе, чем мы. Истина «является функцией нашей понятийной системы» [Лакофф, Джонсон 2004: 204] и как таковая носит относи- тельный характер. Как и теория значения, теория истины, по мнению Лакоффа, должна основываться на теории понимания. з нание Знание, как и истину, Лакофф относит к категориям с радиальной структурой. «Лучшие примеры» категории истина являются таковы- ми и для категории знание: лучше всего человек знает то, что он по- лучил из опыта собственной перцепции и манипуляции. Это объекты, действия и отношения, относящиеся к базовому уровню взаимодей- ствия человека с окружающей его средой. Развитие техники — изобретение телескопов, микроскопов, фото- графии, телевидения, компьютера, Интернета — раздвигает границы непосредственного опыта человека и расширяет сферу того, что мо- жет быть познано перцепцией и манипуляцией. Социальное закрепле- ние полученного таким «технологическим путем» знания как истин- ного связано, во-первых, с его соответствием опыту взаимодействия человека со средой на базовом уровне и, во-вторых, с признанием его соответствующими научными сообществами. Если оба эти фактора присутствуют, научное знание входит в обиход человеческого сооб- щества и становится частью знания вообще. Знание, таким образом, связано с пониманием, которое, в свою очередь, обусловлено опытом взаимодействия человека с миром. Поэ- тому знание, как и истина, является понятием относительным [Lakoff 1987: 297–300]. 144 гл а ва 3 О бъеКтивнОсть Отрицая существование объективной истины, философия эмпири- ческого реализма не отказывается от понятия объективности. Абсо- лютной объективности нет, но «может существовать некий вид объек- тивности, связанный с концептуальной системой, присущей культуре в целом» [Лакофф, Джонсон 2004: 216]. Поэтому объективность в эмпирическом реализме «всегда связана с понятийной системой и на- бором культурных ценностей. Разумная постановка вопроса об объ- ективности невозможна, если конфликтуют концептуальные системы или культурные ценности» [Там же: 244]. Под объективностью в рамках эмпирической философии понима- ется соблюдение двух принципов: 1) стремление смотреть на ситуацию с возможно большего числа то- чек зрения (под точкой зрения при этом подразумевается не со- вокупность отдельных убеждений, но целостная концептуальная система); 2) способность отделять понятия, обладающие значением непосред- ственно, — категории базового уровня и образные схемы, — от по- нятий, значение которых опосредованно (именно первые, будучи едины для всех людей, образуют своеобразные точки отсчета для объективной оценки ситуаций). Объективность, кроме того, требует такого взгляда на категориза- цию, который учитывает ее обусловленность физической природой человека [Lakoff 1987: 301–302]. Философия эмпирического реализма, представленная в трудах Дж. Лакоффа и М. Джонсона, представляет собой попытку осмысле- ния теоретических основ когнитивной лингвистики и их обобщения в единую философскую концепцию. Ее ценность определяется прежде всего тем, что новое направление — весьма широкое и неоднород- ное — нуждается в эксплицитной формулировке своего гносеологи- ческого и методологического фундамента. Философия эмпирического реализма задает ориентиры, обеспечивающие внутреннюю целост- ность когнитивной лингвистики и позиционирующие ее среди совре- менных направлений лингвистической мысли. гл а ва 4 КОгнитивнаЯ грамматиКа 1. п р и н ц и п ы КО г н и т и в н О й г р а м мат и К и «м аКсималистсКая » КОнцепция языКа Одним из крупнейших теоретиков когнитивного направления в лингвистике по праву считается Рональд Лангакер, который с 1976 г. разрабатывает теорию, первоначально называвшуюся простран- ственной грамматикой (space grammar), а позже переименованную в когнитивную грамматику29. Ее содержание отражено в многочис- ленных авторских публикациях30, из которых программным произве- дением считаются «Основы когнитивной грамматики» в двух томах [Langacker 1987; 1991b]31. В типичной для когнитивистов манере Р. Лангакер формулирует принципы когнитивной грамматики, отталкиваясь от тех фундамен- тальных положений генеративной теории, с которыми он принципи- ально не согласен. Таковыми являются, прежде всего, утверждения об автономности языковой системы, независимости грамматики от лексики и возможности описания значения при помощи аппарата формальной логики. В позиции Лангакера по этим вопросам четко прослеживается общая для всей когнитивной лингвистики платформа [Langacker 1991a: 1]: 29 Термин грамматика здесь следует понимать расширительно, в смысле ‘теория языка’. 30 См., в частности, сжатое изложение концепции Лангакера в [Taylor 2002; Langacker 2008; 2013; 2017a; b]. 31 На русский язык были переведены статьи [Лангаккер 1997; Ланга- кер 1998]; имеется также научно-аналитический обзор [Лангаккер 1992]. 146 гл а ва 4 1) язык не обладает самодостаточностью и не может быть описан без учета когнитивных процессов; 2) грамматические структуры не следует рассматривать в качестве отдельной, независимой формальной системы, так как лексика, морфология и синтаксис представляют собой единый континуум символьных единиц, не подразделяющийся естественным образом на составные части; 3) основанная на условиях истинности формальная семантика не способна адекватно описывать значения языковых выражений. Как известно, один из вариантов генеративной грамматики Хом- ского называется «минималистская теория». Обыгрывая это название, Лангакер характеризует свою концепцию как максималистскую, по- скольку в ней отрицаются центральные принципы генеративизма, а именно [Langacker 1988b: 127—129]: ● экономия (учет возможно большего объема данных при помощи возможно меньшего числа правил); ● порождаемость (взгляд на грамматику как на совокупность пра- вил, подробно и эксплицитно описывающих процесс порождения и дающих «на выходе» строго определенное множество высказы- ваний); ● редукционизм (исключение из описания всех тех структур, кото- рые могут быть порождены с помощью грамматических правил); ● нисходящая организация порождения языковых выражений. Этим догматам генеративной теории Лангакер противопоставляет свой собственный взгляд на язык32. В его понимании, языковая система представляет собой обширный и в значительной степени избыточный массив единиц, не поддающийся алгоритмическому исчислению. Под единицей автор понимает некую в совершенстве освоенную структу- ру — когнитивный шаблон (cognitive routine), которым говорящий мо- жет оперировать как единым целым, не задумываясь о его композици- онных особенностях. Единицы могут быть сколь угодно сложными, а степень их регулярности варьирует в широком диапазоне от весьма общих до частных и даже единичных случаев. Порождение языковых выражений строится по восходящему принципу [Ibid.: 131–132]. Свою концепцию языка Лангакер обосновывает соображениями психологической достоверности: как и все когнитивисты, он стре- 32 Здесь и далее имеется в виду I-language (в терминах Хомского). КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 147 мится прежде всего к тому, чтобы теория согласовывалась с эмпири- ческими данными о мышлении и мозге. Именно на этом основании он отвергает генеративные грамматики, главные достоинства кото- рых — логичность и строгая последовательность — являются, по его словам, следствием искажения и обеднения содержательной стороны [Langacker 1988a: 13]. Когнитивная грамматика задумана автором как средство описания психологических структур, составляющих языко- вую способность человека, т. е. его способность овладевать языко- вым узусом. Неслучайно он называет свою когнитивную грамматику узусно-ориентированной моделью языковой структуры (a usage-based model of language structure) [Langacker 1988b: 130–131]. Мысль о том, что знания о языке в мозгу человека представлены в избыточном виде, Лангакер подкрепляет следующими доводами. Во-первых, маловероятно, чтобы носитель языка хранил в памяти ис- ключительно исходные словоформы (леммы), а при необходимости употребить любую другую форму парадигмы всякий раз осуществлял бы операцию ее «вычисления» в соответствии с правилом. Например, желая упомянуть про собак (во множественном числе), он извлекал бы из памяти лемму dog и применял правило: dog + -s → dogs. С ког- нитивной точки зрения, гораздо более правдоподобно предположить, что в сознании носителя языка, по крайней мере, высокочастотные словоформы имеют статус самостоятельных единиц (заметим, что речь здесь идет, разумеется, о регулярных словоформах, так как не- регулярные обладают таким статусом даже в генеративных теориях). Другой аргумент Лангакера в пользу самостоятельности высокоча- стотных неисходных словоформ связан с процессом усвоения языка. Автор утверждает, что формы множественного числа существитель- ных типа dogs (‘собаки’), trees (‘деревья’), обозначающих распростра- ненные, часто встречающиеся в повседневной жизни объекты, входят в сознание ребенка еще до того, как он узнает модель, по которой они образуются, и было бы странно, если бы позднейшее осознание этой модели влекло за собой их вытеснение из памяти и переход к режиму вычисления по правилу. Более естественно предположить, что в со- знании носителей языка сосуществуют разные способы представле- ния языковых структур: в рассматриваемом примере таковыми явля- ются форма dogs как самостоятельная единица и модель образования этой регулярной словоформы из исходной формы dog. Само собой разумеется, что набор языковых форм и выражений, имеющих статус самостоятельных единиц, различен у разных людей и даже у одного и того же человека меняется на протяжении его жизни [Ibid.: 129–133]. 148 гл а ва 4 Заметим, что данные рассуждения Лангакера имеют под собой достаточно солидную традицию, связанную с обсуждением актуаль- ных для современной психолингвистики, психологии и когнитивной науки вопросов усвоения, хранения и использования знаний о языке. В каком виде в мозгу говорящего «записаны» знания о морфологии языка, его словообразовании, лексике? Хранятся ли отдельные слово- формы, морфемно членимые слова, значения многозначного слова в «штучном» виде или всякий раз складываются и раскладываются «по кирпичикам» в соответствии с правилами? Разумно предположить, что существует некий баланс между объе- мом языкового материала, который человек «держит в голове» в гото- вом виде, и объемом языкового материала, который он конструирует непосредственно в процессе порождения или понимания текста. По здравому замечанию Е. В. Рахилиной, реальный говорящий не может ни слишком много помнить, ни слишком много конструировать «на ходу». В первом случае он будет похож на человека, который гово- рит с помощью одних только готовых клише и не может составить никакого нового текста. В случае второй крайности говорящий упо- добляется человеку, который каждый раз возвращается к себе домой с работы, пользуясь картой, компасом и схемой маршрута, что не- нормально: путь, проделанный многократно, не может не хранить- ся в памяти целиком, и обычно человек обращается именно к этому целостному образу, а не к правилам его построения [Рахилина 2000: 266–267]. В терминах Б. М. Гаспарова, речь идет о соотношении между ре- продуктивной и операционной стратегиями воспроизведения языко- вых единиц. Репродуктивная стратегия состоит в том, чтобы запом- нить некоторое число единиц, каждую в отдельности, и затем по мере надобности воспроизводить их в речи, непосредственно извлекая из памяти. Операционная стратегия — это стратегия, при которой тре- бующийся конкретный материал языка развертывается по определен- ным правилам из компактного, многократно свернутого абстрактного отображения этого материала (в формальных правилах, синтаксиче- ских деревьях и пр.) [Гаспаров 1996: 57]. По мнению автора, говорящие прибегают к обеим стратегиям, но в разных случаях предпочтительной оказывается либо одна, либо другая. Высокочастотные языковые формы, скорее всего, не стро- ятся всякий раз заново по правилам, а воспроизводятся в готовом виде. Если человек на протяжении своей жизни огромное число раз «пускал в ход» свое знание той или иной формы (употреблял сам, КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 149 воспринимал устно или на письме, вспоминал, проговаривал про себя), ее прямое воспроизведение не требует от него никаких допол- нительных оперативных усилий, а следовательно, репродуктивная стратегия оказывается более выгодной. С другой стороны, чем ниже частотность употребления какой-либо языковой единицы, тем более предпочтительной оказывается операционная стратегия. Как замеча- ет автор, операционная стратегия присутствует на заднем плане на- шей языковой деятельности, в качестве некоего фона, всегда готово- го вступить в действие, как только в нем возникает нужда [Гаспаров 1996: 59–61]. Основной смысл рассуждений Гаспарова сводится к отрицанию ка- жущихся преимуществ операционной стратегии. Системная модель, стремящаяся к созданию непротиворечиво упорядоченной картины предмета, на поверку оказывается значительно менее экономным спо- собом обращения с языком, чем это представлялось на первый взгляд, и дело здесь не только в ее высокой сложности. Решающим фактором в пользу репродуктивной стратегии является употребление одного и того же языкового материала в процессе долговременного пользова- ния языком, ср.: «Языковое существование не есть однократный экза- мен на овладение языковым материалом» [Там же: 58–59]. Схожие мысли высказывает Дж. Тейлор [Taylor 2012], отказываю- щийся от традиционного взгляда на язык как совокупность лексикона (перечня слов) и синтаксиса (списка правил, по которым они соче- таются друг с другом). По его мнению, память человека хранит его прежний опыт «встреч» с языком, и это образует его лингвистическую компетенцию. Он запоминает высказывания, встретившиеся в них по- нятия и их интерпретацию, а также контексты, в которых данные вы- сказывания были им восприняты (услышаны или прочтены). Слова, их значения, словосочетания, голосовые характеристики, параметры внешнего контекста приходят во взаимодействие с тем, что уже хра- нится в памяти. Обнаруженные сходства порождают более обобщен- ные структуры, которые, в свою очередь, делают возможными окка- зиональные и креативные употребления. Мысль о приоритете целостного восприятия и целостного хране- ния, а также целостного извлечения из памяти готовых единиц но- минации подтверждается эмпирически, ср. следующее высказывание П. Ладефогеда: «Данные из нейрофизиологии и психологии свиде- тельствуют о том, что вместо того, чтобы иметь в запасе небольшое количество исходных единиц (primitives) и организовывать их далее в соответствии с большим количеством разных правил, мы запасаемся 150 гл а ва 4 большим количеством комплексных единиц, с которыми мы манипу- лируем с помощью небольшого числа простейших операций» (цит. по: [Кубрякова, Шахнарович, Сахарный 1991: 136]). типы единиц Стремление к психологической достоверности обязывает Лангаке- ра строить свою модель так, чтобы она отражала те структуры и спо- собности, которые составляют языковое знание говорящего. Автор утверждает, что это знание носит процедурный, а не декларативный характер. «Внутренняя грамматика» представляет собой структури- рованный33 инвентарь общепринятых языковых единиц (structured inventory of conventional linguistic units), причем единицы различаются по своей внутренней сложности. Процесс построения языковых структур говорящим видится Лан- гакеру как последовательная сборка из ресурсов инвентаря все более сложных структур, в соответствии со схематическими шаблонами, также входящими в инвентарь. Результат такой сборки обычно расхо- дится, а иногда и явно противоречит тому, что могло бы быть «вычис- лено» исходя из собственно содержания языковых единиц, поскольку говорящий в процессе построения речевых структур руководствуется не только языковой конвенцией, но и пониманием контекста, комму- никативными целями, фоновыми знаниями и т. д. Соответственно, автор характеризует свою когнитивную грамматику как непорождаю- щую и некомпозициональную [Langacker 1991a: 15–16]. Лангакер постулирует три типа единиц: семантические, фонологи- ческие и символьные34. Символьные единицы являются биполярны- ми: они выражают связь между семантической единицей (семанти- ческий полюс) и фонологической единицей (фонологический полюс) и схематически представляются в виде: [[SEM]/[PHON]]. Например, слово pencil (‘карандаш’) в нотации Лангакера имеет вид [[PENCIL]/ [pencil]], где прописными буквами обозначена семантическая сторона 33 Инвентарь является структурированным в том смысле, что некоторые его единицы могут выступать составными частями других единиц [Langacker 1991a: 116]. 34 Употребляя словосочетание символьная единица, Лангакер имеет в виду, что данные единицы выражают («символизируют») понятийное содер- жание в соответствии с определенным образом (image), который говорящий выбирает, исходя из своих коммуникативных задач [Langacker 1991a: 12]. КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 151 данного слова, а строчными — фонологическая (в орфографическом представлении) [Langacker 1991a]. В понимании Лангакера, не только лексикон, но и грамматика ха- рактеризуется символичностью, образностью35. Употребляя то или иное слово, морфему или грамматическую конструкцию, говорящий тем самым выбирает определенный способ выражения понятийного содержания. Разные языки предоставляют разный набор способов вы- ражения одного и того же содержания (средств создания образности), причем эти различия достигаются как за счет лексикона, так и грам- матики. По существу, эти замечания не содержат в себе ничего оригиналь- ного, так как именно на данном феномене, задолго до Лангакера и когнитивистов, было сосредоточено внимание выдающихся пред- ставителей менталистской традиции в американской лингвистике — Э. Сепира и Б. Л. Уорфа. Однако они значимы в контексте противо- стояния генеративного и когнитивного направлений: утверждение о биполярности грамматических единиц подчеркивает неразрывную связь грамматики с фонологией, лексикой и семантикой и тем самым резко контрастирует с традиционным для генеративизма рассмотре- нием ее как автономной формальной системы. Новизна подхода Лангакера обнаруживается в объединении лекси- ческих и грамматических единиц в один класс, вытекающем из его не- желания проводить традиционную границу между словарем и грам- матикой36. В его представлении, лексика, морфология и синтаксис образуют единый континуум, не распадающийся естественным обра- зом на непересекающиеся классы, хотя и демонстрирующий большое разнообразие в том, что касается уровня обобщенности, структурной сложности, закрепленности, регулярности и продуктивности сим- вольных единиц37. В процессе коммуникации говорящий движется от семантического полюса к фонологическому, а адресат — в противо- 35 Под образностью здесь и далее Лангакер понимает не образные сред- ства языка, а способность говорящего «изображать» одну и ту же ситуацию альтернативными способами [Langacker 1988c: 63]. 36 Это решение мотивируется известной размытостью границы между лексикой и грамматикой, невозможностью их четкого разделения (подробнее см., напр. [Стеблин-Каменский 1974; Лайонз 1978: 460–463]). 37 Ср. термин lexicogrammar в системной функциональной лингвистике М. Хэллидея. 152 глл а ва 4 а ва положном направлении, но оба они неизбежно имеют дело с биполяр биполяр- ным использованием языка [Langacker 1988a: 11–14]. В нотации Лангакера существительное изображается как [[THING]/ [X]], а глагол — как [[PROCESS]/[Y]], где [THING] и [PROCESS] — абстрактные понятия, понятия,а [X] а [X] и 38[Y] и [Y] — схематические — схематические фонемныефонемные струк- структуры. В когнитивной грамматике Лангакера нет туры. В когнитивной грамматике Лангакера нет традиционных пра- традиционных правил и синтаксических вил и синтаксических деревьев деревьев —— естьесть только только модели модели сборки сборки бо более лее сложных сложных символических символических единиц единиц изизболее болеепростых простых39. .Правилу Правилу или конструкции соответствует соответствуетсимвольная символьнаяединица, единица, которая является которая од является новременно сложной одновременно сложнойи схематической. и схематической. Например, Например,морфологическое морфологиче- правило ское образования правило отглагольного образования отглагольногосуществительного существительного со значением со значе- нием агентивности (того, кто/что выполняет действие) —типа агентивности (того, кто / что выполняет действие) — типа teacher представ (‘учитель’), helper (‘помощник’), hiker (‘турист’) и т. д. — представ- ( лено так называемой «схемой построения» (constructional schema)) [[[PROCESS]/[Y]]—[[ER]/[-er]]], параллельной внутренней структуре соответствующих слов, ср.: [[[TEACH]/[teach]]—[[ER]/[-er]]] (рис. 7). PROCESS ER Y -er TALK ER talk -er Рис. Ɋɢɫ Рис. 7. ɋɯɟɦɚ 7. Схема Схема ɩɨɫɬɪɨɟɧɢɹ построения построения ɢ ɟɟ ии ее ее ɪɟɚɥɢɡɚɰɢɹ[Langacker реализация реализация [Langacker 1988a: 1988a: 24]. 24] wnƒ…„kovzknxi~iiznsji†sii„zn‚ovs}j~‹vok{kqzs† Схемы построения и их реализации представляют собой различные jimx…nso„npv…†xsxi~~†…psivni‚ztlin{t‚tmixs‚njnx… аспекты знания языка; и те, и другие, будучи наделены статусом само- само ovsvtokƒosƒkovk~vnjux…n‚ixiƒkltv}k‚ivu}kU}xtvznxx‹‹ стоятельных единиц, могут входить во «внутреннюю грамматику», ко-ко lzsƒƒsviptZpkvkzt‹i„…vsnvo~ƒk‚njizk}svu‘sxlspnz yk торую и пытается моделировать Лангакер. По отношению к языковым kvxknxi‹p~†…pk}…ƒ}…zs‡nxi~ƒonƒs„kovzknxi~}…„kj выражениям схема построения выполняет функцию категоризации: x~nvrtxpi‹psvnlkzi†siikxsk„io…}snvƒixiƒsjux…nto она описывает минимальные условия, которым должно удовлетворять jk}i~pkvkz…ƒ‚kj‡xkt‚k}jnv}kz~vu}…zs‡nxin‚j~vklkmvk выражение, для того чтобы считаться реализацией данной схемы. {…omivsvuo~znsji†sinq‚sxxkqonƒ… wnƒ…„kovzknxi~ƒkltv}pj‹msvuo~k‚xs}‚ztlt‹vnƒosƒ…ƒ 38 Все элементы, заключенные в квадратные скобки, обладают статусом k{zs†t~onƒ…{kjnn}…okpklktzk}x~ojk‡xkovi œsp}zn†tju языковых единиц. vsvnk{˜n‚ixnxi~onƒ…xszio okonƒkqotŒnov}ivnjuxklk 39 По мнению А. Е. Кибрика, используемый формализм нагляден своим 55.#$)"65266„kjtmsnvo~onƒs„kovzknxi~555.#$)"65266X иконизмом, но «совершенно непригоден как общий метод, прежде всего из-за 55+,* --65366X55 ,65 ;H666„kpkvkzkqznltj~zxkk{zs†t‹v своего априоризма — методологической тенденции, унаследованной от кри кри- o~okmnvsxi~vi„sA6?4:=D92CA6?6CSvkmijps‚j~pszsx‚snqR тикуемого Лангакером генеративизма» [Кибрик 2008: 52]. >@F?E2:?4=:>36CSopsjkjs†R=2H?>@H6CSls†kxkpkoijpsRi„z zio x~nvrtxpi‹psvnlkzi†siikxsk„io…}snvƒixiƒsjux…nto jk}i~pkvkz…ƒ‚kj‡xkt‚k}jnv}kz~vu}…zs‡nxin‚j~vklkmvk К КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка {…omivsvuo~znsji†sinq‚sxxkqonƒ… О г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 153 wnƒ…„kovzknxi~ƒkltv}pj‹msvuo~k‚xs}‚ztlt‹vnƒosƒ…ƒ Схемы Схемы построения построения могут могут включаться включаться одна одна вв другую, k{zs†t~onƒ…{kjnn}…okpklktzk}x~ojk‡xkovi œsp}zn†tju другую, тем тем самым самым образуя образуя схемы более высокого уровня сложности. Так, в результате схемы более высокого уровня сложности. vsvnk{˜n‚ixnxi~onƒ…xszio okonƒkqotŒnov}ivnjuxklk Так, в результате объединения объединения схемы схемы нана рис. рис. 77 со со схемой схемой существительного существительного [[THING]/ 55.#$)"65266„kjtmsnvo~onƒs„kovzknxi~555.#$)"65266X [[THING]/ [X]] 55+,* получается схема --65366X55 построения [[[THING]/[X]]—[[PROCESS]/ [X]] получается схема построения [[[THING]/[X]]—[[PROCESS]/ ,65 ;H666„kpkvkzkqznltj~zxkk{zs†t‹v [Y]]—[[ER]/[-er]]], [Y]]—[[ER]/[-er]]], по по которой которой регулярно регулярно образуются образуются сочетания o~okmnvsxi~vi„sA6?4:=D92CA6?6CSvkmijps‚j~pszsx‚snqR сочетания типа типа (‘точилка для карандашей’), >@F?E2:?4=:>36CSopsjkjs†R=2H?>@H6CSls†kxkpkoijpsRi„z pencil sharpener (‘точилка для карандашей’), mountain climber (‘скало- (‘скало- лаз’), лаз’), lawn mower (‘газонокосилка’) zio (‘газонокосилка’) и и пр. пр. (рис. (рис. 8). 8). THING PROCESS ER X Y -er PENCIL SHARPEN ER pencil sharpen -er Рис. Рис. 8. 8. Включение Включение одной одной схемы схемы построения построения вв другую другую Ɋɢɫ [Langacker ȼɤɥɸɱɟɧɢɟ ɨɞɧɨɣ ɫɯɟɦɵ 1988a: ɩɨɫɬɪɨɟɧɢɹ [Langacker 25] ɜ ɞɪɭɝɭɸ 1988a: 25]. Взгляд Взгляд на на грамматику грамматику каккак на на массив массив символьных символьных единиц единиц (а (а не не ав- ав- тономный тономный уровень языковой структуры) позволяет Лангакеру сфор- уровень языковой структуры) позволяет Лангакеру сфор- мулировать мулировать достаточно достаточно жесткие жесткие (возможно, (возможно, даже даже более более жесткие, жесткие, чем чем вв алгоритмических алгоритмических моделях) ограничения на допустимые единицы. моделях) ограничения на допустимые единицы. Автор Автор исходит исходит из из наличия наличия уу человека человека двух двух фундаментальных фундаментальных когни- когни- тивных тивных способностей, способностей, аа именно именно схематизации схематизации (способности (способности выделять выделять общее, общее, отвлекаясь отвлекаясь от от частных частных отличий) отличий) и и категоризации категоризации (способности (способности сравнивать сравнивать новый опыт с имеющимся образцом). Как следствие, его новый опыт с имеющимся образцом). Как следствие, его когнитивная когнитивная грамматика грамматика содержит содержитединицы единицыследующих следующих трех типов трех (и типов только их): (и только их): 1) конкретные («реальные») семантические, фонологические и сим- вольные единицы, например [BALLOON]/[balloon]; 2) схематические структуры для конкретных единиц, соответствен- но: [THING]/[X]; 3) отношения категоризации, связывающие схематические структуры и конкретные единицы: [[THING]/[X] →  [BALLOON]/[balloon]]. 154 гл а ва 4 Ограничение на типы единиц Лангакер объясняет требованием со- держания (content requirement), тем самым подчеркивая, что из когни- тивной грамматики исключены характерные атрибуты генеративного синтаксиса — признаки без содержания (contentless features), синтак- сические «пустышки» (dummies), деревья зависимостей и пр. [Lan- gacker 1991a: 18–19, 295–296]. КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 155 2. с е ма н т и Ка в КО г н и т и в н О й г р а м мат и Ке субъеКтивистсКий пОдхОд К значению В когнитивной грамматике Р. Лангакера значение приравнивается к концептуализации, или ментальному опыту. Концептуализация по- нимается весьма широко и охватывает как существующие понятия, так и новые представления, а также сенсорные, кинестетические и эмоциональные впечатления плюс осознание коммуникантами со- циального, физического и лингвистического контекста речевой си- туации. Фактически концептуализация — это когнитивная обработка, т. е. нейрофизиологические процессы человеческого мозга [Langacker 1988a: 6]. Акцентируя специфику когнитивного подхода к значению, эти формулировки позволяют увидеть общее между теорией Лангакера и процедурной семантикой Дж. Миллера и Ф. Джонсона-Лэрда, кон- цепциями У. Чейфа, Р. Джекендоффа. Одновременно они заостряют отличия когнитивной грамматики от генеративной теории, а также традиционной, формальной и ситуативной семантики [Langacker 1991a: 1]. Объективизму последних Лангакер противопоставляет субъекти- вистский подход к значению. Для него, как и для всех когнитивистов, значение языкового выражения не исчерпывается свойствами обозна- чаемого, но с необходимостью включает в себя то, кáк говорящий вос- принимает и осмысливает соответствующий объект или ситуацию. Для описания этого аспекта автор вводит понятие интерпретации (mental construing). Употребляя то или иное языковое выражение, ту или иную грамматическую конструкцию, говорящий тем самым дела- ет выбор в пользу одного из возможных способов обозначения соот- ветствующего объекта либо ситуации. Отсюда следует, что предложения, в которых одна и та же ситуация представлена по-разному, не являются семантически эквивалентны- ми, даже если их условия истинности совпадают. В этом существен- ное отличие когнитивных концепций языка от генеративной теории, в которой семантическая эквивалентность предложений достигается за счет одинаковой референции и тождественных условий истинности. 156 гл а ва 4 Лангакер пишет, что альтернативные способы отображения одной и той же ситуации высвечивают ее разные стороны. Так, сравнивая два предложения: Bill sent a walrus to Joyce (‘Билл послал моржа <к> Джойс’) и Bill sent Joyce a walrus (‘Билл послал Джойс моржа’)40, — он заявляет, что в первом примере подчеркивается перемещение моржа по направле- нию к Джойс, тогда как во втором акцент сделан на конечной точке перемещения — Джойс как обладательнице моржа. В концепции Лан- гакера эти предложения считаются равноправными в том смысле, что ни одно из них не является производным от другого. Для сравнения, в генеративной грамматике этим предложениям соответствовала бы одна и та же глубинная структура, из которой порождалось бы какое- то одно из них, а другое получалось из него путем трансформации [Langacker 1991a: 13]. п Онятие КОгнитивнОй Области Для описания значений языковых выражений Лангакер вводит понятие «когнитивной области» (cognitive domain) — сферы знаний, представлений или ощущений, к которой отсылает соответствующее слово. К примеру, слово локоть предполагает в качестве своей когни- тивной области понятие рука, апрель — год, гипотенуза — прямоу- гольный треугольник и т. д. По словам автора, когнитивная область может представлять собой сферу чувственного опыта, отдельное по- нятие, концептуальный комплекс, область знаний и т. д. [Ibid.: 3–4]. Семантический анализ языкового выражения предполагает ссылку на его когнитивную область, но та, в свою очередь, может отсылать к другой когнитивной области и т. д. Например, слово дуга отсылает к когнитивной области круг, но понятие круга для своего определения требует когнитивной области пространство (рис. 9). Так выстраиваются концептуальные иерархии, в которых струк- туры более высокого уровня являются результатом когнитивных опе- раций над структурами более низких уровней. Что же, по мнению автора, занимает нижний уровень этих иерархий? Подчеркивая свое нейтральное отношение к идее врожденных понятий, Лангакер все же считает необходимым постулировать некоторое количество базовых областей как когнитивно неразложимых представлений. В их число 40 Здесь и далее авторские примеры сохраняются в оригинале и по воз- можности переводятся (если при этом сохраняется их «внутренняя форма»), либо используются аналогичные русские примеры. автора, занимает нижний уровень этих иерархий? Подчеркивая свое pklxivi}xs~k{jsovuƒk‡nv„zn‚ovs}j~vuok{kqornztmt}ov}nx нейтральное отношение к идее врожденных понятий, Лангакер все же xklkk„…vskv‚njuxkn„kx~vinpkxn„vtsjux…qpkƒ„jnpok{ считает необходимым постулировать некоторое количество базисных jsovu†xsxiqiv ‚ 5vsƒ‡nX6 КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 157 областей как когнитивно неразложимых представлений. В их число wnƒsxvimnopiqsxsji†~†…pk}klk}…zs‡nxi~„zn‚„kjslsnvoo…j входят входят наш наш опыт опыт пространства пространства и и времени, времени, аа также также цветовая ptxsnlkpklxivi}xt‹k{jsovuxkvs}o}k‹kmnzn‚uƒk‡nvkvo… цветовая гамма, гамма, диапазон диапазон частот, шкала температур, область вкусовых ощущений частот, шкала температур, область jsvup‚ztlkqpklxivi}xkqk{jsoviiv ‚ ”s„ziƒnzojk}kqxgiвкусовых ощущений и т. д. д. — — все все это это вв пределах, пределах, обусловленных обусловленных перцептивными перцептивными возмож- kvo…jsnvppklxivi}xkqk{jsovikexgxk„kx~vinpztls‚j~o}knlk и т. возмож ностями человеческого организма [Langacker 1991a: k„zn‚njnxi~vzn{tnvpklxivi}xkqk{jsovipe^aleihalm^zio ностями человеческого организма [Langacker 1991a: 4]. 4]. ɉɊɈɋɌɊȺɇɋɌȼɈ ɄɊɍȽ ɄɊɍȽ ȾɍȽȺ Рис. Рис. Ɋɢɫ 9. Дуга, 9. Дуга, круг круг [Лангакер [Лангакер 1998: Ⱦɭɝɚ ɤɪɭɝ Ʌɚɧɝɚɤɟɪ 1998: 77]. 77] Значение Значение некоторых некоторых языковых языковых выражений выражений сразу сразуотсылает отсылаетккбазис базо- ным вым областям, областям, например, например, слово слово красный красный —— к к цвету, œsp}…ovzsi}s‹vo~pkxn„vtsjux…ninzszii}pkvkz…ovztp цвету, слово слово прежде — прежде — vtz…{kjnn}…okpklktzk}x~~}j~‹vo~zn†tjuvsvkƒpklxivi}x… времени, слово кк времени, гудок——к квремени словогудок времени и звуку (высоте тона). Однако и звуку (высоте тона). Однако это k„nzsiqxs‚ovztpvtzsƒi{kjnnxi†pitzk}xnq Ÿvk‡n„kƒxn это скорее скорее исключение, исключение, чем чем правило: правило: большинство большинство языковых языковых выраже выражений xi‹s}vkzs†sxiƒsnvxi‡xiqtzk}nxu’viinzsziqyk‚mnzpi}s~ ний непосредственно отсылают к небазисной когнитивной области, и непосредственно отсылают к небазовой когнитивной o}knxnqvzsjuxknkvxknxinpi‚nn}zk‡‚nxx…„kx~viq‘sxlspnzобласти и толь- ко потом, по цепочке, на каком-то шагу происходит обращение к базо-к только потом, по цепочке, на каком-то шагу, происходит }on‡nomivsnvxnk{k‚iƒ…ƒ„kovtjizk}svuxnpkvkzknpkjimn обращение базисной вой областиобласти (ср. выше (ср. выше пример пример со словом дуга).дуга). со словом ov}k{s†iox…k{jsovnqpsppklxivi}xkxnzs†jk‡iƒ…„zn‚ovs} Наряду с последовательной возможна ии параллельная Наряду с последовательной, возможна параллельная активация jnxiq Šimiojk}k‚~vxsk„…v„zkovzsxov}si}znƒnxisvsp активация когнитивных областей. Значение многих языковых выражений когнитивных областей. Значение многих языковых выражений непо- ‡n}nvk}s~lsƒƒs‚is„s†kxmsovkvpsjsvnƒ„nzsvtzk{jsovu непо средственно (на первом же шаге) отсылает к более чем средственно (на первом же шаге) отсылает к более чем одной когни- }ptok}…kŒtŒnxiqiv ‚ ^}on’vk}„zn‚njsk{tojk}jnxx… одной когни тивной области. тивной области. Для Для обсуждения обсуждения таких таких случаев случаев Лангакер „nzn„vi}x…ƒi}k†ƒk‡xkov~ƒimnjk}nmnopklkkzlsxi†ƒs5vsƒ Лангакер вводит вводит по- по нятие «матрицы нятие ‡n6 «матрицы когнитивных когнитивных областей». областей». Такие Такие матрицы матрицы могут могут быть быть весьма обширными и даже неограниченными; к весьма обширными и даже неограниченными; к примеру, понятие примеру, понятие нож предполагает нож предполагает следующее следующее открытое открытое множество множество когнитивных когнитивных об-об ластей (рис. 10): ластей (рис. 10): ● ● типичная форма типичная форма ножа; ножа; ● ● нож как режущий инструмент; нож как режущий инструмент; ● ● нож как часть столового прибора; нож как часть столового прибора; ● обычный размер, вес ножа; ● материал, из которого делают ножи; ● игры и трюки с ножами; ● роль ножей в завоевании Америки ● и т. д. x ƒsvnzisji†pkvkzklk‚njs‹vxk‡i x●ilz…ivz‹pioxk‡sƒi игры и трюки с ножами; ● роль ножей в завоевании Америки x zkjuxk‡nq}†s}kn}sxii‰ƒnzipi 158● и т. д. гл а ва 4 x iv ‚ ... SPACE CUTTING SILVERWARE DOMAIN 1 DOMAIN 2 DOMAIN 3 COMPLEX MATRIX Рис. Рис. 10. Нож Ɋɢɫ10. ɇɨɠ[Langacker Нож [Langacker 1988c: 1988c: 57]. 57] недвусмысленно свидетельствует Данный перечень недвусмысленно свидетельствует об –vkv„nznmnxu~oxko}i‚nvnjuov}tnvk{kvps†n‘sxlspnzs„zk об отказе Лан- Лан гакера проводить проводитьграницу границумежду междуязыковым языковыми энциклопедическим }k‚ivulzsxitƒn‡‚t~†…pk}…ƒi’xipjk„n‚imnopiƒ†xsxinƒи энциклопедическим зна нием . Автор знанием 41 согласен . Автор с Джоном согласен Хайманом с Джоном [Haiman[Haiman Хайманом 1980], что деление 1980], что информации деление на лингвистическую и экстралингвистическую информации на лингвистическую и экстралингвистическую (так же как Š„kojn‚xnn}znƒ~’vsvkmps†znxi~„kjtmsnv}on{kjunnmiojkovkzkxxipk} на относящуюся (так к сфере семантики же как на относящуюся к сфере или прагматики) семантики навязывается или прагматики) }vkƒmiojni†s„zn‚njsƒipklxivi}xklkxs„zs}jnxi~ ‘npoipklzsr…t‡n‚s}xk ме навя- тодологией зывается исследований методологией в русле генеративной исследований грамматики ,граммати- в русле генеративной но не обу словлено ки 42 , но неязыковым материалом обусловлено языковым как материалом таковым. Граница между языковой как таковым. Граница и внеязыковой между языковойинформацией и внеязыковой неинформацией может не быть непроизвольной, может не бытьапроиз- пото му не представляет интереса для когнитивной теории. Соответственно, вольной, а потому не представляет интереса для когнитивной теории. Лангакер провозглашает Соответственно, Лангакер энциклопедический подход к лингвистической провозглашает энциклопедический подход семантике, предполагающий учет всей ассоциируемой к лингвистической семантике, предполагающий учет всей со ассоцииру- словом ин формации. емой Отдавая со словом себе отчет Отдавая информации. в ее неоднородности, автор себе отчет в ее предлагает не неоднородности, автор предлагает не делить ее на типы, а говорить о разной степени В последнее время эта точка зрения получает все большее число центральности тех или иных признаков. Различия в их когнитивной сторонников, в том числе и за пределами когнитивного направления. Лек выделенности (salience) обусловливают разную вероятность актива- сикографы уже давно указывали на нечеткость границы между словарной и ции соответствующих энциклопедической аспектов психолингвистические информацией, семантической структуры [Langacker исследования сви 1988c: 57–58]. детельствуют об неотделимости знаний о языке от знаний о мире, и многие современные дисциплины (такие как лингвистическая прагматика, социо лингвистика, 41 анализ В последнее дискурса время и пр.) эта точка основываются зрения на большее получает все так называемой широ число сторон- кой концепции семантики. ников, в том числе и за пределами когнитивного направления. Лексикографы В отечественном уже давно указывали наязыкознании разделение нечеткость границы языковой между и неязыковой словарной ин и энциклопе- формации, как известно, психолингвистические дической информацией, восходит к идее А. А. Потебни о разграничении исследования бли свидетельству- жайшего и дальнейшего ют о неотделимости значений знаний о языкеслова. от знаний о мире, и многие современные дисциплины (такие как лингвистическая прагматика, социолингвистика, ана- лиз дискурса и пр.) основываются на так называемой широкой концепции семантики. 42 В отечественном языкознании разделение языковой и неязыковой ин- формации, как известно, восходит к идее А. А. Потебни о разграничении бли- жайшего и дальнейшего значений слова. иных признаков. Различия в их когнитивной выделенности ( ) об условливают разную вероятность активации соответствующих аспектов семантической структуры [Langacker 1988c: 57–58]. КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 159 п рОФиль и база , траеКтОр и Ориентир В терминах Лангакера, Лангакера языковое языковое выражение выражение получает свое зна- зна чение в результате наложения «профиля» (proile) на «базу» (base): ( ): базой служит когнитивная область (или матрица областей) данного выражения, а профилем — тот участок базы, который оно обознача-обознача ет. Например, для слова гипотенуза базой является понятие прямоу-прямоу гольного треугольника, а профилем — его соответствующая сторона. Автор подчеркивает, что значение языкового выражения определяется взаимодействием между профилем и базой и не сводимо ни к одной из этих составляющих. Так, если исключить понятие профиля, останет-останет ся база, то то есть есть(в(вданном данномпримере) примере)——прямоугольный прямоугольныйтреугольник, треугольник,а если а еслиотбросить отброситьбазу и оставить базу один и оставить профиль, один то полученный профиль, отрезок то полученный от уже резокнельзя будет назвать уже нельзя гипотенузой будет назвать (рис. 11). гипотенузой (рис. 11). HYPOTENUSE Рис. 11. Рис. Гипотенуза [Langacker 11. Гипотенуза [Langacker 1988c: 1988c: 59]. 59] Ɋɢɫ Ƚɢɩɨɬɟɧɭɡɚ Как уже стало понятно читателю, Лангакер в целях иллюстрации |spt‡novsjk„kx~vxkmivsvnj‹‘sxlspnz}nj~ijj‹ovzs часто прибегает к схематическим рисункам43. Так, он обводит профи- профи iimsovk„zi{nlsnvponƒsvimnopiƒziotxpsƒ лированную часть базы жирной чертой, помечает объекты œspkxk{}k‚iv значками „zkrijizk}sxxt‹msovu{s†…‡izxkqmnzvkq„kƒnmsnvk{˜npv… Обилие рисунков в работах Лангакера послужило поводом для иро †xsmpsƒi97EC2;64E@C^‚}i‡tŒiqo~k{˜npvijiUvzsnpvkzZ23 43 Обилие нического рисунков вР.работах комментария Лангакера М. Фрумкиной, послужило указавшей на поводом для ирони- то, что объяснение, =2?5>2C<^UkzinxvizZ;G:6H6C^xs{j‹‚svnju6.A6C46AEF2= ческого определению, должно быть проще того, что оно призвано объяснить,поа комментария Р. М. Фрумкиной, указавшей на то, что объяснение Pпо 6=5^„kjn†znxi~i‚z o}~†…}snviƒn‡‚tok{kq}}k‚ivkoi определению рисунки должно Лангакера едвабыть проще того, ли способны что оно эту выполнять призвано функцию,объяснить, а ри- поскольку их „zkovzsxov}siji}znƒnxiiv ‚ сунки Лангакера интерпретация — едва ли способны отдельная и выполнять непростая задачаэту функцию, [Фрумкина поскольку 1999: 91]. их Анна švsp}on~†…pk}…n}…zs‡nxi~xn†s}ioiƒkkvovn„nxiojk‡ интерпретация Зализняк [2013:— 34]отдельная и непростая вообще считает, что «взадача [Фрумкина лингвистике 1999: 91].репре графические Анна xkovi}onƒsxvimnopkƒ„jsxnszspvnzi†t‹vo~xsjk‡nxinƒ„zk Зализняк [2013: 34] вообще считает, что «в лингвистике графические репре- rij~xs{s†t Š†s}ioiƒkovikvo„kok{s„zkrijizk}sxi~„kx~ зентанты идей автора за редкими исключениями бывают понятны лишь са- viqxklkok‚nz‡sxi~‘sxlspnzi‚njivxs‚}s}i‚s^iƒnxx…n мому автору — во всяком случае, они ничего не проясняют по сравнению со i Uznj~ikxx…nZ своей lzt„„… вербальной версией». ?@>:?2= В защиту 2?5правда, Лангакера, C6=2E:@?2= стоитAC65:42E:@?D отметить, что он не первым в истории лингвистики стал «рисовать» значение: подобные ›xsmnxiniƒnxx…lzt„„„zkrijiztnvxnpkvkz…qUtmsovkpZk{k попытки можно найти, скажем, у Сепира [Сепир 1993; Сэпир 1985]). †xsmsnƒklk„zn‚ƒnvsijioivtsii}vk}znƒ~psp†xsmnxinzn j~ikxx…lzt„„}…o}nmi}snvkvxknxi~ƒn‡‚totŒxkov~ƒi šƒnxxkniznj~ikxxkn}…zs‡nxi~ƒkltviƒnvuk‚xkivk‡n }xtvznxxnnok‚nz‡sxinizs†jimsvuo~jiuo„kok{kƒixvnz„zn гл а ва лированную часть базы жирной гчертой, 160 л а ва 4 помечает объекты значками ( — движущийся объект, или «траектор»), ( — «ориентир»), tr ( (trajector — движущийся — наблюдатель), объект, или «траектор»), lm ield (perceptual — поле (landmark — зрения) и др., связывает «ориентир»), v (viewer —их между собой, вводит наблюдатель), оси пространства pf (perceptual или ield — поле временииидр., зрения) т. д.связывает их между собой, вводит оси пространства или Итак, ивсе времени т. д.языковые выражения, независимо от степени сложно сти,Итак, в семантическом все языковые плане характеризуются выражения, наложением независимо от степенипрофиля на сложно- базу.вВсемантическом сти, зависимости от способа плане профилирования характеризуются понятийного наложением содер профиля на жания, базу. В Лангакер зависимости их делит на двапрофилирования от способа вида — именныепонятийного и «реляционные» содер- выражения ( жания, Лангакер их делит на два вида — именные ). Значение именных и «реляционные» 44 групп профилирует выражения (nominal некоторый «участок» and relational обозначаемого predications). Значение предмета именных или ситуации, групп в то время профилирует как значение некоторый реляционных «участок» групп предмета обозначаемого высвечи вает отношения между сущностями. Именное и реляционное или ситуации, в то время как значение реляционных групп высвечи- выраже ние могут вает иметьмежду отношения одно исущностями. то же внутреннее Именноесодержание и различаться и реляционное выраже- лишьмогут ние способом иметьинтерпретации ситуации, ср. одно и то же внутреннее круг и круглый, содержание взрыв и и различаться взорваться лишь [Langacker способом 1991a: 74]. интерпретации ситуации, ср. круг и круглый, взрыв и Различия[Langacker взорваться в профилировании 1991a: 74].посредством именных групп можно показать на примере Различия следующих посредством в профилировании выражений (рис. 12): групп можно именных показать на примере следующих выражений (рис. 12): (a) лампа над столом, (b) стол под лампой, (c) ножка стола под лампой, (d) свет от лампы над столом. (a) (b) (c) (d) Рис. 12. Лампа Рис. 12. Лампа над над столом столом [Langacker [Langacker 1988c: 1988c: 61]. 61] Ɋɢɫ Ʌɚɦɩɚ ɧɚɞ ɫɬɨɥɨɦ К реляционным группам Лангакер относит языковые выражения, 2_ivpihiqal^_^v включающие глаголы, наречия, прилагательные, предлоги и пр. По- 3al^_p^q_ivp^c скольку зентанты их идей автора за обычно значение редкими профилирует взаимодействие исключениями бывают понятны лишьмежду са 4h^kial^_ip^q_ivp^c по момуменьшей автору —мере во двумя всяком сущностями, случае, они ничегоему не приходится проясняют по вводить до- сравнению со 5am`l^l_ivpohiqal^_^v полнительные своей вербальнойпонятия. версией». Та сущность, В защиту что находится Лангакера, «вотметить, правда, стоит фокусе»что и является он не наиболее первым в выделенной, истории называется лингвистики стал «траектором» «рисовать» |znj~ikxx…ƒlzt„„sƒ‘sxlspnzkvxkoiv~†…pk}…n}…zs‡n значение:(trajector), подобные апопытки другая,можно отличная найти,от траектора, скажем, но [Сепир у Сепира также 1993; когнитивно выделенная Сэпир 1985]). xi~}pj‹ms‹Œinljslkj…xsznmi~„zijslsvnjux…n„zn‚jkli сущностьОт — англ. «ориентиром» (landmark). ‘отношение’. Траектор i„z ykopkjupti†xsmnxink{…mxk„zkrijiztnv}†siƒk‚nq и ориентир могут ov }inƒn‡‚t„kƒnxunqƒnzn‚}tƒ~otŒxkov~ƒi„zik‚ivo~}}k 44 От англ. relation — ‘отношение’. ‚ivu‚k„kjxivnjux…n„kx~vi~ œsotŒxkovumvkxsk‚ivo~U}rk ptonZi~}j~nvo~xsi{kjnn}…‚njnxxkqxs†…}snvo~UvzsnpvkzkƒZ EC2;64E@Cs‚ztls~kvjimxs~kvvzsnpvkzsxkvsp‡npklxivi}xk }…‚njnxxs~otŒxkovu^UkzinxvizkƒZ=2?5>2C< œzsnpvkzi скольку их значение обычно профилирует взаимодействие между по меньшей мере двумя сущностями, ему приходится вводить дополни тельные понятия. ТаКсущность, О г н и т и в н а что Я гранаходится м мат и Ка «в фокусе» и является 161 наиболее выделенной, называется «траектором» ( ), а другая, отличная быть либоотобъектами, траектора, но либо также когнитивно Например, отношениями. выделеннаянаречия сущность име- «ориентиром» ют в качестве (траектора).не Траектор объект,иаориентир отношение могут (см.быть ниже либо объ пример ектами, с away) либо отношениями. и именно Например,отнаречия этим отличаются имеют в качестве прилагательных тра [Langacker ектора не объект, 1988c: 61, 76]. а отношение (см. ниже пример с ) и именно этим отличаются Рассмотрим от прилагательных следующие примеры [Langacker (рис. 13): 1988c: 61, 76]. Рассмотрим следующие примеры (рис. 13): I think you should go now(‘Мне (‘Мнекажется, кажется, тебе тебе следует следует сейчас сейчас уйти’), уйти’), China is very far away (‘Китай (‘Китай находитсяочень находится оченьдалеко’), далеко’), When I arrived, he was already gone(‘Когда (‘Когда яя пришел, пришел, онон уже ушел’). ушел’). GO AWAY GONE tr tr tr lm lm lm t t Рис. Рис. 13. 13. Go,, away,, gone [Langacker Ɋɢɫ [Langacker 1988c: 1988c: 62]. 62] Значению глагола go из первого предложения, выражающего про yzkrijizk}sxxkq~}j~nvo~}o~ok}kpt„xkovu}†siƒkkvxknxiq про- цесс удаления, на ƒn‡‚ttmsovxipsƒi рисунке соответствует набор из нескольких конфи- конфи гураций, когнитивными областями которых являются пространство и wnƒsxvipsxsznmi~2H2J„zn‚„kjslsnvk‚xtovsvimxt‹pkxri время. Процесс предполагает наличие двух основных участников — ltzsi‹in‚ixov}nxxt‹pklxivi}xt‹k{jsovu^„zkovzsxov}k неподвижного наблюдателя (lm) ( ) и удаляющегося от него объекта (tr), ¢ni†k{zs‡nxin„k}vkz~nv„kojn‚x‹‹pkxriltzsi‹„zn‚…‚t ( ), соответственно, каждая следующая конфигурация характеризуется Œnlkziotxpsl‚nvzsnpvkz}…nj†s„zn‚nj…xn„kozn‚ov}nxxklk все бóльшим расстоянием между ними. Профилированной является kpzt‡nxi~kzinxvizs –vkxslj~‚xk‚nƒkxovziztnvo}~†uƒn‡‚t вся совокупность взаимоотношений между участниками. †xsmnxi~ƒi8@i2H2J}‚sxx…„ziƒnzssiƒnxxkzn†tjuvsvkƒ „zknoosk{k†xsmsnƒklkljslkjkƒ8@~}j~nvo~jkpsvi}xknkvxk Семантика наречия away предполагает одну статичную конфи- конфи nxin}…zs‡snƒknxsznminƒ2H2J гурацию и единственную когнитивную область — пространство. Ее Ÿvkpsosnvo~†xsmnxi~„zimsovi~8@?6nlki†k{zs‡nxin}pklxi изображение повторяет последнюю конфигурацию предыдущего ри- ри vi}xkqlzsƒƒsvipnk‚xk}znƒnxxkiok‡nops‡‚…ƒi†„zn‚…‚tŒi сунка, где траектор вышел за пределы непосредственного окружения ziotxpk}ikvjimsnvo~kvxik{ki s†kq8@?6~}j~nvo~}nou„zk ориентира. Это наглядно демонстрирует связь между значениями go noo„zkrijiztnƒ…qljslkjkƒ8@^vspiƒk{zs†kƒljslkjik{ away в данных примерах, а именно: результатом процесса, обозна- иzs†k}sxxknkvxnlkovzs‚svnjuxkn„zimsovin„zkn‚nlk}znƒnxi чаемого глаголом go, является локативное отношение, выражаемое vk‡‚nov}nxx…}vkƒmvkpsosnvo~koxk}xklk„kx~viqxklkok‚nz‡s наречием away. xi~ •‚xspkkxizsok‚~vo~}„zkrijizk}sxii’vklkok‚nz‡sxi~ Что касается значения причастия gone, его изображение в когни- }kvjiminkvljslkjs„zimsovin}…o}nmi}snvxn}nou„zknoosvkju тивной грамматике одновременно и схоже с каждым из предыдущих pknlkzn†tjuvizt‹Œnnokovk~xininlk„zkrijuok}„s‚snvo„zk rijnƒxsznmi~2H2J5'7D=79A;H 9X 7X6 ¢oji}iƒnxx…lzt„„szs†jimi~}ixvnz„znvsiik{k†xsmsn ƒklkk{˜npvs‚kovils‹vo~†somnv}…{kzsvklkijiixklk„zkrij~ 162 гл а ва 4 рисунков, и отличается от них. Базой gone является весь процесс, про- филируемый глаголом go: таким образом, глагол и образованное от него страдательное причастие прошедшего времени тождественны в том, что касается основного понятийного содержания. Однако они расходятся в профилировании этого содержания: в отличие от глаго- ла, причастие высвечивает не весь процесс, а только его результирую- щее состояние, и его профиль совпадает с профилем наречия away [Langacker 1988c: 60–63; 1991a: 5–7]. Если в именных группах различия в интерпретации обозначаемо- го объекта достигаются за счет выбора того или иного профиля (см. выше стол под лампой vs. лампа над столом), то при порождении реляционных выражений говорящий иногда имеет возможность ва- рьировать распределение ролей траектора и ориентира, ср.: Портрет висит над натюрмортом vs. Натюрморт висит под портретом; Ирак оккупировал Иран vs. Иран был оккупирован Ираком; Труба похожа на корнет vs. Корнет похож на трубу. Все эти примеры, по мнению Лангакера, демонстрируют асимметрию между траектором и ориентиром, и даже последняя пара утверж- дений не является исключением, несмотря на то что с формальной точки зрения предикат ‘быть похожим’ описывает симметричное отношение45. Стремясь предотвратить параллели с понятиями темы и ремы, автор отмечает, что асимметрия между траектором и ори- ентиром может проявляться не только на уровне предложений, но и слов. Так, антонимичные наречия above и below, обладая одинаковым понятийным содержанием и даже профилируя его одинаково, дости- гают семантического контраста за счет выбора траектора: в случае above — это сущность, расположенная сверху, а в случае below — снизу (рис. 14). 45 С психологической точки зрения, однако, это не так (см. описание пси- холингвистических экспериментов в гл. 3.1). 36=@Hk{js‚s~k‚ixspk}…ƒ„kx~viqx…ƒok‚nz‡sxinƒi‚s‡n „zkrijizt~nlkk‚ixspk}k‚kovils‹vonƒsxvimnopklkpkxvzsovs †somnv}…{kzsvzsnpvkzs}ojtmsn23@G6W’vkotŒxkovuzso„k КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 163 jk‡nxxs~o}nzts}ojtmsn36=@HWoxi†tzio (a) (b) V tr V lm E E R R T lm T tr HORIZ HORIZ ABOVE BELOW Рис. Ɋɢɫ Рис. 14. 14. Above,, below [Langacker [Langacker 1988c: 1988c: 79]. 79] аспеКты ОбразнОсти XSgFDPlIGEKiNISPO Наложение профиля на базу и взаимодействие между траектором ”sjk‡nxin„zkrij~xs{s†ti}†siƒk‚nqov}inƒn‡‚tvzsnpvk и ориентиром представляют собой примеры того, что Лангакер назы назы- zkƒikzinxvizkƒ„zn‚ovs}j~‹vok{kq„ziƒnz…vklkmvk‘sxlspnz вает «аспектами образности» ( (dimensions of imagery), xs†…}snvUso„npvsƒik{zs†xkoviZ5:>6?D:@?D@7:>286CJ^„szs — параметров, позволяющих говорящему по-разному интерпретировать одну и ту ƒnvzk}„k†}kj~‹Œilk}kz~Œnƒt„k zs†xkƒtixvnz„znvizk}svu же ситуацию. Из прочих аспектов отмечаются следующие [Langacker k‚xtivt‡noivtsi‹ š†„zkmiso„npvk}kvƒnms‹vo~ojn‚t‹Œin 1988c]: 5'7D=79A;H 96 tzk}nxuk{k{Œnxxkovi=6G6=@7DA64:P4:EJ уровень конкретности (level of speciicity speciicity); 1) rkxk}…n‚k„tŒnxi~ik‡i‚sxi~324<8C@F?52DDF>AE:@?D2?5 фоновые допущения и ожидания (background assumptions and ex 2) 6IA64E2E:@?D ex- pectations pectations); }vkzimxs~spvi}si~D64@?52CJ24E:G2E:@? вторичная активация (secondary activation activation); 3) ƒsovs{iornzs‚nqov}i~onƒsxvipi~†…pk}klk}…zs‡nxi~ 4) D42=62?5D4@A6@7AC65:42E:@? масштаб и сфера действия семантики языкового выражения ((scale and scope of predication predication); 5) относительная когнитивная выделенность семантических под под- wvkmpi†znxi~„oikjkliimnjk}npsk‚xspk’vkxnvspoƒ k„iosxin„oik структур (relative salience of substructures jixl}iovimnopi’po„nziƒnxvk}}lj $$$ substructures); 6) перспектива (perspective). Дадим их краткую характеристику. Простым примером представления одной и той же ситуации на разных уровнях конкретности может служить сопоставление сле сле- дующих предложений, обозначающих одну и ту же ситуацию: В кустах находится какое-то животное; В зарослях сирени сидит кот; В буйных зарослях персидской сирени притаился пушистый кот. 164 гл а ва 4 Роль фоновых допущений и ожиданий в интерпретации ситуа- ции говорящим может быть проиллюстрирована известной парой утверждений: Стакан наполовину пуст vs. Стакан наполовину полон, — которые, будучи тождественны с точки зрения условий истинно- сти, семантически не эквивалентны. К данному аспекту образности автор относит и такие известные в лингвистике феномены, как соотношение между пресуппозицией и ассерцией, тема-рематическое членение предложения, оппозицию «данное — новое», а также фразовое ударение, ср.: Он любит МЯСО vs. Он ЛЮБИТ мясо vs. ОН любит мясо. Феномен вторичной активации имеет место в сетевых моде- лях, в частности, в моделях, отражающих семантическую структуру многозначного слова (см. гл. 4.3). Его суть заключается в том, что первичная активация одного узла влечет за собой активацию других, связанных с ним отношениями категоризации. К примеру, употребляя слово в переносном значении, говорящий активирует соответствую- щую символьную единицу, но, в соответствии с общим принципом распространения активации по связям внутри когнитивных структур, это приводит к вторичной активации другой символьной единицы, а именно прямого значения данного слова. Вторичная активация созда- ет образность, отсутствующую при использовании средств первичной номинации, ср. употребление зоонимов для характеристики человека (лиса, медведь, свинья, орел и т. д.) и описание того же лица через словосочетания типа хитрый (неуклюжий, невоспитанный и т. д.) че- ловек. Понятие масштаба семантики языкового выражения можно по- казать на примере слова континент, которое уместно по отношению к крупным «кускам» суши (Северной Америке, Европе, Австралии и пр.), но неприменимо, например, к Ирландии или Таити — послед- ние именуются островами. В свою очередь, для слова остров этот параметр также релевантен, так как не каждый окруженный водой участок суши может быть так назван (ср. кучку грязи посреди лужи). Масштабом семантики объясняется и разница в значении английских слов bay (‘бухта, залив’) и cove (‘небольшая бухта’). В то же время, для многих языковых выражений различия в масштабе несуществен- ны: например, высказывание вида A is near B (‘A расположено рядом zs†xis}†xsmnxiisxljiqopiojk}32JS{tvs†sji}Ri4@G6 Sxn{kjus~{tvsR Švk‡n}znƒ~‚j~ƒxkli~†…pk}…}…zs ‡nxiqzs†jimi~}ƒsovs{nxnotŒnov}nxx…xs„ziƒnz}…ops КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 165 †…}sxin}i‚s:D?62CSzso„kjk‡nxkz~‚kƒoRzs}xk„zi jk‡iƒkplsjspvipsƒovzsxsƒ„zn‚ƒnvsƒ}pkƒxsvnisvkƒsƒ} с B’) равно приложимо к галактикам, странам, предметам в комнате и ƒkjnptjn атомам в молекуле. CmFEKdFUSPJOQSFeKNPODOQilDIJIMIJlEKfFNOQ^’vkvsk{ Сфера действия семантики языкового выражения — это та об jsovu}zsƒpspkvkzkq†xsmnxin‚sxxklk}…zs‡nxi~‚nqov}i об- ласть, в рамках которой значение данного выражения действительно vnjuxkitƒnovxk œspojk}k^ale^mƒk‡xkt„kvzn{ivu}kvxkn и уместно. xii ƒsooi}sТак, oti остров словоzio можно nojiупотребить в отношении }k „nz}… мас- мас ƒ… }i‚iƒ nlk сива суши (рис. 15), если, во-первых, мы видим его полностью и, „kjxkovu‹i}k }vkz…kxkpzt‡nx„zkovzsxov}kƒsxnt†pkq во-вторых, он окружен пространством (а не узкой полоской) воды. „kjkopkq}k‚… Š‚sxxkƒ„ziƒnzn„kjtmsnvo~mvkxkƒixsi~ В данном примере получается, что номинация остров действительна ^ale^m‚nqov}ivnjuxsvkjupkkvxkoivnjuxkornz…7 Šo}k‹ только относительно сферы (a). В свою очередь, слово полуостров ре kmnzn‚uojk}kp^_x^ale^mznjn}sxvxk}zsƒpsornz7i9xk ре- левантно в рамках сфер (a) и (c), но не (b) и (d). xn8i: WATER (b) LAND (d) (a) (c) Рис. Рис. Ɋɢɫ15. Остров, 15. Ɉɫɬɪɨɜполуостров Остров, ɩɨɥɭɨɫɬɪɨɜ [Langacker полуостров [Langacker 1988c: 1988c: 71]. 71] Лангакер отмечает, что данный аспект образности имеет непосред- непосред проявляет- ственное отношение к грамматике языка. В частности, он проявляет ся при так называемом «локативном гнездовании» (nested locative), когда в предложении каждое предшествующее обстоятельство служит последова- сферой действия для последующего, при этом происходит последова тельное сужение «области поиска», ср.: The camera is upstairs in the bedroom in the large closet on the top shelf underneath the quilt (‘Фотоаппарат лежит наверху в спальне в большом шкафу на верхней полке под одеялом’). 166 гл а ва 4 Параметр сферы действия сказывается и на том, как в языке вы- ражаются отношения «часть — целое». Например, понятие челове- ческого тела является непосредственной сферой действия значений таких слов, как голова, рука и нога; понятие рука выполняет ту же функцию по отношению к словам кисть (руки) и локоть; понятие кисть — по отношению к ладони и пальцу, палец — по отношению к костяшке и ногтю. Следствием такой иерархической организации является разная степень приемлемости следующих предложений, причем единственным «безупречным» является то, где подлежащее обозначает непосредственную сферу действия для дополнения при глаголе have46: A inger has 3 knuckles and 1 nail (букв. ‘Палец имеет 3 костяшки и 1 ноготь’), ? An arm has 14 knuckles and 5 nails (букв. ‘Рука имеет 14 костяшек и 5 ногтей’), ?? A body has 56 knuckles and 20 nails (букв. ‘Тело имеет 56 костяшек и 20 ногтей’). Аналогичные ограничения имеют место при образовании сложных существительных типа ingertip (‘кончик пальца’), eyelash (‘ресни- ца’), toenail (досл.: ‘ноготь пальца ноги’), eyelid (‘веко), но: *bodytip, *headlash, *facelid, *armnail47. Обращаясь к рассмотрению относительной когнитивной выде- ленности семантических подструктур, Лангакер отдает себе отчет, что утверждения о большей или меньшей когнитивной выделенности того или иного элемента по сравнению с остальными не поддаются верификации. За отсутствием соответствующего механизма, точное и объективное измерение степени выделенности невозможно, и, по мнению автора, вряд ли к этому нужно стремиться. Достаточно того, что сама мысль о различной выделенности отдельных элементов или частей языковой структуры выглядит вполне здравой и когнитивно правдоподобной. 46 Ср. понятие когнитивной сопряженности в [Кибрик 2008]. 47 Ср., однако, рус. ноготь на руке и ноготь на ноге, где пропущена ие- рархическая ступень, соответствующая понятию палец, что объясняется, по- видимому, неразличением на лексическом уровне пальца ноги и пальца руки. КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 167 Лангакер выделяет следующие три вида относительной когнитив- ной выделенности семантических подструктур языкового выражения: ● профилирование; ● асимметрия между траектором и ориентиром; ● членимость (analyzability)48. Первые два вида были рассмотрены выше; обратимся теперь к по- следнему. Сравнивая попарно выражения: father vs. male parent (‘отец’ vs. ‘родитель мужского пола’), pork vs. pig meat (‘свинина’ vs. ‘мясо свиньи’), triangle vs. three-sided polygon (‘треугольник’ vs. ‘трехсторонний многоугольник’), — Лангакер обращает внимание на различия в способе выражения одно- го и того же содержания. Смысловые компоненты, входящие на правах сем в слова — первые члены пар, в соответствующих словосочетани- ях представлены в виде отдельных морфем. Эксплицитность семан- тической структуры, с точки зрения автора, обеспечивает бóльшую когнитивную выделенность смыслов ‘male’ и ‘parent’, ‘pig’ и ‘meat’, ‘three-sided’ и ‘polygon’ в словосочетаниях, чем в словах father, pork и triangle соответственно. К примеру, выражение трехсторонний многоугольник подчеркивает принадлежность треугольника к клас- су многоугольников — компонент значения, остающийся в тени при употреблении слова треугольник. Аналогичным образом, форма множественного числа pebbles (‘галь- ка’) акцентирует тот факт, что обозначенный данным словом объект состоит из множества камешков, в то время как одноморфемное слово gravel (‘гравий’) содержит ту же информацию, но в неявном виде. Лангакер отмечает, что членимость лексических единиц стирается по мере их закрепления в языке. Так, носители языка, по-видимому, осознают вклад слова complain (‘жаловаться’) в значение слова com- plainer (‘жалобщик’), но для слов computer (‘компьютер’, ‘вычисли- тельная машина’ — от глагола compute ‘вычислять’) и propeller (‘про- пеллер’ от глагола propel ‘приводить в движение’) это менее очевидно. Тем не менее, как пишет Лангакер, даже если членимость перестает 48 Отметим содержательную близость этого аспекта к понятию внутрен- ней формы в отечественном языкознании. 168 гл а ва 4 осознаваться носителями языка, все равно на каком-то уровне когни- тивной обработки соответствующие подструктуры активируются. Перспектива как аспект образности также объединяет в себе не- сколько различных параметров, а именно: ● ориентацию (orientation); ● положение в пространстве (vantage point); ● направленность (directionality); ● субъективность / объективность изображения ситуации (subjective and objective construal). Все эти факторы предполагают наличие наблюдателя (viewer, или conceptualizer), ответственного за ту или иную интерпретацию ситуа- ции. Обычно наблюдатель отождествляется с говорящим. Понятия ориентации и положения в пространстве, необходимые для интерпретации пространственного дейксиса (наречия справа — слева, вверху — внизу, спереди — сзади, здесь — там и т. д., английских глаголов come — go и пр.), достаточно хорошо описаны в литературе и, по мнению Лангакера, не нуждаются в подробном рассмотрении. Он лишь обращает внимание на те случаи, когда говорящий «подстра- ивается» под адресата и «изображает» ситуацию с его точки зрения. Например, во фразе X расположен слева от Y наблюдатель по умол- чанию отождествляется с говорящим и расположение X относительно Y вычисляется по отношению к позиции говорящего. Однако говоря- щий может намеренно взять в качестве опорной точки не свое поло- жение, а положение адресата или даже какого-то третьего лица49, ср., например, следующие фразы с дейктическими глаголами come и go: I will go to Chicago tomorrow, I will come to Chicago tomorrow. Оба могут быть произнесены человеком, находящимся, например, в Сан-Диего и собирающимся отправиться в Чикаго: в первом случае 49 Заметим, что в некоторых случаях это может вызвать неоднозначность, связанную как раз с тем, что мы не знаем, «чьими глазами» увидена ситуа- ция. Примерами могут служить коллективные фотографии с подписями под ними типа В центре X, справа от него A и B, слева — C и D или аналогичные сведения, сообщаемые журналистами о людях, сидящих в ряд и обращенных лицом к телезрителям (скажем, за столом на пресс-конференции). КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 169 он описывает ситуацию, исходя из своего положения, а во втором — ориентируясь на адресата или какого-то другого заинтересованного лица, находящегося в Чикаго. Что касается фактора направленности, данное понятие применяет- ся Лангакером широко — не только по отношению к динамическим ситуациям, но и к статическим, не ограниченным во времени, ср.: The hill falls gently to the bank of the river (‘Холм плавно спускается к реке’) vs. The hill rises gently from the bank of the river (‘Холм плавно поднимается от берега реки’); The road does from A to B (‘Дорога идет из пункта A в пункт B’) vs. The road goes from B to A (‘Дорога идет из пункта B в пункт A’). Согласно Лангакеру, сравниваемые предложения описывают одну и ту же ситуацию, но семантически не тождественны, и различие между ними сводится к тому, в каком направлении наблюдатель (го- ворящий) ее «сканирует». Такая — широкая — интерпретация направленности коррелирует с последним фактором перспективы — субъективностью / объектив- ностью изображения ситуации. Во избежание недоразумений автор подчеркивает, что это различие не имеет отношения к фундаменталь- ному вопросу о том, существует ли объективное, единое для всех зна- чение или оно по самой своей природе субъективно. В данном случае речь идет об асимметрии между воспринимающим субъектом и вос- принимаемым объектом. Максимальная объективность, по Лангакеру, достигается тогда, когда объект наблюдения имеет четкие границы, отделен от наблю- дателя и полностью расположен в поле его зрения. Субъективность, наоборот, связана с вовлечением наблюдателя в ситуацию и его «рас- творением» в ней. Максимальная субъективность имеет место тог- да, когда наблюдатель полностью поглощен процессом наблюдения, вплоть до того, что перестает себе отдавать в этом отчет50. Впрочем, как подчеркивает автор, не столь существенно, возможна ли абсолют- но субъективная или, напротив, полностью объективная интерпрета- ция ситуации: эти понятия служат условными ориентирами, крайними точками шкалы, между которыми располагаются реальные случаи. 50 В качестве пояснения Лангакер использует аналогию с очками: когда их снимаешь и смотришь на них, они — объект наблюдения, когда надева- ешь, они — часть субъекта наблюдения [Langacker 1991a: 316]. 170 гл а ва 4 Разницу между объективной и субъективной интерпретацией си- туации автор иллюстрирует следующей парой предложений: A boy walked across the ield, through the woods, and over the hill vs. There was a ire last night across the river, through the canyon, and over the mountain. Одни и те же локативные предлоги в первом случае служат для объек- тивного изображения ситуации (физического перемещения мальчика по конкретному пути), а во втором — для субъективного. Субъектив- ное перемещение представляет собой мысленное движение самого говорящего от той точки, где он находится, к месту, где произошел по- жар. Траектория такого фиктивного перемещения отчасти объектив- на, так как связывает положение говорящего с местом пожара. Однако изображение ситуации скорее субъективно, чем объективно, так как «реального» перемещения нет, движение является не предметом на- блюдения, а способом осмысления и изображения ситуации51. Согласно Лангакеру, исторически первичным является употребле- ние языкового выражения для объективного изображения ситуации, и лишь позднее становится возможным его использование для субъ- ективного представления. Процесс субъективизации (subjectiication) рассматривается им в качестве распространенного типа семантиче- ских изменений52. Субъективизация может приводить к грамматикализации — пре- вращению лексических единиц в грамматические маркеры53. В каче- стве примеров автор ссылается на модальные глаголы, глаголы дви- жения (англ. go и франц. aller) как средство выражения временных значений54, а также глаголы обладания, используемые при построении форм перфекта [Langacker 1990]. 51 Ср. схожие примеры на стативные значения глаголов движения типа Потом дорога выходит к реке; Тропинка поворачивает то налево, то на- право; Лестница спускается к реке в [Падучева 1999]. 52 Ср. понятие субъективизации у Э. Трауготт (гл. 2.3). 53 О закономерностях грамматикализации см., напр. [Hopper, Traugott 1993; Майсак 2000; Heine, Kuteva 2002; Wischer, Diewald 2002; Robbeets, Cuy- ckens 2013]. 54 О других значениях, возникших у глаголов движения в процессе грамматикализации, на материале различных языков см. [Devos, van der Wal 2014]. КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 171 КОгнитивные тОчКи Отсчета . м етОнимия . а Ктивная зОна Асимметрия профиля и базы, траектора и ориентира, локативное гнездование, фоновые ожидания, противопоставления субъективно- го и объективного изображения ситуации, актантов и сирконстантов, темы и ремы — во всем этом Лангакер видит проявление одной и той же базовой, фундаментальной когнитивной способности человека, за- ключающейся в использовании представления об одной сущности в ка- честве когнитивной точки отсчета для того, чтобы установить мыслен- ный контакт с другой сущностью. Принцип когнитивной точки отсчета организует весь ментальный опыт человека, так что мы, сами того не осознавая, сталкиваемся с его проявлениями на разных уровнях поня- тийной и языковой организации. Трудно указать такой языковой фено- мен, который был бы полностью от него свободен [Langacker 1993]. Этот принцип, по мнению автора, лежит и в основе такого явле- ния, как метонимия. Распространенность метонимических переносов в повседневном общении объясняется той важной ролью, которую они играют в когниции и коммуникации. Согласно Лангакеру, метони- мия дает возможность примирить два противоборствующих фактора, а именно потребность говорящего выражаться точно (с тем чтобы пра- вильно направить внимание адресата) и естественное стремление ду- мать и говорить о тех вещах, которые обладают для него наибольшей когнитивной выделенностью. Удачно подобранное метонимическое выражение позволяет человеку упомянуть о той сущности, которая имеет бóльшую когнитивную выделенность и более простое языковое выражение, тем самым вызвав — в значительной степени неосознан- но, автоматически — представление о другой сущности, менее выде- ленной или имеющей более сложное обозначение [Ibid.: 30]. Автор отмечает, что использование той или иной сущности в ка- честве точки отсчета при метонимических переносах регулируется разными факторами. В то же время, при прочих равных условиях, обычно соблюдаются следующие приоритеты [Ibid.]: человек > нечеловек; целое > часть; конкретное > абстрактное; ви- димое > невидимое и нек. др. Иными словами, человек, а также конкретные, видимые сущности и целостный объект более вероятны в качестве «сферы-источника»55, чем противопоставленные им члены. 55 В терминологии [Лакофф, Джонсон 2004]. 172 гл а ва 4 Метонимия (в ее концептуальной интерпретации) пересекается с явлением, которое Лангакер называет «активными зонами» (active zones). Под активной зоной автор понимает ту часть траектора и/или ориентира, которая непосредственно участвует в ситуации, обозна- ченной соответствующим реляционным выражением, ср. [Langacker 1991a: 190]: Your dog is near my cat (‘Ваша собака находится рядом с моей кош- кой’) vs. Your dog bit my cat (‘Ваша собака укусила мою кошку’). Если первый пример профилирует отношение таким образом, что оба объекта выступают в качестве целостных структур, то во втором предложении глагол bite обозначает такое взаимодействие между объ- ектами, которое непосредственно касается лишь их отдельных частей, а именно зубов собаки и определенной (хотя и не указанной в тексте) части тела кошки. Эти участки выделяются соответственно внутри траектора и ориентира в качестве их активных зон. Активная зона представляется автору не в виде четко ограничен- ного «участка» объекта, а как некая область взаимодействия: чем дальше от ее центра расположен тот или иной «участок», тем незна- чительнее его роль в этом взаимодействии. Так, описанное во втором предложении участие траектора (собаки) в процессе «кусания», стро- го говоря, не ограничивается зубами, но включает действие челюстей, нервной системы и т. д. В конечном счете, можно даже считать, что каждая «часть» собаки играет некоторую роль в данном акте, но это не столь существенно; важно, что участие одних «частей» является более непосредственным и центральным для данного концепта, чем участие других [Ibid.]. Наблюдаемое в данном примере несовпадение профиля языкового выражения с его активной зоной Лангакер считает не исключением, а языковой нормой, указывая, в частности, на сомнительность пред- ложения ?Your dog bit my cat with its teeth (?‘Ваша собака укусила мою кошку своими зубами’). Подтверждением могут служить и следую- щие примеры [Ibid.: 191]: Roger blinked (‘Роджер моргнул’) vs. ?Roger's eyelids blinked (?‘Веки Роджера моргнули’); Roger igured out the puzzle (‘Роджер решил загадку’) vs. ?Roger’s mind igured out the puzzle (?‘Мозг Роджера решил загадку’); Roger whistled (‘Роджер свистнул’) vs. ?Roger’s lungs whistled (?‘Лег- кие Роджера свистнули’). КО г н и т и в н а Я г р а м мат и Ка 173 Нередко активная зона даже не является частью профилируемого объекта, а просто некоторым образом с ним связана, ср.: I’m in the phone book; I smell a cat; She heard the piano. Подобные предложения представляют серьезную проблему для формальной семантики, поскольку их буквальная интерпретация противоречит здравому смыслу: человек не может находиться вну- три телефонной книги, обонять кошку (а не ее запах), слышать само фортепиано (а не его звуки). Выход из положения генеративная грам- матика видит в том, чтобы глубинные структуры сохраняли «логику жизни», т. е. представлялись в виде, соответствующем высказыванию She heard the sound of the piano (‘Она услышала звуки фортепиано’), а при порождении поверхностных структур подчеркнутая часть уда- лялась в результате применения соответствующего трансформацион- ного правила. Однако, по мнению Лангакера, такое решение не может претендовать на серьезный анализ самого явления [Ibid.: 193—194]. Как указывает Уильям Крофт [Croft 1993: 352], отношение между такими предложениями, как She heard the sound of the piano и She heard the piano традиционно рассматривается как пример метонимического сдвига существительного при сохранении неизменным глагольно- го значения. Лангакер предлагает иную интерпретацию [Langacker 1991a: 194–195]. Он считает, что в данных предложениях глагол hear реализует два разных семантических варианта, а именно: в первом случае — взаимодействие между субъектом восприятия и звуком, а во втором — между субъектом восприятия и источником звука (фор- тепиано) (рис. 16). Эти варианты имеют одинаковую базу, состоящую из источника звука, самого звука и воспринимающего субъекта с его слуховым аппаратом: иными словами, они опираются на общую си- стему знаний о звуках, их источниках и восприятии звука человеком. Совпадают и активные зоны, подразумеваемые этими высказывания- ми. Различие сводится к аспекту образности: если траектором в обоих случаях является субъект восприятия, то ориентиром в первом при- мере выступает звук, а во втором — его источник (фортепиано). Соот- ветственно, различаются и профили данных выражений. 174 гл а ва 4 (a) (b) auditory apparatus (AZ) auditory apparatus (AZ) sound sound (lm) (AZ) perceiver sound perceiver sound (tr) source (tr) source (lm) HEAR HEARƍ Рис. Рис. Ɋɢɫ16. 16. Hear [Langacker [Langacker 1991a: 1991a: 195]. 195] Когнитивная грамматика задумана Лангакером как целостная кон- кон œzt‚xk„nznknxivuzkjupklxivi}x…vkmnpkvomnvs}kzls цепция языка, позволяющая объяснить различные аспекты языкового xi†siiƒnxvsjuxklkk„…vsmnjk}nps yzixi„zs†jimxkq}…‚n устройства с единых позиций (руководствуясь общими принципами jnxxkoviotŒxkovnqjn‡iv}koxk}nxsnlkpklxivi}xklkrtxp когнитивной организации) и в единых терминах. Автор показывает, ikxizk}sxi~izs†tƒnnvo~xnklzsximi}snvo~ornzkq~†…pk}kq как столь разные языковые феномены, как мотивированность, дейк- k{zs{kvpis†svzsli}snvvsp‡n„zknoo…}ko„zi~vi~psvnlkzi дейк сис, метонимия, соотношения между семантической †siiozs}xnxi~oz zso„zn‚njnxin}xiƒsxi~„zkvkvi„…pkx и синтаксиче синтаксиче- ской организацией n„vtsjuxt‹ предложения, ƒnvsrkzt темой и ремой, пресуппозицией „zkvi}k„kovs}jnxin riltz… i rkxs и ассерцией, различия между существительными и “n‡‚t}onƒi’viƒi~}jnxi~ƒii†tmsnƒ…ƒik{…mxk„kkv‚nju глаголами и т. д. в конечном итоге сводятся к действию одного глобального фактора — xkoviik„io…}snƒ…ƒixn†s}ioiƒk}zsƒpsxno}~†sxx…ƒn‡ асимметрии в когнитивной выделенности фигуры и фона. ‚tok{kqvnzƒixkjklimnopioiovnƒ‘sxlspnztoƒsvzi}snvxnpkn Принцип различной выделенности выделенности сущностей сущностей лежитлежит вв основе U‚zs†x~Œnnok‚ov}kZ5'7D=79A;H 6 –vk„k†}kj~nvnƒt осно- нашего ве когнитивного нашего когнитивногофункционирования функционирования и, как указывает и, как }…ops†svu„zn‚„kjk‡nxinmvkU~†…pk}…nipklxivi}x…nƒns автор, указывает автор,не ограничивается не сферой ограничивается языковой сферой обработки, языковой а затрагивает обработки, такжетакже а затрагивает xi†ƒ…}koxk}no}knqk{tojk}jnx…n‚ixkqo„kok{xkovu‹„zk~} про цессы восприятия, процессы категоризации, восприятия, сравнения, категоризации, сравнения,ср. распределение вни- j~nƒkq}k}onk{jsov~ixs}ontzk}x~kzlsxi†siisiƒnxxk вни ‚ixsƒimnopkq’po„jtsvsinqsoiƒƒnvzimxk}…‚njnxx…otŒxk мания, прототипы, концептуальную метафору, противопоставление ovnqojt‡sŒi‚j~ovztpvtzizk}sxi~k„…vsZ5vsƒ‡n6 фигуры и фона. Между всеми этими явлениями, изучаемыми обычно по отдельности и описываемыми независимо, в рамках не связанных между собой терминологических систем, Лангакер усматривает не- не кое «дразнящее сходство» [Langacker LWB[\A\Y[qasWra^\bW^\Cas\\ 1993: 35]. Это позволяет ему высказать предположение, что «языковые и когнитивные механизмы в основе своей обусловлены единой способностью, проявляемой во bEIGRFeKgIROSFeOOJDIMNOPOJNIUMEKeeKPODF всех областях и на всех уровнях организации, а именно: динамиче-динамиче ской эксплуатацией асимметрично выделенных сущностей, |sp kvƒnmsjkou }…n pklxivi}xs~ lzsƒƒsvips †s‚tƒsxs служа служа- щих для структурирования опыта» [Ibid.: 36]. ‘sxlspnzkƒpspnjkovxs~pkxn„i~~†…ps„k†}kj~‹Œs~k{˜ ~oxivuzs†jimx…nso„npv…~†…pk}klktovzkqov}son‚ix…„k†i iqztpk}k‚ov}t~ouk{Œiƒi„zixi„sƒipklxivi}xkqkzlsxi гл а ва 5 ментальные ПрОСтранСтва и их интеграциЯ 1. т е О р и я ментальных прОстранств п Онятие ментальнОгО прОстранства Книга Жиля Фоконье «Ментальные пространства» [Fauconnier 1994] (первое издание — 1985) принадлежит к тем публикациям (на- ряду с [Lakoff, Johnson 1980; Lakoff 1987; Langacker 1987a; 1991b и нек. др.]), которые сыграли решающую роль в становлении когнитив- ной лингвистики и определили ее основные темы и направления ис- следования. Подобно Дж. Лакоффу и Р. Лангакеру, Фоконье открыто отмежевывается от объективистских теорий значения и декларирует свою приверженность когнитивному подходу в семантике, основы- вающемуся на идее о неразрывной связи языка и когниции, ср.: «Хотя язык несомненно имеет свою собственную структуру, он существен- ным образом связан с другими когнитивно обусловленными структу- рами, и именно эти связи определяют основные свойства его органи- зации» [Fauconnier 1990: 151]. Человек наивно полагает, что значение передается при помощи слов: мы говорим то, что думаем по тому или иному поводу, вклады- ваем смысл в слова и т. д. На самом деле, как замечает Фоконье, поми- мо слов, образующих доступную наблюдению «верхушку айсберга», в высказывании имплицитно присутствуют огромные массивы ин- формации, необходимые для понимания его содержания. Сам человек не осознает, как именно идет процесс извлечения смысла, — подобно 176 гл а ва 5 тому, как он не отдает себе отчета в химических реакциях, протекаю- щих у него в мозгу [Fauconnier 1994: xviii]. Согласно Фоконье, язык не передает значение, а направляет его по- строение [Ibid.: xxii]. Понимание высказывания оказывается возмож- ным благодаря тому, что языковые выражения выполняют функцию своеобразных инструкций, в соответствии с которыми слушающий осуществляет мысленное конструирование смысла1. В качестве тео- ретического конструкта, призванного отразить то, что происходит «за кадром», что составляет когнитивный фон повседневного общения и рассуждения, автор предлагает «ментальные пространства». Формально ментальные пространства определяются как упоря- доченные множества с элементами (a, b, c,..) и отношениями между ними (R1ab, R2ad, R3cbf,..), открытые для пополнения их соответствен- но новыми элементами и отношениями [Ibid.: 16]. В содержательном аспекте ментальные пространства представля- ют собой модели ситуаций (реальных или гипотетических) в том виде, как они осмысляются человеком. Примеры ментальных пространств включают [Lakoff 1987: 281]: ● текущее положение вещей (как мы его понимаем), ● гипотетические ситуации, ● ситуации, относящиеся к прошлому и будущему (как мы их пони- маем или воображаем), ● вымышленные ситуации (например, живописные и кинематогра- фические сюжеты), ● предметные области (такие как экономика, политика, математика и др.). Принципы построения ментальных пространств и определенные над ними операции достаточно просты и, по-видимому, едины для всех языков и культур [Fauconnier 1994: xvii–xviii]. Итак, языку в концепции Фоконье отводится роль не только объекта интерпретации — по отношению к действительному или возможному миру, контексту, ситуации и пр., — но и конструктивного начала, соз- дающего ментальные пространства, «населяющего» их элементами и задающего отношения между элементами и между пространствами. Успех человеческого общения зависит от степени схожести построен- 1 Заметим, что, в отличие от Лангакера, сосредоточенного на способах интерпретации ситуации говорящим при построении высказывания, Фоконье больше интересует роль слушающего в процессе коммуникации. мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 177 ных собеседниками пространственных конфигураций. Эта схожесть определяется не только лингвистическим аспектом понимания, так как, помимо языковых выражений, на построение ментальных про- странств влияют многочисленные экстралингвистические факторы (фоновые знания, доступные схемы, прагматическая информация, ожидания и т. д.) [Fauconnier 1994: 2]. Тем самым автор, как и все когнитивисты, отвергает идею о су- ществовании прямой, непосредственной связи между языком и ми- ром (реальным или воображаемым) и, как следствие, отрицает воз- можность адекватного описания значения в рамках объективистской семантики, основанной на критериях истинности. Для Фоконье связь между языком и миром всегда опосредована человеческим мышле- нием, ибо то, что мы привычно именуем «действительностью», на самом деле является мысленным представлением говорящего о дей- ствительности2 [Ibid.: 15]. В процессе коммуникации слушающий, «двигаясь» от языка к миру, участвует в конструировании смысла на некоем когнитивном уровне (рис. 17), отличном как от уровня языковых структур, так и от моделей мира (действительного или возможного). Автор подчер- кивает, что продукт этого конструирования — ментальные простран- ства — не является ни способом представления языкового значения, ни отражением действительности. В его понимании, ментальные про- странства — это модели дискурсивного понимания, которые создают- ся, уточняются и претерпевают постоянные изменения по ходу ком- муникации с присущей им высокой гибкостью. При этом внутренняя стройность и непротиворечивость ментальных пространств может то и дело нарушаться, что в целом соответствует специфике челове- ческого общения. Тем самым ментальные пространства претендуют на когнитивно адекватную модель речевого восприятия [Fauconnier 1990: 152–153]. Принципиальное различие между тем, как процесс речевого по- нимания рассматривается в концепции Фоконье и в формально- 2 Ср. мысль Ю. К. Лекомцева о необходимости различать при анализе содержания высказывания реальную ситуацию и ее отражение в сознании: «Термин “ситуация” мы будем употреблять <...> в отношении психической ситуации, размещенной в психическом пространстве и психическом време- ни. В том случае, когда речь пойдет о реальной ситуации, мы будем употре- блять термин “протоситуация”» [Лекомцев 1973: 446]. семантики, основанной на критериях истинности. Для Фоконье связь между языком и миром всегда опосредована человеческим мышле нием, ибо то, что мы привычноглименуем 178 а ва 5 «действительностью», на самом деле является мысленным представлением говорящего о дей семантических2 [Ibid.: ствительности теориях,15].видно из сравнения схем (1) и (2) соответ- ственно: (1) E C R ɹɡɵɤɨɜɵɟ ɤɨɧɫɬɪɭɢɪɨɜɚɧɢɟ ɞɟɣɫɬɜɢɬɟɥɶɧɵɣ ɜɵɪɚɠɟɧɢɹ ɧɚ ɤɨɝɧɢɬɢɜɧɨɦ ɭɪɨɜɧɟ ɢɥɢ ɜɨɡɦɨɠɧɵɣ ɦɢɪ (2) E R ɤɪɢɬɟɪɢɢ ɢɫɬɢɧɧɨɫɬɢ (ɞɥɹ ɛɭɤɜɚɥɶɧɨɣ ɢɧɬɟɪɩɪɟɬɚɰɢɢ) Рис. Рис. 17.17. Ɋɢɫ Процесс ɉɪɨɰɟɫɫ Процесс понимания ɩɨɧɢɦɚɧɢɹ понимания ɜвɬɟɨɪɢɢ теории в теории ментальных ɦɟɧɬɚɥɶɧɵɯ ментальных пространств ɩɪɨɫɬɪɚɧɫɬɜ пространств (1) и иɢформальной ɜ ɮɨɪɦɚɥɶɧɨɣ (1) формальной ɫɟɦɚɧɬɢɤɟ семантике семантике (2)(2) [Fauconnier [Fauconnier 1990: 1990: 153]. 153] В процессе коммуникации слушающий, «двигаясь» от языка к типыв связей миру, участвует между конструировании ментальными смысла на некоем когнитивном AOglSJQiFUeFfdTeFNPKRhNleOgEISPEKNSPJKeO уровне (рис. 17), отличном прОстранствами как от уровня языковых структур, так и от моделей мира (действительного или возможного). Автор подчер Преимущества что продуктсвоей концепции по сравнению yzniƒtŒnov}so}knqpkxn„ii„kozs}xnxi‹orkzƒsjuxk кивает, этого конструирования — ментальные с формально- простран семантическими подходами авторпредставления демонстрирует onƒsxvimnopiƒi„k‚k‚sƒis}vkz‚nƒkxovziztnvxs„ziƒnzn ства — не являются ни способом на примере языкового пред- значения, ложения „zn‚jk‡nxi~"?E96A2:?E:?8E968:C=H:E93=F66J6D92D8C66?6J6DS”s ни отражением действительности. В его понимании, ментальные про pszvixnlkjt{kljs†s~‚n}kmpsi†k{zs‡nxs†njnxkljs†kqRpkvk странства — это модели дискурсивного понимания, которые создают zkn„zkovkxn„k‚‚snvo~sxsji†t}zsƒps„kojn‚xivsppsp In the painting, the girl with blue eyes has green eyes (‘У голубоглазой k‚xsivs‡n‚n}kmpsxnƒk‡nv{…vuk‚xk}znƒnxxklkjt{kljs†kq девочки на картине глаза зеленые’), — i†njnxkljs†kq Šƒk‚njihkpkxunvspkƒt„zn‚jk‡nxi‹okkv 2 Ср. мысль Ю. К. Лекомцева о необходимости различать при анализе }nvov}t‹v‚}so}~†sxx…ƒn‡‚tok{kqƒnxvsjux…„zkovzsxov}s которое содержания просто не поддаются высказывания анализу реальную в рамках ситуацию последних, и ее отражение так как в сознании: k‚xkkvzs‡snvznsjux…qƒizt‚n}kmpilkjt{…nljs†s‚ztlkn^ одна «Термини та же девочка “ситуация” не может мы будем быть одновременно употреблять голубоглазой <...> в отношении психической и ƒizljs†sƒit‚k‡xipst‚n}kmpi†njnx…nljs†s ps†sxx…n ситуации, размещенной зеленоглазой. В моделив Фоконье психическом пространстве такому предложениюи психическом време соответствуют „zkovzsxov}s ни. Всвязанных okn‚ixnx… том случае,между когда речь o}~†u‹ пойдет vi„sситуации, о реальной >vk‡‚nov}kZ мы одно :56?E:EJ будем употре два собой ментальных пространства: отража- s†tƒnnvo~znmui‚nvjiukznrnznxisjuxkƒvk‡‚nov}nmn блять термин “протоситуация”» [Лекомцев 1973: 446]. ет реальный мир (у девочки голубые глаза), другое — мир глазами jk}nmnops~„jkvuxipspxnvk‡‚nov}nxxsojn‚sƒpzsopixspsz художника (у девочки зеленые глаза). Указанные пространства соеди- vixnxnlk}kz~t‡kvkƒmvkmnjk}npƒk‡nv{…vuok}nznxxk нены связью типа «тождество» (identity). Разумеется, речь идет лишь xn„kk‡iƒxso}knt‚k‡nov}nxxkni†k{zs‡nxin5!7K9EDD?;H о референциальном тождестве: человеческая плоть никак не тожде- X 6 ственна следам краски на картине, не говоря уж о том, что человек Šmiojn‚ztlizso„zkovzsxnxx…vi„k}o}~†nqƒn‡‚t„zk может быть совершенно не похожим на свое художественное изобра- ovzsxov}sƒis}vkzt„kƒixsnv5vsƒ‡nNNNL???6 жение [Fauconnier 1994: 12—14]. x sxsjklimnopt‹iƒnvsrkzimnopt‹„zknpi‹ xВo}~†urtxpiii†xsmnxi~ числе других распространенных типов связей между простран- x „zslƒsvimnopinƒnvkxiƒimnopinrtxpii ствами автор упоминает [Ibid.: xxxviii]: ● аналогическую и метафорическую проекцию, ojk}inƒ}k†xipxk}nxi~o}~†iƒn‡‚tƒnxvsjux…ƒi„zkovzsx ● связь функции и значения, ov}sƒi„kƒ…ojihkpkxun~}j~nvo~xsjiminxnpknlkixvtivi}xk ● прагматические метонимические функции. kmn}i‚xklkkvxknxi~^vspxs†…}snƒklkUpkxxnpvkzsZ4@??64E@C o}~†…}s‹Œnlkƒn‡‚tok{kqk{˜npv…okkv}nvov}t‹Œi„zkovzsxov} |kxxnpvkz„k†}kj~nvkotŒnov}j~vuznrnznxi‹pk‚xkƒti†’vi k{˜npvk}„kozn‚ov}kƒ‚ztlklk}okkv}nvov}iioU„zixi„kƒi‚nx viripsiiZ:56?E:P42E:@?AC:?4:A=6pkvkz…qljsoiv мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 179 Условием возникновения связи между ментальными простран- ствами, по мысли Фоконье, является наличие некоего интуитивно очевидного отношения — так называемого «коннектора» (connector), связывающего между собой объекты соответствующих пространств. Коннектор позволяет осуществлять референцию к одному из этих объектов посредством другого в соответствии с «принципом иденти- фикации» (identiication principle), который гласит: «Если два объекта a и b связаны между собой прагматической функцией F (b = F(a)), то дескрипция объекта a, Da, может быть ис- пользована для идентификации объекта b» [Fauconnier 1994: 3]. Примером коннектора может служить отношение, связывающее реальную девочку с ее изображением на картине (см. выше). Другая разновидность коннекторов — метонимическая связь между автором и его сочинениями, позволяющая осуществлять высказывания типа Plato is on the top shelf (‘Платон стоит на верхней полке’), подразуме- вая под Платоном сборник(и) его сочинений. В целом, как отмечает Фоконье, коннекторы обусловлены социально-культурными и психо- логическими факторами, а потому могут различаться в разных соци- альных группах, у разных людей и в разных контекстах [Ibid.: 10]. Понятия прагматической функции, коннектора (ее конкретной реа- лизации) и принципа идентификации восходят к глубокой и содержа- тельной работе [Nunberg 1979], посвященной проблемам референции и полисемии. Переосмысляя эти понятия в свете когнитивных иссле- дований, Фоконье выдвигает предположение, что коннекторы состав- ляют часть идеализированных когнитивных моделей, описанных в [Lakoff 1987]. рОль языКОвых средств в пОстрОении ментальных прОстранств Согласно Фоконье, процесс коммуникации предполагает постоян- ное конструирование на когнитивном уровне: добавление новых мен- тальных пространств и новых элементов в уже существующие про- странства, их внутреннюю организацию, обеспечение связей между элементами и пространствами и т. д. Каждое новое высказывание опирается на конфигурацию, построенную на основе предшествую- щего дискурса и прагматического контекста, и, в свою очередь, пере- дает информацию об изменениях, которые требуется в нее (конфигу- рацию) внести. 180 гл а ва 5 Различные языковые средства заключают в себе разные типы ин- формации, касающиеся ментального конструирования, в том числе [Fauconnier 1994: xxiii]: 1) информацию о создании новых пространств (обычно выражается так называемыми «конструктами пространств» (space builders)); 2) указания на то, какое пространство находится в данный момент в фокусе внимания, как оно связано с фоном и насколько доступно (обычно выражается показателями грамматического времени и на- клонения); 3) описания, вводящие в пространства новые элементы; 4) описания, анафорические слова и имена, отсылающие к уже суще- ствующим в пространстве элементам; 5) синтаксическую информацию, создающую обобщенные схемы и фреймы; 6) лексическую информацию, связывающую элементы ментального пространства с фреймами и когнитивными моделями, относящи- мися к массиву фоновых знаний; 7) показатели пресуппозиции, обеспечивающие «тиражирование» части ментального пространства; 8) прагматическую и риторическую информацию (передается слова- ми типа even (‘даже’), but (‘но’), already (‘уже’), задающими опре- деленные ориентиры для рассуждения и аргументации). Приведенный Фоконье перечень не претендует на полноту и де- тальную проработку. Вслед за автором остановимся вкратце на неко- торых типах информации и средствах ее выражения. К конструктам пространств Фоконье относит выражения, порож- дающие новые пространства или содержащие отсылку к старым, созданным в ходе предшествующего дискурса. Это могут быть на- речия, вводные слова, обстоятельственные конструкции с предлогом (в 1929 г., в канадском футболе и т. п), союзы (если... то, или... или), сочетания подлежащего и сказуемого (например, Макс думает, что..., Мэри надеется, что...). Создаваемое ментальное пространство может относиться к определенной эпохе, стране, предметной области, филь- му, мыслям и чувствам человека и т. д. Общее правило, касающееся создания пространств, формулирует- ся так [Ibid.: 17]: мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 181 Пространство M, создаваемое конструктом пространства SBm, должно быть вписано в некоторое уже существующее пространство M' — так называемое «пространство-родитель» (parent space). Так, в предложении Max believes that in the picture, the lowers are red (‘Макс полагает, что на картине цветы красные’) пространство- родитель выражено оборотом Макс считает. В него помещается другое пространство, вводимое обстоятельственной конструкцией на картине. В общем случае информация о пространстве-родителе со- держится в дискурсе, предшествующем высказыванию [Fauconnier 1994.]. Глагол believe (‘считать, полагать’, ‘верить’) Фоконье относит к глаголам, способным создавать новые ментальные пространства; сюда же он включает paint (‘рисовать’), prevent (‘предотвращать’), look for (‘искать’), wish (‘желать’) и нек. др. В целом, их немного. Большин- ство же глаголов служат для задания отношений внутри пространств. Примечательно, что глагол be (‘быть’) может использоваться в обеих функциях, ср. [Ibid.: 143—146]: 1) Для связи между пространствами: In that movie, Cleopatra is Liz Taylor (досл. ‘В этом фильме Клеопа- тра — это Лиз Тейлор’), Life is love (‘Жизнь — это любовь’); 2) Для связи внутри пространства (связь функции и значения): Max is my brother (‘Макс — мой брат’), The winner is John Doe (‘Победителем стал Джон Доу’). Роль глагола в динамическом развертывании дискурса, однако, не ограничивается вышесказанным. Ссылаясь на [Dinsmore 1991], Фо- конье отмечает, что грамматическая форма глагола (а именно, показа- тели времени и наклонения) несет важную информацию о том, какое пространство находится в фокусе внимания, какое служит фоном и как это меняется по ходу разговора. Тем самым глагольная словоформа — наряду с конструктами пространств, анафорическими словами и не- которыми другими типами выражений — помогает собеседникам сле- дить за множеством создаваемых пространств и связей между ними, не теряя из виду текущего момента дискурса. В качестве иллюстра- ции Фоконье предлагает сравнить два предложения на французском языке, в которых сослагательное и изъявительное наклонения глагола в определительном придаточном предложении сигнализируют соот- 182 гл а ва 5 ветственно о пространстве желаемом и действительном [Fauconnier 1994: 33]: Marie veut que Gudule mette une robe qui soit jolie (букв. ‘Мария хо- чет, чтобы Гудуль надела платье, которое было бы красивым’), Marie veut que Gudule mette une robe qui est jolie (букв. ‘Мария хо- чет, чтобы Гудуль надела платье, которое красивое’). Грамматическая форма глагола также служит для организации временнóго плана повествования — за счет согласования времен гла- голов в главном и придаточном предложениях [Ibid.]. Касаясь вопроса о механизмах введения в пространство новых эле- ментов, Фоконье отмечает, что простейшим из них является неопреде- ленный артикль [Ibid.: 19]. Роль определенного артикля в организации ментальных пространств не столь однозначна, что иллюстрируется следующими примерами неоднозначных предложений, ср.: The president changes every 7 years (‘Президент меняется каждые 7 лет’), The food here is worse and worse (‘Пища здесь становится все хуже’), где именные группы the president (‘президент’) и the food (‘пища’) могут быть истолкованы как относящиеся либо к одному и тому же объекту, либо к одной и той же функции. (При этом функции, как и объекты, тоже являются элементами ментальных пространств.) О КОгнитивнОм статусе ментальных прОстранств Во избежание недоразумений Фоконье в своих работах неодно- кратно подчеркивал, что ментальные пространства не являются от- ражением действительности или какого-либо из возможных миров. Ментальные пространства воплощают в себе образ того, как мы ду- маем и говорим о тех или иных вещах, но при этом не заключают в себе никакой информации о самих этих вещах. С особой очевидно- стью это проявляется в метафорах: независимо от наших познаний в физике, нам удобно в повседневной жизни говорить (возможно, что мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 183 и думать тоже): Солнце встает, садится, движется по небосклону и т. д.3 [Fauconnier 1994: 152]. Когнитивную природу ментальных пространств акцентирует и Дж. Лакофф. Отмечая аспекты внешнего сходства концепции Фоконье с теорией возможных миров и ситуативной семантикой, он указывает, что в своей основе эти подходы кардинально различны. Ментальные пространства не имеют онтологического статуса вне человеческого мозга, поэтому в принципе невозможны в объективистских теориях значения, напрямую связывающих язык и действительность. Зато они могут быть полезны при построении семантической теории, основан- ной на принципах эмпирического реализма [Lakoff 1987: 282]. Высокий объяснительный потенциал теории ментальных про- странств отмечался многими исследователями. Так, в [Sweetser 1990] было высказано пожелание по ее применению не только к проблемам референции, но и к описанию полисемии, не ограничиваясь при этом уже основательно разработанной в когнитивной лингвистике темой метафорических переносов. Сборник статей [Fauconnier, Sweetser 1996] еще более расширил представления о возможных приложениях концепции Фоконье. Сам автор не ставил своей целью разрешить сложные философ- ские проблемы, связанные с вопросами референции и истины. Основ- ную свою заслугу он видит в том, что благодаря анализу самого раз- нообразного языкового материала (пресуппозиций, предложений с ирреальным условием, придаточных предложений, вводимых союзом when и пр.) ему удалось пересмотреть старые проблемы, отвергнуть прежние способы их постановки и заменить их новыми [Fauconnier 1994: 152—159]. Высоко оценивая теорию Фоконье, Дж. Динсмор видит ее значе- ние «в том, что в ней выявляется роль когнитивных факторов, пре- жде всего принципов организации знания и процедурных стратегий семантической интерпретации, в той области, которую часто неточно называют “логикой” естественного языка» [Динсмор 1995: 358]. И да- лее: «...почти нет работ (книга Джонсон-Лэрда [Johnson-Laird 1983] является заметным исключением), в которых признается важность этих факторов для семантической интерпретации структур более 3 Можно также вспомнить противоречащее современной научной кар- тине мира, но сохраняющееся в обиходно-бытовом сознании представление о неделимости атома (до мельчайшего атома, атомизм восприятия, атоми- стическая концепция) [Телия 1988: 175]. 184 гл а ва 5 низкого уровня, таких как кванторы и модальности. В соответствии с этим, данные проблемы исследуются главным образом на основе семантических идей формальной логики и безотносительно к самому процессу познания, так что язык рассматривается как чисто формаль- ная система. Работа Фоконье, так же как и работа Джонсона-Лэрда, радикальным образом отходит от этой традиции. При этом следует отметить, что Фоконье дает более простое и убедительное объяснение этих проблем» [Johnson-Laird 1983]. мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 185 2. т е О р и я КО н ц е п туа л ь н О й и н т е г р а ц и и Теория концептуальной интеграции — совместное детище Жиля Фоконье и американского литературоведа, специалиста по когнитив- ной поэтике и риторике Марка Тернера4 — продолжает развивать идеи ментальных пространств. По признанию авторов, работа над ней на- чалась в 1993 г., и с тех пор теория неоднократно претерпевала измене- ния, расширялась, применялась ко все новому материалу. Динамику ее развития можно проследить по многочисленным публикациям Фоко- нье и Тернера (личным и совместным) за последние десять лет. п Онятия КОнцептуальнОй интеграции и бленда Концептуальную интеграцию авторы считают одной из базовых когнитивных способностей человека, наряду с аналогией, рекурсией, ментальным моделированием, категоризацией, подведением объекта или ситуации под готовую схему (framing) и другими аспектами так называемой «фоновой когниции» (backstage cognition)5. Она игра- ет важную роль в умственной деятельности человека: рассуждении, умозаключении, принятии решения, выборе, оценке и изобретении. Концептуальную интеграцию отличают динамизм, гибкость и высо- кий уровень сложности. Вместе с тем это вполне рутинная когни- тивная операция, которая в силу своей распространенности, привыч- ности редко осознается человеком и затрудняет изучение способа ее действия. Концептуальная интеграция определяется как разновидность ото- бражений, или проекций, между понятийными областями [Fauconnier, Turner 1998]6. Ее суть заключается в том, что структуры исходных (in- put) ментальных пространств отображаются на новое, конструируемое, 4 Эти области научных интересов Тернера нашли отражение в [Turner 1987; 1991; Lakoff, Turner 1989]. 5 Термин, введенный в [Fauconnier 1994]. 6 Здесь и далее в ссылках отсутствуют страницы, так как материалы были взяты из Интернета (с сайтов Фоконье и Тернера), однако в настоящее время некоторые из них «поменяли прописку», другие удалены. 186 гл а ва 5 ментальное пространство — так называемый бленд7. Бленд не тожде- ственен ни одному из исходных пространств и не является простой суммой их элементов, а представляет собой новое ментальное про- странство со своим значением; в этом он подобен ребенку, который на- следует от родителей определенные черты, но развивает собственную идентичность. Бленд — это целостный, компактный, легко запоминае- мый конструкт, которым удобно оперировать как единым целым. Простейшим примером концептуальной интеграции может слу- жить «вписывание» объекта или ситуации в существующий фрейм. Именно это имеет место, например, когда мы думаем или рассужда- ем о Жаке Шираке как президенте Франции. С одной стороны, у нас есть атрибуты конкретной ситуации (Жак Ширак, Франция), с дру- гой — конвенциональный фрейм президент страны. Это исходные пространства. В процессе концептуальной интеграции происходит связывание соответствующих элементов этих исходных пространств (Ширак — президент, Франция — страна) и их отображение в бленд. В бленде возникает новая структура, которой не было ни в одном из исходных пространств — президент Франции. Это достаточно про- стой и схематичный бленд. Такие бленды легко становятся новыми конвенциональными фреймами, к которым концептуальная инте- грация может применяться повторно, порождая уже более сложные бленды типа секретарь президента Франции и т. д. [Turner 2000]. По- добная рекурсивность составляет одно из важных свойств концепту- альной интеграции (см. ниже). с вОйства КОнцептуальнОй интеграции . э тапы пОстрОения бленда Одним из ярких проявлений концептуальной интеграции являет- ся так называемое контрфактивное рассуждение (counterfactual rea- soning), построенное по принципу «что было бы, если бы». В таких суждениях ни посылка, ни следствие не имели места в действитель- ности, и речь идет исключительно о воображаемой ситуации, которой не суждено сбыться8. 7 В рамках теории концептуальной интеграции английское слово blend можно перевести как ‘пространство-гибрид’. Для краткости я буду, однако, пользоваться транслитерацией. 8 Попытки анализа контрфактивных суждений в терминах проекций между ментальными пространствами предпринимались еще ранее в [Fau- мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 187 Контрфактивные рассуждения играют огромную роль в обще- ственных науках (прежде всего, в истории, социологии, политологии). Хотя и принято говорить, что история не терпит сослагательного на- клонения, но влияние тех или иных событий и людей на судьбы наро- дов невозможно адекватно оценить, не взвешивая мысленно альтерна- тивные варианты и сценарии. Как отмечает Тернер, в общественных науках, по-видимому, не существует такого причинно-следственного вывода, который не опирался бы (в явном или скрытом виде) на контр- фактивное рассуждение. Если в естествознании можно поставить два опыта, различающиеся между собой лишь одним параметром, то в общественных науках это невозможно, и в качестве своеобразного аналога подобных экспериментов выступает сравнение с воображае- мой ситуацией [Turner 2000]. Рассмотрим следующее контрфактивное суждение: Если бы Черчилль был премьер-министром в 1938 г., Гитлер был бы свергнут, а Вторая мировая война предотвращена. В терминах концептуальной интеграции, речь идет о бленде, получен- ном из следующих исходных пространств (рис. 18 на с. 188): 1) Черчилль (на момент 1938 г.), известный своим активным неприя- тием Гитлера и его действий в Европе; 2) Чемберлен (на момент 1938 г.) как премьер-министр Великобрита- нии, проводивший политику умиротворения Гитлера. Анализ того, как происходит построение данного контрфактив- ного бленда, позволяет выявить следующие существенные свойства концептуальной интеграции [Ibid.]. 1) Процесс концептуальной интеграции предполагает использова- ние и дальнейшее развитие существующих связей и аналогий между исходными пространствами. В рассматриваемом примере исходные пространства имеют много общих элементов — время (1938 г.), стра- ны (Великобритания, Германия) и напряженные отношения между ними, а также фигура Гитлера; есть у них и «параллельные» элемен- ты, или аналоги (counterparts), — политические деятели Черчилль и Чемберлен и занимаемые ими политические посты. connier 1985; 1990]. См. также недавнюю публикацию [Dancygier, Sweetser 2005]. €ivjnzsinlk‚nqov}iq}¢}zk„n Ÿnƒ{nzjnx} l psp„znƒunz ƒixiovzŠnjipk{zivsxii „zk}k‚i}iq„kjivipttƒizkv}kznxi~€ivjnzs 188 гл а ва 5 1938 1938 Churchill Chamberlain Not PM Prime Minister opposition appeasement to Germany etc. etc. HOLOCAUST 1938 Churchill Prime Minister opposes Hitler WWII averted No holocaust etc. Рис.Рис. 18.Churchill 18. If If Churchill had had beenbeen prime prime minister minister in 1938 in 1938 instead instead of of Neville Neville Chamberlain, ɊɢɫChamberlain, Hitler Hitler would would have beenhave been and deposed deposed and World World War War II averted II averted [Turner [Turner 2000]2000]. 2) При построении бленда некоторые общие элементы исходных ( пространств и аналоги «сплавляются вместе» (fused),), другие — нет. В нашем примере общие элементы проецируются в бленд из обоих пространств и там «сплавляются» в один. При этом некоторые из них, а именно, время,страны, именно время, страны, отношения отношения между ними, оказываются тожде- тожде ственными соответствующим элементам исходных пространств. Ина- Ина че обстоит дело с Гитлером, которому в бленде «уготована» совсем иная «участь», чем в исходных пространствах. Что касается аналогов, они не сплавляются вместе при проекции в бленд: не происходит ни «слияния» Черчилля с Чемберленом, ни их политических постов. 3) Проекция из исходных пространств является выборочной. Из первого пространства в бленд берется фигура Черчилля с его резко го отрицательным отношением к Гитлеру, но не его тогдашняя роль в го- сударстве. Из второго пространства, напротив, берется пост премьер- министра Великобритании, но не сам Чемберлен. 4) Само по себе контрфактивное утверждение содержит слишком мало информации, чтобы, опираясь на него, можно было достоверно мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 189 рассуждать. Для развития и обогащения бленда человек автоматиче- ски, сам того не сознавая привлекает огромные массивы фоновых зна- ний. В данном случае он использует то, что ему известно о мировых лидерах, международной политике, агрессии и войнах вообще, а так- же более частные сведения, касающиеся истории взаимоотношений Германии и Англии, персоналий Черчилля и Гитлера. (При этом инди- видуальная вариативность в дополнении бленда той или иной инфор- мацией может привести к разным построениям и разным выводам.) 5) Концептуальная интеграция может применяться повторно, так что полученный на каком-то этапе бленд может затем послужить в качестве исходного пространства. Так, на рассматриваемое утвержде- ние можно возразить что-нибудь вроде: Это всего лишь потому, что Гитлеру недоставало рассудительности; если бы он был более ра- ционален, он бы увидел, что его шансы по-прежнему превосходные, и не сдался бы. Это новое контрфактивное высказывание представ- ляет собой уже новый бленд, использующий часть бленда из первого примера плюс некоторые характеристики Гитлера из пространств, от- носящихся к реальным ситуациям. В новом бленде Вторую мировую войну предотвратить не удается. 6) Структура бленда не заложена в исходных пространствах. Бленд представляет собой не набор «вырезанных» и «вставленных» элемен- тов, а мысленную симуляцию, благодаря которой возникает прин- ципиально новая структура. Так, только в бленде (но ни в одном из исходных пространств) удается свергнуть Гитлера и предотвратить Вторую мировую войну. 7) Идеи и выводы, обусловленные структурой бленда, могут ока- зывать обратное воздействие на человека, побуждая его к пересмотру исходных пространств и своих убеждений. К примеру, историк, зани- мающийся причинами Второй мировой войны, может неплохо пред- ставлять себе личность Черчилля, но не сотносить эти знания с по- литикой умиротворения Гитлера в 1938 г. Бленд, в котором Черчиллю удается предотвратить войну, может заставить его скорректировать свои прежние представления. 8) Концептуальная интеграция может быть причиной определен- ных искажений, предвзятости в рассуждении и выводах, которую, од- нако, бывает трудно обнаружить вследствие машинальности, неосо- знанности данной операции. Проследим это на нашем примере. На начальном этапе построения бленда мы использовали то, что «дано» на момент 1938 г. Но как только в бленде возник Черчилль в роли премьер-министра Великобритании, мы автоматически стали до- 190 гл а ва 5 бавлять к нему те сведения о Черчилле, которые относятся к более позднему времени, когда он в действительности занимал этот пост. Получается, что обоснованность контрфактивного бленда, в котором Черчилль противостоит Гитлеру в 1938 г., зиждется на знаниях о том, как Черчилль боролся с Гитлером позднее, во время войны, а об этом известно потому, что война не была предотвращена. Таким образом, бленд имеет смысл только потому, что он не имел место. Более того, неслучаен и сам выбор Черчилля как предмета рассуждения: если бы он впоследствии не занял соответствующий пост, вряд ли мы вообще стали бы строить этот бленд. Рассмотренный пример наглядно иллюстрирует основные этапы построения бленда: композицию (composition), завершение (comple- tion) и развитие (elaboration). На каждой из этих стадий в бленде появ- ляется новое содержание, не заложенное в исходных пространствах. Первый этап — композиция — заключается в выборочном ото- бражении структуры исходных пространств в бленде. При этом ис- пользуются связи между «параллельными» элементами в исходных пространствах; в бленде они могут сплавляться воедино, но это не является обязательным. Завершение предполагает обогащение бленда дополнительной ин- формацией о соответствующих объектах и ситуациях, извлекаемой из долговременной памяти человека. Композиция и завершение сводят вместе концептуальные структуры, которые обычно хранятся раз- дельно. Вследствие этого бленд приобретает способность выявлять связи между, казалось бы, не связанными элементами, а также лакуны и скрытые противоречия в том, что мы ранее принимали как само со- бой разумеющееся. Иными словами, бленд позволяет анализировать породившие его концептуальные структуры. Наконец, на этапе развития запускается мысленная симуляция со- бытия, полученного в бленде, и теоретически она может продолжать- ся бесконечно, так что бленд будет «обрастать» все новыми подроб- ностями. Мысленная симуляция протекает в соответствии с «логикой бленда» — принципами, привнесенными в него на этапе завершения либо возникающими по ходу его развития [Ibid.]. мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 191 п рОявления механизма КОнцептуальнОй интеграции Стремясь показать, что концептуальная интеграция действительно принадлежит к числу базовых когнитивных операций и затрагивает широкий круг явлений, Фоконье и Тернер обсуждают ее действие, привлекая разнообразный иллюстративный материал, а именно: контрфактивные суждения (см. выше), предложения с метафориче- скими и метонимическими проекциями, загадки, притчи, карикатуры, рекламу. Авторы показывают, что механизм концептуальной интегра- ции может быть задействован также при образовании новых понятий (типа компьютерный вирус, гомосексуальный брак, построенных на совмещении, казалось бы, несовместимого) и в грамматических кон- струкциях. В силу невозможности подробно остановиться на всех примерах действия концептуальной интеграции, дальнейшее изложение будет сконцентрировано прежде всего на грамматических (словообразова- тельных и синтаксических) блендах. Внимание будет уделяться также тем темам, которые ранее обсуждались в настоящей книге, а именно метафоре и категоризации. Мы рассмотрим применение теории кон- цептуальной интеграции к анализу метафорических высказываний и сравним ее объяснительный потенциал с возможностями теории кон- цептуальной метафоры Дж. Лакоффа и М. Джонсона. Мы также оста- новимся на том, как вновь создаваемые бленды влияют на структуру категорий. Но прежде чем обратиться к этим темам, хочется сказать несколь- ко слов о той огромной роли, которую концептуальная интеграция играет в рекламе, — ведь «изюминка» многих (если не большинства) рекламных роликов и плакатов как раз и состоит в неожиданных про- екциях между ментальными пространствами, принадлежащими к разным сферам жизни. Подобные «странные сближенья» поддержи- ваются многозначностью слов, аллитерацией, рифмой и прочими ме- ханизмами языковой игры9; широко используется также ситуативная неоднозначность. Особенно часто бленды встречаются в заголовках рекламных со- общений и так называемых слоганах (от англ. slogan — ‘лозунг’). Вот некоторые примеры: 9 О языковой игре в рекламе см., напр. [Пирогова и др. 2000]. 192 гл а ва 5 Не дай секундам вылететь в трубу (компания-провайдер услуг со- товой связи); Бе$платное подключение к GSM (компания-провайдер услуг сото- вой связи); Можно положиться (реклама анатомического матраса); Искусство изменять пол (магазин строительных товаров); Осторожно! Мы сбрасываем цены! (магазин бытовой техники); И волки сыты, и бабки целы (реклама пельменей). Следует подчеркнуть, что, в отличие от многочисленных случаев, когда концептуальная интеграция протекает как будто сама собой, в рекламе бленды создаются намеренно и адресат их «распаковывает» осознанно. Как только он вступает в «игру» по определению исходных пространств и способа их интеграции, можно считать, что минималь- ная цель рекламного сообщения, связанная с привлечением внимания и стимулированием интереса, достигнута. Вне зависимости от того, возникнет ли в дальнейшем у адресата желание купить товар и пред- примет ли он соответствующие действия10, речевое воздействие со- стоялось. б ленды в грамматиКе Примеры грамматических блендов у Фоконье и Тернера встреча- ются в разных работах, но, насколько мне известно, ни сами они, ни их последователи не предпринимали попыток очертить круг языко- вых явлений, задействующих механизм концептуальной интеграции, хотя бы на примере английского языка11. Начнем со словообразовательных блендов, представленных словами-гибридами наподобие следующих12 [Turner, Fauconnier 1995]: 10 В соответствии с известной в рекламном деле формулой aida: привлечь внимание (attention), вызвать интерес (interest), возбудить желание купить (desire) и побудить к действию (action). 11 Если бы это было сделано, перед исследователями открылись бы инте- ресные горизонты для межъязыковых сравнений. О некоторых грамматиче- ских блендах в русском языке см. [Скребцова 2002]. 12 Образование слов-гибридов было популярной языковой игрой в Рос- сии во времена перестройки, ср. прихватизация, дерьмократия и пр. мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 193 McJobs (McDonalds + jobs)13 — обозначение категории рабочих мест, предполагающих неквалифицированный, низкооплачиваемый труд и отсутствие перспектив карьерного роста; Chunnel (English Channel + tunnel) — тоннель под Ла-Маншем. Отметим, что подобные окказионализмы могут со временем войти в узус, как это произошло со словами motel (motor + hotel), brunch (breakfast + lunch), smog (smoky + fog), причем по мере закрепления в языке их внутренняя форма, или членимость (в смысле [Langacker 1988c] — см. выше), постепенно стирается. Более сложные и интересные примеры грамматических блендов представлены определительными конструкциями типа N1N2, N1 of N2 и AdjN [Turner, Fauconnier 1995; Sweetser 1999]. Анализ механизма об- разования их значения в терминах концептуальной интеграции имеет непосредственное отношение к весьма актуальной для зарубежной лингвистики последних десятилетий проблеме композициональности значения14. Ее истоки восходят к так называемому принципу Фре- ге, согласно которому значение сложного выражения есть функция значений выражений, являющихся его компонентами. Стремясь во- плотить в жизнь принцип композициональности, формальная линг- вистическая семантика, начиная с Катца и Фодора, наивно пыталась трактовать значение в духе идеи «строительных кирпичиков» — по аналогии с процессом образования сложных языковых форм путем сложения простых. Вскоре стало понятно, что такая экстраполяция неоправданна: многочисленные примеры свидетельствуют о том, что семантика комплексного знака не сводима к значениям его составляю- щих. Для опровержения принципа композициональности использова- лись разные приемы. Ряд авторов апеллировал к фактам наподобие тех, что из утверждения Это — фальшивый Пикассо вовсе не следует, что перед нами картина Пикассо, а из Она — совершеннейшее дитя не следует, что она ребенок. Другие указывали на наличие выраже- ний, допускающих различные прочтения, ср. красный карандаш (сам карандаш красного цвета или его грифель) или известный пример a beautiful dancer (‘красивая девушка’ или ‘хорошая танцовщица’). Отмечались и случаи, когда внешне весьма похожие словосочетания 13 В скобках приводятся соответствующие исходные пространства. 14 Из отечественных публикаций см. [Кубрякова 2002]. 194 гл а ва 5 имеют разное значение, ср. dog collar (‘ошейник <для> собаки’) и lea collar (досл. ‘ошейник блохи’, на самом деле — ‘ошейник от блох’). Еще одна разновидность доводов была связана с идеей о том, что значения сочетающихся слов не существуют изолированно, а взаи- модействуют, и это может оказывать заметное влияние на семантику одного из компонентов сочетания. Так, было показано, что семантика прилагательных good [Ziff 1960; Вендлер 1981] и safe [Sweetser 1999] варьирует в зависимости от характера определяемого существитель- ного. Поскольку подобные факты всегда мешали формальному описа- нию языка, а игнорировать их (в силу многочисленности) было невоз- можно, генеративисты нашли выход в том, чтобы относить некомпо- зиционные аспекты семантики к прагматике и экстралингвистической информации. Однако с точки зрения когнитивной лингвистики, стоя- щей на позициях холизма и широкой концепции семантики, такое ре- шение лишь загоняет проблему в угол. Более того, оно уводит иссле- дователя от весьма важного для когнитивной науки вопроса о том, как в естественном языке соотносятся значения целого и частей, будь то слова (производные и сложные), словосочетания или синтаксические модели15. Примеры, анализируемые Фоконье и Тернером, — это очередные «камни в огород» приверженцев композиционной семантики. В част- ности, авторы сравнивают значения двух словосочетаний, образован- ных по одной и той же синтаксической модели N1N2, а именно: boat house (‘помещение, в котором хранятся лодки’) и house boat (‘пла- вучий дом; яхта, используемая для летнего отдыха’). С точки зрения концептуальной интеграции, оба эти выражения представляют собой бленды, полученные из одинаковых исходных пространств (дома свя- заны с сушей, а лодки — с водой). Обращает на себя внимание, одна- ко, «несимметричность» их значений. Первое «расшифровывается» как ‘дом для лодок’, и тогда второе, казалось бы, должно означать ‘лодка для домов’ (если бы семантика естественных языков соответ- ствовала идеалу композиционности, так бы оно и было), однако на самом деле его значение — это ‘лодка как дом’. 15 Для изучения этого аспекта семантики в последнее время сформиро- валось особое течение — «грамматика конструкций» (construction gram- mar), — связанное, прежде всего, с именами Ч. Филлмора, П. Кея, А. Гольд- берг, У. Крофта (см. гл. 8). мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 195 Дело в том, что интеграция исходных пространств при образова- нии данных словосочетаний происходит по-разному — это и приво- дит к различиям в структуре и значении блендов. При образовании бленда boat house элементы исходных пространств соотносятся меж- ду собой следующим образом: обитатели дома соответствуют лодкам, сам дом — помещению, в котором хранятся лодки, выходу из дома соответствует спуск лодки на воду и т. д. Дом и лодка не являются «параллельными» элементами исходных пространств. Напротив, при образовании бленда house boat лодка и дом являются «параллельными», связанными между собой элементами пространств (подобно тому как на суше человек живет в доме, на воде моряк на- ходится на борту лодки). Эти параллельные элементы отображаются на один и тот же элемент в бленде, который, однако, не тождественен ни одному из них. Это «не совсем» дом, так как дома стационарны и имеют бóльшую площадь по сравнению с лодкой; в то же время это не обычная лодка, ибо она используется не только для перемещения, но и для длительного комфортного пребывания. Данный пример лишний раз свидетельствует, что композицион- ный принцип в семантике в общем случае не работает. Он также по- казывает несостоятельность прочно закрепленной в западной науке кодовой модели коммуникации, в соответствии с которой говорящий «кодирует» понятийное содержание в языковую структуру, а слушаю- щий ее «декодирует» обратно в понятийную структуру. Как подчерки- вают Фоконье и Тернер, само по себе языковое выражение дает лишь подсказки для выявления его понятийного содержания, причем фор- мальная структура выражения не является прямым отражением его понятийной структуры. Концептуальная интеграция встречается и на уровне синтакси- ческой структуры предложений [Fauconnier, Turner 1996]. Примеры соответствующих блендов Фоконье и Тернер предваряют рассужде- ниями о том, что схожие события в языке могут быть представлены по-разному: либо целостно (с учетом связей между участниками и между действиями), либо «в разрозненном виде» — как последова- тельность отдельных действий и состояний. Способ «подачи» дикту- ется валентной рамкой соответствующего предиката. Например, ан- глийский глагол throw (‘бросать’) позволяет вместить информацию о действии, его агенте, объекте, исходной точке, способе и направлении перемещения в одно предложение, тем самым представив событие целостно, ср.: 196 гл а ва 5 He threw the napkin off the table (‘Он сбросил салфетку со стола’). Альтернативный, «расчлененный» способ описания ситуации можно проиллюстрировать последовательностью предложений: He sneezed. The napkin moved. It was on the table. Now it is off the table (‘Он чихнул. Салфетка переместилась. Она была на столе. Те- перь ее там нет’). Как отмечают авторы, человеку свойственно стремиться пред- ставить событие целиком, в совокупности связей между действия- ми агента и изменениями в объекте, но этому могут препятствовать ограничения, обусловленные грамматикой соответствующего языка. Тем не менее английская грамматика в этом отношении достаточно «податлива»: она допускает определенные отступления от валент- ных рамок предиката, позволяющие инкорпорировать в пропозицию дополнительную информацию; при этом предложение не перестает быть приемлемым, хотя и переходит в разговорный регистр. (Как бу- дет показано ниже, в русском языке примеры таких «уступок» весь- ма немногочисленны, отчетливо маркированны и остаются на уровне языковой игры.) Так, несмотря на непереходность глагола sneeze (‘чихать’), в раз- говорной речи допустимо сказать: He sneezed the napkin off the table (досл. ‘Он счихнул салфетку со стола’). С точки зрения теории концептуальной интеграции, это предложение является блендом из исходных пространств, представленных двумя предыдущими примерами (рис. 19). Пространство 1 соответствует целостному представлению события: в нем выделяются агент (a), объект (o), каузальное действие (e), в том числе средство, способ и его результат — движение объекта, а также направление движения (dm). Пространство 2 представляет описание события в виде двух раз- дельных актов: «агент (a’) осуществляет действие (e’)» и «объект (o’) перемещается в определенном направлении (dm’)». В процессе концептуальной интеграции происходит частичное со- вмещение «параллельных» элементов исходных пространств (аген- тов, объектов и направлений движения). Из исходного пространства 1 в бленд отображаются роли a, o, e, dm (в бленде им соответствуют мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 197 элементы , , , ). А из исходного пространства 2 берется их элементы a’’, o’’,наполнение. содержательное e’’, dm’’). А из исходного пространства 2 берется их содержательное наполнение. GENERIC A ACTS CAUSE O MOVE DM Integrated Event Event Sequence INPUT I INPUT II agent a aƍ agent object o eƍ action causal action e (CAUSE) means oƍ object manner motion (MOVES) direction dm dmƍ direction aƎ syntax oƎ NP V NP PP eƎ a e o dm dmƎ BLEND syntax Integrated Blend NP V NP PP aƎ eƎ oƎ dmƎ Ɋɢɫ Рис. Рис. 19. He sneezed 19. He sneezed the the napkin napkin off off the the table table [Fauconnier, Turner 1996]. [Fauconnier, Turner 1996] aohimfhalflxl ”n„nznk‚xkovuljslkjk}xclfip^alxpflj Заметим, Заметим, что что на на рисунке рисунке кк двум двум исходным исходным пространствам пространствам ии блен блен- †‚nouU„znk‚kjn}snvo~Zovznƒjnxinƒlk}kz~Œnlk„zn‚ovs}ivuok ду добавлено еще так называемое «родовое пространство» ( ду добавлено еще так называемое «родовое пространство» (generic {…vin}pkxvnpovnnlk„zimixxk ojn‚ov}nxx…o}~†nq‚k{s}ivu ). Оно space). Оно формируется формируется попо ходу ходу концептуальной концептуальной интеграции интеграции из из эле- эле ‚k„kjxivnjuxt‹ixrkzƒsi‹siƒnxxkSorkzƒsjuxkqvkmpi †znxi~kxtnjosƒU„kok{ov}nxxkƒt‡njsxi‹Zxknlkp’vkƒt }…xt‚ijiRSkx„kovt„ijpsp{…osƒxkkxs„zijk‡ijsp’vkƒt xnƒsjkovszsxiqR 198 гл а ва 5 ментов и отношений, общих для исходных пространств, и отличается высокой схематичностью16. Рассмотренный феномен английского языка не имеет норматив- ных аналогов в русском, однако можно упомянуть отдельные употре- бления, задействующие тот же механизм, но остающиеся на уровне языковой игры, ср. Его ушли с работы; Она поступила сына в инсти- тут. Непереходность глаголов уйти и поступить здесь «преодолева- ется» стремлением говорящего представить событие в контексте его причинно-следственных связей, добавить дополнительную информа- цию, а именно: ‘с формальной точки зрения, он ушел сам, «по соб- ственному желанию», но его к этому вынудили’, ‘он поступил как бы сам, но она приложила к этому немало стараний’. а нализ метафОры в рамКах теОрии КОнцептуальнОй интеграции По признанию Фоконье [Fauconnier 1999: 103–104], своим воз- никновением теория концептуальной интеграции обязана некоторым несоответствиям, выявившимся при попытках применения понятия концептуальной метафоры [Lakoff, Johnson 1980] к анализу метафо- рических высказываний. Выяснилось, что их смысл не всегда подда- ется объяснению в терминах отображения сферы-источника на сферу- мишень: двух пространств (одного исходного и одного конечного) иногда оказывается недостаточно. В этом отношении модель концеп- туальной интеграции, состоящая из четырех пространств, представля- ется более мощным инструментом анализа [Turner, Fauconnier 1995]. Поясним сказанное на примере предложения This surgeon is a butcher (‘Этот хирург — <просто> мясник’) из [Grady, Oakley, Coul- son 1999]. Если анализировать его с точки зрения теории концепту- альной метафоры, речь идет о проекции сферы-источника «мясник» на сферу-мишень «хирург», а именно: мясник отображается на хи- рурга, животное — на пациента, нож — на скальпель и т. д. Но это отображение не позволяет объяснить ключевой момент в значении данного высказывания, а именно неумелость, некомпетентность хи- рурга. Мясник, хотя и обладает менее престижной профессией, тем не 16 Остается неясным, почему не на всех иллюстрациях Фоконье и Терне- ра присутствует это родовое пространство (ср. рис. 18, с. 188). Можно лишь предположить, что оно появилось на определенном этапе развития теории, постоянно претерпевающей все новые изменения и дополнения. мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 199 менее обычно успешно справляется со своей работой, следовательно, сфера-источник не содержит информации о недостаточном профес- сионализме. Откуда же она берется в сфере-мишени? Вопрос можно поставить иначе: почему мы выбираем именно мясника в качестве сферы-источника, если хотим подчеркнуть неумелость хирурга? Ин- туитивно понятно, что это как-то связано с контрастом между родом деятельности хирургов и мясников, однако в рамках теории концепту- альной метафоры данное предположение не обосновать. С точки зрения теории концептуальной интеграции, рассматривае- мое предложение является блендом из исходных пространств хирурга и мясника. У этих двух пространств есть общая структура, отражаю- щаяся в родовом пространстве: человек, вооруженный острым пред- метом, оказывает физическое воздействие на живое существо. При образовании бленда происходят проекции из исходных пространств: из пространства хирурга заимствуются личность агента, личность пациента и обстановка операционной, а из пространства мясника — роль мясника и связанные с ней действия. В бленде действия мясни- ка (убить животное) приходят в противоречие с целью хирурга (вы- лечить пациента), и именно из этого конфликта рождается вывод о неумелости хирурга. Сравнение трактовок феномена метафоры в данных теориях по- зволяет выявить как их общие черты, так и различия. Общее заклю- чается в том, что метафора признается явлением концептуальным, относящимся к мышлению человека, его понятийной системе. Суть метафоры состоит в проекциях между понятийными областями. Различия прежде всего касаются количества задействованных об- ластей, или пространств. Помимо этого, у Лакоффа и Джонсона мета- фора представляет собой направленный процесс, а в модели Фоконье и Тернера — нет. Есть и разница в предмете исследования: если теория концептуальной метафоры уделяет основное внимание устойчивым, прочно закрепленным в языке выражениям («мертвым» метафорам), теория концептуальной интеграции нередко применяется к анализу окказиональных конструктов. Другими словами, теория Лакоффа и Джонсона сосредоточена на выявлении глубоко укорененных, храня- щихся в долговременной памяти связей между понятиями, а Фоконье и Тернера больше интересуют динамичные процессы построения новых значений. Эта дифференциация дает основание не отдавать предпочте- ние той или другой теории, а рассматривать их как комплементарные, выгодно дополняющие друг друга [Grady, Oakley, Coulson 1999]. 200 гл а ва 5 в лияние КОнцептуальнОй интеграции на КатегОризацию Согласно Фоконье и Тернеру, новые понятия, входящие в нашу жизнь и получающие закрепление в общественном сознании и язы- ковом узусе, могут быть результатом концептуальной интеграции — примерами тому могут служить понятия same-sex marriage (‘одно- полый брак’) и computer virus (‘компьютерный вирус’)17 [Fauconnier, Turner 1998; Fauconnier 1999]. Так, бленд однополый брак получен из двух исходных пространств: с одной стороны, это традиционный брак, с другой — совместное проживание людей одного пола. Эти пространства имеют ряд «парал- лельных» элементов (два партнера, общее хозяйство, любовь и пр.), которые отображаются в бленд. Кроме того, происходит выборочная проекция: из первого исходного пространства берется официальный статус и церемония свадьбы, а из второго — одинаковая половая при- надлежность и невозможность иметь детей. Аналогичным образом, бленд компьютерный вирус получен из исходных пространств, свя- занных с биологическими организмами и компьютерами. Возникает вопрос, как влияет появление и последующая конвен- ционализация подобных блендов на соответствующую категорию. По мнению Фоконье и Тернера, на первых порах понятие однополый брак еще существует отдельно, само по себе, не входя в категорию брак, так как не соответствует ее критериям (гетеросексуальный союз с це- лью иметь детей). Но по мере закрепления этого бленда в обществен- ном сознании может возникнуть потребность в пересмотре данных критериев, расширении границ категории и включении в нее данного понятия. С когнитивной точки зрения, такая возможность подкрепля- ется наличием у исходных пространств одинаковых элементов (общее хозяйство и финансы, разделение труда, взаимопомощь и пр.). Раз- умеется, у разных людей этот процесс будет протекать по-разному: для одних понятие однополый брак вскоре станет привычной подка- тегорией категории брак, а для других так и останется конфликтным блендом. Важен сам факт, что концептуальная интеграция способна влиять на категоризацию мира человеком [Fauconnier, Turner 1998]. 17 В более привычной терминологии данные словосочетания наглядно иллюстрируют то, что называется «семантическим рассогласованием» [Гак 1972]. мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 201 с етевая мОдель КОнцептуальнОй интеграции Теория концептуальной интеграции постоянно претерпевает изме- нения, развивается, расширяется. В настоящее время речь идет уже не столько о проекции двух исходных пространств на бленд, сколько о сетевой модели концептуальной интеграции (conceptual integration network), подразумевающей взаимодействие между множеством про- странств. Пространства находятся в постоянном движении: меняются их «параллельные» элементы, проецируемые структуры, происходят обратные отображения из бленда на исходные пространства, после- довательно порождаются все новые бленды, активируются дополни- тельные пространства и фреймы. Конструирование значения не огра- ничивается отдельным пространством, но использует ряд пространств и связей между ними [Fauconnier, Turner 1998]. Поскольку концептуальная интеграция по своей природе не явля- ется алгоритмической операцией (бленд невозможно «вычислить» из исходных пространств), авторы пытаются выявить релевантные для этого процесса факторы. Из того, что некоторые бленды, по их на- блюдениям, оказываются удачнее других, Фоконье и Тернер делают вывод о существовании неких принципов оптимальности, регулирую- щих процесс концептуальной интеграции. Вот они [Ibid.]: 1) Цельность (integration): бленд должен быть цельным, чтобы им удобно было пользоваться как единым, компактным конструктом. 2) Топология (topology): для каждого элемента, отображаемого из ис- ходных пространств в бленд, желательно, чтобы его связи с дру- гими элементами в бленде соответствовали связям, имеющимся у него в исходном пространстве18. 3) Сеть (web): при использовании бленда сеть его связей с исходными пространствами должна сохраняться сама собой, не требуя допол- нительных усилий по ее поддержанию или вычислению. 4) «Распаковка» (unpacking): интерпретатор бленда не должен ис- пытывать затруднений при его «распаковке» — восстановлении исходных пространств, их «параллельных» элементов, родового пространства и всей сети связей между пространствами. 5) Обоснованность (good reason): при прочих равных условиях, по- явление элемента в бленде должно подкрепляться его значением для этого бленда, а именно его связями с другими пространствами и какой-то функциональной нагрузкой в самом бленде. 18 Ср. выдвинутую Дж. Лакоффом гипотезу инвариантности (гл. 2.1). 202 гл а ва 5 6) Ограничение, связанное с метонимической проекцией (metonymy projection constraint): когда два элемента одного и того же исходно- го пространства, связанные между собой отношением метонимии, отображаются в бленд, следует стремиться к сокращению мето- нимического расстояния между ними в бленде. Это делает бленд более компактным. Перечисленные принципы могут приходить в противоречие друг с другом и вступать в конкуренцию. Анализируя особенности их реали- зации на различных примерах, авторы пытаются вплотную подойти к созданию типологии сетевых моделей [Fauconnier, Turner 1998]. Концептуальная интеграция — явление столь глубокого порядка, что ее исследование, можно сказать, только начинается. Несомненная заслуга Фоконье и Тернера состоит, прежде всего, в том, что они об- ратили внимание на этот феномен и заложили основы его изучения. Их исследования одновременно идут вглубь — ко все более тонкому и всестороннему пониманию механизма действия этой когнитивной операции — и вширь — к выявлению сферы ее действия. Стремясь показать, что концептуальная интеграция представляет собой базовую способность, повседневно проявляющуюся в самых разных областях жизнедеятельности человека, авторы привлекают разнообразный ма- териал. Круг примеров непрестанно расширяется под влиянием работ коллег и последователей, обнаруживающих действие концептуальной интеграции во все новых областях: музыке, юморе, физике, компью- терных интерфейсах и пр. Сопоставляя концептуальную интеграцию с другими активно обсуждающимися в когнитологии процессами (такими как метафоризация, категоризация, схематизация), Фоконье и Тернер высказывают мысль о том, что за кажущейся разницей скры- вается общность задействованных когнитивных операций19 [Ibid.]. В книге [Turner 2001] выдвигается предположение, что развитие способности к концептуальной интеграции было самым важным со- бытием в эволюции человека, тем скачком, который выделил его сре- ди других биологических видов. Именно концептуальная интеграция как способность к мысленному совмещению себя и «другого» в свое 19 Во многих современных публикациях бленды рассматриваются вместе с концептуальной метафорой и метонимией — как виды проекций между по- нятийными областями, см., напр. [Handl, Schmid 2011]. мент а льные П р О С т р а н С т ва и и х и н т е г р а ц и Я 203 время обеспечила выживание человека, сделала его общественным существом и создала культуру, науку, искусство, язык. Автор подчеркивает, что в своей повседневной жизни человек постоянно осуществляет концептуальную интеграцию. Всякий раз, когда мы мечтаем, составляем планы на будущее или даем совет на основе собственного опыта, мы запускаем мысленную симуляцию и порождаем бленд, содержащий элемент, который одновременно мы и не мы. Думая о том, что было бы, если бы, мы создаем бленд, в котором проживаем одновременно реальную и вымышленную жизнь. Бленды позволяют нам делать то, что мы не можем делать, и быть тем, кем мы не можем быть. Мы порождаем бленды для того, чтобы сделать выводы, решить проблемы, собрать воедино разрозненную информацию, создать но- вое значение, сделать выбор, вызвать у себя какие-то эмоции и т. д., и для выполнения всех этих задач нам приходится одновременно нахо- диться в двух местах — в бленде и в исходном пространстве, которые могут быть несовместимы или даже противоречить друг другу. Одна- ко конфликт остается незамеченным: так, мы привычно проклинаем запасное колесо, которое не хочет встать на место, и в то же время, разумеется, не верим в его «злой умысел» [Turner 2001]. гл а ва 6 тОПОлОгиЧеСКаЯ СемантиКа 1. О т н О ш е н и е г р а м мат и К и К пОзнанию В кругу тех, кого принято упоминать, когда речь идет о когнитив- ной лингвистике, имя Леонарда Талми стоит особняком. Не то чтобы обычные заботы когнитивистов о месте языка в ряду других когни- тивных систем были ему вовсе чужды, но они не являются для него главными: Талми не только и не столько «когнитивный лингвист» — прежде всего, он крупный грамматист и типолог. Его не слишком за- нимает полемика с генеративистами, и ключевые слова когнитивный и ментальный встречаются в его работах сравнительно редко1. В предисловии к первой (и пока единственной) публикации работ Талми на русском языке П. Б. Паршин отмечает, что из всех когнити- вистов «он — в наибольшей степени лингвист в том смысле, что его работы мотивированы удивлением перед фактами языка, тогда как ин- тенция к междисциплинарному синтезу <...> играет по меньшей мере второстепенную роль. Исследования Талми — это, конечно, почти чистая лингвистическая семантика, однако семантика особого вида: в частной беседе он как-то согласился с определением ее как сверх- глубинной» [Паршин 1999: 89–90]. На протяжении нескольких десятилетий ученый упорно и скру- пулезно работает над одной темой — отношением грамматики к по- знанию2. Исследуя материал разнообразных языков, он стремится 1 Недостаточная «вовлеченность» Талми в когнитивистику даже вызыва- ла неодобрительные комментарии — см., напр. [Wagner 2003]. 2 В том, что данная тема является стержнем всего научного творчества Л. Талми, убеждает список его публикаций. В разные годы такое название получили две его статьи [Talmy 1978; 1988], а также первая глава моногра- 206 гл а ва 6 выявить закономерности (некоторые из которых, возможно, являются универсалиями), касающиеся грамматически выражаемых значений. Талми строит собственную эмпирически обоснованную теорию су- перкатегорий и схематических систем, которая упорядочивает грам- матику языка под непривычным углом зрения, игнорирующим и «перетасовывающим» традиционные понятия числа, вида, способов действия, залога, диатезы, дейксиса и пр. Будем надеяться, что работа над ней будет продолжаться, а пока представим ту версию «сверхглу- бинной семантики», что нашла отражение в [Талми 1999]. л еКсиКа и грамматиКа КаК КОмплементарные пОдсистемы В любом языке, как утверждает Талми, есть две подсистемы — грамматическая и лексическая, — обладающие функциями, необходи- мыми и дополнительными по отношению друг к другу. Эти функции заключаются соответственно в определении концептуальной структу- ры и обеспечении концептуального содержания. Автор исходит из того, что высказывание (или другой отрезок дис- курса) активизирует в сознании слушающего определенную часть его опыта, которую можно назвать «когнитивной репрезентацией» (cognitive representation). Структура когнитивной репрезентации вы- ражается, главным образом, грамматическими элементами, а лекси- ческие поставляют бóльшую часть ее содержания. Хотя лексические элементы также могут заключать в себе некоторую информацию о структуре, именно грамматически закодированная информация явля- ется решающей. Она определяет концептуальный каркас для лекси- чески выраженного содержания [Talmy 1988: 165; Талми 1999, № 1: 91–92]. К вопросу о делении на лексику и грамматику Талми подходит с точки зрения противопоставления открытых и закрытых классов еди- ниц3: класс является открытым, если он насчитывает большое число членов и легко пополняется новыми элементами; напротив, класс счи- фии [Talmy 2000]: всякий раз предшествующая версия дополнялась и пере- рабатывалась. В своем изложении мы будем преимущественно опираться на последнюю, тем более что она была опубликована по-русски [Талми 1999] (с разрешения издательства опередив оригинальное издание). 3 Как известно, для разграничения грамматических и лексических еди- ниц предлагались различные критерии. Подход, которым пользуется Талми, тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 207 тается закрытым, если он содержит относительно малое фиксирован- ное количество элементов и сопротивляется нововведениям. К откры- тым (лексическим) классам единиц автор относит корневые морфемы существительных, прилагательных и глаголов, а также лексические комплексы (устойчивые сочетания и идиомы) и наречия, образован- ные не по регулярным моделям [Талми 1999, № 1: 93]. Среди единиц закрытых классов различаются эксплицитные и имплицитные грам- матические формы; первые, в свою очередь, могут быть как свобод- ными (встречаться в изолированном виде), так и связанными (входить в состав слова), ср. [Там же: 93–94]: 1) эксплицитные грамматические единицы: ● свободные (например, союзы, предлоги, частицы, детерминати- вы); ● связанные (окончания, словообразующие элементы, клитики); 2) имплицитные грамматические единицы: основные грамматиче- ские категории (например, имя, глагол), подкатегории (например, ис- числяемое существительное), грамматические отношения (например, подлежащее, прямое дополнение), модели порядка слов. Обсуждая возможные дополнения к этим спискам, автор указыва- ет, что к эксплицитным формам можно также отнести интонационные конструкции — в том случае, если число таких конструкций в языке невелико и с трудом поддается пополнению. Что касается имплицит- ных форм, то в их число, вероятно, следует также включить нулевые формы и грамматические комплексы, представленные грамматиче- скими конструкциями и синтаксическими структурами простого и сложного предложений [Там же: 94]. п рирОда грамматичесКи выражаемых пОнятий Научные интересы Талми связаны с единицами закрытых клас- сов (главным образом эксплицитными). На материале типологиче- ски разных языков он изучает корреляции между грамматическими элементами и глубинными семантическими сущностями (такими как движение, путь, способ, причина и пр.). Анализ ведется в обоих на- восходит к трудам А. Мартине и М. Хэллидея и оценивается Дж. Лайонзом как наиболее удовлетворительный из существующих [Лайонз 1978: 460]. 208 гл а ва 6 правлениях: как от грамматических единиц к семантическим сущ- ностям [Talmy 1985], так и наоборот [Talmy 1976; 1983; 1986; 1988; 1996]4. Внимательно исследуя «отношение грамматики к познанию», Тал- ми прежде всего отмечает, что не всякое содержание может переда- ваться формами закрытых классов. Существуют два вида ограниче- ний: на категории и на члены этих категорий. Ограничение первого типа можно наблюдать на примере наименований цвета. По данным Талми, ни в одном языке не зафиксировано каких бы то ни было спо- собов грамматического выражения цвета предмета: данная категория всегда выражается лексически. Ограничение второго типа проявляет- ся, к примеру, в категории число: далеко не любая числовая величина может быть выражена грамматически. В языках мира отмечены фор- мы закрытых классов, выражающие ‘единственное’, ‘двойственное’, ‘тройственное’, ‘множественное’ и ‘паукальное’ (‘малочисленное’) число объектов, но не значения ‘четный’, ‘нечетный’, ‘дюжина’ — для их обозначения всегда используются лексические формы [Талми 1999, № 1: 95–96]. Помимо цвета, в число категорий, редко или никогда не выражаю- щихся грамматическими элементами, Талми включает абсолютную / измеренную величину (расстояния, размера и т. д.) и форму / контур линии [Там же: 97–100]. Первая из них может быть проиллюстрирована парами предложе- ний: This speck is smaller than that speck (‘Это пятнышко меньше, чем то пятнышко’) vs. This planet is smaller than that planet (‘Эта планета меньше, чем та планета’); The ant crawled across my palm (букв. ‘Муравей полз через мою ла- донь’) vs. The bus drove across the country (‘Автобус ехал через <всю> страну’). 4 Преобладание исследований, построенных по принципу «от семантики к ее формальному выражению», по-видимому, неслучайно и является след- ствием функциональной направленности теории Талми, как и вообще когни- тивных исследований языка. Ср.: «Функциональная грамматика предполага- ет определяющую роль подхода «от семантики к средствам ее выражения» как основной исходной позиции, обусловливающей построение грамматики» [Теория функциональной грамматики... 1987: 14]. тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 209 Автор подчеркивает, что в обеих парах предложения отличаются друг от друга только лексически, но не грамматически. Следователь- но, различия между ситуациями, связанные с величиной или расстоя- нием, передаются исключительно элементами открытых классов. Эти и подобные им примеры показывают, что грамматические элементы нейтральны по отношению к величине объекта. Аналогичным образом нейтральность по отношению к форме / контуру линии видна из сравнения предложений: I zig-zagged through the woods (‘Я делал зигзаги по лесу’) vs. I cir- cled through the woods (‘Я кружил по лесу’), где предлог through безразличен к контуру траектории, описываемой движущимся объектом. Талми обсуждает еще три типа нейтральности грамматических элементов: нейтральность по отношению к объему, к конкретному представителю и к материалу5 [Талми 1999, № 1: 104–105]. В итоге автор выдвигает гипотезу о том, что формы закрытых клас- сов в языках мира «представляют собой совершенно особенное с се- мантической точки зрения множество, выражающее только некоторые концептуальные категории, а внутри этих категорий — только некото- рые частные концепты»6 [Там же: 110–111]. Несмотря на то, что фик- сированного списка концептов и концептуальных категорий, которые могут быть выражены грамматически хотя бы в одном языке, не суще- 5 Здесь необходимо сделать оговорку. Талми отдает себе отчет в том, что «формы закрытых классов не могут выражать большинство содержательных концептов, таких как приготовление еды, гимнастика или народная медицина» [Талми 1999, № 1: 104], но подобные факты его не интересуют. Внимание ис- следователя сосредоточено лишь на тех категориях, которые «обладают струк- турной значимостью либо вследствие того, что определенный фактор играет важную роль в когнитивных системах, либо из-за того, что фактор, тесно свя- занный с данным, может быть выражен формами закрытого класса» [Там же]. 6 Эта «избирательность» грамматики в отношении выражаемых зна- чений нередко вызывала удивление лингвистов. Так, М. А. Тулов писал в 1861 г., что «для логики очень важна категория отношения понятий по их объему и содержанию как основание для разделения понятий на видовые и родовые. Понятия роза, цветок, растение, с логической точки зрения, на- ходятся именно в отношении рода, вида, класса; но этих важных логических отношений язык не выразил в грамматической форме слов» (цит. по: [Ару- тюнова 1999: 21]). 210 гл а ва 6 ствует, Талми указывает на принципиальную возможность составить универсальный инвентарь грамматически выражаемых понятий. Внутри этого инвентаря концепты и категории будут занимать раз- ное положение в зависимости от того, насколько широко они пред- ставлены в языках, причем некоторые из них могут оказаться универ- сальными (среди наиболее вероятных претендентов автор упоминает категорию полярности со значениями ‘положительный’ и ‘отрица- тельный’ и категорию установка говорящего по отношению к слу- шающему со значениями ‘утверждение’ и ‘вопрос’). Другие члены инвентаря широко распространены, но не универсальны (например, категория число). Есть и такие, что встречаются довольно редко, но не отсутствуют вовсе, например, категория скорость со значениями ‘быстро’ и ‘медленно’. Наконец, многие концептуальные категории и отдельные концепты вообще не войдут в данный инвентарь — в част- ности, упомянутая выше категория цвет. И если в отношении нее, как пишет автор, еще могут возникнуть некоторые сомнения, то катего- рия гимнастика уж точно выпадает из рассматриваемого инвентаря [Талми 1999, № 1: 111–112]. Заслуживает внимания отмеченная автором связь между идеей универсального иерархического инвентаря грамматически выра- жаемых понятий и теориями грамматикализации. Талми указывает, что обычно эти теории уделяют много внимания начальному этапу процесса грамматикализации (типам лексических форм, значение которых постепенно стиралось), но не конечной его стадии (типам грамматических значений, которые получаются в результате такого стирания). Между тем «именно универсальный инвентарь граммати- чески выражаемых концептов с его особым содержанием и иерархией управляет возможным ходом процесса стирания лексического значе- ния и его грамматикализации» [Там же: 113]. К атегОрии грамматичесКи выражаемых пОнятий В концепции Талми грамматически выражаемые понятия объединя- ются в так называемые «схематические категории» (schematic categories); последние, в свою очередь, входят в несколько крупных «схематических систем» (schematic systems; прежнее название — «системы формирова- ния образов» (imaging systems)). Схематическим категориям и системам присущи определенные организующие принципы, а именно: тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 211 1) обширный параллелизм (homology) в представлении пространства и времени; 2) возможность преобразовывать выражение одного понятия в вы- ражение другого понятия той же категории, благодаря взаимодей- ствию между грамматическими формами и моделями лексикали- зации. Преобразование осуществляется посредством когнитивной операции внутрикатегориальной конверсии. Язык, допускающий конверсию понятия A в понятие B, часто (но необязательно) рас- полагает формами, осуществляющими конверсию и в обратном направлении (B в A); 3) вложенность (nesting). Рассмотрим действие первых двух принципов (к последнему мы обратимся позже) на примере категории область (domain), включаю- щей два основных понятия — ‘пространство’ и ‘время’ [Талми 1999, № 1: 78–85]. По признаку непрерывности/дискретности в простран- стве выделяются такие «сущности», как ‘масса’ и ‘объекты’, а во вре- мени — соответственно ‘деятельность’ и ‘акты’, ср.: Область Непрерывное Дискретное пространство масса объекты время деятельность акты Внутрикатегориальная конвертируемость «области» представлена когнитивными операциями опредмечивания (reiication) и акционали- зации (actionalizing). Первая из них, осуществляемая путем номина- лизации глагола, приводит к тому, что акты и деятельность концептуа- лизируются как объекты или масса, ср.: Акт Опредмеченный как объект: John called me (‘Джон позвонил John gave me a call (букв. ‘Джон дал мне’) мне телефонный звонок’) I was called by John (‘Мне позвонил I got a call from John (букв. ‘Я полу- Джон’) чил телефонный звонок от Джона’) Опредмеченная как масса: Деятельность John gave me some help (букв. ‘Джон John helped me (‘Джон помог мне’) дал мне некоторую помощь’) I was helped by John (‘Мне помог I got some help from John (‘Я полу- Джон’) чил некоторую помощь от Джона’) 212 гл а ва 6 Когда понятие действия опредмечено, к нему становятся примени- мы многие манипуляции, производимые с физическими объектами и массами: их можно давать и получать, оценивать качественно и коли- чественно и пр., ср.: She transferred / redirected / rerouted / forwarded John’s call to me (‘Она переадресовала мне звонок Джона’); I returned his call (букв. ‘Я вернул ему звонок’, т. е. ‘В ответ на его звонок я сам позвонил ему’); We exchanged calls (‘Мы обменялись телефонными звонками’); He gave me three business calls (букв. ‘Он дал мне три деловых звонка’). В целом, как замечает Талми, представление действия как предме- та допускает больший спектр концептуальных манипуляций, посколь- ку использует для их описания открытый класс глаголов, в то время как закрытые классы содержат меньше средств выражения [Талми 1999, № 1: 82]. Обратная операция — акционализация — предполагает, наоборот, образование глагола из существительного, обозначающего объект или массу; в итоге бóльшая часть чувственно воспринимаемых свойств денотата отодвигается на задний план, уступая место концептуализа- ции в терминах процесса, ср.: Объект В акционализованном виде: Hailstones came in through the win- It hailed through the window (букв. dow (‘Градины влетали в окно’) ‘Сквозь окно «градило»’) I removed a pit from the cherry (‘Я I pitted the cherry (букв. ‘Я «обеско- вынул косточку из вишни’) сточил» вишню’) Масса В акционализованном виде: Ice is forming over the windshield (‘На It is icing over the windshield (‘Лобо- лобовом стекле образуется лед’) вое стекло заледеневает’) В связи с обсуждением данных противоположных когнитивных операций, автор высказывает гипотезу о том, что все языки можно разделить на две важные типологические категории: те, что отдают предпочтение существительным, — языки с объектной доминантой (object-dominant languages) — и те, что обычно делают выбор в пользу глагола, — языки с акциональной доминантой (action-dominant lan- guages). Предположительно, наиболее распространенным является тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 213 первый тип. К нему относится и английский язык, который предпо- читает обозначать физические сущности в терминах их чувственно воспринимаемой материальности, хотя и располагает возможностями для того, чтобы подчеркнуть динамику ситуации посредством акцио- нализации [Талми 1999, № 1: 83]. с хематичесКие системы Категории объединяются в рамках следующих крупных схемати- ческих систем7: 1) конфигурационная структура (conigurational structure); 2) перспектива (perspective); 3) распределение внимания (distribution of attention); 4) динамика сил (force dynamics); 5) когнитивное состояние (cognitive state). Первые три из них получили достаточно подробное освещение в [Талми 1999: № 4, 6], поэтому в отношении них я ограничусь лишь краткими коммментариями, за исключением феномена распределе- ния внимания8, которому будет уделено больше места за счет при- влечения материалов статьи [Talmy 1996]. Изложение, посвященное понятию динамики сил и его языковым манифестациям, опирается на статью [Talmy 1986]. Что касается последней схематической си- 7 Свою первую задачу Талми видит в выделении и максимально под- робном описании каждой системы; в дальнейшем предполагается обратить внимание на существующие между ними взаимосвязи, с тем чтобы создать целостное представление того, как в языке отражена концептуальная струк- тура [Talmy 2000, Vol. 1: 467]. Чрезвычайно важно, по мнению автора, вы- яснить, насколько самостоятельными являются схематические системы и возможно ли выявить единые принципы, регулирующие их организацию и функционирование. Первый шаг в этом направлении делает исследование [Lampert, Lampert 2013], в котором предпринята попытка свести воедино тре- тью, четвертую и пятую схематические системы. 8 Отметим современный интерес к различным аспектам, связанным со второй и третьей схематическими системами (точкой зрения, перспекти- вой, фокусом внимания), в контексте литературоведения, анализа дискурса, а также исследований невербальной и мультимодальной коммуникации, ср. [Dancygier, Sweetser 2012; Ирисханова 2014; Dancygier, Lu, Verhagen 2016; Igl, Zeman 2016]. 214 гл а ва 6 стемы, ее общие очертания и внутренняя структура остаются доволь- но смутными9. КОнфигУрациОннаЯ СтрУКтУра Первая из выделенных Талми систем «отвечает» за схематическое структурирование пространства, времени или какой-либо другой об- ласти, которое осуществляется формами закрытых классов — предло- гами и послелогами, подчинительными союзами, дейктическими эле- ментами, показателями вида и времени, числа и т. п. В рамки данной схематической системы входят следующие категории [Талми 1999, № 4: 85–104]: ● плексность (plexity), ● состояние ограниченности (state of boundedness); ● состояние разделенности (state of dividedness); ● степень протяженности (degree of extension); ● модель распределения (pattern of distribution); ● аксиальность (axiality); ● сегментация сцены (scene partitioning). Примечательно, что отдельные категории могут взаимодейство- вать между собой: автор демонстрирует это на примере пересечений категорий область, плексность, состояние ограниченности и состо- яние разделенности [Там же: 93–95]. 9 Из интервью с Талми [Ibarretxe-Antuñano 2006] можно заключить, что это чрезвычайно широкая и многосторонняя система, которая затрагивает различные аспекты агентивности, имеющие отношение к воле, намерениям, ожиданиям и эмоциям субъекта, а также эпистемическому статусу высказы- вания. Строго говоря, она включает в себя ранее выделенные в качестве само- стоятельных системы перспективы и распределения внимания. В настоящее время автор разрабатывает еще одну, новую схематическую систему, объеди- няющую дейксис и анафору и получившую название targeting system of lan- guage; планируется выход в свет одноименной книги. тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 215 ПерСПеКтива Перспектива10 определяет точку зрения, с которой объект рассма- тривается сознанием11, и включает в себя следующие категории [Тал- ми 1999, № 6: 88–97]: ● положение наблюдателя (perspectival location) с точки зрения ме- ста и времени, ● расстояние между наблюдателем и рассматриваемым объектом (perspectival distance) — удаленное, среднее или близкое, ● режим просмотра (perspectival mode) — синоптический или после- довательный, ● направление наблюдения (direction of viewing) (в случае последова- тельного режима наблюдения) — косеквенциальное и антисеквен- циальное. раСПределение вниманиЯ Если первые две схематические системы приписывают обозначае- мому объекту или событию конфигурационную структуру и устанав- ливают точку зрения, с которой его надлежит рассматривать, третья схематическая система регулирует распределение внимания по этой структуре с данной точки зрения. Распределение внимания включает три фактора [Там же: 97–98]: 1) сила внимания (strength of attention), коррелирующая с более традиционными понятиями когнитивной выделенности (salience), выдвижения на передний план (foregrounding) и отодвигания на зад- ний (backgrounding); 2) модель внимания (pattern of attention), распадающаяся, в свою очередь, на: ● фокус внимания (focus of attention), ● окно внимания (window of attention), ● уровень внимания (level of attention); 10 Ср. понятие перспективы у Лангакера (гл. 4.2). В схематических систе- мах Талми можно найти и другие параллели с аспектами образности Ланга- кера. 11 В иной, более привычной терминологии речь идет о фигуре наблюда- теля. Мы позволили себе использовать этот термин при переводе названий некоторых категорий, входящих в данную схематическую систему. 216 гл а ва 6 3) приписывание внимания (mapping of attention), благодаря кото- рому одна и та же модель внимания может быть по-разному наложена на описываемую сцену. Из перечисленных факторов в [Талми 1999, № 6: 99–107] подроб- но рассматривается фокус внимания, к которому автор относит такие категории, как уровень синтеза (level of synthesis), уровень экземпляр- ности (level of exemplarity), уровень базовой линии в иерархии (level of baseline within a hierarchy) и уровень подробности (level of particular- ity) [Там же]. Мы же обратимся к подмодели «окно внимания», которой Талми в свое время посвятил глубокую и содержательную статью [Talmy 1996]. В ней данный феномен описывается применительно к различ- ным типам событий: движению, каузации, повторяющимся актам и др. Отправной точкой служит понятие «каркас события» (event frame), ко- торый, согласно определению, образован существенными, ядерными элементами конкретного события или типа события, а также их отно- шениями между собой и исключает периферийные и случайные эле- менты данного события (время, место и прочие подробности) [Ibid.: 237–238]. Так, каркас движения предполагает целостную траекторию перемещения объекта, каркас каузативного действия — всю цепочку актов, повлекших изменения в объекте, и т. д. Рассмотрим понятие окна внимания на примере движения [Ibid.: 244–249]. Талми различает три типа движения: ● с незамкнутой траекторией (open path), ● с замкнутой траекторией (closed path), ● с фиктивной траекторией (ictive path). Незамкнутая траектория допускает всевозможные виды «кадри- рования» внимания: «окно» может включать весь путь движения, либо любой из его этапов (начальный, серединный или конечный), либо любые два из них. Упомянутые в тексте этапы тем самым как бы выдвигаются на передний план, а опущенные — отодвигаются на задний, что, однако, не мешает слушателю / читателю мысленно вос- станавливать их, учитывая каркас данного типа события и контекст. Вслед за Талми проиллюстрируем сказанное на примере предло- жения, которое начинается словами: The crate that was in the aircraft’s cargo bay fell... (‘Корзина, нахо- дившаяся в грузовом отсеке самолета, выпала...’). тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 217 Как указывает автор, оно может быть завершено любым из следую- щих способов: 1) окно охватывает всю траекторию: The crate that was in the aircraft’s cargo bay fell out of the plane through the air into the ocean (букв. ‘Корзина, находившаяся в грузовом отсеке самолета, выпала из са- молета через воздух в океан’); 2) окно включает любые два из трех этапов пути: начальный и серединный: The crate that was in the aircraft’s cargo bay fell out of the plane through the air, начальный и конечный: The crate that was in the aircraft’s cargo bay fell out of the plane into the ocean, серединный и конечный: The crate that was in the aircraft’s cargo bay fell through the air into the ocean; 3) окно включает один (любой) этап пути: начальный: The crate that was in the aircraft’s cargo bay fell out of the plane, серединный: The crate that was in the aircraft’s cargo bay fell through the air, конечный: The crate that was in the aircraft’s cargo bay fell out into the ocean. В отличие от незамкнутой траектории, путь по замкнутому конту- ру предполагает ограничение на возможные способы «кадрирования» внимания, а именно, запрет на окно, включающее только начальную точку движения. Это связано с тем, что при замкнутой траектории указания на начальный этап движения недостаточно для мысленного восстановления всей траектории. Возьмем в качестве примера предложение: Go get it out of the refrigerator and bring it here (‘Пойди возьми его из холодильника и принеси сюда’), — следующее за утверждением I need the milk (‘Мне нужно молоко’). В нем реализован вариант (1) — максимальное окно: 1) окно внимания охватывает все событие целиком: начальный этап (Go), серединный (get it out of the refrigerator) и конечный (bring it here). 218 гл а ва 6 По аналогии с предыдущим примером возможны и прочие способы кадрирования внимания, за исключением одного, ср.: 2) окно включает любые два из трех этапов пути: начальный и серединный: Go get it out of the refrigerator, начальный и конечный: Go and bring it here, серединный и конечный: Get it out of the refrigerator and bring it here, 3) окно включает один этап пути: начальный: *Go (высказывание помечено как «неправильное», пото- му что не позволяет мысленно восстановить всю траекторию дви- жения), серединный: Get it out of the refrigerator, конечный: Bring it here. Под фиктивной траекторией Талми понимает перемещение фокуса внимания по обозреваемой сцене [Talmy 1996: 247]. Характерно, что говорящий при описании этого воображаемого пути прибегает к по- мощи ровно тех же языковых средств, посредством которых обозна- чаются «реальные» траектории движения, например, конструкции «X be across Y from Z», ср.: My bike is across the street from the bakery (‘Мой велосипед стоит через дорогу напротив булочной’); Jane sat across the table from John (‘Джейн села за стол напротив Джона’). Использование данной конструкции для описания фиктивного движения предполагает, что фокус внимания первоначально находит- ся в пункте Z (булочная, Джон), затем пересекает Y (дорога, стол) и наконец доходит до точки X (велосипед, Джейн). В приведенных при- мерах окно внимания охватывает всю сцену целиком. Возможны и не- которые другие варианты, а именно: (a) окно включает начальный и конечный этапы: My bike is across from the bakery, Jane sat across from John; (b) окно включает серединный и конечный этапы: My bike is across the street, Jane sat across the table. В примерах (a) опущение указания на серединный этап фиктивной траектории обычно не препятствует тому, что адресат — с опорой на тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 219 контекст и речевые конвенции — успешно реконструирует описывае- мую ситуацию. В предложениях типа (b) адресат «вычисляет» началь- ную точку фиктивного движения либо из предшествующего текста, либо из текущего положения говорящего. Обратимся теперь к каузативному событию, связанному с физи- ческим воздействием на объект [Talmy 1996: 249–258]. Каркас такого события представляет собой цепь непосредственно следующих друг за другом подсобытий: ● намерение агента, вызывающее телесное движение; ● телесное движение агента, запускающее цепочку физических дей- ствий; ● совокупность промежуточных действий, каждое из которых обу- словлено предыдущим; ● предпоследнее подсобытие, оно же — непосредственная причина окончательного результата; ● окончательное подсобытие, воплощающее намерение агента. Талми подчеркивает, что в большинстве языков каузативные кон- струкции обычно включают упоминание только об агенте — инициа- торе события и окончательном результате, а все серединные этапы опускаются. Ср., например: I broke the window (‘Я разбил окно’), — где отсутствуют какие бы то ни было указания на телесные движения агента (например, нагнулся, поднял с земли камень, выпрямился, за- махнулся и с силой бросил его вперед), движение камня по воздуху, его столкновение с окном и пробивание окна насквозь. Из всех промежуточных этапов наибольшую вероятность быть выра- женным, т. е. попасть в окно внимания, имеет предпоследнее подсобы- тие, непосредственно каузирующее окончательный результат. В англий- ском языке оно регулярно обозначается оборотом «by + Gerund», ср.: I broke the window by hitting it with a rock (букв. ‘Я разбил окно тем, что попал в него камнем’). Примечательно, что эта конструкция оказывается неприемлемой для обозначения других промежуточных этапов, ср.: I broke the window... *by grasping a rock with my hand (‘тем, что взял в руку камень’) 220 гл а ва 6 *by lifting a rock with my hand (‘тем, что поднял камень’) *by swinging a rock with my arm (‘тем, что замахнулся камнем’) *by propelling a rock through the air (‘тем, что с силой пустил ка- мень по воздуху’) *by throwing a rock toward it (‘тем, что бросил камень в направле- нии его’) ? by throwing a rock at it (‘тем, что бросил в него камень’). С когнитивной точки зрения существенно, что именно серединные этапы события (будь то движение или каузация) нередко оказыва- ются невыраженными: намерение агента относительно наступления определенного события или состояния и наступление этого события / состояния выдвигаются на передний план и как бы «склеиваются» друг с другом, а промежуточные этапы остаются в тени. Размышляя о преимуществах такого осмысления события, при котором намерение и его реализация соединяются как будто встык (conceptual splicing), Талми отмечает, что оно сочетает в себе факторы постоянства и пла- стичности. С одной стороны, сохраняется общая схема достижения цели (goal schema), с другой — способы ее достижения могут варьи- ровать. В этом плане устройство языка повторяет существенные осо- бенности других когнитивных систем [Talmy 1996: 255–258]. ПринциП влОженнОСти Как отмечалось выше, вложенность представляет собой один из трех организующих принципов, присущих схематическим категори- ям. Его суть заключается в том, что одно грамматически выражаемое понятие может оказаться вложенным в другое, а то в свою очередь в третье и т. д. Вложенность конфигурационной структуры может быть показана на примере следующего ряда предложений [Талми 1999, № 6: 108]: I saw a duck [...in the valley](‘Я видел утку [...в долине]’), I saw ducks (‘Я видел уток’), I saw a group of 5 ducks (‘Я видел группу из 5 уток’), I saw groups of 5 ducks each (‘Я видел группы по 5 уток в каж- дой’), I saw 3 ponds full of groups of 5 ducks each (‘Я видел 3 пруда по 5 уток в каждом’). тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 221 претерпева- Мы видим, что первоначально униплексный объект (утка) претерпева ет когнитивную операцию мультиплицирования (утки). Полученный результат ограничивается и вновь концептуализируется как униплекс Нако- (группа из 5 уток) и снова мультиплицируется (группы уток). Нако (группа нец, новая новая мультиплексность мультиплексностьокончательно ограничивается(3( пруда окончательноограничивается прудас сгруппами группамиуток). уток демонстриро- Схематическая система перспективы также может демонстриро вать вложенность [Талми 1999, № 6: 109–110]. Так, в предложении: At the punchbowl, John was about to meet his irst wife-to-be (‘У чаши с пуншем Джону предстояло встретить свою будущую первую жену’) — можно выделить можно выделить несколько несколько точек точек перспективы перспективы (рис. (рис. 20). 20). Самая Самая ран ран- няя точка (A) устанавливается выражением be about to няя точка ( ) устанавливается выражением be about to (‘предстоять’)(‘предстоять’) и связана и связана сс моментом моментом чуть чуть раньше раньше встречи встречи Джона Джона сс определенной определенной женщиной (точка Выражение wife-to-be (‘будущая женщиной (точка ). Выражение wife-to-be (‘будущая жена’) B). жена’) сигна сигна- лизирует оо точке лизирует точке ((C),), когда когда эта эта женщина женщина станет станет женой женой Джона. Джона. Слово Слово irst (‘первый’) irst (‘первый’) ведет ведет еще еще далее далее вперед, вперед, кк следующей следующей жене жене или или же же- нам Джона нам Джона ((D). ). Наконец, Наконец, точка точка зрения зрения говорящего говорящего вв момент момент речи речи (E) ( ) устанавливается прошедшим временем глагола was. устанавливается прошедшим временем глагола was. Таким образом, Таким образом, вложенность вв данном вложенность данном примере примере предполагает предполагает включение включение более более ран ран- них точек зрения в сферу наблюдения, осуществляемого них точек зрения в сферу наблюдения, осуществляемого с позиций с позиций текущего момента. текущего момента. T3 T3 A B C D E Рис. 20. Рис. 20. Вложенность Вложенность перспективы перспективы [Там [Там же: же: 109]. 109] Ɋɢɫ ȼɥɨɠɟɧɧɨɫɬɶ ɩɟɪɫɩɟɤɬɢɜɵ Ɍɚɥɦɢ ʋ Примером вложенности Примером вложенности внимания внимания (точнее, (точнее, фокуса фокуса внимания) внимания) мо- мо жет служить предложение: yziƒnzkƒ}jk‡nxxkovi}xiƒsxi~vkmxnnrkptos}xiƒsxi~ жет служить предложение: ƒk‡nvojt‡ivu„zn‚jk‡nxin The customer was sold a vase (‘Покупателю продали вазу’), — The customer was sold a vase (‘Покупателю продали вазу’), — +964FDE@>6CH2DD@=52G2D6Sykpt„svnj‹„zk‚sji}s†tR^ в котором «объектив наведен» на покупателя, но некоторое вторич- }pkvkzkƒUk{˜npvi}xs}n‚nxZxs„kpt„svnj~xkxnpkvkzkn}vk ное внимание уделяется и продавцу за счет употребления глагола sell zimxkn}xiƒsxint‚nj~nvo~i„zk‚s}t†somnvt„kvzn{jnxi~ljs lkjsD6==S„zk‚s}svuR —kv~ƒ…iUoƒkvziƒZxs„kpt„svnj~s„zk ‚s}n xsk‚ivo~ psp {… U†s ptjiosƒiZ ‚nqov}i~ „zk‚s}s ps‡tvo~{kjnnspvi}x…ƒis„kpt„svnju}…lj~‚ivopkznn„sooi} 222 гл а ва 6 (‘продавать’). Хотя мы и «смотрим» на покупателя, а продавец нахо- дится как бы «за кулисами», действия продавца кажутся более актив- ными, а покупатель выглядит скорее пассивным получателем. Наличие в рассмотренном примере двух фокусов внимания (основного и второстепенного, вложенного) становится очевидным, если сравнить его с другим предложением, описывающим ту же си- туацию: The customer bought a vase (‘Покупатель купил вазу’), — где за счет лексемы buy (‘покупать’) все внимание сконцентрировано на покупателе, а роль продавца смещена на задний план [Талми 1999, № 6: 110–112]. динамиКа Сил Четвертая схематическая система получила название «динамики сил» (force dynamics). Талми определяет ее как семантический ком- понент языка, касающийся взаимодействия противоположных сил, например, внутреннего стремления объекта к движению или покою, противодействия этому стремлению со стороны другого объекта, со- противления противодействию, преодоления сопротивления, стол- кновения, блокировки проявления силы, снятия этой блокировки и пр. [Talmy 1996: 277]. Называя динамику сил «забытой семантической ка- тегорией» [Talmy 1986: 67], автор тем самым подчеркивает отсутствие каких бы то ни было систематических лингвистических исследований по данной проблеме. Сравним предложения [Ibid.: 69]: The ball was rolling along the green (‘Мяч катился по газону’) и The ball kept (on) rolling along the green (‘Мяч продолжал катиться по га- зону’). Если в первом из них движение мяча представлено как автономное явление, нейтральное с точки зрения динамики сил, то во втором упо- требление конструкции «keep (on) + Gerund» предполагает некоторое силовое взаимодействие. Возможно, естественная тенденция мяча к остановке преодолевается воздействием на него внешней силы (на- пример, ветра), или инерция мяча в описываемый момент столь вели- ка, что превосходит сопротивление среды (силу трения о траву). тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 223 тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка Динамика сил может проявляться не только в сфере физических Динамика силно взаимодействий, может проявляться и в ситуациях, не только связанных в сфере поведения с моделями физическихи взаимодействий, но и в ситуациях, связанных с моделями поведения внутренними психологическими состояниями, ср. [Talmy 1986]: и внутренними психологическими состояниями, ср. [Talmy 1986]: He didn’t close the door (‘Он не закрыл дверь’) vs. He refrained from closing the door (‘Он не стал(‘Он не закрыл закрывать дверь’) vs. дверь’), (‘Он не стал закрывать дверь’), She’s polite to him (‘Она обращается с ним вежливо’) vs. She’s civil to him (‘Она проявляет (‘Она обращается любезность с ним вежливо’) в отношении к нему’).vs. (‘Она проявляет любезность в отношении к нему’). Как видно из последней пары предложений, отдельные значения, свя- Как видно занные из последней с динамикой сил,пары могутпредложений, отдельныевзначения, быть лексикализованы свя языке, однако занные с динамикой сил, могут быть лексикализованы Талми интересуют прежде всего способы выражения данной катего- в языке, однако Талми интересуют рии элементами преждеклассов. закрытых всего способы выражения данной катего рииДля элементами закрытых классов. описания типов ситуаций, связанных с проявлением динамики сил,Для описания Талми вводиттипов ситуаций, понятия связанных «агонист» с проявлением (agonist) динамики и «антагонист» (an- сил, Талми вводит понятия «агонист» ) и «антагонист» ( 7+9632==<6AEC@==:?83642FD6@7E96H:?53=@H:?8@?:ES“~m„zk‚kj tagonist). Агонист — это тот из двух взаимодействующих объектов, ). находится Агонист —в это тот из двух взаимодействующих ‡sjpsvivuo~„k‚}k†‚nqov}inƒxsxnlk„kz…}k}}nvzsR который фокусе и характеризуется объектов, с точки зрения его который находится в фокусе и характеризуется с точки зрения его 8+96D965<6AEDE2?5:?856DA:E6E9682=6H:?53=@H:?8282:?DE:ESwszsq внутренней тенденции (к движению или покою) и результата взаимо- внутренней тенденции (к Для движению или покою) „zk‚kj‡sjovk~vuxnoƒkvz~xs„kz…}…p}sjuxklk}nvzsR действия с антагонистом. наглядности и результата автор прибегает взаимо к схемати- действия ческим с антагонистом. Для наглядности 9+9632==<6AEC@==:?856DA:E6E96DE:[ изображениям (рис. 21). автор прибегает к схемати 8C2DDS“~m„zk‚kj‡sjpsvivu o~xnoƒkvz~xs‡novpt‹vzs}tR ческим изображениям (рис. 21). Ⱥɝɨɧɢɫɬ Ⱥɧɬɚɝɨɧɢɫɬ ȼɧɭɬɪɟɧɧɹɹ ɬɟɧɞɟɧɰɢɹ: ɤ ɞɜɢɠɟɧɢɸ ɤ ɩɨɤɨɸ Ɋɟɡɭɥɶɬɢɪɭɸɳɟɟ ɫɨɫɬɨɹɧɢɟ: ɞɜɢɠɟɧɢɟ ɩɨɤɨɣ Ȼɚɥɚɧɫ ɫɢɥ: ɛɨɥɟɟ ɫɢɥɶɧɵɣ ɭɱɚɫɬɧɢɤ + ɛɨɥɟɟ ɫɥɚɛɵɣ ɭɱɚɫɬɧɢɤ – Ɋɢɫ Рис.ɍɫɥɨɜɧɵɟ 21. Условные обозначения ɨɛɨɡɧɚɱɟɧɢɹ для описания ɞɥɹ ɨɩɢɫɚɧɢɹ ɞɢɧɚɦɢɤɢдинамики ɫɢɥ сил [Ibid.: [Ibid.: 70]. 70] проявлени Выделяются три основных типа ситуаций, связанных с проявлени- ем динамики сил. Первый тип — это стабильные модели силовой динамики (steady- ). Они включают в себя четыре подтипа, state force dynamic patterns). представленные следующими примерами (см. рис. 22 22):на с. 224): Ɋɢɫ ɋɬɚɛɢɥɶɧɵɟ ɦɨɞɟɥɢ ɫɢɥɨɜɨɣ ɞɢɧɚɦɢɤɢ o~xnoƒkvz~xs‡novpt‹vzs}tR 224 г глл а ва 6 Ⱥɝɨɧɢɫɬ Ⱥɧɬɚɝɨɧɢɫɬ а ва (a) The ballȼɧɭɬɪɟɧɧɹɹ kept rollingɬɟɧɞɟɧɰɢɹ because of the wind blowing on it (‘Мяч ɤ ɞɜɢɠɟɧɢɸ (‘Мяч продол- продол жал катиться под воздействием жал катиться под воздействием на негона него порывов ветра’); порывов ветра’); ɤ ɩɨɤɨɸ (b) The shedɊɟɡɭɥɶɬɢɪɭɸɳɟɟ kept standing despite the gale ɫɨɫɬɨɹɧɢɟ wind blowing against it (‘Сарай ɞɜɢɠɟɧɢɟ (‘Сарай продолжал стоять несмотря на продолжал стоять несмотря на порывы порывы шквального ветра’); шквального ɩɨɤɨɣ ветра’); (c) The ballȻɚɥɚɧɫ kept rolling ɫɢɥ despite the stiff grass ɛɨɥɟɟ ɫɢɥɶɧɵɣ (‘Мяч продолжал (‘Мяч ɭɱɚɫɬɧɢɤ продолжал катиться катиться несмотря на жесткую траву’); несмотря на жесткую траву’); ɛɨɥɟɟ ɫɥɚɛɵɣ ɭɱɚɫɬɧɢɤ (d) The log kept lying on the incline because of the ridge there (‘Бревно (‘Бревно продолжало Ɋɢɫ продолжало лежать на ɍɫɥɨɜɧɵɟ ɨɛɨɡɧɚɱɟɧɢɹ склоне ɞɥɹ холма, ɨɩɢɫɚɧɢɹ не скатываясь ɞɢɧɚɦɢɤɢ ɫɢɥ вниз, лежать на склоне холма, не скатываясь вниз, благо благо- даря насыпи’). даря насыпи’). (a) (b) (c) (d) + + + + Рис. Рис. 22. 22. Стабильные Стабильные модели модели силовой силовой динамики динамики [Talmy [Talmy 1986: 1986: 71]. 71] Ɋɢɫ ɋɬɚɛɢɥɶɧɵɟ ɦɨɞɟɥɢ ɫɢɥɨɜɨɣ ɞɢɧɚɦɢɤɢ Данные подтипы различаются между собой значениями следую следую- щих трех параметров: 5+96=@8<6AE=J:?8@?E96:?4=:?63642FD6@7E96C:586E96C6Szn}xk 1) Внутренняя тенденция агониста: „zk‚kj‡sjkjn‡svuxsopjkxnkjƒsxnopsv…}s~ou}xi†{jslk‚sz~ 1) ●Внутренняя к покою (a, xso…„iR тенденция b); агониста: ●● ккпокою (a, движению b);(c, d). Žsxx…n„k‚vi„…zs†jims‹vo~ƒn‡‚tok{kq†xsmnxi~ƒiojn ● к движению (c, состояние 2) Результирующее ‚t‹Œivzn„szsƒnvzk} d). агониста: 2) Результирующее ● движение (a, c); состояние Šxtvznxx~~vnx‚nxi~slkxiovs агониста: ● движение ●x покой (b, (a, d). c); p„kpk‹78 ● x покой (b, d). 3) Агонист по отношению к антагонисту: p‚}i‡nxi‹9: 3) ●Агонист слабеепо(a,отношению d); к антагонисту: n†tjuvizt‹Œnnokovk~xinslkxiovs ● x слабее (a, d); ● сильнее (b, c). ‚}i‡nxin79 В то● же x сильнее (b,уc). „kpkq8: время, каждого из них есть по одному общему параметру с любым другим подтипом. В то же время у каждого из них есть по одному общему параметру с любым Второйдругим подтипом. подвижными моделями силовой динами тип представлен ки ( ). В них антагонист не воздействует Второй типсилой с постоянной представлен подвижными на агониста, а лишь моделями дает некийсиловой толчок,динамики приводя (shifting force dynamic patterns). В них антагонист не воздействует щий к изменению состояния агониста. Здесь также возможны четыре с по- варианта в зависимости от внутренней тенденции агониста, характек стоянной силой на агониста, а лишь дает некий толчок, приводящий изменению ра состояния воздействия агониста. антагониста Здесь также возможны и результирующего четыреагониста состояния вариан- та в зависимости (рис. 23): от внутренней тенденции агониста, характера воздей- ствия антагониста и результирующего состояния агониста (рис. 23): x ojs{nn7: x oijuxnn89 т Švk‡n}znƒ~tps‡‚klki†xinovu„kk‚xkƒtk{Œnƒt„szs тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка О П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 225 ƒnvztoj‹{…ƒ‚ztliƒ„k‚vi„kƒ (e) The ball’s hitting it made the lamp topple from the table (‘Мяч (‘Мяч ударил Švkzkqvi„„zn‚ovs}jnx„k‚}i‡x…ƒiƒk‚nj~ƒioijk}kq‚i ударил по лампе, и она упала со стола’); xsƒipiD9:7E:?87@C465J?2>:4A2EE6C?D Šxisxvslkxiovxn}k† по лампе, и она упала со стола’); (f) The The water’s water’s dripping dripping onon itit made made the the ire ire die die down ‚nqov}tnvo„kovk~xxkqoijkqxsslkxiovssjiu‚snvxnpiq down (‘В (‘В огонь огонь попала попала vkjmkp„zi}k‚~Œiqpi†ƒnxnxi‹okovk~xi~slkxiovs ›‚nou вода, и он погас’); вода, и он погас’); vsp‡n}k†ƒk‡x…mnv…zn}szisxvs}†s}ioiƒkovikv}xtvznxxnq (g) The The plug’s plug’s coming coming loose loose let let the the water water flow flow from from the the tank tank (‘Затычка (‘Затычка вы вы- vnx‚nxiislkxiovsszspvnzs}k†‚nqov}i~sxvslkxiovsizn†tju пала, и вода вытекла из резервуара’); пала, и вода вытекла из резервуара’); vizt‹Œnlkokovk~xi~slkxiovszio The stirring rod’s breaking let the particles settle (‘Мешалка слома (h) The stirring rod’s breaking let the particles settle (‘Мешалка слома- лась, лась, и и частицы частицы осели осели на на дне’). дне’). (e) (f) (g) + + (h) + + Рис. 23. 23. Подвижные Рис. Ɋɢɫ Подвижные модели ɦɨɞɟɥɢсиловой модели ɉɨɞɜɢɠɧɵɟ ɫɢɥɨɜɨɣ динамики силовой динамики [Talmy ɞɢɧɚɦɢɤɢ [Talmy 1986: 1986: 74]. 74] КакКак и в;+9632==MD9:EE:?8:E>256E96=2>AE@AA=67C@>E96E23=6S“~mt‚szij случае стабильных и в случае стабильныхмоделей, каждаякаждая моделей, пара предложений харак пара предложений теризуется характеризуется общим значением общим какого-то значением „kjsƒ„nikxst„sjsokovkjsR одногоодного какого-то из релевантных пара из релевантных метров,<+96H2E6CMD5C:AA:?8@?:E>256E96P параметров,ср.: ср.: C65:65@H?SŠklkxu„k„sjs }k‚sikx„klsoR 1) Внутренняя тенденция агониста: ● =+96A=F8MD4@>:?8=@@D6=6EE96H2E6CQ к покою (e, h); @H7C@>E96E2?<S›sv…mps 1) Внутренняя тенденция агониста: }…„sjsi}k‚s}…vnpjsi†zn†nz}tszsR ●● ккпокою движению(e, h);(f, g). >+96DE:CC:?8C@5MD3C62<:?8=6EE96A2CE:4=6DD6EE=6S“nsjpsojkƒs 2) Характер ● к движению (f, g). антагониста: воздействия jsouimsovi…konjixs‚xnR ● каузация 2) Характер (e, f); воздействия антагониста: ● позволение ● каузация (e, f); (letting) (g, h). |spi}ojtmsnovs{ijux…ƒk‚njnqps‡‚s~„szs„zn‚jk‡nxiq 3) Результирующее ● позволение (letting) состояние (g, h). агониста: szspvnzi†tnvo~k{Œiƒ†xsmnxinƒpspklk vkk‚xklki†znjn}sxv 3) ●Результирующее начало движения x…„szsƒnvzk}oz (e, g); агониста: состояние ●● начало завершение движениядвижения (e, g); (f, h). Šxtvznxx~~vnx‚nxi~slkxiovs x ● завершение p„kpk‹;>движения (f, h). x p‚}i‡nxi‹<= Наконец, выделяется третий тип ситуаций, связанных с проявле ниемНаконец, динамики выделяется третийвторичные сил, а именно, —szspvnz}k†‚nqov}i~sxvslkxiovs тип ситуаций, связанных стабильные с проявлением модели силовой динамики сил, динамики ( а именно, вторичные стабильные модели).силовой дина- Вторичными они (secondary steady-state микиназываются потому, что force dynamic patterns). образованы Вторичными от собственно они на- стабильных зываются потому, что моделей силовой образованы динамики путем от изменения собственнороли стабильных моделей антагониста. си- Если вловой динамики стабильных путем изменения моделях антагонистроли антагониста. активно Если вна воздействовал стабильных агониста, моделях то здесь антагонист наблюдается активно воздействовал невмешательство на агониста, антагониста то здесь наблю- в положение аго дается(рис. ниста невмешательство 24): антагониста в положение агониста (рис. 24): ”spkxn}…‚nj~nvo~vznviqvi„oivtsiqo}~†sxx…o„zk ~}jnxinƒ‚ixsƒipioijsiƒnxxk}vkzimx…novs{ijux…nƒk‚nji oijk}kq‚ixsƒipiD64@?52CJDE625J DE2E67@C465J?2>:4A2EE6C?D 226 гл а ва 6 Švkzimx…ƒikxixs†…}s‹vo~„kvkƒtmvkk{zs†k}sx…kvok{ov }nxxkovs{ijux…ƒk‚njnqoijk}kq‚ixsƒipi„tvnƒi†ƒnxnxi~ (i) The plug’s staying loose let the water drain from the tank (‘Затычка не zkjisxvslkxiovs ¢oji}ovs{ijux…ƒk‚nj~sxvslkxiovspvi} была воткнута, и вода вытекла из резервуара’); xk}k†‚nqov}k}sjxsslkxiovsvk†‚nouxs{j‹‚snvo~xn}ƒnsvnju (j) The fan’s being broken let the smoke hang still in the chamber (‘Венти- (‘Венти ov}ksxvslkxiovs}„kjk‡nxinslkxiovszio лятор был сломан, и дым неподвижно висел в зале’). (i) + (j) + Ɋɢɫ Рис. ȼɬɨɪɢɱɧɵɟ ɫɬɚɛɢɥɶɧɵɟ 24. Вторичные ɦɨɞɟɥɢ ɫɢɥɨɜɨɣ стабильные моделиɞɢɧɚɦɢɤɢ силовой динамики [Talmy [Talmy 1986: 1986: 76]. 76] ?+96A=F8MDDE2J:?8=@@D6=6EE96H2E6C5C2:?7C@>E96E2?<S›sv…mpsxn {…js}kvpxtvsi}k‚s}…vnpjsi†zn†nz}tszsR Талми считает, что введенное им понятие динамики сил является @ +96 72?MD 36:?8 3C@<6? =6E E96 D>@<6 92?8 DE:== :? E96 492>36C обобщением традиционного понятия каузации. Динамика сил позво позво- SŠnxvij~vkz{…jojkƒsxi‚…ƒxn„k‚}i‡xk}ionj}†sjnR рассмотре- ляет раздвинуть привычные рамки каузации и включить в рассмотре ние не только прототипические ситуации каузирования действия, œsjƒitv}nz‡‚snvmvk}}n‚nxxkniƒ„kx~vin‚ixsƒipioij но и ситуации каузирования покоя. По мнению автора, это понятие ~}j~nvo~k{k{Œnxinƒvzs‚iikxxklk„kx~vi~pst†siimvk„k дает возможность с единых позиций подойти к анализу как ситуаций, свя †}kj~nvzs†‚}ixtvu„zi}…mx…nzsƒpi„kojn‚xnlki}pj‹mivu} свя- занных с собственно каузированием, так и к случаям попустительства zsooƒkvznxinxnvkjupk„zkvkvi„imnopinoivtsiipst†izk}sxi~ тому или иному ходу вещей, позволения событию случиться. Другое ‚nqov}i~xkioivtsiipst†izk}sxi~„kpk~ Žixsƒipsoij„k достоинство своего подхода Талми видит в опровержении взгляда на ƒxnxi‹s}vkzs‚snv}k†ƒk‡xkovuon‚ix…„k†iiq„k‚kqvipsp компонен- каузацию как на примитивное понятие. Выделение таких компонен psxsji†toivtsiqo}~†sxx…ook{ov}nxxkpst†izk}sxinƒvsp тов силовой динамики, как агонист, антагонист, их сила, внутренняя ipojtms~ƒ„k„tovivnjuov}svkƒtijiixkƒtk‚t}nŒnq„k†}k тенденция, результирующее состояние, воплощает новое представле состояние воплощает представле- jnxi~ok{…vi‹ojtmivuo~ Žztlkn‚kovkixov}ko}knlk„k‚k‚s ние о каузации как о сложном концептуальном целом [Ibid.: 81—82]. œsjƒi}i‚iv}k„zk}nz‡nxii}†lj~‚sxspst†si‹pspxs„ziƒi vi}xkn„kx~vin Š…‚njnxinvspipkƒ„kxnxvk}oijk}kq‚ixsƒi с вязь грамматиКи языКа с другими КОгнитивными системами за- Анализ схематических категорий и систем приводит Талми к за грамматически- ключению, что «структурирование, осуществляемое грамматически ми средствами в языке, по целому ряду функций и характеристик си- соответствует структурированию в других крупных когнитивных си стемах, таких как зрительное восприятие и логическое мышление» тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 227 [Талми 1999, № 6: 112]. Главная функция такого структурирования, общая для когнитивных систем, по-видимому, заключается в обеспе- чении концептуальной связности рассматриваемой сцены [Там же]. Действительно, именно грамматические элементы задают струк- туру когнитивной репрезентации, служат своеобразными строитель- ными лесами или каркасом, на который наслаивается содержательный материал. Без грамматического структурирования любая выборка лексически выражаемых понятий, присутствующих в предложении, будет всего лишь набором элементов, а не их комплексом, передаю- щим мысль. Но системе зрительного восприятия также присуща связность. Сумбур оптических ощущений, имеющий место в любой момент восприятия сцены, делается связным благодаря способности человека (приобретаемой в раннем детстве) к выявлению ее структур- ных очертаний. Талми допускает, что многие из рассмотренных схематических категорий (например, состояние ограниченности и уровень экзем- плярности) соответствуют структурирующим факторам зрительного восприятия. Более того, похоже, что три схематические системы — конфигурационная структура, перспектива и распределение внима- ния — во всей своей целостности имеют аналоги в зрительном вос- приятии [Там же: 115]. С другой стороны, в языке есть грамматические категории, не существенные для системы зрительного восприятия — к примеру, статус реальности, выражающийся показателями наклонения, или статус знания (грамматическая категория эвиденциальности). Зато эти категории, по-видимому, имеют параллели в нашей когнитивной системе рассуждения и логического вывода [Там же: 117]. Подводя итог, Талми выдвигает предположение о том, что каждая из главных когнитивных систем обладает, во-первых, некоторыми присущими только ей структурирующими свойствами, во-вторых, свойствами, которые присущи и другим когнитивным системам, и, в-третьих, свойствами, общими для всех систем. Таким образом, ког- нитивная организация представляет собой модель пересекающихся систем, и ее исследование требует сотрудничества всех когнитивных дисциплин [Там же]. 228 гл а ва 6 2. я з ы КОв а я КО н ц е п туа л и з а ц и я п р О с т р а н с т в а с хемы и их свОйства Из всего множества свойств и отношений, которые могут выражать- ся элементами закрытых классов, Талми особенно интересуют осо- бенности языковой концептуализации пространства. Автор обращает внимание на то, что представление пространственных отношений в языке всегда носит схематический характер: грамматическая едини- ца неизбежно «высвечивает» лишь отдельные стороны обозначаемой сцены, игнорируя все остальные (при этом «неучтенные» аспекты могут варьировать в широком диапазоне, никак не ограничивая воз- можность применения данной единицы). Можно сказать, что каждый грамматический элемент с пространственной семантикой задает не- которую схему (schema), которая приложима к целому семейству кон- фигураций, обладающих общими свойствами [Talmy 1983: 258]. Схемам присущи следующие характеристики [Ibid.: 258—264]: 1) идеализация, 2) абстракция, 3) языковая топология. Суть идеализации состоит в том, что употребление грамматиче- ского элемента для описания сцены всегда сопряжено с «высвечива- нием» каких-то отдельных свойств объекта, существенных для дан- ной схемы. Так, для схем, задаваемых английскими предлогами from и near, важно, чтобы соответствующие предметы были приблизительно равны по трем измерениям и, следовательно, могли быть осмыслены в виде точки. При этом «масштаб» ситуации не играет никакой роли, ср.: A pelican 20 feet from the boulder (‘Пеликан в двадцати футах от валуна’), An asteroid near the planet (‘Астероид около планеты’). Аналогичным образом, предлог along (‘вдоль’) может употре- бляться по отношению к любому предмету, у которого одна из сто- рон гораздо длиннее, чем две другие (например, карандаш, небоскреб и пр.); сам предмет при этом концептуализируется как линия. т тО ОПП Ол Ог Ол О ги иЧЧе еСС Ка Ка Я Я С Сее ма ма н нтти и Ка Ка 229 Абстракция Абстракция — — это это оборотная оборотная сторона сторона идеализации: идеализации: если если идеали идеали- зация связана с выявлением у объекта очертаний, соответствующих зация связана с выявлением у объекта очертаний, соответствующих данной данной схеме, схеме, то то абстракция абстракция означает означает отвлечение отвлечение отот всех всех остальных остальных его его свойств. В качестве примера можно привести схему предлога свойств. В качестве примера можно привести схему предлога across (‘через, (‘через, поперек’), поперек’), которая, которая, хотя хотя и и предъявляет предъявляет кк объекту объекту целый целый ряд ряд требований, требований, не не содержит содержит ограничений ограничений нана тип тип поверхности поверхности (суша (суша или или вода) вода) и и на на наличие наличие // отсутствие отсутствие боковых боковых границ границ (рис. (рис. 25). 25). a. across the river b. across the tennis court c. *across the pier d. ?across the swimming pool e. across the lake Рис. Ɋɢɫ25. Рис. 25. Across [Talmy [Talmy 1983: 1983: 260]. 260] Итак, схемы определенным образом идеализируют объект, «заме- mnxxkoviiopj‹mnxxkovi„znz…}xkovixn„znz…}xkovi «заме ›‚nou чая» в нем лишь основные геометрические очертания (точки, линии, tƒnovxk}o„kƒxivut„kƒixs}t‹o~}„zn‚…‚tŒnqljs}nxnq плоскости и пр.) и игнорируя важные физические характеристики. vzsjuxkovulzsƒƒsvimnopi’jnƒnxvk}„kkvxknxi‹ps{okj‹v Более того, для схем обычно несущественны и конкретные контуры, xkqi†ƒnznxxkq}njimixnzsoovk~xi~zs†ƒnzsiv ‚ rkzƒn углы и расстояния между составляющими их точками, линиями и pkxvtztjixiiik{˜nƒt Šmsovxkoviƒsovs{oivtsiixn}ji~ плоскостями, т. е. параметры, присущие метрическому пространству, nvxs}…{kz„zn‚jklsoz классической геометрии Эвклида. Для выражения этих характеристик в языках мира используются преимущественно лексические единицы, +96=2>ADE@@5:?E963@IS‘sƒ„sovk~js}pkzk{pnRLI +963F:=5:?8 ср.: square (‘квадратный’), straight (‘прямой’), equal (‘равный), чис- DE@@5:?E96G2==6JS›‚sxinovk~jk}‚kjixnR чис лительные и пр. Грамматические же элементы структурируют про- про +962?E4C2H=6524C@DD>JA2=>{tp} S“tzs}nq„kj†mnzn†ƒk‹js‚kxuR LI +963FD5C@G624C@DDE964@F?ECJS‰}vk{tonsjmnzn†}o‹ovzsxtR странство иначе — с точки зрения его топологических свойств. Они описывают пространство в терминах относительных, качественных, |kƒƒnxvizt~„k‚k{x…nrspv…œsjƒikvƒnmsnvmvkvk„kjkli‹ приблизительных — а не абсолютных, количественных и точных msovkxs†…}s‹vUlnkƒnvzinqzn†ixk}klkjiovsZCF336C D966E86 [Talmy 1983: 262; Талми 1999, № 1: 96–100]. @>6ECJpkvkz…qƒk‡nv{…vuzsov~xtv‚kvzn{tnƒklkzs†ƒnzs U”s образом,можно можно сказать, что грамматические элементы Таким образом, сказать, что грамматические элементы выра- выражают жают скореескорее понятия,понятия, связанные связанные с с топологическим топологическим простран пространством, — wkljsoxk„oikjklsƒvk„kjklimnopkn„zkovzsxov}kzsxnn}onlk„zik{znvsnvo~ zn{nxpkƒixs„zkv~‡nxii}onq‡i†xiojt‡ivkoxk}kq‚j~}ko„zi~vi~znsjuxkovi ž yis‡n„zs}‚stv}nz‡‚sjmvk„kƒnznzs†}ivi~mnjk}npsvk„kjklimnopkn„zk ovzsxov}k}on{kjnn}…vnox~nvo~n}pji‚k}…ƒk‚xspkok}znƒnxx…nioojn‚k}svnji opjkx~‹vo~pvkƒtmvk’vkv„zknooxnxkoiv}onk{˜nƒj‹Œnlkszspvnzsi}ok†xs 230 гл а ва 6 пространством, из которого изъяты мера и система координат, но в котором сохраняются отношения соседства, включенности / исклю- ченности, прерывности / непрерывности12. Здесь уместно вспомнить упоминавшуюся в предыдущей главе нейтральность грамматических элементов по отношению к абсолютной / измеренной величине (рас- стояния, размера и т. д.), форме линии и объему. В частности, мас- штаб ситуации не влияет на выбор предлога, ср.: The lamp stood in the box (‘Лампа стояла в коробке’) vs. The building stood in the valley (‘Здание стояло в долине’), The ant crawled across my palm (букв. ‘Муравей полз через мою ла- донь’) vs. The bus drove across the country (‘Автобус ехал через <всю> страну’). Комментируя подобные факты, Талми отмечает, что топологию ча- сто называют «геометрией резинового листа» (rubber-sheet geometry), который может быть растянут до требуемого размера. «На первый взгляд, несложно иметь в языке две грамматические формы или бо- лее, которые относятся к одной и той же геометрической схеме, но различаются между собой отнесенностью к разным участкам на шка- ле величины — например, одну форму со значением ‘в’ для емкостей размером с полчашки, а другую — со значением ‘в’ для емкостей раз- мером с океан. Но что примечательно, за вычетом немногих спорных исключений, кажется, что языки избегают подобных разграничений в подсистемах закрытых классов» [Талми 1999, № 1: 101–102]. Языковая топология не вполне совпадает с топологией математи- ческой. Например, английский предлог in (‘в’) нейтрален по отно- шению к закрытости (замкнутости) вместилища, ср.: in the bowl (‘в миске’) vs. in the ball (‘в шаре’). Для его употребления также несуще- 12 Согласно психологам, топологическое пространство ранее всего приоб- ретается ребенком и на протяжении всей жизни служит основой для восприя- тия реальности. Ж. Пиаже, правда, утверждал, что по мере развития человека топологическое пространство все более вытесняется эвклидовым, однако современные исследователи склоняются к тому, что этот процесс не носит всеобъемлющего характера и в сознании человека сосуществуют различные формы восприятия пространства [Копосов 2001: 36–43]. Субъективные осо- бенности представлений человека об окружающей пространственной среде и их степень соответствия реальной топографии местности имеют значение не только для когнитивных исследований, но и для прикладных задач в области архитектуры, градостроительства, дизайна и пр. (см., напр. [Линч 1982]). тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 231 ственно, является ли поверхность вместилища сплошной, ср.: in the bell-jar (‘в стеклянном сосуде’) vs. in the birdcage (‘в птичьей клет- ке’). Эти параметры игнорируются топологической системой языка, но для математической топологии они являются значимыми [Талми 1999, № 1: 102]. в ыбОр схемы Само собой разумеется, что один и тот же объект может участво- вать в различных пространственных конфигурациях и, следователь- но, подвергаться разным схематизациям. К примеру, коробка может «иметь» тарелку на ней, мяч в ней и куклу в 5 метрах от нее. Схема, задаваемая предлогом на, требует, чтобы коробка имела горизонталь- ную верхнюю поверхность, но для нее несущественно, есть ли вну- три полое пространство. Для предлога в, напротив, первое свойство не имеет значения, а наличие полости является определяющим. Для отношения удаленности, выражаемого предлогом от, обе эти харак- теристики не играют никакой роли, зато важно, чтобы объект пред- ставлял собой целостный предмет, который можно представить в виде точки [Talmy 1983: 264–265]. Более интересно то, что к одной и той же пространственной кон- фигурации бывают приложимы разные схемы, дающие, соответствен- но, различные образы одной и той же ситуации. В английском языке подобная альтернативная схематизация возможна, например, при опи- сании движения человека через поле, на котором растет пшеница, ср. [Ibid.: 265]: A man went across the wheatield vs. A man went through the wheatield, — где предлоги across и through налагают каждый свою схему. Первый акцентирует тот факт, что человек пересекал участок горизонтальной поверхности от одного края до другого, но игнорирует среду, в ко- торой это движение осуществлялось (пшеничные колосья). Второй, напротив, подчеркивает среду, но оставляет в тени горизонтальность и ограниченность поверхности. Другие примеры альтернативной схематизации ситуации включа- ют следующие пары предложений [Ibid.: 266]: 232 гл а ва 6 Get this bicycle out of the driveway! (‘Убери этот велосипед с до- роги’) vs. Get that bicycle out of the driveway! (‘Убери тот велосипед с дороги’) — в соответствии с тем, как говорящий мысленно расчленяет сцену; The cabbage in the bin is all turning brown (‘Вся капуста в ящике начала гнить’) vs. The cabbages in the bin are all turning brown (‘Все кочаны капусты в ящике начали гнить’) — в зависимости от того, осмысляется ли капуста в ящике как масса или как совокупность дис- кретных предметов. Во всех рассмотренных выше примерах именно говорящий выби- рает конкретную схему из диапазона возможных. Однако, по мнению Талми, в некоторых случаях выбор между потенциальными альтерна- тивами уже сделан и закреплен языком. Примером могут служить от- дельные непоследовательности в языковой концептуализации схожих пространственных конфигураций: так, в английском языке автомобиль осмысляется как вместилище (in / into / out of the car), а автобус — как платформа (on / onto / off of the bus). Этому факту есть историческое объяснение, так как первоначально перемещение осуществлялось в открытых каретах и дилижансах. Кроме того, как замечает Талми, в отличие от легкового автомобиля, по салону автобуса можно ходить, и это, предположительно, подкрепляет использование схемы, акценти- рующей горизонтальную поверхность, а не внутренний объем. С дру- гой стороны, в немецком языке и легковые автомобили, и автобусы концептуализируются как вместилища. Это дает автору основание утверждать, что язык обладает способностью навязывать своим но- сителям определенный способ осмысления объекта, одну схему, а не другую [Talmy 1983: 266–267]. Обратимся теперь к тому, как множество потенциальных простран- ственных конфигураций «покрывается» схемами грамматических элементов в конкретном языке. Согласно традиционным представле- ниям, эти схемы должны обладать высокой степенью смежности (не оставлять зазоров между собой), не пересекаться (т. е. находиться в отношениях взаимного исключения) и быть приблизительно равны- ми по объемам тех семантических областей, которые ими «охватыва- ются». Однако такая идеальная картина далека от действительности [Ibid.: 276]. Прежде всего, в языке нет «континуума схем», где каждая отлича- лась бы от соседних лишь по одному параметру: на самом деле, каж- тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 233 дая схема отличается от любой другой одновременно целым набором характеристик. Вследствие этого говорящий не всегда имеет в своем распоряжении «стопроцентно подходящую» схему, высвечивающую ровно те аспекты ситуации, которые он хочет подчеркнуть. Нередко ему приходится выбирать между более общей схемой, отражающей меньше характеристик описываемой сцены, чем он хочет выразить (underspeciic schema), и излишне детализированной схемой, содержа- щей такие подробности, которые отсутствуют в его мысленном образе (overspeciic schema) [Talmy 1983: 269]. Поясним сказанное на примерах [Ibid.: 270–271]. Допустим, тре- буется выразить тот факт, что некто шел по прерии. Какой англий- ский предлог следует подставить в предложение He walked ... the prai- rie? Употребление предлога across предполагает, что путь пролегал от одного края ограниченного пространства до противоположного края, но в данном случае это не так. Не подходят и другие «кандида- ты»: предлог along требует, чтобы прерия представляла собой узкую длинную полосу, over подразумевает выпуклую поверхность, through подчеркивает среду, через которую проходил субъект (например, ко- лосья пшеницы), around — изогнутость траектории. Получается, что рассматриваемая ситуация попадает «между» схемами, задаваемыми английскими предлогами, все из которых оказываются излишне дета- лизированными для нее. Обратный случай — недостаточную подробность схемы — можно проиилюстрировать уже знакомой ситуацией, в которой человек пере- ходит поле, на котором растет пшеница. Ресурсы грамматических эле- ментов английского языка не позволяют одновременно отразить как ограниченность пространства поля (A man went across the wheatield), так и среду, через которую он продвигался (A man went through the wheatield), так что говорящему приходится делать выбор в пользу вы- свечивания либо одного, либо другого аспекта. Очевидна также несостоятельность представления о том, что грамматические элементы (в данном случае предлоги) «покрывают» приблизительно равные по объему семантические области. Чтобы это было так, они должны были бы предъявлять примерно одинаковое число требований к описываемым сценам. Но на самом деле предлоги значительно варьируют с точки зрения «проработанности» своей схе- мы, что доказывается сравнением английских предлогов across и near, первый из которых предъявляет к описываемой сцене 9 требований (см. ниже), а последний требует лишь, чтобы обозначаемый объект мог быть осмыслен в виде точки [Ibid.: 276–277]. 234 гл а ва 6 Согласно Талми, предлоги и дейктические выражения английско- го языка в совокупности позволяют отразить как минимум двадцать параметров, имеющих непосредственное отношение к простран- ственным конфигурациям. Очевидно, что охватить всевозможные их комбинации язык не в состоянии — для этого потребовались бы миллионы лексем. В действительности собственное выражение в ан- глийском языке имеют лишь отдельные комбинации параметров. Тем не менее они с достаточной плотностью и репрезентативностью по- крывают эту как минимум 20-мерную, семантическую область [Talmy 1983: 277–279]. Не следует забывать, однако, что даже те грамматические единицы, которые задают весьма подробные схемы, неспособны отразить все аспекты описываемой ситуации. С этой точки зрения, роли говоряще- го и слушающего в процессе коммуникации сводятся к следующему. Говорящий стремится к тому, чтобы передать адресату полную карти- ну соответствующей ситуации, вызвать в его сознании ее подробный образ. Перед ним стоит задача обозначения целого через части за счет выбора наиболее подходящей схематизации (т. е. элемента закрытых классов), а также соответствующих лексических единиц. Адресат же должен сделать обратное, а именно: по частям реконструировать целое, опираясь при этом не только на информацию, извлекаемую из грамматических и лексических единиц, но и на собственные знания о мире и понимание текущей речевой ситуации. По ходу дискурса полу- ченный образ ситуации может дополняться и корректироваться [Ibid.: 274, 279–280]. ф игура и ф Он Любая схема, используемая для обозначения пространственных конфигураций, предполагает выделение в описываемой сцене того, что Талми называет попеременно то первичным и вторичным объ- ектами (primary and secondary objects), то соответственно Фигурой (Figure) и Фоном (Ground). Заимствуя последнюю пару терминов из гештальт-психологии, автор, однако, снабжает их своими определе- ниями [Ibid.: 232]: «Фигура — это движущийся или потенциально движимый пред- мет, местонахождение, путь, ориентация или направление которого неизвестно и нуждается в определении. тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 235 Фон — это неподвижный предмет, выполняющий функцию точки отсчета при определении местонахождения, пути, ориентации или на- правления Фигуры». Очевидна содержательная близость между определенными таким образом понятиями Фигуры и Фона и понятиями траектора и ориен- тира в концепции Р. Лангакера; возможны и параллели с семантиче- скими падежами Ч. Филлмора [Talmy 1983: 232–233]. Итак, Фигура — это та «часть» сцены, которая находится в фокусе внимания и чье местонахождение и прочие пространственные харак- теристики описываются относительно другой «части» (Фона), распо- ложение (а иногда и геометрические свойства) которой уже известны адресату (или считаются таковыми). Фон, таким образом, выполняет роль «референциального объекта» (reference object), ср. [Ibid.: 230]: The bike stood near the house (‘Велосипед стоял рядом с домом’); The bike stood in the house (‘Велосипед стоял в доме’), The bike stood across the driveway (‘Велосипед стоял поперек до- роги’), The bike rolled along the walkway (‘Велосипед катился по аллее’). Фигура и Фон обладают набором стандартных характеристик, ко- торые в значительной мере предопределяют распределение соответ- ствующих ролей между «частями» сцены [Ibid.: 230–231]: Фигура Фон Пространственные характеристики Пространственные характеристи- 1. известны; используется в качестве ки нуждаются в определении точки отсчета 2. Более подвижный Более закрепленный 3. Меньший по размеру Больший по размеру Мыслится как геометрически бо- Мыслится как более сложный по 4. лее простой (часто в виде точки) своей конфигурации 5. Более когнитивно выделенный Менее когнитивно выделенный Недавно стал частью сцены / во- Имеется на сцене / в сознании 6. шел в сознание адресата адресата с более раннего времени Подчеркивая значимость данных понятий для семантического ана- лиза, автор указывает на разную степень приемлемости таких пред- ложений, как: 236 гл а ва 6 The bike is near the house (‘Велосипед стоит рядом с домом’) и ?The house is near the bike (?‘Дом стоит рядом с велосипедом’), — которую можно объяснить только функциональной асимметрией меж- ду Фигурой и Фоном. Иначе остается неясным, почему данные пред- ложения неравноценны — ведь с точки зрения формальной семантики отношение be near является симметричным [Talmy 1983: 231]. Хотя в большинстве схем Фигура действительно предстает в виде более простого геметрического объекта по сравнению со сложной конфигурацией Фона, она тоже может подвергаться подробной «про- рисовке». Рассмотрим схему, задаваемую английским предлогом across, на примере предложения: The board lay across the railway bed (‘Доска лежала поперек желез- нодорожного полотна’). Эта схема содержит целый ряд требований к геометрической форме как Фигуры (F), так и Фона (G), а также к их взаимному расположе- нию, ср. [Ibid.: 235]: 1) F узкий и длинный, обычно ограниченный с обоих концов; 2) G имеет форму ленты; 3) ось F (обычно, но необязательно также ось G) расположена гори- зонтально; 4) оси F и G в грубом приближении перпендикулярны; 5) F расположен параллельно плоскости G; 6) F касается плоскости G, но не лежит на ней; 7) длина F не меньше, чем ширина G; 8) F касается обоих краев G; 9) выступ F за пределы G с какой-то одной стороны не превышает существенно его выступа с другой стороны, а также ширины G. Талми утверждает, что несоблюдение любого из перечисленных условий делает невозможным употребление предлога across, причем в некоторых случаях его можно заменить другим предлогом. Напри- мер, если F не просто касается плоскости G, а лежит на ней, уместен предлог in; если ось F не перпендикулярна оси G, а, скорее, парал- лельна — предлог along; если же длины F недостаточно для того, что- бы пересечь G, следует употребить предлог on [Ibid.]. тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 237 Все же в целом такая подробная «прорисовка» Фигуры нетипична. Что касается Фона, то он в разных схемах может представать в виде различных геометрических форм, ср. [Talmy 1983: 237—238]: ● точки: The bike stood near the boulder (‘Велосипед стоял около ва- луна’); ● пары точек: The bike stood between the boulders (‘Велосипед стоял между двух валунов’); ● набора из нескольких точек: The bike stood among the boulders (‘Ве- лосипед стоял среди валунов’); ● скопления множественных, близко расположенных друг к дру- гу точек, осмысляемых как масса: The toy bike stood amidst the wheatstalks (‘Игрушечный велосипед стоял посреди пшеничных колосьев’); ● среды: The tuna swam through the minnows / the seaweed / the polluted water (досл.: ‘Тунец плыл сквозь стаи мелких рыбок / водоросли / загрязненную воду’). п рОблема асимметричнОгО ф Она Во всех рассмотренных выше схемах подразумевалось, что Фон является в некотором роде «геометрически правильным» — без вы- раженной асимметрии между его отдельными частями и без заданной ориентации или направления движения. Например, схема предлога across в выражении across the ield (‘через поле’) не ограничивала вы- бор одного или другого конца поля в качестве начальной точки дви- жения. Однако многие языковые элементы, служащие для описания пространственных отношений, предполагают наличие у референци- ального объекта таких противопоставленных частей, как верх и низ, правая и левая стороны, передняя и задняя часть. При этом обычно какая-то одна часть (и только она) идентифицируется по умолчанию, без специальных указаний: в структуре объекта она является выделен- ной (biased) [Ibid.: 240–241]. Например, в предложении: The bike is on the right of the church, — утверждается, что велосипед (Фигура) стоит справа от церкви (Фона); при этом подразумевается, что правую сторону следует определять, стоя лицом к фасаду (а не какой-либо другой стороне). 238 гл а ва 6 Если Фон не имеет выделенной части, то интерпретация подобных выражений осуществляется исходя из положения и ориентации гово- рящего (либо слушающего, если говорящий специально «подстраи- вается» под его расположение и смотрит на сцену его глазами) — он тогда выступает в качестве внешнего референциального объекта13, обеспечивающего правильное определение местонахождения Фигу- ры относительно Фона, ср. [Talmy 1983: 252]: The bike is to the right of the tree (‘Велосипед стоит справа от дерева’). Примечательно, что, в отличие от оппозиции справа — слева, от- ношения спереди — сзади неодинаково интерпретируются в разных культурах и, более того, даже внутри одной культуры мнения людей могут расходиться. В подтверждение Талми ссылается на данные Клиффорда Хилла, который провел следующий эксперимент. Он рас- положил перед испытуемыми в ряд на разном удалении от них не- большие предметы: ближе всего была перчатка, далее мяч и, наконец, бита, — и задавал им вопрос: Что расположено перед мячом? Опыт проводился отдельно с американцами и носителями языка хауса. Были получены следующие результаты: среди американцев 2/3 школьников и 90 % студентов ответили, что это перчатка, а 90 % носителей хауса, наоборот, указали на биту [Ibid.: 253]. Помимо той или иной части объекта, выделенным может быть так- же направление его движения, ср. [Ibid.: 241]: John moved ahead in the line (‘Джон продвинулся вперед в оче- реди’), John swam upstream (‘Джон плыл вверх по течению’). В связи с рассматриваемой проблемой представляют интерес слу- чаи неоднозначности, обусловленные возможностью как дейктиче- 13 Человеческое тело с его верхней и нижней частями, передней и задней, правой и левой сторонами Талми отмечает в числе двух важнейших рефе- ренциальных объектов, регулярно используемых языком для структурирова- ния пространства (другим объектом является планета Земля с оппозициями верх — низ, север — юг, восток — запад) [Talmy 1983: 244–245]. Предпола- гается, что три «координаты» человеческого тела каким-то образом связаны с трехмерностью пространства, однако природа этой связи остается неясной [Топоров 1983: 252–253]. тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 239 ского, так и недейктического прочтения. Один такой пример обсуж- дается в [Апресян 1995а: 635] — это предложение Девушка стояла перед машиной, допускающее двоякую трактовку: либо девушка стоя- ла перед капотом, по ходу движения автомобиля, либо между гово- рящим и автомобилем. Первая интерпретация учитывает присущую Фону асимметрию (наличие у автомобиля выделенного направления движения), вторая игнорирует этот факт, но зато принимает во внима- ние положение внешнего референциального объекта (говорящего). п ервичный и втОричный референциальные ОбъеКты Положение Фигуры может характеризоваться по отношению к бо- лее чем одному референциальному объекту — в таком случае среди них различаются первичный и вторичный. Первичные референциаль- ные объекты могут быть заключены внутри вторичных, как, напри- мер, в предложении [Talmy 1983: 246]: John is ahead of Mary (‘Джон находится впереди Мэри’ — напри- мер, в очереди). Чтобы определить местонахождение Фигуры (Джона), следует знать не только расположение Фона (он же первичный референциальный объект) — Мэри, но и направление другого объекта, в некотором смысле включающего Мэри, а именно очереди. Роль вторичного референциального объекта часто выполняет Зем- ля, ср. [Там же]: The mosaic is on the east wall of the church (‘Мозаика расположена на восточной стене церкви’), — где первичный референциальный объект — восточная стена церк- ви — отсылает к одной из базовых ориентаций, присущих нашей пла- нете. Другое соотношение между первичным и вторичным референ- циальными объектами обнаруживается в предложениях типа [Ibid.: 250]: The bike is on the side of the church toward the cemetery (‘Велосипед стоит у церкви со стороны кладбища’), 240 гл а ва 6 The bike is on this side of the church (‘Велосипед стоит у этой стены церкви’), — где первичный референциальный объект (сторона церкви) находится вне вторичного. Последний в этом случае характеризуется выделенно- стью, сопоставимой с выделенностью Фигуры, ср. кладбище в первом примере и говорящего, подразумеваемого местоимением this . Наконец, при описании местоположения Фигуры может быть за- действован целый «референциальный комплекс» (reference complex), как в предложении [Talmy 1983: 251]: The bike is across the street, down the alley, and around the corner from the church, — представляющем, по сути, руководство по поиску велосипеда (перей- ти улицу, пройти по аллее и повернуть за церковь). типОлОгия глагОльнОгО движения То, как в языках отражены пространственные отношения, пред- ставляет большой интерес в типологическом плане. Известно, что языки существенно различаются в том, какие параметры, связанные с положением и перемещением в пространстве, они выражают и при помощи каких языковых единиц. На протяжении нескольких десятилетий Талми пристально изучает модели лексикализации движения в языках мира. Он ввел знаменитое деление на языки глагольного типа (verb-framed languages) и языки сателлитного типа (satellite-framed languages), основанное на том, как информация о способе и пути (траектории, маршруте) перемещения выражается в личном глаголе и «сателлите» — префиксе, предлоге, фразовой частице и нек. др. (см., напр. [Talmy 1985]). В языках перво- го типа (к которым автор относит романские и семитские) значение личного глагола связано с выражением пути, а способ передается «са- теллитами», ср. фр. entrer en courant. В языках второго типа (напри- мер германских и славянских), напротив, глагол преимущественно выражает способ, а сателлиты — путь, ср. to walk into, to climb up. Указанное разграничение послужило импульсом ко многим исследо- ваниям в области лингвистической типологии. В последние годы, однако, высказываются сомнения относитель- но строгости данной оппозиции: так, Д. Слобин предложил допол- тО П Ол О г и Ч е С Ка Я С е ма н т и Ка 241 нительно ввести понятие языков эквиполентного типа, в которых не наблюдается выраженной тенденции передавать информацию о пути или способе каким-либо одним из указанных способов [Slobin 2006], а исследования, представленные в сборнике [Goschler, Stefanowitsch 2013], свидетельствуют о том, что принадлежность отдельного языка или языковой группы к одной из двух категорий не составляет по- стоянную величину на протяжении его истории и вообще подвержена существенным вариациям. Сам же Талми в дальнейшем намерен об- ратиться к подробному рассмотрению прочих параметров перемеще- ния, которые не получили должного освещения в литературе, таких как Фигура, Фон и причина. Типологический анализ того, как глагольные «сателлиты» способ- ны обозначать ориентацию движения в различных языках, представ- лен в статье [Плунгян 1999]. Под ориентацией движения автор пони- мает локализацию частей пути — исходного пункта, конечного пункта и маршрута. Основной способ локализации в языках универсален, и состоит он в том, чтобы соотнести участок пространства с известным говорящему ориентиром. При этом ориентир мыслится как объект, ор- ганизующий вокруг себя некоторое пространство. Это пространство (или «окрестность») ориентира делится на ряд топологических зон (внешняя, внутренняя, передняя, верхняя и пр.), причем языки разли- чаются в том, какой набор зон является в них доступным. Ориентиры можно разделить на два класса — относительные и абсолютные. При относительной локализации ориентир задается не- посредственно в контексте и является переменной при соответствую- щем глаголе движения (ср. положить на стол, в стол, под стол, около стола и пр.). При абсолютной локализации все употребления ориен- тационного показателя предполагают один и тот же, заранее заданный ориентир. Автор различает четыре вида абсолютных ориентиров — предметные, гравитационные, антропоцентричные и дейктические. Удельный вес различных типов локализации является одним из ве- дущих параметров для построения классификации ориентационных систем в языках мира [Там же]. 242 гл а ва 6 «я зыК и прОстранствО » — ОднО из Ключевых направлений КОгнитивных исследОваний Ценность трудов Талми, посвященных языковой концептуализа- ции пространственных отношений, для когнитивной лингвистики в значительной мере определяется уже самим предметом исследования. Пространственные категории считаются онтогенетически первичны- ми, а следовательно, основополагающими для человеческого созна- ния, отсюда — особый интерес к ним со стороны когнитологов. Ср.: «Пространство лежит в основе концептуализации и, следовательно, в основе новой когнитивной парадигмы в лингвистике, которая стре- мится исследовать пространственный базис концептуализации в язы- ке и посредством языка» [Pütz 1996: xi]. Тема «Язык и пространство» становится все более популярной, о чем свидетельствует стремитель- ный рост числа соответствующих публикаций: из наиболее суще- ственных укажем на [Herskovits 1986; Vandeloise 1986; Pütz, Dirven 1996; Bloom et al. 1996; Логический анализ языка 1999; 2000; Levinson 2003; Tyler, Evans 2003; van der Zee, Slack 2003; Carlson, van der Zee 2005; Hickmann, Robert 2006; Thiering 2014]14. Тот факт, что пространственным категориям принадлежит цен- тральное место в когнитивных исследованиях, нашел отражение в на- стоящей книге — ср. ориентационные метафоры Дж. Лакоффа и М. Джонсона, кинестетические образные схемы, аспекты образности Р. Лангакера, исследования в области исторической семантики, анализ семантики предлогов и приставок с пространственными значениями. 14 В качестве дополнительного источника интереса к данной теме укажем на локализм — направление, провозглашающее пространственные отноше- ния единственно правильной основой для истолкования значений языковых конструкций. Современное оживление интереса к данному течению, возник- шему в Германии в первой половине XIX в., связано с выходом в свет книги [Anderson 1971]. Наиболее заметный вклад локализма в семантические ис- следования связан с интрепретацией видо-временных и падежных значений в индоевропейских языках (см., напр. [Miller 1972; 1985; Anderson 1973]). гл а ва 7 КОгнитивные ПОдхОды в леКСиЧеСКОй СемантиКе 1. м Од е л и р Ов а н и е п Ол и с е м и и В 80-х–90-х гг. XX в. благодаря когнитивной лингвистике вопросы лексической семантики неожиданно снова, после долгого перерыва, оказались на повестке дня в зарубежном языкознании. На протяжении многих десятилетий они упорно игнорировались западной лингвисти- кой, в которой доминировала сначала структуралистская, а позднее ге- неративистская исследовательская программа. Еще в 1980 г. американ- ский лингвист У. Вайнрайх искренне удивлялся тому, что в советском языкознании есть специальная дисциплина — лексикология, а также масштабу соответствующих исследований: в западно-европейской и американской лингвистике такой раздел отсутствовал [Weinreich 1980: 315]. Действительно, на Западе теоретические аспекты номинации, мотивированности, полисемии (в том числе механизмов семантиче- ской деривации) в тот период практически не обсуждались; лексиче- ская многозначность, впрочем, представляла извечную трудность для лексикографического описания, но с нею справлялись «специально обученные люди», и этим дело обычно и ограничивалось. Обращение когнитивистов к широкому комплексу проблем лекси- ческой семантики (семасиологии и ономасиологии, синхронической и диахронической) нельзя не приветствовать. Свершившийся на наших глазах поворот западной лингвистики «лицом» к лексической семан- тике, несомненно, отраден, однако практически полное отсутствие традиций исследования и научных школ не может не сказываться. В современных зарубежных статьях когнитивно-ориентированных лингвистов отечественный читатель может заметить недостаток опы- та и профессионализма. Впрочем, возможно, он будет хотя бы частич- 244 гл а ва 7 но вознагражден свежим, непривычным взглядом на хорошо знако- мый предмет. Когнитивные подходы в области диахронической семантики были рассмотрены нами выше, в главе 2.3. Настоящая глава посвящена во- просам синхронной лексической семантики: в первом разделе мы об- ратимся к семасиологическому аспекту (от слова к значению), в сле- дующем — к ономасиологическому (от значения к слову)1. традициОнные пОдхОды К пОлисемии Прежде чем обсуждать конкретные способы представления по- лисемии, которые предлагаются в когнитивной лингвистике, стоит обратиться к традиционным ее интерпретациям — ведь именно от них отталкиваются когнитивисты, демонстрируя достоинства своего метода. Как известно, в истории языкознания далеко не все лингви- сты признавали возможность наличия у слова нескольких значений. Можно выделить следующие три подхода к проблеме полисемии [Ва- сильев 1975]. А. А. Потебня (чье мнение впоследствии разделял Л. В. Щерба) утверждал, что каждое значение слова — это самостоятельное слово. Фактически такой подход означал снятие проблемы полисемии за счет ее объединения с омонимией2. Отказ от различения этих феноменов не вызвал широкой поддержки среди языковедов, так что взгляды По- тебни и Щербы не имели существенного влияния ни на их современ- ников, ни на последующие поколения исследователей. Две другие точки зрения, напротив, отчетливо прослеживаются в истории лингвистики и сохраняют свою актуальность по сей день. Несколько огрубляя положение вещей, можно сказать, что в зарубеж- ной лингвистике вплоть до недавнего времени заметно преобладал так называемый «инвариантный» подход к полисемии, отрицающий возможность наличия у слова нескольких значений, в то время как отечественные ученые, за редкими исключениями, признавали лекси- ческую многозначность фактом языка. 1 В диахронической семантике также встречается рассмотрение дан- ных не только в семасиологической, но и ономасиологической перспективе: см., напр. [Koch 2008], а также статьи, включенные в сборник [Blank, Koch 1999]. 2 Примечательно, что Лангакер поступает ровно противоположным об- разом: он снимает вопрос об омонимии, включая ее в полисемию (см. ниже). КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 245 Инвариантный подход исторически восходит к теории общих значений (XIX в.), согласно которой внутреннее содержание каждо- го слова можно представить через одно устойчивое, не зависящее от контекста значение, которое в речи модифицируется, выступая в виде того или иного частного значения. Позднее данная идея была подхвачена структуралистами, так как она оказалась созвучна общей оппозиции инварианта и реализующих его вариантов, выявленной на других уровнях, ср.: фонема — аллофоны, морфема — алломорфы. По аналогии с фонемой и морфемой, общее значение мыслилось как абстракция, как единица системы языка, реально (в речи) проявляю- щаяся только в своих вариантах. С самого своего возникновения теория общих значений вызывала возражения со стороны многих языковедов. Хотя опыт ее примене- ния к грамматическим значениям оказался, по-видимому, достаточно удачным, если судить по неослабевающему интересу к работе [Jakob- son 1936], лингвисты в основном настроены скептически по поводу возможностей ее применения в области лексической семантики. Со- отнесенность слова с различными реалиями и разными семантически- ми группами слов (ср. значения прямые, производные, переносные), неоднородность синтагматических возможностей слова в различных контекстах (ср. фразеологически, морфологически, синтаксически связанные значения) — все это делает сомнительным существование у слова общего значения (см., напр. [Шмелёв 1964: 83–85]). Абсолютное большинство отечественных лингвистов придержи- вается того мнения, что значения многозначного слова представляют собой единицы языковой системы, существующие независимо от кон- текста. Иными словами, они признают полисемию фактом языка, а не речи, полагая, что семантическое единство слова заключается «не в наличии у него некоего “общего значения”, как бы подчиняющего себе более частные <...> значения, а в определенной связи этих от- дельных самостоятельных значений друг с другом и их закрепленно- сти за одним и тем же знаком» [Там же: 83]. Позиция исследователя по отношению к полисемии определяет его взгляд на взаимосвязь между значением слова и контекстом, в котором оно употреблено. Если лингвист является сторонником тео- рии общих значений, он вынужден приписывать определяющую роль контексту, так как именно благодаря ему происходит конкретизация общего значения, его превращение в частный позиционный вариант. Если же полисемия «разрешена», то «работа» контекста сводится к отбору нужного в данный момент виртуального значения и его актуа- 246 гл а ва 7 лизации. При этом «специфические значения» оказываются не след- ствием актуализации (как при инвариантном подходе), а ее предпо- сылкой [Васильев 1975: 4]. В любом случае, речь идет об определенном балансе между зна- чением слова и контекстом. Для отечественной традиции характерно отдавать предпочтение значению слова как элементу языковой си- стемы. Что касается зарубежного языкознания, то в нем централь- ная роль обычно отводилась контексту, а наличие у слова нескольких значений воспринималось скорее как досадное недоразумение3. Од- нако развитие когнитивной лингвистики меняет на наших глазах этот сложившийся приоритет, ср.: «в семантической теории последних лет <...> произошло по крайней мере одно бесспорное позитивное изменение — полисемия стала восприниматься не как отклонение от нормы, а как одно из наиболее существенных свойств всех значимых единиц языка, как неизбежное следствие основных особенностей устройства и функционирования естественного языка» [Рахилина 2000: 265]. Эта значимая перемена обусловлена тем, что полисемию стали считать одним из основных средств концептуализации нового опыта, ср.: «человек понимает новое, неосвоенное через данное, освоенное и известное, моделирует новые объекты и ситуации с помощью уже имеющихся у него семантических структур, “подводя” под освоен- 3 Это расхождение во взглядах объясняется разницей в традициях. В то время как в нашей стране на протяжении многих десятилетий активно раз- вивались лексикология и лексическая семантика, обеспечивавшие теорети- ческий фундамент для составления словарей, на Западе соответствующие проблемы фактически не разрабатывались, а лексикографическая практика обычно была отделена от научных исследований. Западные лингвисты (не лексикографы!) впервые всерьез столкнулись с проблемой полисемии в связи с попытками создания автоматических моделей обработки языка. Они стали решать ее через описание сочетаемости слова — а не через формулировку его значений, т. е. переложив центр тяжести на контекст. В современных ра- ботах можно встретить характерный англоязычный термин coercion (‘при- нуждение’, ‘вынуждение’), посредством которого объясняется тот факт, что смысл одного и того же слова меняется в зависимости от его окружения. Как правило, речь идет о том, что содержательная интерпретация глагола или прилагательного зависит от природы сочетающегося с ним существительно- го: последнее «принуждает» приписывать глаголу / прилагательному тот или иной смысл, ср. ‘Fred began a book / began an essay; inished his drink / inished the kitchen; is a good boy / is a good pianist; / has red hair / eats red meat / drinks coffee / drank two coffees’. КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 247 ные модели новые элементы опыта» [Кустова 2004: 23]. Полисемия «выступает как механизм оптимизации хранения разных значений и доступа к ним — она позволяет хранить информацию о связанных, с точки зрения человека, явлениях в одной упаковке» [Кустова 2004: 23]. с пОсОбы Описания мнОгОзначнОсти Два описанных выше традиционных подхода к проблеме полисе- мии коррелируют с распространенными способами описания семан- тики многозначных слов — инвариантным и списочным. Недостатки обоих хорошо известны. Если первый абсолютизирует идею моно- семии каждой языковой единицы, вынуждая оперировать с абстракт- ными и лишенными объяснительной силы инвариантами, то второй (традиционно реализуемый в толковых и переводных словарях) на- вязывает искусственное разбиение целостной семантики слова на дискретные значения, оттенки и т. д. и их линейное упорядочение. Как справедливо отмечает Е. В. Рахилина, списочный подход, помимо прочего, вызывает вопросы когнитивного порядка, например: каким образом человек ориентируется в этом множестве? Далее: если ре- сурсы человеческой памяти так велики — почему все это разнообра- зие смыслов покрывается одной единицей, иными словами, почему словарь языка организован с помощью отношений полисемии, когда гораздо удобнее было бы для каждого смысла иметь свой способ вы- ражения [Рахилина 1998а: 297—298]? В качестве альтернативного способа описания многозначности, позволяющего преодолеть недостатки традиционных методов, когни- тивисты предлагают семантическую сеть4. Сетевые модели, с одной стороны, допускают наличие у слова более чем одного значения, с другой — не требуют их линейного выстраивания, давая возможность адекватно представить случаи радиальной и цепочечно-радиальной полисемии. Более того, предлагаемые когнитивистами сетевые кон- структы дают возможность эксплицитно отразить степень когни- тивной выделенности значений, их близость/удаленность от центра, 4 Заметим, что попытки моделировать семантическую структуру много- значных слов при помощи семантических сетей предпринимались уже доста- точно давно и независимо от когнитивных исследований языка (ср. знамени- тый проект WordNet); когнитивная лингвистика лишь переосмыслила старое понятие. 248 гл а ва 7 типы и силу связей между значениями и т. д. — и таким образом при- близиться к психологической реальности, что недостижимо в рамках инвариантного и списочного подходов. п ервые Опыты пОстрОения КОгнитивных мОделей пОлисемии Магистерские диссертации Клаудии Бругман (1981) и Сьюзан Линднер (1981) считаются пионерскими работами в области когни- тивного анализа семантики многозначных слов и ее соответствующе- го описания посредством сетевых моделей. Диссертация К. Бругман под названием «Story of Over» посвя- щена семантике английского слова over, которое может выступать в качестве наречия, предлога, приставки, частицы фразового глагола (пересказ данной работы содержится в [Lakoff 1987: 416–461])5. Про- анализировав разнообразные случаи употребления этого слова в раз- личных грамматических функциях, автор выделила у него около 100 значений6. Каждое из них она описала в терминах отношений между траектором и ориентиром и проиллюстрировала соответствующей схемой. Связи между значениями трактовались с точки зрения транс- формаций схем, а именно: изменений топологических характеристик траектора или ориентира либо метафорических проекций. Непосред- ственно связанные между собой схемы объединялись в более крупные блоки, чтобы в итоге соединиться в одну сетевую модель, наглядно демонстрирующую взаимосвязи между отдельными значениями сло- ва (рис. 26). 5 Развитие сюжета «истории об over» см. в статье под не менее идиома- тичным названием «Over again» [Dewell 1994]. Этим, впрочем, библиография по теме не исчерпывается, ср. [Tyler, Evans 2001; Brenda 2014]. 6 Термин значение следует понимать широко, поскольку зарубежным исследователям в целом не свойственно разграничивать понятия значения, оттенка и употребления. Авторы сетевых моделей обычно стремятся обойти стороной этот существенный, но слабо разработанный в зарубежной лингви- стике вопрос, употребляя словосочетание узлы сети. В связи с этим О. Н. Се- ливерстова отмечает, что в «исключительно детальной и по-своему блестя- щей» работе Бругман устанавливаются в основном денотативные типы, а не значения слова over [Селиверстова 2002: 19]. Факт наличия 100 значений у слова over «не является, по меньшей мере, очевидным» и для Л. М. Лещёвой [2014: 36]. КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 249 3.MX.P.RO 3.MX.RO 3.P.E.RO 3.RO 3.MX.P 3.MX 3.P.E 3 2 1 4 4. RFP 6 2. IDTR 1. X.NC 1. X.C 1. X.C.E 1. VX.NC 1. VX.C 1. VX.C.E 1. X.NC 1. V.C 1. V.NC.G 5 Рис. 26. Рис. 26. Сетевая Сетевая модель модель для для слова over [Lakoff слова over [Lakoff 1987: 1987: 436]. 436] Ɋɢɫ Схожим Схожим образом образом С. С. Линднер Линднер осуществила осуществила семантический семантический анализ анализ частиц частиц фразовых фразовых глаголов глаголов up и и out на на материале материале 1800 1800 контекстов. контекстов. ixvnznopvkƒtpsp}~†…pnkvzs‡s‹vo~„zkovzsxov}nxx…nkv Вскоре Вскоре последовали последовали и и другие другие работы, работы, посвященные посвященные семантике семантике пред- xknxi~pspinvk„kjklimnopino}kqov}sk{˜npvk}kps†…}s‹vo~пред ‚j~xnlkznjn}sxvx…ƒioƒ lj 0$ 250 гл а ва 7 логов и префиксов в разных языках, в частности, диссертации Б. Хо- кинса, К. Ванделуаза, Л. Янды7. Эти исследования, проводившиеся в первой половине 1980-х гг. «на ощупь», с опорой на совершенно новый для того времени понятий- ный аппарат, имели большое значение для когнитивной лингвистики, находившейся тогда на начальном этапе своего становления. Удиви- тельно удачным оказалось применение идеи взаимодействия траекто- ра с ориентиром именно для описания многозначных служебных слов и морфем с исходным пространственным значением8. Во-первых, эти исследования очевидным образом выявили недостатки традиционных подходов к полисемии — ведь для любого предлога или частицы на- личие десятка (а то и нескольких десятков) значений является нормой. Во-вторых, было показано, что степень нерегулярности и произволь- ности в области лексической семантики значительно преувеличива- лась предшествующими поколениями западных лингвистов [Lakoff 1987: 460]. В-третьих, обращение к значениям предлогов и приставок стимулировало интерес к тому, как в языке отражаются простран- ственные отношения, какие топологические свойства объектов ока- зываются для него релевантными. Тема «Язык и пространство» (см. гл. 6.2) стала выходить на передний план когнитивных исследований. с етевая мОдель п. н Орвига и д ж . л аКОффа Работа Питера Норвига и Джорджа Лакоффа [Norvig, Lakoff 1987] продолжила исследование лексической полисемии и способов ее опи- сания посредством семантических сетей. Авторы исходили из того, что значения многозначного слова не являются случайным набором смыслов: они взаимосвязаны, и наилучшим способом отражения этих связей является сетевая модель. В узлах модели помещаются значения слова, причем, согласно выдвинутому авторами «требованию мини- мальных вариантов», соседние узлы могут отличаться друг от друга только одним параметром. В работе приводится следующий пробный 7 Особо отметим диссертацию Янды, поскольку она посвящена семан- тике русских глагольных приставок за-, пере-, до- и от-; представление о ней можно составить по публикациям [Janda 1986; 1988]. Из отечественных исследований, выполненных по схожей методике, можно упомянуть анализ предлогов через и сквозь в [Рахилина 2000: 269–283]. 8 Эффективность применения такого подхода «за пределами простран- ственной метафоры» не столь очевидна [Зализняк 2013: 32]. КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 251 список этих параметров (иначе говоря — типов связей между значе- ниями): 1) трансформация образной схемы; 2) Метафора; 3) Метонимия; 4) Добавление фрейма; 5) Расщепление семантической роли; 6) Сдвиг профиля. Для апробации своих идей Норвиг и Лакофф выбрали высокоча- стотный английский глагол take с присущей ему разветвленной по- лисемией. Анализ употреблений данного глагола и формулировка его значений производились в терминах набора семантических ролей, включающего агенс, источник, получатель, пациенс (= объект), ин- струмент, начальную точку, конечную точку. При выделении значе- ний и построении сети (рис. 27) учитывалось не только обозначаемое глаголом событие, но и его условия, ограничения, результат, послед- ствия. Норвиг и Лакофф выделили у глагола take следующие значения9: take 1 = grab (‘схватить’): The baby took the toy from his mother; The baby took the toy from the table. take 2 = take Patient to Recipient (‘отнести/отвезти объект получа- телю’): The messenger took the book to Mary. Отличие от take 1 состоит в том, что агенс не совпадает с получа- телем: произошло расщепление семантической роли. take 3 = take Patient to Destination (‘отнести/отвезти объект в ко- нечную точку’): I took the book home; Take a cookie with you. Отличие от take 2 заключается в сдвиге профиля с получателя на ко- нечную точку. 9 Обращает на себя внимание очевидная фрагментарность выборки зна- чений и устойчивых сочетаний для рассматриваемого глагола. 252 гл а ва 7 take 4 = take action at Patient (‘совершить физический акт, направ- ленный на пациенса’): I took a punch at him. take 4 является результатом метафорической проекции от take 2. В тер- минах семантических ролей, имеют место следующие отображения: агенс → агенс; объект → быстрый насильственный акт; получатель → пациенс. take 5 = take action from Agent (‘подвергнуться физическому акту со стороны агенса’): I took a punch from him. Отличие от take 4 состоит в сдвиге профиля (от агенса к получателю), соответственно, получатель выражен подлежащим. take 6: take to the movies John took Mary to the restaurant. Отличие от take 3 состоит в том, что на место конечной точки подстав- ляется фрейм (похода в ресторан, в кино и т. д.). take 7: take a glance at take 7 связан с take 1 концептуальной метафорой PERCEIVING IS RE- CEIVING (ВОСПРИНИМАТЬ — ЭТО ПОЛУЧАТЬ). В терминах се- мантических ролей, имеют место следующие отображения: объект → перцепт (объект восприятия); агенс/получатель → наблюдатель; инструмент → орган чувств (глаза). КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 253 semantic role differentiation prole shift TAKE 1 TAKE 2 TAKE 3 metaphor metaphor frame addition TAKE 7 TAKE 4 TAKE 6 prole shift TAKE 5 Рис. 27. 27. Сетевая Рис.Ɋɢɫ Сетевая модель модель для для слова слова take [Norvig, [Norvig, Lakoff Lakoff 1987]. 1987] с етевая мОдель р л ангаКера р. Предлагаемая Лангакером концепция сетевой модели отражает "E@@<E963@@<9@>6 стремление автора преодолевать достаточно традиционные, проч- +2<624@@<:6H:E9J@F проч но установленные границы между группами языковых явлений. На этот•vjiminkvE2<6†spj‹msnvo~}o‚}iln„zkrij~o„kjtmsvnj~ раз речь идет о границе между полисемией и омонимией. Следуя xspkxnmxt‹vkmpt принципу когнитивной адекватности, он отказывается от дифферен-дифферен циации случаев лексической многозначности и омонимии, мотивируя E2<624E:@?2E(2E:6?ESok}nzivuri†imnopiqspvxs„zs} это jnxx…qxs„sinxosR тем, что четкой границы между ними все равно нет. Связь между значениями слова бывает разной степени близости, но даже если она "E@@<2AF?492E9:> очень слаба, практически неощутима, сам факт единого обозначения, E2<6~}j~nvo~zn†tjuvsvkƒƒnvsrkzimnopkq„zknpiikvE2<6 по мнению Лангакера, наталкивает носителей языка на мысль, что Švnzƒixsonƒsxvimnopizkjnqiƒn‹vƒnovkojn‚t‹Œinkvk данные значения как-то связаны и они стремятся выявить этот общий {zs‡nxi~ семантический признак10. .ВВтакой признак slnxooslnxo такой ситуации ситуации любое любое установление установление гра- границы былобы бы произвольным. k{˜npvo{…ovz…qxsoijuov}nxx…qspv ницы было произвольным. Поэтому Поэтому автор автор предлагает предлагает рассма рассматри- тривать„kjtmsvnjuo„sinxo омонимию вать омонимию как как крайнюю крайнюю точку точку на шкале на шкале семантической семантической свя связан- занности, ности, т. е.т. е. каккаквырожденный вырожденныйслучайслучайполисемии, полисемии, где где единственное E2<624E:@?7C@>86?ES„k‚}nzlxtvuo~ri†imnopkƒtspvtok отношение между смыслами состоит в общности их фонологической ovkzkx…slnxosR реализации [Langacker 1988b: 136—137]. "E@@<2AF?497C@>9:> Представление семантики многозначных слов у Лангакера опре опре- деляется общими положениями его когнитивной грамматики. Трак •vjiminkvE2<6okovkiv}o‚}iln„zkrij~kvslnxosp„k Трак- товка полисемии строится на идее о том, что в основе когнитивного jtmsvnj‹okkv}nvov}nxxk„kjtmsvnju}…zs‡nx„k‚jn‡sŒiƒ функционирования человека лежат его способности к категоризации E2<6E@E96>@G:6D 10 #@9?E@@<%2CJE@E96C6DE2FC2?E Нередко это становится основой для каламбуров, например: Хорошую вещь браком не назовут. 254 гл а ва 7 и схематизации; эти же факторы, по мнению автора, обеспечивают единство семантической структуры многозначного слова. Лангакер предлагает собственный вариант сетевой модели, пред- ставляющей собой «синтез теории прототипов и категоризации на основе схем» [Langacker 1991a: 266]. Автор рассматривает семантику многозначного слова как категорию, членами которой выступают от- дельные значения данного слова. Между значениями (узлами модели) допускаются два вида отношений, а именно: отношение схематизации (schematicity) и отношение расширения значения (extension). Первое из них имеет место между «схемой» и ее конкретной реализацией; в более привычной терминологии речь идет о родо-видовом отношении между значениями. Второе предполагает сдвиг от прототипа катего- рии («локального» или «глобального») к более периферийному чле- ну, возможный благодаря определенному сходству между ними; при этом допускается ослабление некоторых свойств исходного значения и появление новых. Отношение расширения значения охватывает, в частности, явления метафорического и метонимического переноса [Langacker 1988b: 134; Taylor 1995a: 16]. Подход Лангакера иллюстрируется сетевой моделью, посвященной английскому существительному ring (рис. 28). Отношением схемати- зации в ней связаны значение ‘circular entity’ (‘круглая сущность’) со значениями ‘circular mark’ (‘рисунок, помета в виде круга’) и ‘circular object’ (‘круглый предмет’), а последнее, в свою очередь, — со зна- чением ‘circular piece of jewelry’ (‘кольцо (ювелирное украшение)’). Отношения расширения значения имеют место, в частности, между значением ‘circular entity’ или ‘circular object’ и значением ‘arena’ (‘арена, ринг’): здесь подразумевается возможность отступления от требования круглой формы (как известно, боксерский ринг является прямоугольным). Другой пример этого типа отношений — связь меж- ду значением ‘circular entity’ и переносным значением ‘group of people operating together clandestinely’ (‘подпольная группа’). Наконец, рас- ширение значения можно усмотреть в отношении, связывающем зна- чения ‘circular object’ и ‘circular mark’. Хочется еще раз подчеркнуть, что специфика сетевой модели Лан- гакера определяется его стремлением отразить, кáк знание о семан- тике многозначного слова представлено в голове человека. Это обу- словливает и набор значений, характеризующих, по мнению автора, общепринятый диапазон употреблений данного слова, и кажущуюся (с логической точки зрения) избыточность связей, и допущение о том, что их прочность и близость может варьировать, и неравнопра- }k†ƒk‡xkovukvovt„jnxi~kvvzn{k}sxi~pztljkqrkzƒ…psp i†}novxk{kponzopiqzixl~}j~nvo~„z~ƒktlkjux…ƒ Žztlkq КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке „ziƒnz’vklkvi„skvxknxiq^o}~†uƒn‡‚t†xsmnxinƒS9?H9KB7H КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 255 вие узлов с точки зрения степени их закрепленности ( ;DJ?JORi„nznxkox…ƒ†xsmnxinƒS=HEKFE<F;EFB;EF;H7J?D=JE=;J>;H )и вие узлов с точки зрения степени их ).закрепленности 9B7D:;IJ?D;BORS„k‚„kjuxs~lzt„„sR ”spkxnzsoiznxin†xs когнитивной выделенности ( Наиболее выделенный (entrenchment) узел —и mnxi~ƒk‡xktoƒkvznvu}kvxknxiio}~†…}s‹Œnƒ†xsmnxi~ когнитивной выделенности (salience). Наиболее это прототип всей категории; в данном случае им является значение выделенный узел — S9?H9KB7HE8@;9JRiS9?H9KB7HC7HAR это прототип ‘circular object’всей категории; [Langacker в данном 1991a: 51]. случае им является значение ‘circular object’ [Langacker 1991a: 51]. Group of people operating Circular Arena together (clandestinely) entity Circular Circular Circular mark object piece of jewelry Рис. 28. Сетевая Рис. модельмодель 28. Сетевая для слова для слова[Langacker ring [Ibid.:1991a: 3] 3]. Ɋɢɫ Разные узлы в модели Лангакера характеризуются различной сте сте- пенью обобщенности, но автор затрудняется определить, •ok{nxxkovi onvn}kq ƒk‚nji ‘sxlspnzs k„zn‚nj~‹vo~ nlk как далеко «вверх» (до какого уровня p†xsxinkonƒsxvipnƒxklk†xsmxklk ovznƒjnxinƒkvzs†ivup­ обобщения) и «вниз» (до какого уровня конкретизации) простирается подобная сетевая модель в сознании ojk}s„zn‚ovs}jnxk}lkjk}nmnjk}nps –vkk{tojk}ji}snvixs{kz носителей языка, тем более что вся ее конфигурация, вероятно, раз †xsmnxiqkvzs‡s‹Œi„kƒxnxi‹s}vkzsk{Œn„zix~v…q‚is раз- личается у разных людей в зависимости от их опыта, фоновых знаний „s†kxt„kvzn{jnxiq‚sxxklkojk}sips‡tŒt‹o~ojklimnopkq и способности к категоризации. Это, впрочем, не мешает успешной vkmpi†znxi~i†{…vkmxkovuo}~†nqi‚k„tŒnxinkvkƒmvki коммуникации при условии, что достаточное число узлов «индивиду „zkmxkovui{ji†kovuƒk‡nv}szuizk}svuixnzs}xk„zs}int†jk} «индивиду- альных» моделей совпадают [Langacker 1988c: 52]. ovkmpi†znxi~ovn„nxii†spzn„jnxxkovi6?EC6?49>6?Eipkl Будучи противником противником инвариантного инвариантногоподходаподходак кполисемии, xivi}xkq}…‚njnxxkoviD2=:6?46 ”si{kjnn}…‚njnxx…qt†nj^ полисемии,ЛангаЛан- кер указывает на невозможность сведения всех значений ’vk„zkvkvi„}onqpsvnlkzii}‚sxxkƒojtmsniƒ~}j~nvo~†xsmn гакер указывает на невозможность сведения всех значений много- многознач ного словаслова к одному-единственному xinS9?H9KB7HE8@;9JR5'7D=79A;H 7 6 значного к одному-единственному узлу, узлу, будь то прототип будь или некая то прототип или s†x…nt†j…}ƒk‚nji‘sxlspnzsszspvnzi†t‹vo~zs†jimxkq «схема некая «схема высшего порядка» (superschema): с когнитивнойзрения высшего порядка» ( ): с когнитивной точки точки ovn„nxu‹k{k{Œnxxkovixks}vkz†svzt‚x~nvo~k„zn‚njivupsp это неправдоподобно. зрения Едва лиЕдва это неправдоподобно. можно ли выделить прототипическое можно выделить зна прототипиче- ‚sjnpkU}}nzZ‚kpspklktzk}x~k{k{Œnxi~iU}xi†Z‚kpspklk чение у всех без исключения лексических единиц; еще менеееще вероятно ское значение у всех без исключения лексических единиц; менее tzk}x~pkxpznvi†sii„zkovizsnvo~„k‚k{xs~onvn}s~ƒk‚nju} звучит предположение о том, чтооносители языка оперируют абстракт вероятно звучит предположение том, что носители языка оперируют ok†xsxiixkoivnjnq~†…psvnƒ{kjnnmvk}kk{Œnnnpkxriltzsi~ ной «суперсхемой», содержащей все значения абстрактной «суперсхемой», содержащей все слова значения kmn}i‚xkzs†jimsnvo~tzs†x…j‹‚nq}†s}ioiƒkovikvik„… в виде своих слова по в виде тенциальных модификаций. Кроме того, ни прототип, своих потенциальных модификаций. Кроме того, ни прототип, ни су- ни суперсхема vsrkxk}…†xsxiqio„kok{xkovippsvnlkzi†sii –vk}„zkmnƒ не позволяют персхема предвидеть, не позволяют какие именно предвидеть, какиезначения именно того или иного значения тогослова или xnƒnsnvto„nxkqpkƒƒtxipsii„zitojk}iimvk‚kovsvkmxkn (из всех иного теоретически слова (из всех возможных) теоретически получают возможных) закрепление miojkt†jk}Uix‚i}i‚tsjux…Zƒk‚njnqok}„s‚snv5'7D=79A;H получают в языке, ибо закрепле- конвенциональное употребление лексических ние в языке, ибо конвенциональное 96 употребление единиц нельзя точно лексических еди- предсказать, его можно ниц нельзя точно толькоего предсказать, выучить. можно Семантика только выучить.словаСемантика определя ется словавсей сетью значений определяется и отношений всей сетью значений между ними и в принципе и отношений между ними не сводима к какому и в принципе бы то никбыло не сводима одному какому бы тоузлу [Ibid.:одному ни было 52–53].узлу [Ibid.: 52–53]. 256 гл а ва 7 К ритиКа КОгнитивных мОделей пОлисемии Разнообразие предлагаемых в когнитивной лингвистике семанти- ческих сетей для представления полисемии может служить частным подтверждением разобщенности, разрозненности когнитивных ис- следований языка, отсутствия у них единой программы, методологии и терминологии. Редко встречаются и попытки провести параллели между содержательно близкими работами, сопоставить их, выявить неясные, сомнительные и противоречивые моменты. Приятным ис- ключением из этого правила являются работы [Sandra, Rice 1995; Rice 1996; Rice, Sandra, Vanrespaille 1999], посвященные критическому об- зору заявленных в литературе когнитивных моделей полисемии. Сравнивая различные модели, авторы отмечают существенные различия в том, что касается их общей конфигурации, природы узлов и характера связей между ними. Так, Лакоффа прежде всего интере- суют возможные отношения между узлами, но он не комментирует, что представляют собой сами узлы и как они выделяются. Лангакер пытается соотнести узлы своей модели с некими «закрепленными смыслами» (established senses), однако последние оказываются весь- ма неоднородными с точки зрения степени обобщенности: весьма абстрактные и общие «смыслы» соседствуют с узко-специальными. Лангакер различает всего два типа связей между узлами — вертикаль- ные (отношения схематизации) и горизонтальные (отношения расши- рения значения) — но, в отличие от Лакоффа, допускает, что в узел может входить более одной стрелки. Получается, что построение сетевой модели — дело субъективное, зависящее от индивидуальных способностей и предпочтений лингви- ста, причем эта субъективность редко признается. Вследствие этого читатель остается в недоумении, чтó призвана отразить соответству- ющая модель. Идет ли речь о логической или исторической организа- ции смысловых единиц, выражаемых данным словом, или имеется в виду «отпечаток» соответствующего участка понятийной системы в сознании носителя языка? Другими словами, это сущность языковая или психологическая11? [Rice 1996: 138]. 11 Заметим, что Лангакер в своих трудах достаточно ясно дает понять, что его главное стремление связано с отражением психологической реальности. В то же время анализ Норвига и Лакоффа, а также многочисленные сетевые модели, посвященные семантике предлогов, скорее оставляют впечатление подготовительной лексикографической работы. КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 257 Помимо этого глобального вопроса, остаются неясными многие аспекты архитектуры сети, в частности [Ibid.: 142–144]: 1) Территория. Какую «территорию» покрывает сеть и где ее грани- цы. Могут ли модели разных лексических единиц пересекаться12? 2) Внутреннее строение. Из каких типов элементов состоит сеть: узлы? связи? области? Можно ли их определить и как? 3) Соответствие. Чему соответствуют узлы и связи в сети: абстракт- ным смыслам или типовым употреблениям? Что есть «закреплен- ный смысл» в понимании Лангакера? 4) Число и плотность элементов. Из скольких элементов состоит сеть и какова их плотность? Могут ли различные участки сети разли- чаться по плотности? 5) Организация элементов в сети. Существует ли единый центр, во- круг которого группируются элементы, или таких центров может быть несколько? Могут ли элементы образовывать кластеры? Как определяется расстояние между узлами? 6) Эволюция сети. Если различное расстояние между элементами от- ражает степень их семантической близости, могут ли элементы с течением времени перемещаться друг относительно друга, сбли- жаться или, наоборот, расходиться? Как появляются новые узлы и связи? Могут ли они исчезать? Какие значения или употребления имеют преимущества с точки зрения усвоения? Какие более дру- гих подвержены выходу из употребления? 7) Природа центрального узла (который в том или ином виде под- разумевается в каждой сетевой модели). Является ли он схемой [Jackendoff 1990], неким «идеальным» значением [Herskovits 1988] или прототипом категории (как у Лангакера)? Каковы функции этого узла? Существуют ли модели с несколькими центральными узлами (к примеру, Лангакер упоминает о глобальном и локальном прототипах)? Своеобразный итог этим рассуждениям подводит вопрос о том, чем, собственно, являются разработанные сетевые модели полисе- мии: описанием (языковой или психологической) реальности или ее изобретением [Rice 1996: 143]? Отсутствие четких методологических принципов ставит под вопрос подобные построения и дискредитиру- ет саму идею когнитивного моделирования полисемии [Sandra 1998: 371]. 12 Наличие синонимии в языке как будто свидетельствует в пользу этого. 258 гл а ва 7 В качестве ответа на критику был выдвинут подход, получив- ший название «обоснованной полисемии» (The Principled Polysemy Approach) и направленный на преодоление указанных недостатков и обеспечение объективности моделирования [Tyler, Evans 2003]. По мнению авторов, он содержит четкие принципы, позволяющие до- стигнуть двух целей: 1) строго определить понятие значения и отде- лить его от контекстно-обусловленных употреблений и 2) выделить центральное или прототипическое значение в структуре радиальной категории. Хотя в качестве материала первоначально использовались английские предлоги (и в частности предлог over, у которого авторы выделили уже не 100, как это сделала К. Бругман, а всего 15 значе- ний), позднее делались попытки применить данный подход и к дру- гим лексическим единицам (краткий обзор см. в [Evans, Green 2006: 348–352]). Как бы то ни было, важно понимать, что все рассмотренные ис- следования объединяет то, что они не претендуют на ревизию тра- диционных способов лексикографического представления полисе- мии. Действительно, если посмотреть на проблему полисемии шире, по-видимому, имеет смысл разводить вопросы, «о том, как реально устроена многозначность (т. е. как ей пользуются говорящие при син- тезе и анализе речи <...>) и о том, как следует ее описывать в словаре» [Зализняк 2013: 38]. Иными словами, «словарное представление зна- чения многозначного слова не должно стремиться отразить то, в каком виде информация о многозначности хранится в сознании говорящего, и то, как он ею пользуется» [Там же]. Представляется вполне здравой мысль о том, что должно существовать по меньшей мере два способа описания лексической полисемии: 1) классическое словарное описа- ние в виде списка дискретных значений и 2) осмысление этого списка, представляющее собой гипотезу о том, как данная система значений хранится в сознании говорящего и им используется [Там же: 39–40]. Представленные выше модели — это шаги во втором направлении. Однако в последнее время когнитивная лингвистика пытается сказать новое слово и в лексикографии, ср. [Ostermann 2015]. Насколько это окажется востребованным, покажет будущее. КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 259 2. КО н ц е п туа л и з а ц и я и н Ом и н а ц и я с емасиОлОгия vs . ОнОмасиОлОгия Разделение этих двух аспектов семантики довольно четко сформу- лировал Ф. Дорнзайф, писавший, что семасиология (Bedeutungslehre) идет в направлении «от звучания к содержанию» и пытается ответить на вопрос: «Что значит данное слово, сочетание слов?», в то время как ономасиология (Bezeichnungslehre) движется «от содержания к выра- жению» и ставит вопрос иначе: «Какие существуют слова, сочетания слов для выражения определенного содержания?» (цит. по: [Нови- ков 1982: 80–81]). Впрочем, за несколько десятилетий до этого один из основоположников современной семантики М. М. Покровский уже включал в программу сравнительных исследований оба пункта: «1) какую семасиологическую судьбу имеет в различных языках сло- во, соответствующее такому-то понятию; 2) как выражается в различ- ных языках какое-то понятие» [Покровский 1959: 111]. В целом, в семантических исследованиях первое направление тра- диционно представлено гораздо шире, чем второе: по-видимому, ска- зывается то, что проще иметь в качестве отправной точки материаль- ную сущность, чем идеальную13. Тем не менее ономасиологические исследования отстояли свое право на существование, и этим они обя- заны прежде всего теории семантического поля. Активное изучение внутренней организации словарного состава и попытки ее описания «по сферам жизни, по содержаниям» [Вайсгербер 2004: 90] требовали перспективы «от понятия к слову». В 1927 г. Лео Вайсгербер даже на- писал статью под говорящим названием “Die Bedeutungslehre — ein Irrweg der Sprachwissenschaft?”, которая не только утверждала право ономасиологии на существование, но и подвергала сомнению обосно- ванность семасиологии: дескать, не ложным ли путем идет языкозна- ние? Заданный неогумбольдтианцами ономасиологический вектор под- хватили исследователи, занимающиеся изучением наивной картины мира, отраженной в том или ином языке, что в свою очередь дало мощный выход в области этнолингвистики, лингвокультурологии, межкультурной коммуникации. Современное развитие когнитивной 13 Идеографических словарей также гораздо меньше, чем толковых. 260 гл а ва 7 лингвистики (в отличие от генеративизма) в целом способствует заин- тересованному отношению к гипотезе лингвистической относитель- ности и, следовательно, ономасиологическим исследованиям14. Ког- нитивистов здесь привлекает не столько выявление межъязыковых соответствий и особенностей национального мировидения, сколько возможность анализировать, как те или иные признаки вещей (при- знаков, процессов и т. д.) обусловливают выбор способа номинации среди членов соответствующей лексико-семантической парадигмы. Характерная для когнитивной лингвистики установка на экспланатор- ность проявляется в такого рода работах, возможно, ярче, чем где бы то ни было. Д лина , ширина , а таКже высота , глубина и толщина Начнем с понятий длина и ширина, а именно с исследования того, как данные параметры приписываются сторонам трехмерных объ- ектов. В свое время представитель генеративной теории Манфред Бирвиш определил длину как максимальное, главное невертикаль- ное измерение предмета, а ширину как его вторичное невертикаль- ное измерение и предложил описывать значения данных слов в тер- минах семантических маркеров (±Maximum) и (±Second) [Bierwisch 1967]. При этом он считал само собой разумеющимся, что данные понятия носят объективный характер (не зависят от «человеческого фактора»), а значит, им можно дать универсально пригодное опреде- ление. Однако, как было показано в работе [Vandeloise 1988], подход Бирвиша «работает» не всегда. Есть много ситуаций, в которых вы- бор между английскими словами length (‘длина’) и width (‘ширина’) при номинации той или иной стороны предмета делается с учетом и других факторов — назначения предмета, направления его движе- ния, положения говорящего и пр. К разным видам объектов приме- нимы разные правила, диктующие, что следует считать их длиной, а что — шириной, и определения Бирвиша — не более чем одно из 14 Однако и в когнитивной лингвистике ономасиологическая перспектива представлена заметно слабее, чем семасиологическая [Grondelaers, Geeraerts 2003]. О сравнительных достоинствах и спорных вопросах обоих аспектов семантических исследований см. в книге [Geeraerts, Grondelaers, Bakema 1994]. КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 261 таких правил, хотя и достаточно мощное, способное одержать верх в условиях конкуренции с другим(-и). Показав недостаточность опре- делений Бирвиша, автор работы — Клод Ванделуаз — предложил взамен собственный набор правил и выявил «прагматические мости- ки» (pragmatic bridges) между ними, обеспечивающие внутреннюю целостность рассматриваемых понятий. В более широкой перспек- тиве, ценность данного исследования для когнитивной лингвистики связана с показом принципиальной невозможности объективного определения пространственных понятий — в отвлечении от того, как человек концептуализирует окружающий мир. Линейные измерения материальных объектов (длина, ширина, высота, глубина и толщина) анализируются также в исследова- нии Ю. Д. Апресяна, посвященном рассмотрению того, что он на- зывает отдельными лексикографическими типами [Апресян 2009: 161–175]. Отталкиваясь от словарных дефиниций, автор указывает на некоторые примеры, идущие с ними вразрез. Так, высота не обя- зательно представляет собой ‘протяженность по вертикали’ (ср. Пи- занскую башню), а длина не всегда является наибольшей стороной предмета (ср. небоскребы и прочие высотные объекты). В целом, «линейные параметры предметов, несмотря на их кажущуюся про- стоту, семантически сложнее, чем любые другие параметрические существительные, даже антропоцентрические. Ни в одном другом случае говорящие не учитывают столь большого комплекса свойств предмета речи, как при выборе определенного линейного параметра для характеристики физического объекта, действия или процесса» [Там же: 165]. Перечисляя эти свойства, Ю. Д. Апресян начинает с того, что раз- ные параметры определены на разных классах объектов, а именно: у одномерных объектов есть только длина; у двухмерных появляются высота и ширина, а глубина и толщина существуют лишь у трехмер- ных. Эти линейные параметры в целом упорядочены с точки зрения их относительной величины, и за редкими исключениями соответ- ствующие соотношения соблюдаются. Однако при их изменении в предельных точках могут происходить взаимопревращения линейных измерений (длина может стать шириной, высота — толщиной). При выборе между длиной и высотой важным фактором являет- ся наличие точки опоры на земле или другой поверхности. Это объ- ясняет, почему заводские трубы или трубы парохода характеризуют- ся высотой, а трубы водоснабжения — длиной. Примечательно, что 262 гл а ва 7 сброшенная из вертолета вниз веревочная лестница имеет длину, а стремянка — высоту. На выбор линейных измерений при описании размера предмета влияет также его структура (стабильность формы). Так, картины в жесткой раме характеризуются шириной и высотой, а рисунки на ли- сте бумаги — шириной и длиной. Ю. Д. Апресян отмечает также два существенных аспекта, опи- санные также Л. Талми (см. гл. 6.2). Во-первых, если у предмета есть «собственная анатомия» (в терминах Талми — «выделенная сторо- на»), то измерения сохраняются, даже если предмет находится в не- характерном положении. К примеру, у шкафа есть фасад, верх и низ, поэтому шкаф имеет высоту, даже если он лежит на полу, так что про него можно сказать В эту дверь он не пройдет по высоте. Во- вторых, в ряде случаев играет роль положение наблюдателя. Так, если смотреть снаружи на стоящий на земле огромный контейнер, его вер- тикальное измерение будет квалифицироваться как высота, а если за- глянуть в него сверху (с лестницы или из окна дома), то же измерение можно назвать и глубиной. с тоять , сиДеть , лежать , висеть Обратимся теперь к другой «серии» исследований — работам, по- священным так называемым «позиционным предикатам» (глаголам стоять, лежать, сидеть). В работе [Serra Borneto 1996] анализиру- ется употребление немецких глаголов liegen (‘лежать’) и stehen (‘сто- ять’) для обозначения положения неодушевленных предметов. Автор выделяет следующие два фактора, которые, по его мнению, влияют на выбор глагола: ● аналогия с позами человека, ср.: Paul steht neben die Tür (‘Пауль стоит около двери’) → Die Flasche stehen auf dem Tisch (‘Стаканы стоят на столе’), Paul liegt auf dem Bett (‘Пауль лежит на кровати’) → Die Zeitung liegt auf dem Tisch (‘Газета лежит на столе’); ● наличием выделенной части (примером может служить донышко у тарелки, миски и т. п.): если она имеется, используется глагол stehen, если нет — liegen, ср.: Die Teller stehen auf dem Tisch (‘Тарелки стоят на столе’), Die Steine liegen auf der Straße (‘Камни лежат на улице’). КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 263 В своих комментариях по поводу последнего фактора автор ссы- лается на данные психологии, согласно которым вертикальное изме- рение для человека является более важным, маркированным: ребенок раньше начинает различать стоящие, вытянутые вверх предметы, и в дальнейшем это измерение остается перцептивно выделенным. Для обозначения положения более абстрактных сущностей в не- мецком языке, по свидетельству автора, используется глагол liegen: Der Punkt liegt auf der Gerade (‘Точка лежит на прямой’); Frankfurt liegt am Main (букв. ‘Франкфурт лежит на Майне’). В работе отмечается, что если какой-то контекст допускает употре- бление обоих глаголов, то говорящий в своем выборе руководствуется соображениями, связанными с характеристиками Фигуры и Фона: ste- hen более подчеркивает Фигуру, а liegen выделяет Фон. В исследовании [Кравченко 1998] рассматриваются особенности употребления русских глаголов сидеть, стоять и лежать примени- тельно к положению конкретных объектов. Автор делает ряд интерес- ных наблюдений над фактами языка: например, что крупные живот- ные и птицы с длинными ногами, подобно человеку, могут стоять, сидеть и лежать, в то время как в отношении мелких животных, птиц и насекомых глагол стоять не употребляется. Н. Н. Кравченко объясняет это тем, что в силу их небольшого размера, невозможно различить, согнуты у них ноги или распрямлены, и потому эти жи- вотные, согласно языковой картине мира, могут только сидеть или лежать. В отношении неодушевленных предметов автор отмечает, что гео- метрические свойства здесь оказываются не столь существенны, а главную роль играет функциональный признак. Нередко про один и тот же предмет можно сказать, что он стоит и что он лежит — в за- висимости от того, находится ли он в рабочем состоянии (в данный момент или вообще), ср.: Вот здесь у меня лежит одно устройство vs. Вот здесь у меня стоит одно устройство. В статье [Рахилина 1998б] эта идея получает дальнейшее разви- тие и подкрепление. Более того, она распространяется на объяснение сочетаемости глаголов стоять и лежать с абстрактными существи- тельными, ср: 264 гл а ва 7 Пыль лежит на столе vs. Пыль стоит в воздухе (как бы «работа- ет» — «пылит»). По той же причине, по мнению автора, стоят дым, пар, чад, мо- роз, тишина, крик, проблема, точка, подпись и др. У глагола сидеть также есть употребления, не мотивированные сидячей позой человека, ср.: Целый месяц сижу дома: ни в театр, ни на концерт; На работу она не ходит: сидит с ребенком; Два дня сидим без хлеба; Сидеть на диете. Пытаясь объяснить, почему в подобных контекстах используется именно глагол сидеть, Е. В. Рахилина выдвигает предположение, что у него, также как и у глаголов стоять и лежать, есть некий опреде- ляющий смысловой компонент. Если для стоять и лежать такими компонентами являются соответственно ‘функциональность’ и ‘пол- ная нефункциональность’, то для глагола сидеть это — ‘фиксирован- ность где-то, в рамках определенного пространства или ситуации’. Данная формулировка объясняет также, почему гвоздь сидит в стене, пробка — в бутылке, репка — в земле, топор — на топорище. В за- ключение автор останавливается на некоторых «странностях» в упо- треблении глагола висеть, которым тоже находит когнитивное объ- яснение. Необычный подход к анализу семантики русских позиционных предикатов стоять, сидеть, лежать и висеть в их исходных значени- ях предложен в книге А. Д. Кошелева «Когнитивный анализ общече- ловеческих концептов» (2015)15. Автор применяет к ним свой единый формат описания лексических значений, включающий перечисление как визуальных, так и каузальных характеристик. В данном случае ви- зуальные признаки отражают внешний вид положения тела, а каузаль- ные связаны с силовой схемой его расположения в пространстве. При этом именно последние, по его мнению, «отвечают» за уместность (или неуместность) применения того или иного глагола к обозначе- нию конкретной ситуации. 15 Подробнее о теории А. Д. Кошелева см. в гл. 9. Х сидит (основное значение) Прототип ← Ядро 2.4. КО гСопоставление н и т и в н ы е П Од хОднеподвижных ы в л е КС и Ч е С КО й положений С е ма н т и Ке человека 265 К в пространстве. Как мы убедились глаголы лежать, сидеть, сто О г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке ятьОсновными и висеть задают для X-а а) тип опоры дифференцирующими и б) степень каузальными устойчиво признаками для стиОсновными данных глаголовдифференцирующими его положения являются опоре.икаузальными тип опоры при данной признакамиполо- степень устойчивости для данных глаголов жения Сведем тела, ср.эти являются рис.результаты 29: тип опоры и степень устойчивости поло в таблицу описания классов референ жения тела, ср. рис. тов этих глаголов. Функциональная (каузальная) Глагол характеристика неподвижного неподвижного положения X-а в пространстве положения X-а в пространстве Степень устойчивости Тип опоры X-а X-а Х лежит полностью устойчив нижняя Х сидит полуустойчив нижняя Х стоит неустойчив нижняя Х висит неустойчив верхняя Пример. Рис. Рассмотрим Рис. 29. 29. Сопоставление ситуацию Сопоставление неподвижных восхождения неподвижных положений альпиниста по положений крутому (но человека человека в пространстве [Кошелев 2015: 76] когда он за не отвесному) в склону пространстве скалы [Кошелев в момент, 2015: 76]. фиксировал свое (шаткое) положение: прижался к скале, опираясь На На многочисленных руками примерах и ногами о ее выступы. многочисленных примерах В автор анализирует, зависимости автор каким каким образом от интерпретации анализирует, образом эти эти характеристики наблюдателем характеристики диктуют выбор его положения диктуют выбор тогоили возможна того или иногоиз любая иного глагола. Рассмо трех референ глагола. Рассмот- трим, ций: к а) примеру, Альпинист пассажира, стоит который (основная стоит опора в автобусе, ногами; рим, к примеру, пассажира, который стоит в автобусе, опираясь но- опираясь положение ногами гами о пол, неустойчивое), о пол, аб)затем, а затем, в момент Альпинист в момент лежит резкого резкого торможения, (основная торможения, опора повисает, повисает,всем те пере- перенеся почти лом прижимаясь неся всю почти всю опору опору к скале; на руки. положение на руки. Внешне Внешне его его устойчивое) положение положениеимогло могло в) Альпинист остаться остаться прежним, прежним, но поскольку но изменилась поскольку изменилась опорная схема, опорная вместосхема, Пассажирвме сто Пассажир стоит Пассажир стоит следует сказать Пассажир висит [Кошелев 2015: 70–71]. же: следует сказать висит [Там 70–71]. Опорная схема (как и каузальные признаки вообще) является ре- Опорная зультатом схема (как и каузальные интерпретации визуальных признаки признаков.вообще) Поэтому является ре некоторые зультатом интерпретации визуальных признаков. Поэтому ситуации можно обозначить альтернативно, употребляя разные по- некоторые ситуации можно зиционные обозначить предикаты, альтернативно, в зависимости от того,употребляя как мы ее разные понимаем.по зиционные предикаты, в зависимости от того, как Представим себе альпиниста, который совершает восхождение по мы ее понимаем. Представим крутому себеи альпиниста, склону в данный моменткоторый совершает свое зафиксировал восхождение положение: по крутому склону и в данный момент зафиксировал прижался к скале, опираясь руками и ногами о ее выступы. Обозна-свое положение: прижался чить к скале, опираясь эту ситуацию можно тремя руками и ногами способами, о ее выступы.с Обозна в соответствии тем, ка- чить эту ситуацию можно тремя способами, в соответствии кие значения мы приписываем вышеупомянутым дифференциальным с тем, ка кие значенияАльпинист признакам: мы приписываем стоит вышеупомянутым (основная опора — дифференциальным ноги, положение признакам: Альпинист стоит неустойчивое), Альпинист лежит (основная опораноги, (основная опора — положение — всем телом неустойчивое), Альпинист лежит (основная опора прижимаясь к скале, положение устойчивое) или Альпинист висит — всем телом прижимаясь к скале, положение устойчивое) или Альпинист висит 266 гл а ва 7 (основная опора — руками, остальная часть тела скользит вниз, по- ложение неустойчивое) [Кошелев 2015: 76–77]. Несомненный интерес представляют сопоставительные иссле- дования в этой области. Так, в коллективной монографии [Newman 2002] исследуются как основные значения позиционных предикатов, связанные с обозначением позы человека, так и производные, в том числе переносные и грамматикализованные. При описании основ- ных значений предлагается учитывать следующие четыре параметра: пространственно-временную характеристику, силовую динамику (сенсомоторный контроль, требуемый для сохранения позы), актив- ную зону (в смысле [Langacker 1991a]) и социокультурную сферу (возможности физических и социальных действий, предоставляемые той или иной позой) [Ibid.: 1–3]. Отмечается, что языки различаются как тем, какие позы в них выражаются специализированными морфе- мами, так и расширительным потенциалом основных значений, т. е. возможностью использования тех или иных позиционных предика- тов для характеристики позы животных и положения неодушевлен- ных предметов. Тема позиционных предикатов в межъязыковом аспекте обсужда- ется и на страницах специального выпуска журнала Linguistics (2007. Vol. 45. № 5–6), правда, в более широком ракурсе. Речь идет о глаголах, употребляемых в так называемой «базовой локативной конструкции», которая используется при ответе на вопрос «где?». Общая задача со- ответствующего проекта состояла в эмпирической проверке гипотезы о существовании четырех типов языков — в соответствии с числом и характером локативных глаголов, способных употребляться в данной конструкции (подробнее см. [Ameka, Levinson 2007: 852]). Публика- ции основаны на данных полевых исследований, проводившихся в со- ответствии со специально разработанной анкетой. Авторы вступительной статьи утверждают, что различия в этой сфере носят весьма тонкий характер, так что расхождения могут встре- чаться даже между генетически, типологически и ареально близкими языками [Ibid.: 864]. По их мнению, включенные в данный выпуск исследования опровергают ранее высказывавшуюся мысль (см., напр. [Landau, Jackendoff 1993; Talmy 2000]) о том, что разница в именах предметов связана с различиями в их геометрических свойствах, в то время как дифференциация при выборе локативного выражения обу- словлена выбором пространственной схемы, но не формой предмета. Действительно, целый ряд представленных в сборнике работ свиде- тельствует о том, что во многих языках выбор глагола в базовой ло- КО г н и т и в н ы е П Од хОд ы в л е КС и Ч е С КО й С е ма н т и Ке 267 кативной конструкции предполагает учет геометрической специфики Фигуры, Фона и/или пространственных отношений между ними. д ругие исследОвания в Области семантичесКОй типОлОгии Сравнительные ономасиологические исследования, проводимые на материале неродственных, разноструктурных и неконтактных языков, способствуют становлению новой области языкознания — семантиче- ской типологии. Это направление активно развивается усилиями со- трудников Института психолингвистики Общества Макса Планка. Из конкретных проектов отметим работы, посвященные изучению и со- поставлению наименований частей человеческого тела в языках мира, ср. [Enield, Majid, van Staden 2006]. Этот материал, с точки зрения исследователей, представляет собой идеальный предмет для межъя- зыковых сопоставлений, как с точки зрения лексической семантики, так и когнитивной лингвистики. Помимо самостоятельной ценности, результаты анализа имеют значение для изучения того, как в том или ином языке концептуализируются пространственные отношения: ведь нередко за основу берутся названия некоторых частей тела. Итоги исследований в общем оказались вполне предсказуемыми: они говорят о наличии как универсальных принципов номинации, так и особенных, присущих отдельным языкам черт. Из неожиданного от- метим сделанный на основе эмпирических данных вывод о том, что концепт тела, похоже, лексикализован не во всех языках [Ibid.: 143]. Если это так, под ударом оказывается идея А. Вежбицкой о том, что слово тело представляет собой семантический примитив. Другие проекты этой исследовательской группы охватывают усво- ение детьми слов, обозначающих действия разрезания и разламыва- ния, в различных языках. Стимульным материалом служат видеокли- пы, которые варьируются по ряду параметров (тип агенса, объекта, инструмента и т. д.) [Majid et al. 2007]. Исследования направлены на выявление общего и особенного в стратегиях категоризации. Схожую цель преследует сборник статей [Kopecka, Narasimhan 2012], анализирующих то, как в разных языках концептуализируются универсальные действия помещения предмета куда-либо и его удале- ния откуда-либо. Представленные работы свидетельствуют о значи- тельной вариативности в используемых лексических и грамматиче- ских средствах. гл а ва 8 грамматиКа КОнСтрУКций * Грамматика конструкций1 вообще-то представляет собой само- стоятельное направление лингвистических исследований, строго говоря, не являющееся «частью» когнитивной лингвистики. То, что грамматику конструкций иногда причисляют к когнитивной лингви- стике — а так поступают, к примеру, авторы учебника [Croft, Cruse 2004], — обусловлено, по-видимому, близостью теоретических пред- посылок обоих направлений. Тесная связь между ними проявляется и на практике: при описании и объяснении фактов языка грамматика конструкций нередко использует понятийный аппарат когнитивной лингвистики — концептуальную метафору и метонимию, прототипы, схемы образов, ментальные пространства, бленды. Более того, когни- тивную грамматику Р. Лангакера можно рассматривать как один из вариантов грамматики конструкций [Ibid.: 278–283]. Название рассматриваемого направления может создать ошибоч- ное представление о том, что речь идет о синтаксической теории или модели. Однако это не так: слова грамматика и конструкция упо- треблены здесь не в расхожем, общепринятом смысле. Так, под грам- матикой понимается не один из разделов языкознания, а, в соответ- ствии с античной традицией, ‘теория языка’ (ср. также генеративная грамматика Н. Хомского, когнитивная грамматика Р. Лангакера). Что касается термина конструкция, каким бы размытым ни было его значение в современной лингвистике, в данном случае он получает совершенно оригинальную трактовку. Адель Гольдберг дает следую- * Данная глава представляет собой переработанную версию статьи [Скреб- цова 2010]. 1 Сокращенное обозначение грамматики конструкций в английском язы- ке- CxG, конструкции — Cxn. 270 гл а ва 8 щее формализованное определение: «C является конструкцией тогда и только тогда, когда C представляет собой пару “форма — значение” <Fi, Si> такую, что существуют некий аспект Fi или некий аспект Si, не выводимый из составных частей C или из других ранее установлен- ных конструкций» [Goldberg 1995: 4]. Таким образом, конструкция — это двусторонний знак, и под это понятие подпадают единицы трех уровней языка — морфологическо- го, лексического, синтаксического (причем морфологический, по по- нятным причинам, интереса не представляет). Беглого взгляда на ли- тературу, посвященную грамматике конструкций, достаточно, чтобы осознать, сколь широк и разнообразен круг соответствующих языко- вых феноменов. Тому свидетельством могут служить не только много- численные исследования, выполненные на материале английского язы- ка, но и коллективная монография [Лингвистика конструкций 2010], а также специальный выпуск периодического издания Acta Linguistics Petropolitana (Т. X. Ч. 2), озаглавленный «Русский язык: грамматика конструкций и лексико-семантические подходы» и отражающий мате- риалы соответствующих конференций, регулярно проводимых Инсти- тутом лингвистических исследований РАН. Для отечественных авто- ров грамматика конструкций представляет прежде всего практический интерес, как инструмент анализа фактов русского языка. Перечислим некоторые примеры конструкций (по материалам вы- шеупомянутых публикаций), ср.2: было (типа я было подумал); ква- зиимперативы (хоть убей); сколь — столь и столь — сколь; была не была; поди знай; отбросить копыта; гулять так гулять; глагол + но + наречие; не успел..., как V; только и делает / знает / умеет, что; кроме как; V+O + с собой; вечно / опять кто-то с чем-то; тушат- тушат — не потушат; беда с кем / чем; (то), что называется; то взлет, то посадка; доклад значит доклад. Схематичность конструкции варьирует в широком диапазоне от «голых» структурных схем наподобие дитранзитивной конструкции S V IO DO3 (соответствующей английским предложениям John gave Mary a book, Pat faxed Bill the letter и т. п.) до конкретных языковых выражений — отдельных слов, связанных словосочетаний, идиом, 2 Примеры приводятся в том виде, как они заявлены в названиях работ: в одних случаях это конкретное языковое выражение, в других — модель, в третьих (доклад значит доклад, гулять так гулять) указание конкретного выражения фактически означает отсылку к общей модели. 3 Subject — Verb — Indirect Object — Direct Object гр а м мат и Ка КО н С т рУ К ц и й 271 дискурсивных маркеров и пр. Чаще всего конструкции оказываются частично «заполненными», и это неслучайно: слова, коллокаты и фра- зеологизмы традиционно заносятся в словарь языка, а абстрактные синтаксические модели — в грамматику. Те же обороты, одна часть которых является постоянной (фиксированной), а другая — перемен- ной (допускающей ряд подстановок), при таком разделении обычно не учитываются, т. е. не охватываются ни лексиконом, ни синтакси- сом. Вот эту нишу в описании языка и заполняет грамматика кон- струкций. Вернемся к работе Гольдберг, чтобы определить, чтó обычно по- нимается под формой конструкции и ее значением. В качестве формы, пишет автор, выступает комплекс синтаксических, морфологических и просодических признаков. Значение понимается широко и включает в себя семантику, прагматику и дискурсивные характеристики. Гольд- берг особо подчеркивает тот факт, что, в отличие от традиционных подходов, грамматика конструкций не ограничивается рассмотрением «ядерных», центральных случаев, вынося за скобки низкочастотные феномены и исключения из правил. Напротив, она выражает стремле- ние описывать все структуры, составляющие язык, а не только основ- ные, центральные [Goldberg 1995: 6]. Конструкции существуют не отдельно друг от друга, а связаны между собой различными отношениями, прежде всего — таксономи- ческими и меронимическими. Язык мыслится как сеть конструкций разной степени сложности, в каждой из которых форма и значение свя- заны друг с другом конвенциональным и некомпозициональным об- разом. Сказанное можно проиллюстрировать на примере статьи [Van Bogaert 2011], выполненной на корпусном материале и посвященной английским глаголам умственной деятельности с сентенциальным ак- тантом (complement-taking mental predicate, сокращенно CTMP), таким как guess, imagine, think, believe, suppose, realize, expect и др. На рис. 30 наглядно продемонстрирована иерархия соответствую- щих конструкций, где каждое из сочетаний местоимения первого лица с ментальным предикатом (I guess, I think, I reckon, I expect и т. д.) представляет собой конструкцию, поскольку имеет ряд реализаций, не поддающихся «вычислению по правилу» (для I believe — это I do believe, I believe, I would believe, для I guess — I’m guessing, I guess, I’d guess, для I suppose — I’d suppose, I suppose, I should suppose и т. д.). Это конструкции «среднего» уровня таксономии. Однако каждый из перечисленных вариантов также можно рассматривать в качестве конструкции — на этот раз речь идет о конструкциях «микроуровня». 272 гл а ва 8 Рис. 30. Таксономическая иерархия CTMP-Cxn [Van Bogaert 2011: 320] гр а м мат и Ка КО н С т рУ К ц и й 273 С другой стороны, существует и «макроуровень», где сочетания типа I guess, I think, I reckon, I expect оказываются частными реализациями более общей конструкции CTMP-Cxn, причем ее центральным случа- ем следует признать I think, имеющий наибольшее число различных вариантов (I was thinking, I’m thinking, I thought и т. д.) и служащий основой для расширения и закрепления конструкций с другими гла- голами. Наконец, на еще более высоком уровне обобщения CTMP-Cxn представляет собой один из вариантов конструкции с сентенциаль- ным актантом (that-Complementation-Cxn) — наряду с фактивной конструкцией (представленной вариантами I regret, I’m afraid и пр.), полуфактивной (типа I know), неассертивной (ср. It is likely, I doubt) и некоторыми другими (рис. 31). Рис. 31. Таксономическая иерархия that-Complementation-Cxn [Van Bogaert 2011: 321] Как и в случае с когнитивной лингвистикой, отличительные особен- ности грамматики конструкций объясняются историей ее возникнове- ния. Грамматика конструкций зародилась в США в конце 1980-х гг., когда в западной лингвистике уверенно доминировала генеративная 274 гл а ва 8 парадигма. На протяжении десятилетий язык было принято описывать в виде абстрактных синтаксических структур и правил, а все то, что в них «не помещается» или от них отклоняется, «списывать» на семан- тику отдельных слов и включать в лексикон. Представление о языке, состоящем из регулярной и систематической грамматики и словаря, охватывающего всю языковую идиосинкразию, закреплено автори- тетом основоположника американского структурализма Л. Блумфил- да, который рассматривал лексикон как список нерегулярных форм и считал его приложением к грамматике [Блумфилд 1968: 303]. Эта концепция лежит в основе всех порождающих моделей обработки естественного языка. Однако практика автоматической обработки языка вскрыла глу- бинные недостатки генеративного подхода, которые в принципе не могли быть исправлены, так как обусловливались его теоретическим фундаментом, а именно: оторванностью синтаксиса от семантики, модулярностью, алгоритмическим описанием языка через единицы и правила их сочетания друг с другом, композициональным подходом в области семантики. Обнаружилось, что возможности таких моде- лей весьма ограниченны: они способны адекватно «работать» толь- ко с узким классом предложений, которые построены в соответствии с высокочастотными абстрактными синтаксическими шаблонами, включенными в грамматический компонент модели. Предложения, содержащие более редкие, частично лексикализованные структуры, семантика которых не выводится непосредственно из значений их компонентов, не охватываются их действием. В итоге из лингвисти- ческого описания был исключен широкий и разнообразный круг язы- ковых явлений. В этом смысле грамматику конструкций можно рас- сматривать как реакцию на неудачи генеративизма. С другой стороны, грамматика конструкций получила мощный позитивный заряд от когнитивной лингвистики, которая в 80-е гг. XX в. переживала период активного роста. Ее влияние на становле- ние грамматики конструкций очевидно уже из того факта, что пио- нерской работой в рассматриваемой области считается исследование Дж. Лакоффа, посвященное английским предложениям There is... и составляющее часть знаменитой книги «Женщины, огонь и опас- ные вещи» [Lakoff 1987] (см. гл. 3). Оно выполнено вполне в духе бо- лее поздних работ в рамках грамматики конструкций: автор выделяет различные употребления данного оборота, анализирует существую- щие между ними связи, объединяет соответствующие примеры в две группы — дейктические и экзистенциальные конструкции. Лакофф гр а м мат и Ка КО н С т рУ К ц и й 275 даже формулирует определение конструкции [Lakoff 1987: 467], ко- торое позднее послужило прототипом приведенной выше дефиниции А. Гольдберг. Практически одновременно с книгой Лакоффа была опубликова- на статья [Fillmore, Kay, O’Connor 1988], также ставшая образцом для последующих исследований в области грамматики конструк- ций. Авторы обратились к рассмотрению английских предложений с союзом let alone (наподобие He doesn’t like shrimp, let alone squid), которые они предлагают рассматривать в качестве формальных, или лексически открытых, идиом4. Авторы подчеркивают противоречи- вый статус таких идиом. С одной стороны, их значение невозможно вывести из синтаксической структуры и лексического наполнения, а потому их следовало бы помещать в словарь языка. Но словарь традиционно содержит лексически заполненные структуры, а фор- мальные идиомы этому требованию не удовлетворяют. С другой стороны, формальные идиомы явно не входят в число основных синтаксических моделей языка и, следовательно, не охватываются и грамматикой. В итоге их «списывают» в периферийные и нерегуляр- ные феномены и стараются обойти стороной при описании языка. Однако Филлмор, Кей и О'Коннор демонстрируют, что формальным идиомам присуща внутренняя организация и продуктивность. В ка- честве альтернативы традиционному лингвистическому описанию они предлагают грамматику конструкций, в которой носителями се- мантической информации могут быть не только слова, но и бóльшие по объему структуры. В литературе можно обнаружить и более ранние примеры линг- вистических исследований, по духу близкие грамматике конструк- ций. В частности можно упомянуть ряд статей Анны Вежбицкой, имеющих вполне характерные названия, ср.: «Why can you have a drink when you can’t *have an eat?» [Wierzbicka 1982] и «Boys will be boys» [Wierzbicka 1987]. В первой из них автор ставит своей целью показать, что набор выражений английского языка, построенных по 4 Термин принадлежит авторам статьи. Другие примеры таких идиом включают: He may be a professor, but he’s an idiot; Him be a doctor?; What do you say we stop here?; One more and I’ll leave; No writing on the walls! и др. [Fillmore, Kay, O’Connor 1988: 510–511]. Р. Джекендофф для обозначения схо- жих явлений пользуется термином конструктивная идиома (constructional idiom), определяя ее как синтаксическую конфигурацию, структура которой несет в себе семантическое содержание, дополняющее значение составляю- щих ее лексических единиц [Jackendoff 1997: 553]. 276 гл а ва 8 модели «have a V», не является произвольным и немотивированным. Детальный лингвистический анализ позволяет выделить как семан- тический инвариант данной конструкции, так и тонкие смысловые от- тенки, характеризующие специфику употребления в ней различных глаголов. Используя свой оригинальный семантический метаязык, Вежбицкая дает толкования прототипическим случаям употребления модели «have a V». Сравнение значения данной конструкции со зна- чением соответствующего глагола (например, have a drink vs. drink), а также со схожей моделью «take a V» позволяет четко определить семантические правила, лежащие в основе ее употребления. Другая статья Вежбицкой посвящена таким тавтологическим выра- жениям в английском языке, как War is war; The law is the law; Kids are kids; A party is a party и др. Автор анализирует семантические правила и запреты, обусловливающие использование того или иного варианта (существительное в единственном или множественном числе, с артик- лем или без, глагол в форме настоящего или будущего времени) и вы- являет связи между ними, так что множество подобных выражений предстает в виде единого семейства конструкций. Характерные для обеих статей Вежбицкой стремление к системному описанию языко- вых фактов, тонкий семантический анализ, скрупулезное внимание к условиям употребления — все это также является отличительными особенностями работ, выполненных в рамках грамматики конструк- ций. Но главное, что сближает данные работы Вежбицкой с этим на- правлением, — это сам объект исследования, в качестве которого вы- ступает не конкретное слово (как в некоторых других ее статьях) и не абстрактная синтаксическая схема, а частично лексикализованная модель, т. е. как раз то, что обычно и понимается под конструкцией. Задолго до возникновения грамматики конструкций лингвисты об- ращали внимание на то, что определенные аспекты значения слова могут быть связаны с его синтаксическим окружением. Для глагола это — его актантная рамка. Еще в своей знаменитой статье «The case for case» (1968) Ч. Филлмор отмечал, что английские предложения Bees are swarming in the garden и The garden is swarming with bees неэк- вивалентны, так как только из второго утверждения следует, что весь сад полон пчел, в то время как первое может означать, что пчелы лета- ют в какой-то одной его части [Филлмор 1981]. При этом как глубин- ная структура обоих предложений, так и ее лексическое наполнение одинаковы, а потому с позиций генеративной грамматики невозможно объяснить, за счет чего возникает разница в значении этих двух пред- ложений. Другой не менее известный пример — диатезы английских гр а м мат и Ка КО н С т рУ К ц и й 277 глаголов to load, to spray и нек. др., ср.: I loaded the hay onto the truck / I loaded the truck with the hay, где лишь второе предложение предпо- лагает полное заполнение грузовика сеном. Из подобных наблюдений рождается мысль о том, что актантная рамка глагола сама по себе наделена неким значением, так что по- мещение в нее глагола добавляет предсказуемые семантические ком- поненты в соответствующее предложение. Такой подход, по мнению приверженцев грамматики конструкций, имеет явное преимущество перед традиционным лексико-семантическим описанием: лингвисту не приходится констатировать новое значение у глагола всякий раз, когда тот встречается в измененном синтаксическом окружении5. На- пример, английский глагол to bake (‘печь’) является двухвалентным, с валентностями субъекта действия (кто испек) и объекта (что испек). Но, как и целый ряд других глаголов, он может выступать в трехак- тантной конструкции, где к указанным двум участникам добавляется бенефициант: She baked him a cake (Она испекла ему / для него пирог). Значит ли это, что следует фиксировать у данного глагола дополни- тельное значение, связанное с наделением другого лица результатом означенного действия? При традиционном подходе, как утверждает А. Гольдберг, это неизбежно. Но тогда придется констатировать поли- семию не только у глагола to bake, но и у всех глаголов, ведущих себя аналогичным образом. В масштабе всего словаря это приведет к су- щественному и, главное, неоправданному умножению числа глаголь- ных значений. А грамматика конструкций предлагает иное решение: считать, что роль бенефицианта (и соответствующее семантическое содержание) привносится дитранзитивной конструкцией, в которой могут употребляться, в частности, глаголы созидания [Goldberg 1995: 9–10]. Схожим образом Гольдберг интерпретирует предложение He sneezed the napkin off the table, в котором одновалентный глагол to sneeze (‘чихать’) выступает в трехактантной конструкции [Там же]. Стоит напомнить, что Ж. Фоконье и М. Тернер видят здесь резуль- тат влияния структурной схемы предложения He threw the napkin off the table, описывающего схожее событие (см. гл. 6.2). Совмещение (в терминах Фоконье и Тернера — «концептуальная интеграция») это- 5 В этих рассуждениях американские лингвисты оказываются заложни- ками тезиса (также выдвинутого Филлмором в вышеупомянутой статье) об обусловленности значения глагола его аргументной структурой: всякое из- менение последней свидетельствует об изменении значения. 278 гл а ва 8 го синтаксического шаблона с содержанием события «чихания» дает бленд, или гибрид, каковым и является предложение He sneezed the napkin off the table [Fauconnier, Turner 1996]. В качестве примера влияния синтаксического окружения указы- вается также на глаголы звучания, многие из которых помимо соб- ственно звукопорождения могут обозначать перемещение, сопрово- ждающееся шумом, ср. грохотать, громыхать (‘ехать в грохочущем экипаже’), хрустеть (‘идти, ехать, издавая хруст’), прошуршать (‘пройти, проехать, издавая шуршание’) и т. п. Грамматика конструк- ций отказывается видеть здесь полисемию, утверждая, что подобные глаголы всегда означают только звукопорождение, а семантический компонент ‘движение’ «поставляется» соответствующей конструкци- ей (ср. прогрохотал по улице, прошуршал по аллее) [Jackendoff 1997: 555]. Заметим, однако, что с точки зрения традиционной лексической семантики приведенные выше примеры разнородны, и Гольдберг не права, когда утверждает, что традиционный подход во всех них кон- статировал бы полисемию. В первом примере имеет место реализация факультативной валентности, второй представляет собой окказио- нальное употребление, и лишь в третьем случае налицо регулярный семантический сдвиг, который фиксируется в словарях в виде само- стоятельного значения. Таким образом, объединение данных приме- ров в одну категорию происходит исключительно в рамках граммати- ки конструкций; что же касается лексикологии и лексикографии, они демонстрируют заметно более тонкий семантический анализ. Возникает резонный вопрос: насколько обоснованным является одинаковый подход к разнородным феноменам, практикуемый в грам- матике конструкций? Что дает лингвисту объединение языковых еди- ниц разной степени структурной сложности и схематичности в рамках понятия конструкции? По-видимому, основной плюс — это возмож- ность выявить единые принципы устройства языка, действующие на разных уровнях языка. Центральным из них является некомпозицио- нальность, или неаддитивность, семантики, которая равно характерна для сочетания морфем в слова, объединения слов в словосочетания, словосочетаний в простые предложения, простых предложений в сложные. Другое несомненное достоинство грамматики конструкций заключается в стремлении рассмотреть весь круг языковых структур, не подразделяя их на классы — морфологические, лексические или синтаксические, центральные или периферийные, глубинные (аб- страктные) или поверхностные (лексикализованные), нейтральные гр а м мат и Ка КО н С т рУ К ц и й 279 или стилистически окрашенные и т. д. — и не выбирая какие-то пред- почтительные, наилучшим образом выявляющие преимущества от- стаиваемого подхода. Восполняя пробелы как традиционных, так и формальных описа- ний языка, не уделявших достаточного внимания целому ряду языко- вых явлений, грамматика конструкций стремится перебросить мостик от синтаксиса к лексикологии и далее — к морфемике, представляя язык как единый целостный организм, а не как набор отдельных компонентов. В этом стремлении отчетливо ощущается влияние ког- нитивной лингвистики, последовательно выступающей против мо- дулярности и композициональности и проповедующей разрушение привычных для структурализма границ. Тесная связь с когнитивной лингвистикой определяет и такую важную теоретическую предпосылку грамматики конструкций, как стремление создавать психологически адекватное описание языка — его устройства, усвоения, функционирования. Из дихотомии «com- petence — performance» сознательно выбирается второе, а потому интерес исследователей обращен к реальному употреблению языка, прагматическим и дискурсивным аспектам языковых единиц, ком- муникативной (а не сугубо языковой) компетенции его носителей. К грамматике конструкций вполне приложимо то определение, при помощи которого характеризует свою теорию Р. Лангакер, а именно: «модель, основанная на употреблении языка»6 [Langacker 1988b]. Вообще, из всех когнитивных теорий языка воздействие концеп- ции Лангакера, пожалуй, наиболее заметно: ведь понятие конструк- ции фактически повторяет понятие языковой единицы у Лангакера (ср. гл. 4.1). Взгляд на язык как на сложную сеть пересекающихся конструкций также вполне согласуется с постулируемой Лангакером «максималистской» концепцией языка, которая (в противовес «мини- малистской теории» Хомского) характеризуется избыточностью и не является ни порождающей, ни трансформационной [Ibid.: 127–133]. Как и когнитивная лингвистика, грамматика конструкций харак- теризуется известной разнородностью, эклектичностью и не пред- ставляет собой целостного направления. В обоих случаях это можно объяснить сравнительно недавним возникновением, недостаточной «зрелостью». Поэтому в настоящий момент кажется более коррект- ным говорить о грамматике конструкций не как о единой теории, а как о семействе теорий (или моделей). Различия между вариантами 6 A usage-based model of language structure. 280 гл а ва 8 грамматики конструкций связаны с преимущественным интересом к тем или иным проблемам, тяготением к различным областям знания. Так, грамматика А. Гольдберг обнаруживает близость к когнитивной психологии, грамматика Ч. Филлмора и П. Кея — к формальной грам- матике HPSG, теория У. Крофта — к лингвистической типологии, так называемая «воплощенная» грамматика конструкций — к нейролинг- вистике и т. д.7 Объединяет эти разновидности противостояние иде- ям генеративизма и провозглашение конструкции (в рассмотренном выше специфическом смысле) элементарной единицей языка, причем не врожденной, а усваиваемой. Помимо когнитивной лингвистики, грамматика конструкций име- ет непосредственное отношение к психолингвистике, грамматической теории, семантическим, прагматическим и дискурсивным исследова- ниям. Несомненно, она стоит в одном ряду с другими функциональ- ными теориями языка. В практическом аспекте очевидна опора на достижения корпусной лингвистики, позволяющие изучать действи- тельное использование конструкций в речи. В последние годы грамматика конструкций активно развивает- ся, распространяясь на описание разноструктурных языков [Fried, Östman 2004]. Области ее применения расширяются, охватывая во- просы усвоения и преподавания языков, би- и мультилингвизма [De Knop, Gilquin 2016; Ellis, Römer, O’Donnell 2016; Hilpert, Östman 2016]; высказываются предложения об использовании грамматики конструкций в диахронической лингвистике. Институционализации данного направления способствует наличие специализированных изданий — журнала Constructions and Frames, серии книг Construc- tional Approaches to Language, — а также выход в свет учебника [Hoffmann, Trousdale 2013], который ставит своей целью проследить историю возникновения грамматики конструкций, ее отличия от по- рождающей грамматики Н. Хомского, описать фундаментальные идеи данного направления, а также его психо- и нейролингвистиче- ское обоснование. 7 Осмыслению возможностей и ограничений, присущих разным вариан- там грамматики конструкций, посвящена недавняя коллективная монография [Ruiz de Mendoza, Oyón, Sobrino 2017]. гл а ва 9 ОтеЧеСтвенные КОгнитивные иССледОваниЯ ЯзыКа 1. КО г н и т и в н ы й я з ы К м ы с л и (а. д. КО ш е л е в ) теОрия а. д. КОшелева КаК вОплОщение принципОв КОгнитивнОй лингвистиКи Из современных исследований в области языкознания недавние книги А. Д. Кошелева [2015; 2017] вполне органично вписываются в общемировой контекст когнитивной лингвистики. В отличие от других отечественных авторов, у которых когнитивизм вызывает вы- борочный интерес (философско-методологические основы, новые трактовки известных феноменов, своеобразная терминология и пр.), но не стимулирует всеобъемлющего пересмотра традиционных воз- зрений, Кошелев последовательно, шаг за шагом, строит свою теорию «с нуля», то и дело бросая вызов привычным представлениям о том, как устроен язык и как его следует описывать. Масштабность построений кажется беспрецедентной. Сознатель- ная установка на мультидисциплинарность позволяет автору прово- дить параллели между глотто-, антропо- и онтогенезом, затрагивая таким образом широкий круг проблемных вопросов, актуальных для психологии, антропологии, философии. И, разумеется, last but not least — лингвистики. Кошелев представляет целостную концепцию языка в совокупности его лексики и грамматики, построенную в аспекте когнитивного развития ребенка и усвоения им родного языка. Ее несомненным достоинством является единый и последовательный подход к рассмотрению и описа- нию различных языковых явлений, характеризующийся осознанной и обоснованной методологией и оригинальным понятийным аппаратом. 282 гл а ва 9 В качестве ближайшей параллели на ум приходит когнитивная грамма- тика Р. Лангакера с ее эксплицитными теоретическими предпосылками и набором «рабочих» понятий (профиль, база, траектор и ориентир, поле восприятия, активная зона), служащих для репрезентации языково- го значения. Объединяет эти две концепции, на мой взгляд, стремление к универсальности и связанные с этим вдумчивость и тщательность при формулировке исходных постулатов, определении необходимых поня- тий и терминов, а также выборе способа (формата) описания. Книги А. Д. Кошелева, конечно, прежде всего о языковом значении (а не о форме, если пользоваться привычной дихотомией): речь идет о построении новой семантической теории. Не вызывает сомнения, что она в полной мере заслуживает эпитета когнитивная: с энтузиазмом следуя «когнитивному обязательству», автор привлекает сведения из далеких от языкознания областей — антропологии, психологии, нейро- биологии, биомеханики, психофизики. Поэтому кажется вполне зако- номерным, что его дефиниции опираются «не на вербальные описания (толкования), а на специальную систему когнитивных понятий» [Коше- лев 2015: vii]. В споре с И. А. Мельчуком автор открыто утверждает, что для изучения языка необходимо выйти за пределы языка1 [Там же: 137]. В книгах Кошелева отчетливо проявляются присущие когнитив- ной лингвистике черты (см. гл. 1), из которых следует прежде всего отметить установку на экспланаторность: ведь два из трех фундамен- тальных принципов его семантической теории напрямую касаются ее объяснительного потенциала (ср. [Там же: iv]). Стремление объяснять языковой узус, а не только его описывать прослеживается в обеих книгах, но особенно заметно при рассмотрении лексических значе- ний, когда автор, следуя сформулированному им референциальному подходу, тщательно анализирует предметы и ситуации, обозначаемые словами близкой семантики (стул и кресло; идти и бежать; стоять, сидеть, лежать и висеть). Невозможно не обратить внимание на осознанный антропоцен- тризм как принцип семантического описания. Так, в разделе «О ког- нитивных основаниях лексической классификации предметов и действий» А. Д. Кошелев пишет: «Мы полагаем, что в основании лексической предметной таксономии человека лежит набор его дис- кретных психофизических состояний, каждое из которых определяет- ся типичным действием (или их совокупностью), осуществляемым с 1 Ср. попытки определить значение как ментальный опыт [Langacker 1988a] или как нейронный субстрат [Gallese, Lakoff 2005]. О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 283 данным предметом»2 [Кошелев 2015: 112–113]. Термин психофизиче- ское состояние несколько ранее трактуется как «протяженный во вре- мени (и хранящийся в долговременной памяти) комплекс типизиро- ванных человеческих желаний, мотивов и целей, а также ощущений (телесных, эмоциональных и др.), связанных с вполне определенным видом деятельности» [Там же: 109]. Получается, что отраженная в языке классификация предметов и действий определяется исключи- тельно человеческими потребностями и ощущениями, связанными с соответствующим видом деятельности. Специфика такого взгляда особенно ярко проступает на фоне идеографических словарей с их синоптическими схемами (П. М. Роже, Х. Касареса, Р. Халлига и В. Фон Вартбурга, О. С. Баранова и др.), а также Русского семантиче- ского словаря под редакцией Н. Ю. Шведовой. Весьма показательным является также стремление автора анали- зировать языковые данные под совершенно новым, свежим углом зрения, разрушающим привычные представления об объеме и содер- жании традиционных, прочно закрепленных лингвистических поня- тий. Это особенно заметно в области лексической семантики, будь то выбор основного значения слова и принципов его описания, опреде- ление механизмов семантической деривации или квалификация ряда производных значений и употреблений как метафорических или ме- тонимических. Нестандартное употребление терминов проявляется и в авторской характеристике собственной концепции как «референциальной семан- тической теории». Вопреки ожиданиям, это выражение не отсылает к представителям логической семантики (Фреге, Расселу, Куайну и др.), хотя программный тезис данной школы о том, что «значение выраже- ния есть то, что оно обозначает» [Лайонз 2003: 55], А. Д. Кошелеву, безусловно, близок. Действительно, автор утверждает, что «толкова- 2 Можно возразить, что эта формулировка все-таки страдает излишней категоричностью: есть предметы, с которыми человек не осуществляет никаких действий (например, звезды), а есть и такие, которые могут ис- пользоваться по-разному в разных целях, причем соответствующие дей- ствия не образуют какой-либо законченной совокупности. Скажем, кам- нем можно любоваться, поставить на видное место в качестве украшения, кидать куда-нибудь для развлечения, тренировки или с целью причинить ущерб и даже убить, использовать при постройке дома, колоть с его по- мощью орехи, фиксировать бумаги на письменном столе, чтобы они не слетели на пол, использовать в качестве груза, высекать искру и т. д. 284 гл а ва 9 ние полнозначного слова должно адекватно описывать множество его референтов» [Кошелев 2015: 130] и, следовательно, позволять «кор- ректное соотнесение слова с фрагментом действительности (рефе- рентом)» [Там же: 130–131]. В то же время его собственный постулат «Значение есть концепт» [Там же: vi] как будто говорит о привержен- ности иной теории значения, которую Лайонз называет идеационной, или менталистской, ср.: «значение выражения есть идея, или концепт, ассоциируемая с ним в уме любого, кто знает и понимает это выраже- ние» [Лайонз 2003: 55]. Книги А. Д. Кошелева необычны: они будят мысль, интригуют и порой вызывают протест, желание не соглашаться и спорить. В новой области, каковой является когнитивная лингвистика, так и должно быть. Но самое интересное происходит тогда, когда отдельные фраг- менты вдруг складываются в единую непротиворечивую картину, об- разуя законченную теорию. В этот момент перед читателем возникает целое здание, точнее, его каркас, который можно так или иначе дора- батывать, усовершенствовать, заполнять ячейки и т. д., но сам по себе он уже задан и прочно выверен. Я не стану, впрочем, долго сохранять интригу и постараюсь по- строить изложение дедуктивно, двигаясь от общих установок и за- мысла к более частным формулировкам и интерпретациям. теОретичесКие предпОсылКи Глубокая неудовлетворенность современным состоянием лингви- стики, отмеченным отсутствием единой методологии и концептуаль- ным антагонизмом (подробнее см. гл. 9.2), побуждает А. Д. Кошелева начать построение теории языка заново, «с нуля». При этом подчер- кивается, что речь не идет просто о еще одной концепции, альтерна- тивной к уже имеющимся. Автор стремится создать всеобъемлющую теорию, нацеленную на всестороннее описание языка, учитываю- щую всю многоаспектность его свойств и способную благодаря это- му обеспечить долгожданный консенсус в сообществе лингвистов- теоретиков [Кошелев 2017: 144]. Эта теория должна представлять собой «единство двух составляю- щих — синтетической и эволюционной. Синтетическая составляющая призвана учесть как внутрисистемные, сугубо лингвистические свойства языка и процессов его синхронного функционирования, так и межси- стемные требования, выдвигаемые другими подсистемами, такими как мышление, представление знаний, эмоции, память и пр., тесно взаимо- О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 285 действующими с языковой подсистемой. Эволюционная составляющая должна служить основой для объяснения эволюции языка и процессов его становления и развития у ребенка» [Кошелев 2017: 144–145]. Из сказанного со всей очевидностью следует, что эволюционно- синтетическая теория не может быть сугубо лингвистической. Язык как социально-биологическое явление представляет собой лишь одну из человеческих способностей, которая связана с рядом других спо- собностей: перцепцией, представлением знаний, вниманием, памя- тью, эмоциями, движениями, социальными взаимодействиями и пр. Теоретическая лингвистика не может развиваться в отрыве от других когнитивных дисциплин, изучающих перечисленные выше способно- сти человека. Поэтому новая теория языка должна строиться в рамках когнитивной парадигмы, нацеленной на системное объединение па- радигм частных когнитивных наук: лингвистики, психологии, нейро- биологии и др. [Там же: 141, 145]. Когнитивная направленность теоретических построений А. Д. Ко- шелева заявлена в трех фундаментальных принципах, которым, по его мнению, должна удовлетворять любая семантическая теория, ср. [Кошелев 2015: iv]: 1) объяснять механизм образования новых значений слов носителя- ми языка; 2) объяснять механизм формирования у ребенка первых представле- ний о лексических значениях слов; 3) опираться при определении значений не на вербальные описания (толкования), а на специальную систему когнитивных понятий (подобно любой другой науке, использующей не естественный, а свой собственный язык для описания своих объектов). Утверждается, что все эти принципы являются абсолютно необ- ходимыми. Они тесно связаны между собой, так что при исключении любого из них два оставшихся утрачивают смысл [Там же]. Семантическая теория А. Д. Кошелева сочетает референциальный подход с концептуальным. С одной стороны, автор стремится, чтобы описание значения однозначно задавало категорию его прямых рефе- рентов [Там же: 7], с другой — следует идее, что значение есть кон- цепт [Там же: vi]. Тем самым делается попытка охватить важнейшие связи языка с бытием и мышлением, что, по мнению Л. Г. Зубковой [2016: 31], воплощает идею нового синтеза мира внешних явлений, мира языка и внутреннего мира человека (подробнее см. гл. 9.2). 286 гл а ва 9 д уальная струКтура языКа СенСОрнаЯ леКСиКа и ПринциПы ее ОПиСаниЯ Сенсорная лексика — это слова, которые «обозначают видимые (шире — воспринимаемые) предметы, действия и качества»3 [Коше- лев 2017: 22]. Например, к сенсорным относятся слова дерево, стол, коробка, яблоко, идет, плачет, зеленый, высокий [Там же: 44]. Сен- сорная лексика соотносится с базовыми концептами (см. гл. 9.4), и усвоение родного языка начинается у детей именно с нее [Там же: 22]. Сенсорной лексике противопоставлена функциональная, усвоение которой у ребенка происходит позже. Референты функциональных слов «нельзя распознать только по внешнему виду, без дополнитель- ных знаний или предположений (оценка говорящего, социальная нор- ма, абстрактная характеристика и пр.» [Там же: 30], ср. плохой, спелый, кожура, драчун, фрукты, еда, путешествие, грохнуться, помнить, учить, симпатично, чудесно. Как видно из этого перечня, «значение функционального слова содержит компонент, недоступный перцеп- тивной идентификации: оценку, обобщение, отношение говорящего, гипотезу и под.» [Там же: 427]. Класс референтов4 функционального слова образован внешне различными предметами, обладающими схо- жими функциональными характеристиками [Там же: 30]. «Лексиче- ский взрыв», возникающий у ребенка после двух лет, связан как раз с лавинообразным ростом в его лексиконе числа функциональных слов [Там же: 32]. В отношении сенсорной лексики выдвигаются следующие поло- жения [Там же: 161]: 1) словарные и научные толкования сосредоточены на описании лишь типичных референтов и непригодны для дифференциации ре- ферентов близких по значению слов; 2) основное (= сенсорное) значение сенсорного слова имеет дуаль- ную структуру «Прототип — семантическое Ядро (= Функция)», где Прототип отражает свойства (преимущественно визуальные) типич- ных референтов слова, а семантическое Ядро — характеристическое свойство, присущее всем (типичным и нетипичным) его референтам. 3 Точнее, речь идет об исходном, наиболее конкретном, основном значе- нии слова [Там же: 15]. 4 В более привычной терминологии — «денотат». О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 287 Как подчеркивает А. Д. Кошелев, традиционные словарные дефини- ции описывают исключительно Прототип, а Ядро игнорируют5. Автор стремится, чтобы описание лексического значения включа- ло набор необходимых и достаточных свойств референтов, ср.: «Глав- ная цель референциального описания — строго определить основное значение слова и, соответственно, категорию его прямых референтов» [Кошелев 2015: 7]. Утверждается, что эта цель «не может быть до- стигнута посредством толкований — чисто вербальных дефиниций. Она парадоксальным образом достижима лишь за пределами языка, посредством использования сугубо когнитивных единиц типа “ви- зуальный образ”, “прототип”, “функциональный (каузальный) при- знак”, “семантическое ядро”, “отношение интерпретации” и др.» [Там же: 25]. В формализованном виде структура дефиниции основного значе- ния сенсорного слова выглядит следующим образом: Основное значение = Прототип ← Ядро (Функция), где «Прототип — это типичный внешний облик референтов слова, их перцептивная, главным образом визуальная, характеристика, а семантическое Ядро, или Функция, — это недоступная восприятию интенциональная, антропоцентрическая характеристика6, присущая всем без исключения референтам и отражающая ту роль, которую они играют для носителя языка в рамках его категориальной карти- ны мира. Стрелка (←) обозначает отношение интерпретации: Ядро приписывается Прототипу как его содержание, смысл» [Там же: viii]. Приводятся доводы в пользу строгого разделения визуальных и функ- циональных характеристик референтов [Там же: 30-32]. Проиллюстрируем авторский способ описания основного значе- ния на примере слова тарелка [Там же: ix]: Тарелка 1 (основное значение) = Прототип (типичный Образ, Форма): «Круглый плоский предмет с приподнятыми краями» ← 5 В монографии [Кошелев 2017] в более ранних очерках используются термины основное значение и его семантическое ядро, а в более поздних си- нонимичные термины сенсорное значение и его функция. 6 В других местах книги используются более широкие формулировки — функциональная, каузальная характеристика. 288 гл а ва 9 Ядро: «Функция: это — контейнер для порции готовой к употребле- нию пищи для одного человека, чтобы он начал ее есть небольши- ми частями, ПОЭТОМУ характерные Действия: в него кладется пища, а затем человек ложкой или вилкой перемещает небольшие части этой пищи себе в рот». Прототип как семантическая составляющая слова, по мысли авто- ра, необходим прежде всего для понимания значения прочитанного или услышанного слова. Напротив, другой компонент значения — Ядро — служит для правильного выбора номинации для обозначе- ния предмета. В памяти носителя языка прототипический компонент ассоциативно связан с его ядерным компонентом (содержательной интерпретацией). Поэтому, воспринимая или представляя себе Про- тотип, человек неосознанно вспоминает и Ядро: за счет этого у него возникает впечатление, что Прототип представляет все значение це- ликом. Только направленный референциальный анализ позволяет об- наружить недостаточность прототипических толкований [Кошелев 2015: 13, 18–19]. Преимущество своего дуального формата описания А. Д. Коше- лев видит прежде всего в возможности отразить функциональный, антропоцентрический компоненты значения, что, по замыслу, должно обеспечить правильную референцию не только к центральным пред- ставителям класса соответствующих объектов (для этого достаточ- но и прототипического компонента), но и к периферийным [Там же: 14–15]. На разнообразных примерах автор стремится показать, что у сен- сорной лексики традиционные словарные определения основного значения сосредоточены только на описании Прототипа, т. е. фикси- руют типичные свойства соответствующих референтов, что не всегда позволяет разграничить семантику близких по значению слов. Ска- жем, строго дифференцировать категории «стул» и «кресло» на осно- вании внешних различий не удастся, учитывая широкое разнообразие предметов, подпадающих под каждую из них. Сделать это можно ис- ключительно при помощи Ядра, отражающего их функциональные характеристики, ср. [Там же: 25–27]: Стул 1 (основное значение) Ядро: сделан для сидения одного человека в полуустойчивой (полу- расслабленной) позе, удобной для различного вида работы с ис- пользованием рук, обычно за столом. О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 289 Кресло 1 (основное значение) Ядро: сделано для сидения в устойчивой к падению (полностью рас- слабленной) позе, удобной для отдыха, обычно публичного (в верхней одежде) и непродолжительного. Возьмем другой пример — глагол ударять. И аналитическая де- финиция, предложенная Ю. Д. Апресяном в его книге «Лексическая семантика», и толкование основного значения глагола hit в словаре Longman описывают только визуальный прототип действия «X уда- рил Y», а именно ‘X пришел в резкий контакт с Y-ом’. При этом иг- норируется второй и, по мнению А. Д. Кошелева, главный компонент значения: ‘Y испытал мгновенный сильный толчок’, характеризую- щий последствия контакта X-а с Y-ом. Отсутствует также каузальное отношение (ПОЭТОМУ), связывающее Прототип с Ядром. Краткая версия авторской дефиниции основного значения, представленного употреблениями типа Нога ударила по мячу, Палка ударила по забору, выглядит следующим образом [Кошелев 2015: 18]: Предмет X ударил по Y-у (основное значение) = Прототип: компактный предмет X резко и кратковременно пришел в контакт с предметом Y ← Ядро: ПОЭТОМУ Y испытал мгновенный сильный толчок и перешел в состояние сотрясения (и боли, если Y — живое существо). Согласно авторской гипотезе, «Прототип и Ядро — суть самостоя- тельные единицы когнитивной природы, хранящиеся в отдельных ячейках лексикона — области долговременной памяти, содержащей данные о лексике языка. Там же хранится и связывающее их отно- шение интерпретации, реализующееся как устойчивая ассоциативная связь между ними» [Там же: 17]. Эти компоненты дефиниции требу- ют разного языка описания: первый — использования перцептивных когнитивных единиц, а второй — функциональных, или каузальных, когнитивных единиц [Там же: 22]. Примером соответствующего представления первого компонента могут служить визуальные прототипы ходьбы и бега (рис. 32 на с. 290). Впрочем, визуальные признаки могут быть заданы и списком, ср. соответствующий перечень для основного значения глагола идти (рис. 33 на с. 291). В правой части таблицы на рис. 33 перечисляются признаки Ядра для глагола идти. По своему статусу это гипотезы, каузальные интер- претации, которые говорящий приписывает соответствующим визу- альным свойствам при образовании референции. Глаголы движения 290 Глаголыглдвижения а ва 9 Визуальный прототип ходьбы ← семантическое ядро (3а) Визуальный прототип ходьбы ← семантическое ядро (3а) 1а) Человек А, осуществляя свою А перемещается не быстро 1а) пЧеловек р о с т А, р аосуществляя н с т в е н нсвою ую А перемещается не быстро цп ерлоь с т р паенр се мт ев сетни нт ьусюя вц епункт ль — Z, движется п е р е м е с ат им;т ь с я 2а) вонпункт попеременно Z, движетсяо п ис ар м; ается 2а) на поверхность ио по ит тр а ле кт си я он попеременно внаа еповерхность т с я от нееитоо тодной,т а л к ито- ← вдругой а е т с яногой, от нееперенося то одной, каж то ← дый другойраз вес своего ногой, тела с одной перенося каж- ноги дый разна вес другую, своего тела с одной 3а) ноги ни в какой момент н е у т р а на другую, 3а) чнии в акакой я о момент п о р ы на н е поверх утра- ность; ч и в а я о п о р ы на поверх- 4а) ность; в каждый момент А н е у 4а) с вт окаждый й ч и в момент А н е у - стойчив (4б) Человек А бежит по поверхности в пункт Z (основное значение) (4б) Человек Визуальный А бежитбега прототип по поверхности ← всемантическое пункт Z (основное ядрозначение) (3б) Визуальный прототип бега ← семантическое ядро (3б) 1б) Человек А, осуществляя свою А перемещается быстро 1б) пЧеловек р о с т А, р а осуществляя н с т в е н нсвою ую А перемещается быстро цп ерлоь с— т рб аы нс тсрто в пе енрне м у ею- сц те ил ть ь с я бвыпункт с т р оZ,пдвижется ереме сам; с т и т ь с я в пункт Z, движется 2б) сам;он попеременно о п и р а е т с я 2б) на онповерхность попеременно и соиплиьрнаое то ст я- тнаа поверхность л к и в а е т с яиотс нееи л ьтон одной, о от ← то т а лдругой к и в а еногой, т с я от перенося каж- нее то одной, ← дый то другой раз весногой, своегоперенося тела с одной каж ноги дый раз на другую, вес своего тела с одной 3б) ноги посленакаждогодругую,т о л ч к а к р а т - 3б) кпосле о в р екаждого м е н н о т о лучткраа чкирваат я ок оп во рр еумна е нповерхность; но ут рачивая 4б) ов п каждый момент А о ч е н ь о р у на поверхность; 4б) нв е укаждыйстойчи в момент А очень неустойчив Рис. 32. 32. Визуальные Рис.Детальная Визуальные прототипы схема прототипы ходьбы привязки функциональных ходьбы ии бега бега [Кошелев 2015: 2015: 85]. [Кошелев(каузальных) 85] Детальная признаков схема привязки ядра к визуальным функциональных признакам прототипа для(каузальных) ходьбы при Из широкого признаков ведена круга ядра ккруга в нижеследующей рассмотренных визуальным В ввней признакам таблице. обеих книгах прототипа даются [Кошелев для ходьбы попарно 2015; при визуаль Из широкого рассмотренных обеих книгах [Кошелев 2015; 2017] веденапримеров в следует, нижеследующей что у разных таблице. Вгрупп ней лексики даются Прототип попарно и Ядро визуаль ные признаки прототипа (их вербальные описания из толкования (2) 2017] примеров следует, что у разных групп лексики Прототип и Ядро наполняются разным содержанием. Так, у артефактов, как мы виде ные признаки наполняются Ю. Д. прототипа разным Апресяна) (их вербальные содержанием. и приписываемые уописания Так,каузальные им из толкования артефактов, как мы признаки (2) из виде- (3а). ли на примере основных значений слов стул и кресло, Ядро содер ли Ю. на Д. примере Апресяна)основных значений слов и приписываемые стул и кресло, им каузальные Ядроизсодер- признаки (3а). О тГл еЧаева Референциальный С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы еподход и С С л едкОописанию ва н и Я Я з ылексики Ка 291 Человек А идет Человек А идет ПРОТОТИП (2) ЯДРО (3а) Типичные визуальные Обязательные функциональные признаки признаки 1а) А, осуществляя свою 1) А не быстро движется в пространственную цель — пункт Z п е р е м е с т и т ь с я в пункт Z, движется сам 2а) попеременно о п и р а е т с я на поверхность и о т т а л к и в а е т с я 2) п е р е с т у п а я н о г а м и от нее то одной, то другой ногой, по поверхности не утрачивая о п о р ы и перенося каждый раз вес своего тела с одной ноги на другую 3) ни в какой момент н е 3а) ни в какой момент н е у т р а ч и в а я у т р ач и ва я ко н т а кт а о п о р ы на поверхность с поверхностью 4) А — в вертикальном 4а) в каждый момент А н е у с т о й ч и в положении Рис. 33. Прототип Прототип Свойства Рис. 33. ии Ядро 1а)—4а) Ядро для подля Человек своему идет [Кошелев статусу Человек идет [Кошелев 2015: 86]. — это гипотезы, 2015: 86] кау- зальные интерпретации, которые говорящий приписывает вос жит признаки, отражающие назначение данного предмета, его роль в принимаемым визуальным свойствам при образовании ре жизни человека. Что касается природных объектов, здесь дело может ференции. Однако эти визуальные свойства допускают и другие обстоять по-разному. К примеру, семантическое Ядро слов банан и интерпретации (подсказанные контекстом ситуации перемеще букет также антропоцентрично (вкратце, банан как еда, букет — как ния А). Например, источник человек эстетического может, переступая удовольствия) [Кошелевногами, не опиратьв 2015: 109–110]), ся и отталкиваться, а лишь касаться поверхности, не осуществлять отличие, например, от слова дерево, где соответствующий компонент самостоятельное описывает перемещение не назначение объекта(вдляситуации, человека,когда он пьян а способ или бо функциони- лен, и его ведут, поддерживая с двух сторон). рования самого объекта. При этом отдельно выделяется компонент «Действия с ним», призванный Историческое отступление.перечислить наиболеесиловые Использованные типичные спо- призна собы применения дерева дерева (ср. (ср. рис. рис. 34 на 34). с. 292). Схожим Схожим образом ки ходьбы и бега давно были выделены и описаны Н. А. Берн образом далее далее описы- описывается ваетсяштейном основное основное значение взначение рамках другой слова слова озеро озероже: [Там дисциплины [Там же: 112]. 112]. физиологии челове Помимо основного значения, сенсорные ческих локомоций, ср: «Движение ходьбы состоитслова могут для иметь про- каждой изводные значения, механизмы образования которых, ноги из чередования опорного и переносного времени. Пере по мнению ав- тора, исчерпываются метафорой, метонимией и синекдохой носное время длится при ходьбе дольше, чем опорное (при беге (порож- денными изобстоит дело его основного как разсенсорного наоборот), значения поэтому или ранее возникших существуют интерва производных значений). лы времени, когдаПри однаэтом ногакаждый еще неиз компонентов окончила своегосенсорного опорного значения (как Прототип, времени, так и а другая уже Ядро)свое. начала может независимо Эти интервалыиспользовать- мы называем ся при порождении производного значения [Кошелев 2017: 99]. Дадим сначала более подробное (чем в 1, п. 1.5) описание значения слова дерево: 292 гл а ва 9 дерево 1 (основное значение) Прототип дерева + Действия с ним ← Функция Неподвижный живой ор- Можно поса- ганизм; растет из земли, дить дерево, цветет и плодоносит (дает поливать, удо- семена) следующим спо- брять его, об- собом: из корня, находяще- резать ветки; гося в земле и берущего из можно соби- нее питание, растет твер- рать, употре- дый толстый росток; в раз- блять в пищу, ные стороны от него растут + заготавливать ← твердые, более тонкие вет- его плоды, … ки; на ветках периодически можно залезть появляются почки; из корня на дерево, по стволу и ветвям к поч- спрятаться под кам передается питание; из ним от солн- почек появляются цветы, а ца, топить его из цветов — плоды (семе- частями печь на), которые созревают и и т. д. опадают. Подчеркнем Рис. следующее: 34. Описание подобно значения слова тому, дерево как основные [Кошелев 110]части 2015: 110]. стула сиденье, спинка и ножки совокупно обеспечивают его Элементы СенСОрнОй грамматиКи Элементы СенСОрнОй грамматиКи Одним из центральных постулатов рассматриваемой теории явля- Одним из центральных постулатов рассматриваемой теории явля ется утверждение о структурном и генетическом сходстве лексиче- ется утверждение о структурном и генетическом сходстве лексиче ских и грамматических значений. Речь идет о том, что среди множе- ских и грамматических значений. Речь идет о том, что среди множе ства грамматических единиц также имеются сенсорные единицы, и ства грамматических единиц также имеются сенсорные единицы, и их значения сходны с лексическими значениями в том, что: 1) основ- их значения сходны с лексическими значениями в том, что: 1) основ ное значение сенсорной грамматической единицы может быть опи- ное значение сенсорной грамматической единицы может быть опи сано посредством визуального Прототипа и семантического Ядра и сано посредством визуального Прототипа и семантического Ядра и 2) структура ее полисемии представлена совокупностью основного 2) структура ее полисемии представлена совокупностью основного значения и образованных от него путем метафорических или метони- значения и образованных от него путем метафорических или метони мических переносов производных значений [Там же: 339–340]. Для мических переносов производных значений [Там же: 339–340]. Для иллюстрации этой идеи автор обращается к грамматическим катего- иллюстрации этой идеи автор обращается к грамматическим катего риям глагола — переходности и залогу. риям глагола — переходности и залогу. Как было показано в частности Дж. Тейлором [Taylor 1995b: Как было показано в частности Дж. Тейлором [Taylor 1995b: 206–215], категория переходности (и связанная с ней категория пря- 206–215], категория переходности (и связанная с ней категория пря мого дополнения) может служить наглядным примером прототипи- мого дополнения) может служить наглядным примером прототипи ческой организации с хорошо выраженным центром и разнообразной ческой организации с хорошо выраженным центром и разнообразной и достаточно размытой периферией. Центральные случаи категории и достаточно размытой периферией. Центральные случаи категории переходности А. Д. Кошелев предлагает считать ее основным значе- О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 293 нием. Оно получает истолкование в терминах отношения между Про- тотипом и Ядром, аналогичное приведенным выше дефинициям лек- сических значений, ср. [Кошелев 2017: 345]: Глагольная переходность (основное значение) = Прототип: Агенс осуществляет видимое действие В КОНТАКТЕ с прямым объектом, с которым синхронно происходят видимые из- менения ← Ядро: Агенс осуществляет действие, ПОЭТОМУ с прямым объектом синхронно происходят изменения, значимые с точки зрения Аген- са и являющиеся его целью. Целый ряд переходных глаголов обозначает действия, не приводя- щие к объективным изменениям объекта. Однако субъективные изме- нения (связанные с Агенсом) имеют место. Так, в предложении Иван освещает дорогу фонариком наблюдаемое действие Агенса не изме- няет дорогу как таковую, однако для Ивана дорога очевидным образом изменяется. Таким образом, данное употребление соответствует Ядру из приведенной выше дефиниции и тем самым — основному значению переходности. Аналогично обстоит дело с предложением Мальчик чи- тает книгу: изменения не затрагивают саму книгу, но для читающего мальчика в каждый данный момент она оказывается разделенной на уже прочитанную и еще не прочитанную части [Там же: 347]. Метафорические и метонимические значения переходности автор иллюстрирует на примерах Маша пожалела бездомного и Маша жа- леет бездомного (подробнее см. [Там же: 347–348]). Суть когнитивного подхода к грамматической категории залога А. Д. Кошелев формулирует следующим образом: «Среди множества явлений окружающего мира, значимых для успешной жизнедеятель- ности человека, пожалуй, важнейшими являются происходящие в мире изменения. <...> На наш взгляд значения актива (действитель- ного залога), пассива (страдательного залога) и рефлексива (возврат- ного залога) отражают три самых общих типа изменений, происходя- щих с субъектом действия. Актив отражает независимые изменения субъекта (Мальчик моет машину), пассив — зависимые изменения (Машина моется), а рефлексив — независимые и зависимые изме- нения, одновременно происходящие с субъектом (Мальчик моется)» [Там же: 350–351]. При этом оппозицию «независимые vs. зависимые изменения» предлагается считать исходной для человека, видоспеци- фической, формирующейся у младенца на первом году жизни и не обусловленной конкретным языком [Там же: 351]. 294 гл а ва 9 Важно, что перечисленные характеристики актива, пассива и реф- лексива апеллируют не к лингвистическим, а к сугубо когнитивным ка- тегориям — типам изменений предмета или одушевленного существа. Это создает единую семантическую основу для межъязыковых сопо- ставлений. Более того, это позволяет утверждать, что актив, пассив и рефлексив являются сенсорными единицами [Кошелев 2017: 353]. Дальнейшее изложение посвящено подробному анализу залого- вых значений и выявлению структуры полисемии постфикса -ся. Ав- тор считает, что рефлексив, сам будучи метонимическим производ- ным значением от актива, порождает, в свою очередь, разветвленную сеть метафор и метонимий. Иначе говоря, налицо полисемия по типу «основное значение — производные значения», столь привычная для лексических значений [Там же: 353–370]. СенСОрнОе ПредлОжение. КОгнитивный КОнСтрУКтОр В качестве сенсорного предложения рассматривается такое пред- ложение, в котором все слова являются сенсорными и употреблены в своих основных значениях7, ср. Девочка ест яблоко, Кошка сидит на заборе, Мальчик перепрыгивает через лужу. Сенсорные предложения (в отличие от функциональных — см. ниже) однозначны, поскольку однозначны составляющие их лексические и грамматические едини- цы [Там же: 91]. Сенсорные предложения описывают ментальные представления человека о сенсорных ролевых (т. е. непосредственно наблюдаемых) ситуациях8 [Там же: 420–421]. В самом общем виде эти ментальные представления складываются из следующих когнитивных единиц [Там же: 415–416]: I. Наборы атомарных единиц. 1. Сенсорные единицы: ● базовые двигательные концепты (ЧЕЛОВЕК-БЕЖИТ9, МЯЧ- КАТИТСЯ), соответствующие основным значениям сенсорных глаголов бежит, катится; 7 Ср. у Дж. Лакоффа понятие предложений, понимаемых непосредствен- но (Гл. 3.3). 8 Ср.: «Предложение называется функциональным, если в нем содер- жатся функциональные языковые единицы» [Кошелев 2017: 97]. 9 Здесь и далее сохраняется авторская нотация когнитивных единиц. О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 295 ● базовые предметные концепты (ДЕРЕВО, ЮНОША, КОШКА, ДОРОГА), выражаемые одноименными сенсорными существи- тельными; ● типизированные конкретные свойства предметов и действий, со- ответствующие разным сенсорным модальностям (ЗЕЛЕНЫЙ, БОЛЬШОЙ, ЛЕГКИЙ, СЛАДКИЙ, СТАРЫЙ, БЫСТРО, СВЕТЛО, ДОЛГО) и выражаемые одноименными сенсорными прилагатель- ными и наречиями. 2. Несенсорные единицы: ● общие части предметов: Кожура, Сиденье, Ножка, Край, Крыша (значения одноименных несенсорных существительных). Каждая такая единица может иметь несколько прототипов, но одну функ- цию (напр., функция Ножки состоит в том, чтобы поддерживать предмет над землей). Аналогично общие части действий — Шаг- нуть, Дотянуться и др.; ● общие свойства (сенсорные модальности) предметов: Цвет, Рост, Вкус, Размер, Форма — и общие свойства действий: Скорость, Длительность, Громкость и др. Они составляют значения однои- менных существительных и наречий; ● общие роли: Поверхность (движения), Источник, Цель, Агенс, Па- циенс и др. (выражаются одноименными предлогами). II. Наборы отношений (все отношения двухаргументны). 1. Партитивные отношения — связывают целостность с ее компонен- тами. 2. Ролевые отношения — связывают главный компонент с дополни- тельными. 3. Родовидовые отношения — связывают общий компонент с его кон- кретным вариантом. 4. Отношения развития — связывают базовую ситуацию с ее расши- рением. Приведенный набор когнитивных единиц — элементов и отно- шений — А. Д. Кошелев называет когнитивным конструктором (по аналогии с детским конструктором, из которого ребенок строит трех- мерные модели различных предметов). В когнитивном конструкторе элементы сгруппированы в слои, упорядоченные в соответствии с очередностью их включения в строящуюся ситуацию. Из единиц кон- структора можно построить ментальное представление любой наблю- даемой агентивной ситуации [Кошелев 2017: 417–418]. Автор утверждает, что для относительно развитых этносов когни- тивный конструктор универсален, а следовательно, его можно считать 296 гл а ва 9 начальной версией элементарного семантического метаязыка, т. е. ис- ходным языком мысли, мыслекодом [Кошелев 2017: 418]. Множество предложений, состоящих из лексических и граммати- ческих сенсорных единиц, автор называет сенсорным языком. Сен- сорный язык (точнее, подъязык) описывает видимый (точнее, доступ- ный чувственному восприятию) мир человека. Ему противопоставлен функциональный подъязык, который используется для описания «мыслимого» (постигаемого разумом) мира. Это составляющие того, что Кошелев называет дуальной структурой человеческого языка [Там же: 16]. СенСОрный ЯзыК КаК ЭвОлюциОннОе ЯдрО ЧелОвеЧеСКОгО ЯзыКа Дуальная структура языка соотносится с дуальной структурой на- шего представления о мире, ср. [Там же: 433]: Представление мира = универсальное перцептивное представление + этноспецифическое функциональное представление Язык = однозначный сенсорный язык + многозначный функциональ- ный язык. Для каждого естественного языка его сенсорный подъязык явля- ется исходным компонентом, универсальным эволюционным ядром. Из этого ядра, как из корня, развивается его этноспецифическое рас- ширение, дополняющее сенсорный подъязык до полноценного чело- веческого языка [Там же: 16]. Это утверждение основывается на параллели между онтогенезом и эволюцией языка. На протяжении второго-третьего года жизни ре- бенок проходит этапы, соответствующие этапам глоттогенеза [Там же: 37]. Аналогично тому, как усвоение языка ребенком начинается с освоения сенсорных слов и грамматических единиц (подробнее см. [Там же: 21–24]), «финальным протоязыком пралюдей был элементар- ный сенсорный язык, подобный сенсорному языку двухлетних детей» [Там же: 40]. В первом сообществе людей протоязык трансформиро- вался в человеческий язык, т. е. обрел дуальную структуру «сенсор- ный язык + функциональный язык». Автор утверждает, что именно функциональная составляющая языка придает ему статус человече- ского языка, полемизируя в этом вопросе с теми лингвистами, кто от- дает предпочтение синтаксису. В процессе указанной трансформации существенно расширился и сенсорный протоязык [Там же: 41–42]. О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 297 Приведенные выше формулы дают возможность автору предста- вить собственное объяснение известной проблемы многообразия и единства языков. Естественно предположить, пишет Кошелев, что «в основе человеческого языка лежит некоторая универсальная структу- ра, из которой порождается все множество конкретных языков» [Коше- лев 2017: 106]. Что же это за структура? Критически анализируя взгля- ды Н. Хомского и Аристотеля, автор приходит к выводу, что единство обеспечивается наличием универсальной перцептивной модели мира. Именно опережающее формирование у младенца универсальной пер- цептивной модели обусловливает его способность усваивать любой язык. Наличие единой перцептивной модели также обеспечивает воз- можность перевода с одного языка на другой. Но поскольку модель едина, присуща носителям всех языков, ее полное кодирование было бы избыточным. Поэтому каждый язык (точнее, сенсорный подъязык каждого языка) имеет свой способ ее неполного кодирования, что и дает языковое разнообразие [Там же: 107]. 298 гл а ва 9 2. н а п у т и К н ОвО й ф и л О с О ф и и и м е тОд Ол О г и и б иОКОгнитивная филОсОфия языКа (а. в. К равченКО ) Исследования А. В. Кравченко сосредоточены на философских аспектах науки о языке. В его работах настойчиво звучит мысль о не- обходимости переосмысления традиционных познавательных устано- вок и теоретических основ языкознания. В поисках новой эпистемо- логической платформы, призванной вывести лингвистику из тупика, ученый обращается к биологии познания У. Матураны. В своем изложении я в основном опираюсь на книгу [Кравченко 2013], наиболее полно и подробно освещающую взгляды автора. Пы- таясь в сжатой форме отразить его взгляды и ход рассуждений, я пред- почитаю не пересказывать, а по мере возможности давать слово ему самому, ибо кто, как не автор, способен наилучшим образом выразить свои мысли и выстроить наиболее точные формулировки? О КризиСе в СОвременнОм теОретиЧеСКОм ЯзыКОзнании Многие исследователи отмечают, что отличительной особенностью современного состояния лингвистики является наличие огромного числа различных, зачастую противоположных, взглядов на природу и сущность языка. Не существует единой общепризнанной теории языка. Каждая «вновь создаваемая концепция не сменяет какую-либо из уже известных как более адекватно представляющая и объясняю- щая реальность, а начинает сосуществовать совместно с прежними концепциями» [Кошелев 2017: 11]. В итоге число различных теорий (концепций, школ), находящихся в отношениях оппозиции, а не до- полнительности, постоянно увеличивается10. Ничем не сдерживаемый рост концептуального антагонизма приводит к тому, что наши науч- ные знания о языке становятся, с одной стороны, все более широкими и разносторонними, а с другой — все менее глубокими и бесспорны- ми [Там же: 16]. По словам А. В. Кравченко, существование огром- ного количества состязающихся между собой теорий «красноречиво говорит о том, что в среде ученых отсутствует сколько-нибудь общее 10 О причинах такого положения дел см., напр. [Касевич 2013: 20–22]. О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 299 понимание языка как феномена» [Кравченко 2013: 213] <курсив ав- тора>. Такое положение вещей рождает различные оценки и прогнозы. К примеру, П. Серио считает, что гуманитарные науки обречены на политеоретичность. Другие ученые полагают, что лингвистика долж- на в конце концов выработать одну доминирующую теорию языка: надежду на это высказывали, в частности, В. Б. Касевич и А. Е. Ки- брик [Кошелев 2017: 13–14]. Как бы то ни было, многие лингвисты сходятся в том, что после ослабления влияния структурализма во вто- рой половине XX в. общее языкознание зашло в теоретический тупик, и характеризуют его теперешнее состояние как кризисное. А. В. Кравченко приводит следующие симптомы наступивше- го кризиса. Во-первых, отсутствие ясности в определении природы и сущностных свойств языка, вызванное отсутствием общей мето- дологии. Во-вторых, множество сосуществующих «лингвистик» со своими предметными областями (био-, психо-, социо-, этно- и т. д.), причем каждая из них является далеко не однородной дисциплиной. В-третьих, отсутствие видимой практической ценности многих линг- вистических теорий [Кравченко 2015: 156]. Аксиомы традиционного языкознания (ср. [Кравченко 2013: 56–57]) не прошли проверку на практике, потерпев неудачу при решении прикладных задач, включая (машинный) перевод, обучение иностранному языку, автоматическую обработку естественного языка, и тем самым оказались несостоятель- ны [Там же: 9–11]. Наконец, «до сих пор нет четко сформулированного идеального проекта языкознания, дающего ответы на три главных вопроса: “Что, с какой целью и как должна изучать лингвистика?”» [Кравченко 2015: 156]. Обыгрывая название статьи А. Д. Кошелева [2013], посвящен- ной той же проблеме, А. В. Кравченко указывает на назревшую про- блему «вавилонского столпотворения» в теории языка, связанную с накоплением гор эмпирического материала при отсутствии единой методологии [Кравченко 2015: 159]. Он далее остроумно замечает: «“Вавилонская башня лингвистики”, строительство которой продол- жается, не может быть закончена как архитектурный проект по впол- не очевидной причине: ее строители ужé говорят на разных языках, и эти языки (метаязыки лингвистического описания) задают картины мира, нередко самым существенным образом различающиеся по сво- им основаниям» [Там же: 166]. С точки зрения А. Д. Кошелева, «в лингвистике, как в капле воды, отражается кризисная ситуация, охватившая и другие когнитивные 300 гл а ва 9 науки»11 [Кошелев 2017: 51]. Единой парадигмы нет и в помине, каж- дая конкретная наука развивается независимо, в соответствии со сво- им собственным видением того или иного аспекта человеческой дея- тельности. Как и в лингвистике, почти в каждой из них одновременно существует множество противоречащих друг другу школ. Исследуя один и тот же предмет, их представители получают различные, не со- гласующиеся между собой, результаты, причем каждая научная школа убеждена в истинности своих теоретических построений и несостоя- тельности выводов конкурентов [Там же]. Закономерным следствием является весьма фрагментарное и при- близительное знание о человеке и его когнитивных способностях, на- копленное отдельными науками [Кравченко 2013: 121]. Нет заметного прогресса «в интегрировании различных областей когнитивных ис- следований в осмысленный проект с согласованной общей повесткой. Объединяя науки, которые можно охарактеризовать как “ментально- ориентированные” научные дисциплины (нейронауку, философию, психологию, антропологию, искуственный интеллект и лингвисти- ку), когнитивизм как методология не смог найти общего для них всех основания в виде исходных эпистемологических установок относи- тельно природы и функции когниции» [Кравченко 2015: 163]. При- чина столь плачевного положения вещей, по мнению автора, кроется в отсутствии общей теории, в равной степени применимой ко всему комплексу наук о человеке и человеческом обществе [Кравченко 2013: 10–11]. О неизбежнОСти антрОПОцентризма в наУКе и рОли ЯзыКа в нОвОй Парадигме К концу XX в. представители самых разных научных дисциплин все чаще стали высказываться о бесперспективности попыток «объ- ективного» описания мира без учета наблюдающего этот мир субъек- та12. Как подчеркивает Дж. Сёрль, «ошибочно полагать, что определе- 11 Когнитивные науки, в отличие от естественных, тесно связаны между собой. Предмет каждой из них отражает лишь один из аспектов всей сово- купности знаний о человеке и его деятельности и потому не является вполне самостоятельным. В этом генетически обусловленном единстве коренится одна из причин того, что кризис наступил в них почти одновременно [Коше- лев 2017: 56]. 12 В этом смысле критика Дж. Лакоффом «мифа объективизма» (см. гл. 3.3) в его книге «Женщины, огонь и опасные вещи» (1987) даже на тот О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 301 ние действительности должно исключать субъективность» (цит. по: [Кравченко 2013: 7]). В настоящее время «все явственней становятся процессы, говорящие о том, что старая философская парадигма ухо- дит, уступая место новой, антропоцентрической парадигме» [Там же: 73]. Однако для того, чтобы фигура познающего мир человека могла быть включена в научную картину мира, она должна обладать опре- деленным эпистемологическим статусом, а именно: «человеческий субъект должен рассматриваться как эмпирический феномен, являю- щийся составной частью того мира, который им концептуализирует- ся и категоризируется» [Там же: 7–8] (курсив автора). Следовательно, возникает вопрос о том, как соотносится эмпирический феномен че- ловека с другими эмпирическими феноменами в создаваемой научной картине мира. Именно здесь в поле зрения входит язык — ведь «па- литра красок, которыми пишется эта картина, есть не что иное, как естественный человеческий язык, который, в свою очередь, является свойством человека как биологического вида, представляющего со- бой, опять-таки, эмпирический (биологический и социальный) фено- мен» [Там же: 12]. Отсюда — значимость лингвистики и семиотики (ибо язык есть система знаков), а также теории коммуникации (ибо коммуникация есть семиотическая деятельность) в новой парадигме научного знания. А. В. Кравченко пишет: «Все большее число исследователей от- ходит от так называемого «классического» (а по существу, догмати- ческого) взгляда на язык, признавая бесплодность попыток понять и объяснить феномен человеческого языка в узких рамках философии объективизма. Язык — это не что-то, находящееся “где-то там”, в так называемом “объективном” мире, которому противопоставлен позна- ющий этот мир субъект. Язык и есть тот мир, в котором человек ста- новится человеком, мир, самое существование которого без человека невозможно, потому что человек и мир связаны неразрывной цепью взаимно обусловленных состояний» [Там же: 75]. Языковая способность человека неразрывно связана с его когни- тивной способностью, направленной на познание мира и себя. В ком- плексе когнитивных наук, исследующих природу знания, процессы его усвоения, обработки, хранения и использования, важное место занимает когнитивная лингвистика [Там же: 15]. Со времени своего возникновения она проделала огромный путь, став мощным стимули- момент не была новым словом в науке. 302 гл а ва 9 рующим фактором в переосмыслении теоретического багажа, нако- пленного науками о языке. Основной вектор этого переосмысления — «очеловечивание» лингвистики, субъективизация исследовательской деятельности, что непременно (хотя и по-разному) проявляется в раз- личных когнитивных теориях языка. Изменение взглядов на сущность языка ставит на повестку дня переосмысление главных познавательных принципов языкознания. Лингвистам, по словам Кравченко, следует «определиться с общетео- ретическим методом, который, с одной стороны, позволил бы наде- яться на дальнейшее поступательное движение науки о языке в целом, а с другой стороны, обеспечил бы синтез накопленных эмпирических данных независимо от того, в рамках каких теоретических направле- ний эти данные были получены» [Кравченко 2013: 19–20]. В качестве такого метода автор предлагает «биологию познания» чилийского ученого У. Матураны13. биОлОгиЯ ПОзнаниЯ КаК нОваЯ ЭПиСтемОлОгиЯ По мнению А. В. Кравченко, «парадигмальной областью знания в новых условиях становится комплекс интегрированных наук о жи- вом, или биология в самом общем смысле» [Там же: 73], что делает актуальным взгляд на язык как на биологическую способность чело- века. Этот «новый качественный этап в развитии идей физикализма в языкознании, связанный с такими основополагающими понятиями, как распределенность когниции и языка, воплощенность сознания и его расширенность, взаимная каузальная обусловленность в системе организм-среда и т. п.14, напрямую перекликается с главными положе- ниями биологии познания как теории живых систем» [Там же: 228]. Автор отмечает, что биология познания, разрабатываемая У. Мату- раной и его учеником Ф. Варелой, по целому ряду базовых положе- ний расходится с ортодоксальной биологией (подробнее см. [Там же: 228–229]). Она представляет собой новую эпистемологию как альтер- нативный путь познания, и эта альтернатива ценна для лингвистов, так как «ни традиционное языкознание, ни когнитивная лингвистика первого и второго поколения не смогли обеспечить сколько-нибудь су- щественного прорыва в области изучения языка и познания» [Там же: 13 См., напр. [Матурана 1995]. 14 Ср. характеристики сознания (mind) как embodied, extended, emergent, embedded в современных зарубежных работах. О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 303 230]. Если лингвистика возьмет на вооружение основные положения биологии познания, это даст ей возможность «выйти из неприятного состояния неопределенности, сопровождающего смену уходящей на- учной парадигмы» [Кравченко 2013: 231]. Главный тезис биологии познания заключается в том, что нель- зя познать живое в отрыве от той среды, в которой живой организм существует и с которой он постоянно взаимодействует как наблюда- тель. По знаменитому выражению У. Матураны, «все сказанное ска- зано наблюдателем другому наблюдателю, в качестве которого может выступать он сам». Применительно к лингвистике это означает, что анализ любого языкового факта должен учитывать особенности гово- рящего человека как наблюдателя в физической и социальной среде, с которой он вступает во взаимодействие и на изменения которой он реагирует, находясь с ней в состоянии взаимообусловленной кауза- ции. Лингвистические исследования не могут не принимать в расчет особенности человеческого восприятия и эмоционального состояния, его накопленный эмпирический опыт, влияющий на восприятие и интерпретацию, а также характер среды (физической, социальной и языковой), предопределяющей качество приобретаемого опыта [Там же: 230–231]. Холистический подход к языку как биологическому свойству вида homo sapiens знаменует общее смещение акцента в исследованиях языка в сторону изучения его как эмпирического объекта/явления, связанного с функционированием живых организмов. В центре вни- мания оказывается человек как субъект восприятия и опыта, концеп- туализатор мира, который он переживает. Язык более не рассматрива- ется как некая объективно существующая данность, независимая от воспринимающего субъекта. Предметная интерпретация языкового знака (в равной степени свойственная, по мнению А. В. Кравченко, как объективизму, так и субъективизму) уступает место мысли о дея- тельностной природе языкового значения, обусловленной особенно- стями существования и взаимодействия человека как социального су- щества с окружающей его средой. Языковое значение, таким образом, имеет межсубъектную природу: оно возникает в области когнитивных взаимодействий организмов, или того, что автор вслед за У. Матура- ной называет «консенсуальной областью» [Там же: 122–151]. При таком взгляде устная коммуникация предстает не как деятель- ность, связанная с передачей смыслов, а как усилия по установлению общих ориентиров в той или иной ситуации взаимодействия (консен- суальной области). Известно, что структура повседневной речи далека 304 гл а ва 9 от того, чтобы соответствовать идеалу грамматической правильности. Это происходит потому, что, в отличие от предложений, «высказыва- ния не “выражают” мысли, они суть сигналы, которые ориентируют коммуникантов в их консенсуальной области взаимодействий; они — подсказки для конструирования значения, и, как таковые, они никогда не бывают самостоятельными. Высказывания всегда интегрированы с множественными аспектами физического контекста, в котором они осуществляются, равно как и с внутренними состояниями коммуни- кантов» [Кравченко 2013: 154–155]. По меткому выражению А. В. Кравченко, устное общение — это не столько modus operandi (когда язык рассматривается как средство об- щения), сколько modus vivendi (коммуникация имеет биологическую функцию) [Там же: 90]. Ср.: «языковое поведение людей в процессе “живого” общения подчиняется закономерностям существенно иного свойства, нежели закономерности организации текстов. <...> речь те- лесно воплощена и присущая ей динамика должна контролироваться и анализироваться в режиме реального времени обеими сторонами, участвующими в коммуникации, письменный язык бестелесен отно- сительно человека как деятеля. Языковое поведение <...> не является автономным видом деятельности, независимым от других видов чело- веческой деятельности, оно интегрировано в сложную поведенческую динамику человека и интерпретируется наблюдателем именно как та- ковое <...>. Лицевая мимика, жесты, вариации в скорости, модуляции, высоте, тембре и тоне голоса, поза собеседника и направление взгляда <...> — все это принимается в расчет в ходе вербальной коммуника- ции» [Там же: 157–158] (курсив автора). Биология познания, как считает А. В. Кравченко, позволяет прео- долеть опасное доминирование аналитизма над синтетизмом, харак- терное для западной лингвистической мысли на протяжении послед- них столетий. В то время как «анализ ради анализа подчинил себе практически все — от фонологии до синтаксиса и текста, <...> оста- ется в стороне природа языка как сложного интегрированного явле- ния динамического характера» [Там же: 208]. Традиции аналитизма в лингвистике, приводящие к накоплению фрагментированного зна- ния, по-прежнему сильны, однако все большее число ученых осознает тупиковый характер дальнейших усилий в этом направлении. Пере- ход от анализа к синтезу «требует принятия новых познавательных установок и, как следствие, новой эпистемологии, отличительным признаком которой является синтетизм как результат интеграции на- копленных научных знаний на междисциплинарном уровне» [Там же: О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 305 226]. Биология познания У. Матураны «характеризуется изначально присущим ей синтетизмом и потому открывает выход на новую кон- цепцию языка» [Кравченко 2013: 226]. нОвый СОюз биОлОгии и лингвиСтиКи А. В. Кравченко пишет: «Тот факт, что языкознание идет по пути сближения с биологическими дисциплинами, уже мало у кого вызы- вает сомнение <...>, хотя точки сопряжения между ними могут быть разными» [Кравченко 2013: 254]. Заметим, что нынешнее сближение с биологией — далеко не первое в истории языкознания. Принято считать, что впервые параллели между лингвистикой и биологией провел А. Шлейхер, хотя отдельные примеры уподобления языка природному организму можно встретить и раньше, у Ф. Боп- па и Я. Гримма. Однако то, что для последних было скорее фигурой речи, у Шлейхера — основателя так называемого «лингвистического натурализма» — стало результатом осознанной и последовательной проекции основных положений теории Ч. Дарвина на язык. Позднее, в конце XIX в., идеи Шлейхера утратили популярность, однако линг- вистический натурализм как особое течение в языкознании не исчез. В своем «Очерке науки о языке» Н. Крушевский упоминает Дарви- на, выражение языковой организм встречается даже у Г. Пауля (что выглядит довольно странным, учитывая острую критику младограм- матиками наследия Шлейхера), а во Франции идеи лингвистического натурализма продолжает школа А. Овелака. Целый ряд ученых (с раз- ных позиций и в разных контекстах) на рубеже веков рассматривали языкознание как естественную науку. Наступление эпохи структурализма кардинально изменило тео- ретические предпосылки языкознания. Стремление оградить линг- вистику от посторонних влияний (будь то история, психология или биология) и исследовать язык «в самом себе и для себя» [Соссюр 1999: 232] привело к замене холистического взгляда модулярным, что отразилось и на стиле рассуждений о языке: метафора организма на- долго уступила место метафоре механизма, ср. единицы, компоненты, правила, уровни, составляющие, модели и т. д. Новое обращение к биологическим основам языка было спро- воцировано выходом в свет книги [Lenneberg 1967]: возник термин биолингвистика и стала складываться соответствующая дисципли- на. Первоначально это была биолингвистика генеративного толка, в рамках которой язык считался врожденной способностью/органом, 306 гл а ва 9 растущим и развивающимся вместе с ростом и развитием человече- ского организма (подробнее см. [Кравченко 2013: 254–258]). Своео- бразным манифестом данного направления можно считать книгу [Jen- kins 2000]. Однако всего через два года после ее опубликования появилась другая книга под практически тем же названием [Givón 2002]. Ее ав- тор — видный представитель современного функционализма Т. Ги- вон — предложил совершенно иной взгляд на биологическую природу языка и, следовательно, на содержание новой дисциплины. В проти- воположность генеративистам, положившим в основу своей теории идеализированное представление о языковой компетенции, Гивон подчеркивает важность изучения языкового разнообразия. Ключевым для него является понимание языка как уникального свойства чело- века: язык биологичен по своей природе, а «при изучении биологи- ческих организмов особое значение <...> имеют их соответствующие адаптивные функции» (цит. по: [Кравченко 2013: 259]). Автор считает возможным проводить параллели между тремя видами развития в язы- ке (диахронией, усвоением языка и его эволюцией) и соответственно тремя доменами развития в биологии (адаптивным поведением, онто- генезом и филогенезом) [Гивон 2015]. Пафос исследований Т. Гивона заключен одновременно в ниспровержении центральных постулатов генеративизма и в отстаивании функционально-адаптивного подхода к языку как биологическому феномену. Эти два кардинально различных подхода (биолингвистика хомски- анского и дарвинистского толка) наиболее ярко демонстрируют суще- ственные расхождения в современных взглядах на точки соприкосно- вения между языкознанием и биологией (более подробно см. [Pennisi, Falzone 2016]). Заметим, что есть еще биокультурная теория значения Й. Златева (см. [Кравченко 2013: 261–263]), а также довольно широ- кий спектр концепций, связанных со взаимодействием между языком, человеком как языковой личностью и окружающей средой и фигури- рующих под названиями эколингвистики, экологии языка и нек. др. Как отмечает видный французский лингвист С. Ору, «в настоящее время натуралистическая парадигма переживает триумф» [Auroux 2007: 13]. Примечательно также возвращение в языкознание органистиче- ской метафоры. Так, в период становления когнитивной лингвистики Р. Лангакер писал: «биология дает более адекватную метафору для лингвистических исследований, чем формальные дисциплины», и в целом «было бы более правильно уподоблять язык живому организ- О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 307 му» [Langacker 1988a: 4]. Это сравнение вновь «всплывает» в одной из последних работ того же автора, ср.: «Не существует единого под- хода к описанию языка, как не существует единого подхода к описа- нию биологического организма» [Langacker 2016: 465]. По мнению А. В. Кравченко, «нарастающие в современной линг- вистике интеграционные процессы свидетельствуют о становлении новой парадигмы в комплексе наук о человеческом поведении, не- отъемлемой частью которого является естественный язык, а именно биологической парадигмы, в рамках которой язык рассматривается как естественный биологический феномен, связанный с адаптивной функцией человека как живого организма. В связи с этим новое на- правление в современной когнитивной лингвистике можно охаракте- ризовать как биокогнитивное, т. е. речь идет о биокогнитивной фило- софии языка» [Кравченко 2013: 264] (курсив автора). э вОлюция Общей теОрии языКа : на пОрОге нОвОгО синтеза (л. г. з убКОва ) Л. Г. Зубкова — признанный специалист в области истории языкоз- нания, автор вузовских учебников по этой дисциплине [Зубкова 1999; 2002] — в своих трудах стремится исследовать ход развития лингвисти- ческих идей от античности до наших дней в контексте выработанного ею системного подхода [Зубкова 2015; 2016]. Автор исходит из един- ства теории и истории языкознания [Зубкова 2015: 13], что побуждает ее выявлять и прослеживать характерные тенденции в осмыслении языка и лингвистики на протяжении веков и представлять содержание конкретных концепций под соответствующим углом зрения. История лингвистических учений, таким образом, оказывается не хронологи- чески организованным пересказом содержания отдельных концепций sui generis, а структурированным изложением, позволяющим связать между собой научные воззрения ученых, иной раз далеко (в простран- стве и/или времени) отстоящих друг от друга. Книги Л. Г. Зубковой дают возможность внести осмысленность в наши представления о развитии лингвистической мысли, почувствовать не только ее дина- мику, но и логику. Учитывая глубокую философскую подоплеку, ши- рокий исторический охват, огромный справочно-библиографический раздел, я бы даже сказала, что это книги не только по истории соб- ственно языкознания как отдельной дисциплины, но и по более ши- гл а ва библиографический раздел, я бы гдаже 308 сказала, что это книги не только л а ва 9 по истории собственно языкознания как отдельной дисциплины, но и по более рокой широкой области области идей, — истории — истории плодотворноидей, плодотворно развивающейся развиваю в ряде щейся в ряде стран (в том числе, стран (в том числе, во Франции и Германии). во Франции и Германии). В В качестве качестве исходной исходной точки точки рассуждений рассуждений Л. Л. Г. Г. Зубкова Зубкова обращается обращается кк данному данному В. фон Гумбольдтом определению языка, согласно которо В. Фон Гумбольдтом определению языка, согласно которо- му му язык язык представляет представляет собой собой особый особый мир мир — — посредник посредник между между миром миром внешних внешних явлений явлений и и внутренним внутренним миром миром человека человека [Гумбольдт [Гумбольдт 1984: 1984: 304–305]. 304–305]. В В этом этом определении определении фактически фактически обозначены обозначены три три опорные опорные точки точки — — Язык, Язык, Бытие Бытие и и Мышление, Мышление, — — которые которые по-разному по-разному сопря сопря- гаются гаются друг с другом в разных концепциях языка. Изучение друг с другом в разных концепциях языка. Изучение этих этих со со- отношений, отношений, отраженных отраженных вв соответствующих соответствующих методологических методологических под под- ходах, ходах, позволяет позволяет первично первично разделить разделить все все множество множество разнообразных разнообразных концепций концепций языка на два крупных класса — синтезирующие языка на два крупных класса — синтезирующие и и аспек аспек- тирующие [Зубкова 2016: тирующие [Зубкова 2016: 14]. 14]. Синтезирующие Синтезирующие концепцииконцепцииВведение исходят исходят из из триединства триединства мира мира внешних внешних явлений, явлений, внутреннего мира человека и языка. Аспектирующие кон внутреннего мира человека и языка. Аспектирующие кон- цепции пытаются цепцииЛогическим рассматривать пытаютсяразвитием рассматривать язык язык вв отвлечении идей, заявленных в гипотезе либо отвлечении от от внешнего лингвистической либо внешнего от носительности, мира, либо явился выдержанный лингвоцентризм, заложенный в исторически мира, либо от предшествующейот внутреннего внутреннего концепции Ф. мира мира человека, человека, де Соссюра. либо либо от Он исходит от обоих этих из обоих того, что этих миров миров «естествен [Там [Там же: 14–15]. же: и14–15]. Эти разновидности Эти разновидности аспектирующих аспектирующих концепций концепций мож мож- ные вещи их отношения вообще не имеют отношения к лингвистике» [Соссюр но обозначить но обозначить соответственно соответственно 114], ибо «язык и письменностькак как натуроцентризм, НЕ натуроцентризм, ОСНОВАНЫ на естественном логоцентризм логоцентризм положеии лингвоцентризм. лингвоцентризм. нии вещей» [Соссюр 94]. Выполненное После выхода в светЛ. Выполненное Л.в Г. Зубковой Г. г. «Курса Зубковой исследование общей лингвистики» исследование учение философско- Ф. де Соссю философско- ра пустило глубокие взглядов лингвистических корни в лингвистике в. Наиболее последовательно прини лингвистических взглядов на соотношение категорий языка, бытия на соотношение категорий языка, бытия и ципы структурализма мышления позволяет выразил выявить Л. Ельмслев 77 этапов в своей книге вв эволюции «Пролегомены общей теории к теории язы мышления позволяет языка» (1943). выявить этапов эволюции общей теории язы- ка: ка: от от синкретизма синкретизма С расширением бытия, бытия, мышления мышления когнитивных и и языка языка (по исследований, (по Пармениду) Пармениду) когда структурализм кк нату нату- ис роцентризму роцентризму (модисты), (модисты), черпал себя, появилась далее к логоцентризму далее к логоцентризму необходимость (авторы в новом синтезе(авторы Пор-Рояля), Пор-Рояля), путем восстановления через через синтез триединства синтезмира(с одной одной стороны, (с внешних явлений, мира стороны, В. В. Фон Гумбольдт, языкаГумбольдт, фон и внутреннего А. мира А. А. Потебня, А. человека. Потебня, И. И. А. Бодуэн де Куртене, с другой — Э. Сепир и Б. Л. Уорф, под А. Такой Бодуэн синтез де Куртене, языкознания с с другой когнитивной — сферойЭ. Сепир с конца и Б. Л. в. Уорф, осуществляется под- в концепциях Г. П. Мельникова готавливающие следующий и А. Д. Кошелева. этап) Схема кк лингвоцентризму периода (Ф. преимущест де Соссюр, готавливающие венно выражает следующий более этап) позднюю концепцию А. лингвоцентризму Д. Кошелева. (Ф. де Соссюр, Л. Л. Ельмслев Ельмслев и и вв основное целом целом структурализм) структурализм) и, и, наконец, наконец, кк новому новому синтезу синтезу во во Схематически направление эволюции философско-лингвистических взаимодействии взаимодействии лингвистики лингвистики с с когнитивными когнитивными воззрений на соотношение бытия (Б), мышления (М) науками науками (Г. (Г. П. П. Мельни Мельни- как важнейшего проявле ков, ков, А. А. Д. Д. Кошелев) Кошелев) ния внутреннего [Там [Там же: мира человека же: 15], 15], и языкаср. рис. ср. (Я) рис. 35. 35. представить так: можно I II III IV V VI VII Я (БМЯ) (Б МЯ]) (Б М Я]) Б [М Я]) Б [М Я]) Б Я М) Б ฀฀฀Я )฀฀ М На протяжении Рис. 35. Основное направление эволюции Рис.первых 35. Основное направление эволюции трех «долингвистических» периодов наблюдается переход философско-лингвистических философско-лингвистических от синкретичного восприятия бытия,воззрений воззрений на на соотношение человека соотношение с его внутренним ми бытия бытия (Б), ром и языка мышления к осознанию (Б), мышления (М) (М) ии языка первичности (Я) (Я) [Зубкова бытия, языка природы2016: [Зубкова вещей32]. 2016: по отноше 32] нию к мышлению и языку, логике и грамматике и, далее, к рациональному, логическому обоснованию языковой категоризации (III). В последующие два пе риода со времени обретения лингвистикой самостоятельного научного стату са наряду с признанием вторичности языка по отношению к бытию и мышле нию всё более осознается обратное воздействие языка на формирование мысли и восприятие действительности, так что в гипотезе лингвистической относитель О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 309 Опираясь на авторское изложение [Зубкова 2016: 28–32], кратко охарактеризуем каждый этап. Для античности (первый этап: изначаль- ный синтез) характерна нерасчлененность человека и природы; бытие, мышление и язык воспринимаются слитно, синкретично; мыслимое и высказываемое отождествляются с сущим. В Средние века (второй этап: первичность бытия по отношению к мышлению и языку) под влиянием христианского монотеизма приходит осознание противо- положности человека и природы, с одной стороны, и нераздельного единства души, ума и слова в человеке. Представление о вторичности языка по отношению к действительности заставляет модистов объ- яснять грамматику языка устройством мира. В Новое время (третий этап: логическое обоснование языковой категоризации) под влиянием гуманистического мировоззрения эпохи Возрождения причины языко- вого строя начинают искать не в окружающей человека действитель- ности, а в его внутреннем мире, прежде всего в разуме. Появляются универсальные рациональные грамматики, авторы которых выводят грамматику языка из специфики логического мышления. В противоборстве рационализма с набирающим силу сенсуализ- мом (четвертый этап — обратное влияние языка на бытие и мышле- ние) все более осознается влияние языка на формирование мысли и восприятие действительности. Наиболее полно диалектику языка в его отношении к миру и человеку раскрыл В. фон Гумбольдт, подчер- кивавший конструктивную роль языка по отношению к мышлению. В России научное наследие Гумбольдта пропагандировал и творчески развивал А. А. Потебня. В XX в. проводниками идеи об определяющем влиянии языка не только на мышление и понятийную систему, но и на восприятие и членение реального мира стали Э. Сепир, Б. Л. Уорф, а позднее Э. Бенвенист и Г. Гийом (пятый этап: гипотеза лингвистической от- носительности). Логическим завершением этого направления мыс- ли Л. Г. Зубкова считает исторически более раннюю концепцию Ф. де Соссюра и последующие структурные теории языка, в полной мере воплощающие идеологию лингвоцентризма (шестой этап: само- достаточность языка). Наконец, с расширением когнитивных исследований языка, когда структурализм исчерпал себя, появилась необходимость в новом син- тезе мира внешних явлений, мира языка и внутреннего мира человека (седьмой этап: восстановление триединства). Синтез языкознания с когнитивной сферой, по мнению Л. Г. Зубковой, наиболее отчетливо представлен в концепциях Г. П. Мельникова и А. Д. Кошелева. 310 гл а ва 9 Синтезирующие и аспектирующие концепции кардинально рас- ходятся в трактовке не только вопросов о соотношении языка и мыш- ления, языка и действительности, но и прочих общелингвистических проблем: сущности, природы и развития языка, методов его исследо- вания, структуры языкознания и его места в системе наук и др. [Зубко- ва 2016: 568–577]. С точки зрения Л. Г. Зубковой, подлинно системное целостное знание достижимо лишь исходя из триединства мира, че- ловека и языка [Там же: 34]. Ссылаясь на суждения Г. П. Мельнико- ва, она указывает, что синтезирующие концепции позволяют перейти к более глубокому пониманию сущности объекта как органического целого — в отличие от аспектирующих, которые сосредоточены на отдельных его сторонах. Последние способны предложить лишь част- ные методы исследования, в то время как синтезирующие концепции призваны формировать методологию новой науки [Там же: 34–35]. С развитием языкознания ограниченность аспектирующих концеп- ций с их однобокой ориентацией становится самоочевидной [Там же: 35]. Более того, можно заметить, что чисто аспектирующие концеп- ции появляются все реже, причем в XX в. они нередко обнаруживали синтезирующие черты (в качестве примера автор приводит лингви- стические воззрения Н. Я. Марра) [Там же: 37–39]. Окидывая мысленным взором историю отечественного языкозна- ния, автор пишет, что для него характерна ориентация не на «дробно- аналитическую», аспектирующую, а на синтетическую модель по- знания языка в его полном развитии. В подтверждение упоминаются имена И. И. Срезневского, А. А. Потебни, И. А. Бодуэна де Куртене, русских членов Пражского лингвистического кружка (Р. О. Якобсо- на, Н. С. Трубецкого, С. О. Карцевского), а также Г. П. Мельникова и А. Д. Кошелева [Там же: 589–590]. Истоки когнитивной парадигмы в отечественной науке Л. Г. Зубкова находит в концепции А. А. Потеб- ни, который видел в языке средство познания и систему приемов по- знания. Немаловажно, что именно Потебня осуществил синтез срав- нительного и исторического методов [Зубкова 1997]. Идеи синтеза, как подчеркивает Л. Г. Зубкова, «весьма актуальны и для современного этапа развития лингвистики. Общая теория языка нуждается в новом системном осмыслении огромного фактического материала, накопленного как в самой лингвистике, так и в смежных областях знания, обращающихся к языку как объекту исследования» [Зубкова 2016: 36]. Заметим, что такие же суждения настойчиво зву- чат со страниц работ А. В. Кравченко и А. Д. Кошелева. О т еЧ е С т ве н н ы е КО г н и т и в н ы е и С С л ед О ва н и Я Я з ы Ка 311 3. и с с л ед Ов а н и я с е ма н т и ч е с КО й д е р и в а ц и и КОгнитивная направленнОсть сОвременных исследОваний пОлисемии Изучению лексической многозначности15 в отечественном языкоз- нании традиционно уделяется большое внимание. Актуальность этой проблемы в советский период и вплоть до наших дней была в немалой степени обусловлена тесной связью между теоретическими исследо- ваниями в лексикологии и лексической семантике, с одной стороны, и лексикографической практикой — с другой. Взаимное обогащение между двумя областями идет на постоянной основе. Лексико-семантические исследования связаны с комплексом во- просов, включающим принципы выделения значений слова, его от- тенков и употреблений, типы лексических значений, структурную организацию полисемии и виды связей между значениями, критерии разграничения полисемии и омонимии и др. Ко времени возникнове- ния на Западе когнитивной лингвистики лексическая семантика в на- шей стране была хорошо развитым направлением. Для специалиста, получившего профильное образование в отечественном вузе, модели- рование полисемии в том виде, как это представлено у зарубежных когнитивистов, не может не вызывать недоумение из-за очевидной непрофессиональности в трактовке целого ряда ключевых вопро- сов. Возникает закономерный вопрос: что же нового могла привнести западная когнитивная лингвистика в эту традиционную для нас об- ласть? Как мне кажется, четко разделить отечественные традиции и влия- ние зарубежных работ едва ли возможно, поскольку семантика в нашей стране по существу всегда была “когнитивной”, а близость некоторых идей и методов объясняется не заимствованием, а параллельным раз- витием [Зализняк 2013: 18]. Вместе с тем, вероятно, можно говорить об определенных аспектах семантического анализа, акцентируемых современными когнитивными исследованиями и, следовательно, вы- ступающих более рельефно и в работах отечественных авторов. 15 Термины полисемия и многозначность здесь и далее будут использо- ваться как синонимичные, ср., однако [Зализняк 2013: 18–19]. 312 гл а ва 9 Прежде всего, заметно смещение внимания с описания результата на процесс. Неудовлетворенность списочным подходом, представля- ющим семантику слова в виде набора изолированных и автономных значений (вопреки интуитивному ощущению семантического един- ства), способствовала интересу к механизмам семантической дерива- ции16. Ср.: «Когнитивный подход к описанию полисемии предполага- ет не инвентаризацию и классификацию существующих значений, а выявление общих закономерностей работы самого механизма их об- разования. Это позволяет восстановить связи между значениями сло- ва и представить их как единую систему» [Кустова 2004: 10–11]. Эта тенденция отчетливо проявляется в процитированной книге Г. И. Кустовой, где ключевым является понятие семантического по- тенциала слова, позволяющего на основе исходного значения в не- которой степени предсказывать возникновение новых значений, ср.: «Производное значение не может быть абсолютно непредсказуемым, потому что оно включает компоненты исходного значения (которые заранее известны) или хотя бы семантические корреляты признаков прототипической ситуации (которые, хотя и не включаются в словарь, тоже известны говорящим и не являются для них новыми). Непредска- зуемым является новый актант. Но и здесь можно обнаружить какие- то закономерности — в той мере, в какой онтологические категории актантов и способы их взаимодействия с остальным семантическим материалом значения поддаются выявлению и систематизации» [Там же: 59]. Семантическое развитие идет, по мнению автора, путем активи- зации импликаций. Так, в переносных значениях глаголов переко- сить, подкосить, подточить, поколебать, пошатнуть, расшатать эксплуатируется заложенная в их исходных значениях импликация ‘утрата первоначально устойчивого (нормального) положения’ [Там же: 121]. У глагола бросить имеется целый набор подобных имплика- тур и коннотаций, проявляющихся в производных значениях, а имен- но: ‘небрежность’ (бросить фразу на ходу, бросить вещи в телегу), ‘возможный ущерб объекту’ (бросить вещи на улице, бросить на про- извол судьбы), ‘неодобрительность’ (бросить семью, бросить гостей 16 Из этого утверждения не следует, что указанные вопросы не поднима- лись ранее, — нельзя не отметить прежде всего блестящую книгу [Апресян 1974], где было введено само понятие семантической деривации и выявлены модели регулярной полисемии существительных, прилагательных и глаго- лов. О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 313 одних), ‘быстрота’ (бросить войска в бой, бросить луч) и др. «Доста- точно полное описание значений с точки зрения их семантического потенциала, получение представительного списка тех специфичных признаков, которые <...> лежат в основе производных значений, по- зволило бы лучше понять логику образования таких значений, общие закономерности семантической деривации» [Кустова 2004: 207]. Схожее стремление — предсказывать семантическое развитие сло- ва — наблюдается и в книге Л. М. Лещёвой [2014], в особенности в разделе «К проблеме создания генеративной теории полисемии», где автор, опираясь на ранее выявленные закономерности семантической деривации у английских существительных, конструирует потенци- альную структуру многозначного существительного kettle и сопостав- ляет ее с реально существующей (см. ниже). С указанной тенденцией связана и другая особенность когнитив- ного подхода к полисемии — установка на экспланаторность: со- временные авторы склонны задаваться не только вопросом как?, но и вопросом почему? Исходный тезис состоит в том, что количество способов образования значений «не может быть бесконечным, и эти способы не могут быть “любыми”, какими угодно» [Кустова 2004: 21]. Соответственно, большое внимание уделяется мотивированности семантических переходов, обусловленности производных значений слова спецификой его основного значения. Так, в главе «Категориза- ция, номинация и полисемия» Л. М. Лещёва [2014: 85–91] пытается проанализировать факторы (по выражению автора, «смысловые зада- ния»), которые определяют выбор именно лексико-семантического, а не словообразовательного способа номинации понятия, а Г. И. Кусто- ва на обширном и разнообразном лексическом материале выделяет «предсказуемые» и «непредсказуемые» значения, тщательно сопо- ставляя семантический потенциал конкретных слов и его реализацию. Отмеченная черта является вполне осознанной и даже программной, ср.: «...современная теория полисемии и лексического значения в це- лом должна быть не только способной максимально полно описать се- мантический объем лексической единицы, но и обладать достаточной прогнозирующей силой, а также иметь интерпретирующий характер» [Лещёва 2014: 208]. В современных отечественных исследованиях полисемии прояв- ляется и такой фундаментальный принцип когнитивной лингвисти- ки, как антропоцентризм. Так, Кустова отмечает, что, хотя в принципе все лексические единицы могут служить «трамплином» для семан- тического расширения, более всего в этот процесс вовлечены слова, 314 гл а ва 9 обозначающие наиболее освоенные, обиходные ситуации и объекты, которые, в свою очередь, определяются основными физическими и социальными потребностями человека [Кустова 2004: 23]. Ее книга включает изучение лексики энергетической сферы — сферы физиче- ского воздействия человека на мир — и лексики экспериенциальной сферы — сферы воздействия мира на человека, его органы восприя- тия и сознание. Автор подчеркивает, что эти две сферы существенно различаются по тому, чтó человек «может понять, осмыслить, концеп- туализировать с помощью данного слова <...>, какие возможности оно предоставляет», поэтому «говоря о механизмах многозначности, не нужно <...> пытаться делать обобщения и искать общие закономер- ности обеих сфер» [Там же: 397]. Примечательно также обращение к нейрофизиологическим и ней- ропсихологическим основам полисемии, ее связям с организацией ментального лексикона и процессом усвоения языка (Л. М. Лещёва), что можно расценивать как проявление приверженности так называе- мому «когнитивному обязательству» (см. гл. 1). Сами лингвисты стремятся акцентировать когнитивную направ- ленность своих исследований, руководствуясь мыслью о том, что «причина самого существования полисемии в естественном языке — когнитивная» [Там же: 11]. Полисемия рассматривается и как проявле- ние принципа экономии (использование старых слов для обозначения новых понятий), и как проявление принципа оптимизации (хранение информации о связанных, с точки зрения человека, явлениях в одной «упаковке») [Там же: 22–23]. «Сам факт существования полисемии является главным доказательством когнитивной природы этого явле- ния» [Там же: 22]. Все вышесказанное, как мне кажется, вполне оправдывает загла- вие данного раздела: «Лексическая полисемия в когнитивном аспек- те», — совпадающее с названием книги Л. М. Лещёвой. Тем не менее хочется подчеркнуть, что современные работы отечественных авторов в этой области гораздо больше обязаны богатой отечественной тради- ции лексико-семантических исследований, чем зарубежной когнитив- ной лингвистике. Глубокое понимание природы и сущности языка, профессиональное владение методологией семантического анализа, тонкое восприятие оттенков значения, обоснованность рассуждений и выводов — все это выдает школу, которой зарубежная когнитивная лингвистика могла бы позавидовать. Еще одно несомненное достоинство отечественных семантических исследований можно было бы, пользуясь общественно-политической О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 315 терминологией, назвать «плюрализмом», ср.: «...наш основной тезис состоит в том, что в языке сосуществуют разные механизмы, обеспе- чивающие единство значения языковой единицы; соответственно, множественным должен быть и способ их представления» [Зализняк 2013: 35]. То же верно и в отношении противопоставления «класси- ческого» и «прототипического» подхода к категоризации: один не ис- ключает другой, и в некоторых случаях полезны оба [Там же]. Приме- нительно к так называемым «конструкциям» (см. гл. 8) отечественные лингвисты практикуют как подход в русле зарубежной «грамматики конструкций», так и традиционный лексико-семантический анализ. Иными словами, можно наблюдать, как мне кажется, плодотворное совмещение отечественной традиции изучения значения и зарубеж- ного опыта когнитивных исследований. Книга Л. М. Лещёвой, к рас- смотрению которой мы переходим, как раз и являет собой, на мой взгляд, удачный пример подобной интеграции. с емантичесКая деривация : реальная и пОтенциальная (л. м. л ещёва ) ТемаТиЧеСКие СООТнОшениЯ межДУ иСХОДнЫми и ПрОизвОДнЫми знаЧениЯми англиЙСКиХ СУщеСТвиТельнЫХ Важным достоинством отечественных когнитивных исследований в области лексической семантики является стремление анализировать обширный материал, с тем чтобы выйти на выделение закономер- ностей и построение моделей, охватывающих не значения одного- единственного слова (ср. гл. 7.1), а семантическую структуру темати- чески близких слов. В книге [Лещёва 2014], о которой речь пойдет в данном разделе, описываются наблюдения над тематической отнесен- ностью значений полисемантов на материале 630 наиболее частотных, деривационно простых существительных, а также ряда прилагатель- ных английского языка. Целью исследования является «установление существующих в системе английского языка закономерностей в ис- пользовании семантической деривации как номинативного приема» [Там же: 101], что предполагает тематический анализ всех узуальных, зафиксированных в словаре17 значений каждого слова, а также харак- тера отношений между ними. 17 В работе использовался Webster’s New Collegiate Dictionary (1973). Между собственно значениями и их оттенками различия не делалось: все 316 гл а ва 9 Все субстантивные полисеманты в зависимости от характера их ис- ходного значения18 автор распределила по шести группам: А — пред- меты, Б — события, деятельность или ее результат, В — свойства и состояния, Г — структура, связи и отношения, Д — место, простран- ство, Е — мера, количество, — которые далее делятся на подгруппы с различной глубиной классификации [Лещёва 2014: 110–113]. Как показали результаты исследования, анализируемые в работе 630 су- ществительных широко используются во вторичной номинации, об- разуя в общей сложности свыше 2000 производных значений, которые в принципе можно распределить по тем же группам и подгруппам, что и их исходные значения (рис. 36). Исключение составляют производные значения, носящие обоб- щенный, размытый характер, указывающие на широкий, не поддаю- щийся исчислению круг понятий, ср.: bell — ‘something having the form of a bell’, bridge — ‘a time, place or means of connection’, top — ‘a person or a thing at the top’ и т. п. Такие «широкозначные» производные значения, как правило, носят предметный характер, т. е. включаются в группу «Предметы», но без возможности дальнейшего подразделе- ния. Нередко они бывают метафорическими. Из нижеприведенной таблицы видно, что наиболее высокочастот- ными оказались производные предметные значения, а среди них — широкозначные метафорические значения. На втором месте по количеству случаев семантической деривации находятся слова с про- изводным значением, относящимся к подгруппе «Человек». Прочие производные значения данной группы представлены подгруппами «Часть структуры», «Часть тела человека», «Часть тела животных», «Инструмент». Семантическая деривация используется также для номинации и остальных пяти групп понятий (порядок следования в таблице отражает частоту соответствующих случаев). они фигурируют в качестве отдельных значений (иногда используется также термин ЛСВ — лексико-семантический вариант). 18 Термины исходное значение и семантическая деривация следует пони- мать не в историческом, а логическом смысле: это следует и из характера используемого словаря, и из недвусмысленных заявлений автора о синхрони- ческой природе своего исследования, ср.: «Помимо знания характера внутри- словных связей между ЛСВ для целей синхронного анализа представляются важными сведения об их логической последовательности, определяющие современное видение ступеней семантической деривации» (выделено авто- ром) [Лещёва 2014: 151]. О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 317 Список понятийных категорий — наиболее универсальных реципиентов семантической номинации Именуемое понятие Именующее понятие (реципиент) (донор) I. Понятие о предмете: 1. Широкозначные а) инструмент, в т. ч. в виде емкостей метафорические б) емкость значения в) помещение г) растение д) части растения е) часть тела человека ж) человек з) часть тела животного и) животное к) материал определенной формы л) вещество, продукты м) одежда н) эмоциональное состояние о) событие, деятельность 2. Человек а) человек б) часть тела человека в) животное г) часть тела животного д) часть растения е) мифическое существо ж) одежда, обувь з) предмет мебели и) природное вещество к) инструмент л) объект Вселенной 3. Инструмент, а) инструмент, приспособление приспособление б) животное в) часть тела человека г) часть тела животного д) емкость е) одежда, ее части ж) предмет мебели з) продукты питания и) материал 4. Часть тела животных а) часть тела животного б) часть тела человека в) инструмент г) инструмент в виде емкости д) часть растения 318 гл а ва 9 е) емкость ж) сторона тела з) одежда и) форма предмета 5. Часть тела человека а) часть тела животного б) инструмент / приспособление в) инструмент в виде емкостей г) емкость д) часть растения е) сторона тела человека ж) одежда з) форма предмета 6. Часть структуры а) одежда, обувь б) предметы мебели в) часть растения г) часть тела животного д) часть тела человека II. Понятия о событии, а) действие, событие деятельности и б) географическая единица ее результатах в) участок пространства г) помещение, здание д) дорога, путь е) предмет мебели ж) промежуток времени з) часть тела человека и) инструмент, приспособление к) организация л) природное вещество м) животное н) эмоциональное состояние о) физическое состояние п) природное явление р) одежда, обувь III. Понятия о свойствах а) животное и состояниях: б) вещество, продукты в) гео/космографический объект г) части растений д) части животных е) емкость ж) промежуток времени з) материал опр. формы и) группа предметов к) природное явление л) человек ОТТеЧ О еЧееССТТве веннннЫ КОггннииТТииввннЫ Ыее КО Ыее ииССССллеД еДООва ваннииЯЯ ЯЯззЫ Ка ЫКа 319 Понятияооструктуре, IV. Понятия структуре, а)части а) частитела телачеловека человека связиииотношении: связи отношении: б)стороны б) сторонытела телачеловека человека в)край в) крайпредмета предмета г)структура г) структурапредмета предмета д)путь, д) путь,дорога дорога е)природное е) природноеявление явление ж)человек ж) человек Понятияоопространстве: V. Понятия пространстве: а)территория, а) территория,пространство пространство б)стороны б) сторонытела телачеловека человека в)событие, в) событие,действие действие г)группа г) группалюдей людей д)растение д) растение е)одежда е) одежда ж)предмет ж) предметмебели мебели Понятияоомере, VI.. Понятия мере, а)географическая а) географическаяединица единица количестве,совокупности: количестве, совокупности: б)организация б) организация в)здание, в) здание,помещение помещение г)участок, г) участок,пространство пространство д)сторона д) сторонатела тела е)части е) частитела тела Рис. 36. Рис. 36. Семантическая Семантическая деривация деривация английских английских существительных существительных [Лещёва2014: [Лещёва [Лещёва 2014:122–124]. 2014: 122–124] 122–124]. Помимо частотности, Помимо частотности, автора автора интересовало интересовало также, также, какие какие тематиче тематиче- тематиче ские группы ии подгруппы ские19 группы подгруппы развивают развивают производные производные значения значения от от мак мак- мак симально широкого симально широкого круга круга доноров доноров и, и, наоборот, наоборот, какие какие группы группы служат служат донорами для донорами для наибольшего наибольшего числа числа различных различных реципиентов. реципиентов. Иными Иными словами, словами, речь речь речьидетидет о группах, идетоогруппах, проявляющих группах,проявляющих наименьшую проявляющихнаименьшую избира- наименьшуюизбиратель избиратель тельность ность ность вв роли ролив роли соответственно соответственно соответственно реципиентов реципиентов реципиентов или доноров. или доноров. или доноров. Наиболее «неприхотливым» Наиболее «неприхотливым» реципиентом реципиентом семантической дерива- семантической дерива дерива ции,принимающим ции, принимающимназвания названияототмаксимально максимальнобольшого большогочисла темати- числатемати темати ческих групп, ческих групп, оказались оказались понятия понятия сс широкой, широкой, размытой размытой референцией. референцией. Производныезначения Производные значенияэтого этоготипа, типа,таким такимобразом, образом,являются являютсяненетолько только самымимногочисленными, самыми многочисленными,но ноиинаименее наименееспециализированными. специализированными.Об Об- Об условленность спецификой условленность спецификой исходного исходного значения значения уу них них развита развита слабее, слабее, чемуупроизводных чем производныхзначений, значений,относящихся относящихсяккпрочим прочимгруппам. группам.Наряду Наряду сс ними ними среди среди наиболее наиболее универсальных универсальных реципиентов реципиентов оказались поня- оказались поня поня тия оо событии тия событии ии свойстве, свойстве, аа также также оо человеке: человеке: соответствующие соответствующие зна зна- зна 19 Вопрос оо соотношении Вопрос соотношении понятий понятий «тематическая «тематическая группа» группа» ии «лексико- «лексико- семантическаягруппа» семантическая группа»здесь, здесь,как какиивврассматриваемой рассматриваемойработе, работе,не обсуждает- необсуждает обсуждает ся: термины ся: термины используются используются как как взаимозаменимые. взаимозаменимые. 320 гл а ва 9 чения способны развивать слова самых разных тематических групп (подробнее см. [Лещёва 2014: 121–128]). Что касается универсальных доноров, ставших источником семан- тической номинации для наибольшего числа понятийных категорий, ими стали части тела человека, животного и растения. За ними следу- ют другие важные для практической деятельности человека темати- ческие области: «инструменты», «емкости», «одежда». Полученные данные о том, что список возглавляют слова, обозначающие части тела человека, по мнению Л. М. Лещёвой, «в целом подтверждают положение об антропоцентричности лексической системы и значимо- сти для потенциальной метафоры первичных имидж-схем, возникаю- щих на основе опыта работы человека с собственным телом» [Там же: 129]. Вместе с тем исследование показало важность и прочих наи- менований. Таким образом, группа слов-доноров не ограничивается антропоцентричной лексикой. мОДель регУлЯрнОЙ ТемаТиЧеСКОЙ вариаТивнОСТи СУщеСТвиТельнЫХ От максимально широкого ракурса рассмотрения материала Л. М. Лещёва переходит к более узкому, а именно к анализу произ- водных значений у членов отдельных тематических групп. Вопрос касается степени их однородности, а значит, в некоторой степени, предсказуемости. В качестве одного из многочисленных примеров автор берет существительные, называющие географические объекты (bay, canal, cave, hill, lake, mount, ocean, plain, pool, river, sea). Словарь выделяет у них в совокупности 22 производных значения, которые относятся к пяти из шести тематических групп (рис. 37), причем каж- дая группа представлена более чем одним примером. Следовательно, можно говорить о регулярном характере деривации и сформулировать правила лексико-семантического варьирования, такие как: географический объект → иной географический объект; географический объект → искусственное сооружение; географический объект → большое количество. Совокупность таких правил для слов определенной лексико- семантической группы автор называет моделью регулярной темати- ческой вариативности [Там же: 132] и подробно описывает подобные модели для различных групп и подгрупп субстантивной лексики [Там же: 135–147]. О ТТ еЧ О еЧ е С Т ве н н Ы е е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 321 Таблица полисемии существительных, называющих географический объект Исходное значение Производные значения астрономический географический / Большая масса Иной подобный или количество Сооружение Группа объект объект людей Иной Географический объект bay + (2) canal + (2) + (2) + (2) + cave + + hill + + + (2) lake + + ocean + (2) + plain + + pool + (2) + + (2) river + + + sea + (3) + + mountain + + + + Рис. Рис. 37. 37. Полисемия Полисемия английских английских существительных, существительных, называющих называющих географический географический объект объект [Лещёва [Лещёва 2014: 2014: 133–134]. 133–134] Рассмотренный Рассмотренный материал материал позволяет позволяет сделать сделать вывод вывод «о «о том, том, что что сло сло- ва одной лексико-семантической группы характеризуются ва одной лексико-семантической группы характеризуются аналогич- аналогич ными ными попо тематической тематической отнесенности отнесенности производными производными значениями, значениями, т.т. е. е. оо существовании существовании регулярного регулярного тематического тематического варьирования варьирования слов» слов» [Там [Ле щёва 2014: же: 147]. 147]. Однако, Однако, «хотя тематическая «хотя тематическая вариативность вариативность имеет имеет до достаточ- статочно ограниченный но ограниченный и системный и системный характер, характер, нет оснований нет оснований полагать,пола что гать, это ичто естьэто и есть правила, правила, которыми которыми языковоеязыковое сознаниесознание пользуется пользуется при се- при семантической номинации». Запоминать даже основные мантической номинации». Запоминать даже основные направления направ ления семантического семантического развитияразвития слов ислов и соответствующие соответствующие ограничения ограничения было было бы неэкономно — скорее, действуют правила заключений бы неэкономно — скорее, действуют правила заключений и догадок и до гадок (inference (inference rules), rules), устанавливающий устанавливающие связи определенными связи между между определенныкате- ми категориями гориями на том илина том ином или ином семантическом семантическом основании основании [Там же:[Там 148].же: 148]. 322 гл а ва 9 Несмотря на то что анализ тематической отнесенности исходного и производных значений позволяет увидеть основные направления семантического развития слов, одного этого показателя недостаточно для понимания характера семантической деривации: как справедливо замечает Л. М. Лещёва, «совершенно разные процессы могут иногда приводить к схожим конечным результатам» [Лещёва 2014]. Так, су- ществительные motor и bell имеют однотипные производные значе- ния, указывающие на приспособление, инструмент: для первого это ‘автомобиль’, для второго — ‘перкуссионный музыкальный инстру- мент, по звуку напоминающий колокол’. Эти производные значения явились результатом совершенно разных связей, устанавливаемых сознанием: метонимических пространственно-временных (возможно также — партитивных) в случае motor, и метафорических в случае bell. Следовательно, заключает автор, требуется учитывать не только тематическую принадлежность значений полисеманта, но и характер связи между ними [Там же: 149]. ТиПЫ СвЯзеЙ межДУ знаЧениЯми и мОДели ПОлиСемии СУщеСТвиТельнЫХ Описание связей между значениями субстантивных полисемантов производится с опорой на классификацию М. В. Никитина, в которой выделяются два больших разряда: импликационные связи, отражаю- щие взаимодействие и зависимости понятий, и классификационные связи, отражающие общности понятий по обнаруживаемым призна- кам. Импликационные связи бывают партитивные, пространственно- временные и причинно-следственные. Классификационные связи подразделяются на гиперо-гипонимические (родо-видовые) и симиля- тивные, а последние — на предметно-логические и синестезические. Автор подчеркивает тот факт, что не все производные значения произошли непосредственно от исходного значения, так как в языке встречается не только радиальная полисемия, но и цепочечная, а так- же смешанная радиально-цепочечная. Поэтому помимо вида семанти- ческой связи между значениями необходимо принимать во внимание и топологический рисунок полисемии. Скрупулезный анализ связей в семантической структуре существи- тельных, относящихся к разным тематическим группам, позволяет Л. М. Лещёвой заключить, что «они отражают самые разнообразные классификационные и импликационные когнитивные связи соответ- ствующих концептуальных категорий, устанавливаемые правилами О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 323 заключения и догадок в процессе номинации на основе минимальной их семантической общности или импликации» [Лещёва 2014: 163]. Исходя из того, что связи между значениями различаются по силе, топологическому рисунку и содержательным характеристикам, автор считает возможным даже говорить о прототипе, роль которого выпол- няет «категория, именуемая центральным ЛСВ полисеманта», причем остальные значения могут быть связаны с прототипом прямо или опо- средованно20 [Там же: 163–164]. Опираясь на специфику исходного значения существительного, можно в известной степени предвидеть тип связи, на основе которо- го у него могут развиться производные значения, а также характер последних. Результатом подобного теоретического конструирования является модель полисемии (подробно см. [Там же: 165–169]). Впро- чем, автор предупреждает, что семантическое развитие каждого слова индивидуально, и наличие тех или иных семантических компонентов в структуре исходного значения еще не гарантирует появления спе- цифичных производных значений. Несоответствие между ожида- ниями и реальной семантической структурой слова наглядно демон- стрирует пример с английским существительным apple [Там же: 170], где из пяти предсказанных значений реализованным оказалось лишь одно21. Остальные (нереализованные) автор называет лакунами. Как показывает рассмотрение конкретных случаев, причины ла- кун, равно как и сингулярных (нерегулярных, непредсказуемых) зна- чений22, весьма разнообразны и индивидуальны. Не последнюю роль здесь играет известная непоследовательность отражения лексической семантики в словарях, и в этом отношении используемый автором словарь Вебстера не является исключением. Исследование Л. М. Ле- щёвой позволяет более четко осознать степень структурированности семантически слова и факторы, определяющие ее специфику. Модели полисемии способны отделить регулярное от нерегулярного, но ис- ключить последнее они не могут в принципе, поскольку оно обуслов- лено самой природой естественного языка. 20 Впрочем, эти суждения далее не развиваются, и остается непонятным, совпадает ли так называемое «центральное значение» с исходным: если да, то зачем вводить новое понятие, а если нет, чтó же оно собой представляет. 21 См. также потенциально возможную семантическую структуру суще- ствительного kettle [Лещёва 2014: 215]. 22 Ср. рассуждения о соответственно «пустых клетках» и «неожиданных» («сверхсхемных») значениях в [Кустова 2004: 407–408]. 324 гл а ва 9 ОСОБеннОСТи ПОлиСемии ПрилагаТельнЫХ в англиЙСКОм ЯзЫКе Семантические структуры английских прилагательных рассма- триваются в книге с тех же позиций, что и семантические структуры существительных: анализируются тематическая отнесенность исход- ного и производных значений, а также характер связи между ними с точки зрения логической последовательности и содержания. В основу классификации всех значений английских прилагательных положена классификация А. Н. Шрамма, выполненная на материале прилага- тельных в русском языке. Результаты классификации производных значений прилагательных показывают, что с помощью семантической деривации в английском языке именуются преимущественно признаки, устанавливаемые с по- мощью рационального мышления, не постигаемые непосредственно через органы ощущения. Прилагательные с исходным перцептивным (или, в терминологии автора, «эмпирийным») значением нередко раз- вивают производные рациональные значения, ср.: bright 1. ‘radiating or relecting light’; 2. ‘intelligent, clever’; acid 1. ‘sour, sharp or biting to the taste’; 2. ‘of, relating to or being an acid’. Таким образом, семанти- ческая деривация у прилагательных, также как и у существительных, идет преимущественно (хотя и не исключительно) в направлении от более конкретного к более абстрактному. Тем не менее встречается развитие производных перцептивных значений и у слов с исходным перцептивным значением (ср. high 1. ‘having large extension upward’; 2. ‘elevated in pitch’), и даже у слов с исходным рациональным значением (ср. dull 1. ‘mentally slow’; 2. ‘lack- ing sharpness of edge or point’). Наличие достаточно многочисленных случаев развития семантических структур слов от более абстрактных значений к более конкретным23, по мнению Л. М. Лещёвой, является доказательством того, «что полисемия не является реликтовым от- ражением процесса развития абстрактных понятий, а представляет собой результат особого способа номинации уже сформированных в сознании понятий» [Лещёва 2014: 179]. Весьма частым реципиентом семантической номинации у прила- гательных являются понятия ‘интенсивный’, ‘много/малочисленный’. Донорами для них служат исходные значения, связанные с размером, 23 Эти рассуждения, на мой взгляд, звучат спорно. Создается впечатле- ние, что автор незаметно для себя смешивает синхроническую и диахрони- ческую перспективы, несмотря на декларированную ранее (см. выше) при- верженность исключительно первой из них. О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 325 формой, температурой, цветом и пр. (примеры см. [Лещёва 2014]). В роли универсального реципиента выступают оценочные значения: донором для них могут служить прилагательные всех без исключения групп, ср. white 1. ‘of the colour of the new snow or milk’; 2. ‘free from moral impurity, innocent’; wild 1. ‘not tame or domesticated’; 2. ‘uncivi- lized, barbaric’. Широкую представленность в семантических структурах при- лагательных производных значений, выражающих оценку и интен- сивность/количество, автор связывает со значимостью для человека данных параметров, а значимость оценивается прежде всего по шкале ‘хороший/плохой’ и ‘сильный/слабый’ [Там же: 180]. Поскольку качественные прилагательные24 одновременно и на- зывают свойство предмета, и оценивают его по соответствующему параметру, в структуре значения оценочный и количественный ком- поненты так или иначе (эксплицитно или имплицитно) присутствуют. Поэтому у прилагательных наиболее распространенным топологиче- ским типом полисемии является радиальный. Анализ тематической вариативности прилагательных позволил ав- тору выделить ряд моделей (см. [Там же: 181]). В их основе лежат раз- личные типы содержательных связей между значениями, определение которых, однако, существенно осложнено невозможностью анализи- ровать семантику прилагательного без учета сочетающегося с ним существительного. В результате к отношениям между признаками, именуемым значениями прилагательного, неизбежно примешиваются отношения между носителями этих признаков, а это может приводить к разной их квалификации. В качестве примера приводится отноше- ние между значениями прилагательного веселый, реализующимися, например, в словосочетаниях веселый человек и веселая книга, кото- рые разными авторами трактуются либо как метонимические, либо как метафорические [Там же: 182]. Л. М. Лещёва видит здесь импли- кационную причинно-следственную связь, которая, с ее точки зрения, часто служит для образования производных значений у английских прилагательных25. Встречаются и другие разновидности импликаци- онных связей [Там же: 183–184]. 24 Именно они составляют подавляющее большинство прилагательных в английском языке. 25 Рассматривая схожие случаи, Г. И. Кустова [2004: 419] также говорит о смежных ситуациях и метонимических значениях. 326 гл а ва 9 Классификационные связи значений также имеют определенное своеобразие в системе прилагательных. Такая их разновидность, как гиперо-гипонимия, встречается редко, зато довольно широко (по срав- нению с существительными) представлена синестезическая симиля- ция, ср.: loud 1. ‘marked by intensity or volume of sound’; 2. ‘obtrusive or offensive in appearance or smell’. Предметно-логическая симиляция для прилагательных в целом не характерна (в отличие от существи- тельных), поскольку проблематичным является само установление общности между двумя разными понятиями о признаках. Исключе- нием могла бы считаться связь значений по уже упомянутому ком- поненту интенсивности / количества или оценки: к примеру, именно сема ‘высокая интенсивность’ объединяет значения прилагательного ierce, — однако, как замечает Л. М. Лещёва, здесь скорее следует го- ворить о количественной/эмотивной симиляции, чем о собственно предметно-логической [Лещёва 2014: 185–186]. Структура многозначного прилагательного может представлять собой систему значений, относящихся к разным тематическим груп- пам и связанных между собой разнообразными отношениями, как это имеет место у слова blue (подробнее см. [Там же: 187–188]), — та- кие случаи автор называет «разнокатегориальной» полисемией. Но у прилагательных распространен и другой вид полисемии, при котором все значения связаны одним признаком: например, у прилагательного ample таковым является ‘more than adequate measure’ (список значений см. [Там же: 188]). Полисемия в таком случае является результатом не интеграции посредством общего имени качественно отличных катего- рий (как у прилагательного blue), а дифференциации одного значения (автор предлагает называть ее «дифференциальной»). В сочетаниях с различными по семантике существительными эффект разницы зна- чений усиливается, что создает особые сложности при их лексико- графическом описании и вызывает у исследователей расхождения во мнениях. Таким образом, высокая степень полисемии у прилагательных помимо объективных факторов может быть связана со стремлением составителей словаря отразить все наращения смысла, которые при- лагательные обретают в контексте, сочетаясь с разными существи- тельными. Заключая свое практическое описание регулярных моделей поли- семии, автор констатирует, что класс существительных неоднороден и «характер полисемии у существительных, называющих свойство (joy, colour, value и др.), является во многом аналогичным характеру О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 327 полисемии прилагательных» [Лещёва 2014: 191]. Следовательно, воз- можно, следует говорить об особенностях полисемии не у отдельных частей речи, а, скажем, у предметной и признаковой лексики. ОрганизаЦиЯ ПОлиСемии в менТальнОм леКСиКОне Очевидным свидетельством того, что полисемия представлена в сознании человека иначе, чем в словаре, является тот факт, что «чело- век, понимая в целом значения полисеманта в речи, не может, в отли- чие от хорошего словаря, исчерпывающе вне контекста перечислить их состав». Это обусловливает актуальность вопросов, касающихся организации знаний о семантике многозначных слов в ментальном лексиконе, а также усвоения этих знаний в онтогенезе [Там же: 193]. Рассуждая на эти темы, Л. М. Лещёва отчетливо формулирует свои исходные посылки, а именно: 1) приверженность лексикоцентричной теории значения, согласно которой слово «присутствует в сознании во всей своей системе значений, узуальных и потенциальных»26 [Там же: 194] и 2) принятую в когнитивной лингвистике идею об отсутствии границы между языковым и энциклопедическим знанием: «все, что мы знаем о понятии, является частью значения слова» [Там же]. Автор считает, что не все случаи семантической номинации ста- новятся единицами ментального лексикона. Помимо исходных значе- ний, в ментальный лексикон, несомненно, входят сингулярные (нере- гулярные) значения, если они частотны и коммуникативно значимы. Из прочих производных значений, по-видимому, включаются идио- матичные регулярные производные значения — значения, которые характеризуются дополнительным смыслом, не выводимым, согласно существующим правилам деривации, непосредственно из семантики производящего, ср.: east ‘the altar end of the church’, hen ‘a fussy mid- dle-aged woman’. 26 Эта позиция, как отмечает автор, разделяется не всеми исследователями: некоторые считают, что каждое значение слова представлено в ментальном лексиконе, подобно омониму в обычном словаре, отдельно и, следовательно, обрабатывается отдельно. Правда, в этом случае остается непонятным, как происходит интерпретация и образование новых значений. Да и хранение в памяти каждого отдельного значения слова выглядит слишком неэкономным [Лещёва 2014: 200]. Феномен диффузности значения и связанный с ним факт различного членения семантики многозначного слова в разных словарях так- же очевидным образом противоречат этой точке зрения. 328 гл а ва 9 Напротив, довольно распространенными являются производные значения, соотносимые с моделями «материал — изделие», «расте- ние — плод», «емкость — содержимое», «учреждение — место» и др. Они обладают высокой предсказуемостью и низкой идиоматично- стью, но все же, по-видимому, тоже входят в ментальный лексикон в силу своей узуальности [Лещёва 2014: 195–196]. Дело в том, что регулярность сдвигов значения не дает оснований гарантировать в каждом случае соответствующей семантической деривации, а значит, соответствующий сдвиг нельзя возвести в непреложный закон и «сэ- кономить» на запоминании конкретных случаев. Например, у слова pocket нет ожидаемого значения ‘количество содержимого в кармане’ (ср. glass 1. ‘a glass container’; 2. ‘the quantity contained by a glass’): этот смысл выражается специальным английским существительным pocketful. Таким образом, хотя регулярная полисемия способствует экономии усилий в процессе номинации, а также эффективному запо- минанию большого числа значений, их хранению и использованию, правил семантической деривации недостаточно для адекватного вла- дения языком [Там же: 197]. Излишними с точки зрения включения в ментальный лексикон ав- тору представляются минимально идиоматичные производные значе- ния, полностью и без труда выводимые из семантики производящего. К их числу относятся, например, названия моделей объектов, которые именуются в языке тем же именем, что и сам объект, ср. слово лошадь, которое может использоваться для обозначения не только собственно животного, но и его фотографии, рисунка, игрушки и пр. Хотя одним и тем же словом именуются в этом случае разные по характеру онто- логические сущности, они, по-видимому, объединяются в сознании в одну простую, неполисемантичную категорию [Там же: 197–198]. В целом, надежно и обоснованно провести грань между идиома- тичными и неидиоматичными, узуальными и окказиональными зна- чениями не представляется возможным. Важным также является фак- тор частотности, который может влиять на вхождение в ментальный лексикон регулярных неидиоматичных, но часто активизируемых со- знанием значений [Там же: 198–199]. По мнению автора, «лингвистическая теория полисемии, прибли- женная к характеру организации этого явления в ментальном лекси- коне, должна не только включать список категорий, наиболее часто именуемых определенной формой выражения, но и отражать границы категорий и их связи, описывать и объяснять деривационный потен- циал полисемии». Изучение этих вопросов могло бы способствовать О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 329 развитию генеративной теории полисемии, способной, в отличие от традиционной (списочной), не только детально описать, но и вос- создать процесс образования производных значений [Лещёва 2014: 203–204]. К ПОСТрОению генераТивнОЙ ТеОрии ПОлиСемии В книге предлагается оригинальный способ представления семан- тической структуры многозначного слова, включающей не только действительно существующие, но и потенциально возможные зна- чения (характер последних определяется особенностями строения концептуальных категорий). Описание семантики английского суще- ствительного kettle рассматривается как частный опыт, воплощающий идею так называемой «генеративной теории полисемии». Соответствующая процедура выглядит следующим образом. Пре- жде всего автор пытается очертить границы понятия, выражаемого данным словом: последовательность операций здесь в целом соот- ветствует известной процедуре вертикально-горизонтального компо- нентного анализа [Найда 1983]. Сначала выделяется сема ‘артефакт’. Все артефакты, будучи результатом целенаправленной деятельности человека, имеют то или иное предназначение (функцию); поэтому семантика слова kettle включает сему ‘кипятить’. Дополнительным ограничителем служит сема ‘вода’, отражающая наиболее типичный вид жидкости для кипячения в чайнике. Добавление каждой новой семы позволяет последовательно сужать круг конкурирующих наиме- нований (среди которых boiler, caldron, coffee-pot, copper, pan, samo- var). В конечном итоге учет таких свойств денотата существительного kettle, как формы, структура и материал, оставляет только ближайшего «конкурента» — слово samovar, которое, однако, связано с культурой другого народа и является заимствованием из русского языка [Лещёва 2014: 211–212]. Далее автор обращается к рассмотрению возможных производных значений слова kettle, исходя из его тематической принадлежности и специфики деривационных связей. Так, поскольку практически каж- дое слово, называющее емкость, регулярно используется и для обо- значения содержимого, можно ожидать наличие такого типа произ- водного значения и у рассматриваемого существительного, ср. I need one more kettle (of water). Также предсказуемым является использо- вание слова kettle для обозначения широкого круга понятий (‘нечто, похожее на чайник’), связанных с исходным симилятивной связью по 330 г глл а ва 9 а ва общности общности любого любого из из признаков, признаков, составляющих составляющих значение значение этого этого слова. слова. По По линии линии гиперо-гипонимических гиперо-гипонимических связейсвязей слово слово kettle можно можно потен- потен- циально циально использовать использовать для для обозначения обозначения любого любого сосуда сосуда длядля кипячения кипячения воды. воды. Помимо Помимо этих, легко исчисляемых этих легко исчисляемых,значений, значений уу kettle,, как как ии уу любого любого другого слова, можно ожидать и наличие идиоматичных другого слова, можно ожидать и наличие идиоматичных производных производных значений, значений, не не выводимых выводимых полностью полностью из из семантики семантики основного основного (что (что и и подтверждается подтверждается словарным словарным материалом). материалом). Так,Так, по по линии линии предметно- предметно- логических логических сисмилятивных связейна симилятивных связей на основании основании общности общности сем сем ‘фор- ‘фор- ма’ ма’ или или ‘функция’, ‘функция’ ууслова слова kettle вв соответствии соответствии сс моделью моделью полисемии полисемии для для слов, слов, называющих называющих емкости, емкости, возможны возможны производные производные значения, значения, обозначающие (ср. [Лещёва 2014: 141–142]): обозначающие (ср. [Лещёва 2014: 141–142]): ● ● другие другие емкости; емкости; ● ● инструменты инструменты ии приспособления; приспособления; ● ● географические географические объекты; объекты; ● ● помещения; помещения; ● ● части части тела. тела. Из Из этих этих потенциальных потенциальных значений значений реализованы реализованы лишь лишь первые первые три. три. Лакунными Лакунными длядля данного данного слова слова являются являются производные производные значения значения на на симилятивной симилятивной основе, основе, называющие называющие части части тела тела и и помещения помещения (ср. (ср. рис. рис. 38). 38). kettle 1. (уст.) (рус. котел) {ЕМКОСТЬ}: металлический сосуд для кипячения жидкости [boiler, caldron, copper]; 1.1. (гипоним) TEAKETTLE (рус. чайник) {ЕМКОСТЬ}: обычно металлический сосуд для кипячения жидкости [boiler, caldron, coffee- pot, copper, pan, samovar], обычно воды [boiler, caldron, copper, samo- var], с желобком для ее слива [samovar, coffee-pot], используемый в процессе изготовления чайного напитка [samovar]; 1.1.1. (регулярная симиляция): любой объект, по форме или функции похожий на котел или чайник; 1.1.2. (лакуна на симилятивной основе) другая похожая емкость; 1.1.3. (лакуна на симилятивной основе): часть тела, похожая на чай- ник (голова); 1.1.4. (лакуна на симилятивной основе): помещение; 1.1.5. (регулярная импликация): содержимое чайника; 1.1.6. (регулярная импликация): количество содержимого в чайнике; 1.1.6.1. (регулярная импликация): количество; О О ТТ еЧ еЧ е еССТ Т ве ве н нннЫ Ыее КО КО г гнни иТТи иввн нЫЫе е и иССС Слл еД еД О О ва ва н нииЯ Я Я Яз Ы Ка зЫ Ка 331 1.2. (регулярная симиляция) KETTLEDRUM ( рус. литавра) {ИН- СТРУМЕНТ}: разновидность музыкального ударного мембранофон- ного инструмента [drum, war drum, timpani, tabor, tambourine и некото- рые др.] котлообразной формы с одной кожаной мембраной; 1.3. (регулярная симиляция) BOWL (рус. коробка компаса) {ИНСТРУ- МЕНТ}: основание, каркас [basin, frame] компаса; 1.4. (регулярная симиляция) POTHOLE (рус. бадья) {ГЕОГРАФИЧЕ- СКИЙ ОБЪЕКТ}: полость с крутыми склонами [basin, bowl, cavity, cup, hollow, pocket, pot, vessel] без поверхностного дренажа, преимуществен- но в отложениях ледникового наноса. Рис. 38. Рис. 38. Словарная Словарная статья статья для слова kettle [Лещёва для слова [Лещёва 2014: 2014: 215]. 215] По По мнению мнению автора, автора, подобный подобный способ способ описания описания полисемии полисемии при-при ближает ближает нас к пониманию того, как представлено знание оо семантике нас к пониманию того, как представлено знание семантике многозначного многозначного слова слова вв сознании сознании человека. человека. По-видимому, По-видимому, полисеман- полисеман тическая тическая макроструктура макроструктура вв ментальном ментальном лексиконе лексиконе носит носит нежесткий нежесткий характер характер ии постоянно постоянно открыта открыта для для новых новых членов. членов. Ее Ее ядро ядро составляют составляют категории, категории, наиболее наиболее часто часто активизируемые активизируемые вв сознании сознании сс помощью помощью правил правил логических размышлений и догадок [Там же: логических размышлений и догадок [Там же: 233]. 233]. Использование Использование готового готового названия названия для для номинации номинации других других понятий, понятий, благодаря благодаря чему возникает лексическая полисемия, теснейшим обра- чему возникает лексическая полисемия, теснейшим обра зом зом связано связано сс процессами процессами концептуализации концептуализации и и категоризации, категоризации, которые которые обеспечивает обеспечивает нормально нормально функционирующая функционирующая нейрофизиологическая нейрофизиологическая система система человека. человека. В В то то же же время время лексическая лексическая полисемия полисемия есть есть продукт продукт семантической деривации, характер которой во многом определяется семантической деривации, характер которой во многом определяется сложившейся сложившейся системой системой приемов приемов и и средств средств конкретного конкретного языка, языка, аа так- так же же многочисленными культурно-историческими факторами [Там многочисленными культурно-историческими факторами [Там же: же: 235]. 235]. Действие Действие этих этих двух двух факторов факторов обусловливает обусловливает частично частично универ- универ сальный сальный ии частично частично специфический, специфический,зависящий зависящийот отконкретного конкретногоязыка язы характер лексической ка, характер лексическойполисемии. полисемии как языкового явления. 332 гл а ва 9 4. и зу ч е н и е КО н ц е п тОв ч тО есть КОнцепт 27 ? Термин концепт чрезвычайно популярен у отечественных языко- ведов, пишущих о когнитивной лингвистике и/или себя к ней при- числяющих. Вал публикаций по «концептам» не просто огромен, он необозрим в принципе. Впрочем, это не повод расстраиваться, ибо по- давляющее большинство этих работ написаны как будто под копирку. Они начинаются с утверждения о том, что концепт является ключе- вым понятием когнитивной лингвистики, сопровождаемого ссылка- ми на одно из учебных пособий — [Маслова 2007: 41] либо [Попова, Стернин 2010: 29]. Далее следует «история вопроса». Упоминается философ С. А. Аскольдов, опубликовавший в 1928 г. статью «Концепт и слово», которая в свое время не была замечена, но неожиданно оказалась весь- ма кстати в конце XX в., помогая создать иллюзию крепких традиций в истории изучения этой (псевдо)сущности28. Затем идет непременная ссылка на работу Д. С. Лихачёва «Концептосфера русского языка» [Лихачёв 1993] (в которой имя Аскольдова и было вновь введено в широкий научный оборот). Потом приводятся определения концепта у различных отечественных авторов, поражающие своей характерной глубокомысленностью и практической непригодностью29, ср. подоб- 27 Ввиду острой полемичности изложения считаю нужным подчеркнуть, что высказываемые оценки являются сугубо моим личным мнением, сфор- мировавшимся у меня самостоятельно, независимо от схожих суждений ряда других исследователей. 28 В какой степени можно (имеет смысл, оправданно) говорить о концептах как особой ментальной сущности, см. ниже. 29 Руководствуясь ими, невозможно ответить на вопросы, касающиеся конкретных примеров. Любопытно, как сами авторы дефиниций реагиру- ют на вопросы пытливых студентов, наивно желающих уяснить, скажем, «автомобиль / машина» — это концепт или нет? А «автомобиль Фольксва- ген»? А «автомобиль Фольксваген Гольф»? «Собака», вероятно, концепт, а «такса» или «ретривер»? Как обстоит дело с понятиями, занимающими верхние уровни таксономии, например, «млекопитающим» или «живот- ным»? Что с единичными понятиями: «Красная площадь» — это концепт? (Похоже, да.) А «звезда Сириус»? (Едва ли.) Как насчет вымышленных персонажей? Баба Яга и русалка — наверняка, концепт, а вот Санта Клаус О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 333 ные перечни в [Маслова 2007: 42–51; Попова, Стернин 2010: 30–35], а также соответствующую статью в «Кратком словаре когнитивных терминов» [Кубрякова и др. 1996: 90]. Но российского контекста авторам таких публикаций кажется не- достаточно, и читателя ждет бездумное перечисление имен крупных зарубежных лингвистов (Дж. Лакоффа, Р. Джекендоффа, Ч. Филлмора и т. д.30), будто бы занимавшихся изучением концептов. Это позволя- ет «концептоведам» позиционировать свои исследования в контексте якобы мощного направления в мировой когнитивной лингвистике, представленного самыми что ни на есть прославленными именами. Между тем, если хотя бы немного задуматься, дело обстоит гораз- до сложнее. Действительно, в англоязычных публикациях (по линг- вистике, психологии, да и по другим областям знания) слово concept встречается часто. Однако примерно до середины 1990-х гг. при пере- воде на русский язык оно в подавляющем большинстве случаев пере- давалось как понятие, в полном соответствии с лексикографическими источниками. Исключением были работы по теории искусственного интеллекта, где термин concept обозначал некую «сущность» в па- мяти компьютера, предназначенную служить аналогом понятия как формы человеческого мышления. В качестве примера можно указать на переводную книгу [Шенк 1980], в которой широко употребляются термины концепт, концептуализация и концептуальная структура. Их использование не только не вызывает возражения, но и представ- ляется единственно правильным выходом, поскольку речь идет о сущ- ностях иной природы, чем человеческое мышление. Выстраиваются параллели: у человека — понятия и понятийные структуры, а у ком- пьютера — концепты и концептуальные структуры. Однако в 1990-е и тем более 2000-е гг. в переводах все чаще стали встречаться концепты иного рода — как ментальные сущности (ана- лог понятий)31. Это стало происходить даже с работами крупных уче- ных, не замеченных в симпатиях к когнитивистике или лингвокульту- или хоббит — скорее нет. Наконец, «концепт» — это концепт? Мне лично в этой ситуации вспоминается наш университетский преподаватель по истории КПСС, который в начале перестройки на смелые вопросы сту- дентов осторожно отвечал: «Вообще-то, да..., хотя, конечно, нет». 30 Как станет понятным из последующего текста, подставить в этот пере- чень можно практически любого ученого-теоретика. 31 Ср.: «Концепт — явление того же порядка, что и понятие» [Степанов 2001: 43]. 334 гл а ва 9 рологии. Так, концепты фигурируют в переводе фундаментального труда сэра Джона Лайонза «Лингвистическая семантика. Введение» [Лайонз 2003], хотя думаю, появись эта книга (в оригинале и перево- де) в 1970–1980-е гг., вместо концептов в русской версии использо- вались бы понятия или значения32, причем без какого бы то ни было ущерба для смысла33. Именно активное употребление слова концепт в переводных трудах, на мой взгляд, привело к чудовищному перекосу в сознании многих отечественных языковедов, воспринимающих изу- чение концептов как чуть ли не единственное и уж во всяком случае главное направление в мировой когнитивной лингвистике. Между тем дело обстоит совершенно иначе: во всем мире слыхом не слыхивали ни про какие концепты и концептологию как отрасль когнитивных ис- следований языка. Все это исключительно «достояние» отечествен- ной науки. Конечно, можно объяснять и оправдывать активное внедрение тер- мина концепт общим движением гуманитарных наук от философии и логики в сторону психологии (см. гл. 3.1), в результате чего кате- горизация подменила собой классификацию, когниция вытеснила по- знание, а концепт заместил собой понятие. Разумеется, члены пар не эквивалентны, но характерный сдвиг в узусе налицо. Можно также указать на формирование лингвокультурологии и бум исследований в области межкультурной коммуникации, что также повлияло на ши- рокое распространение «концептов». Все это, к сожалению, не меняет положения вещей. Как бы то ни было, джинн из бутылки был выпущен на свободу. Учитывая, что в 1990-е гг. (как, впрочем, и сейчас) смысл слова кон- цепт оставался весьма смутным, подобные переводы прежде всего спровоцировали моду (на нечто новое, непонятное, а потому притя- гательное), что и привело вскоре к вышеупомянутому валу бессмыс- ленных публикаций. Была создана фиктивная история длительного и плодотворного изучения концептов лучшими лингвистическими 32 Показательны в этом отношении даже некоторые современные пу- бликации. Так, в сборнике статей «Язык и мысль» (2015) переводчики, как правило, прибегают к слову концепт как эквиваленту английского concept, но есть и пример использования русского слова понятие (статья Д. Дивьяк, переводчик П. С. Дронов). 33 Мне могут возразить, что в английском есть два слова близкой семан- тики: notion и concept, — и, дескать, первое следует переводить как понятие, а второе — как концепт. Очевидно, что это было бы сугубо поверхностным (и неверным) решением, не приближающим нас к сути вопроса. О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 335 умами современности. Но гораздо хуже другое: была порождена, на мой взгляд, в значительной мере псевдосущность, которая по своему содержанию каким-то неясным образом соотносится с терминами по- нятие и значение. В итоге и без того непростые отношения между понятием и значением, которые благодаря дискуссии языковедов и логиков в 1960-е гг. удалось более или менее установить и закрепить, теперь осложняются появлением нового «участника», причем оче- видно, что выяснять отношения между двумя сторонами всегда легче, чем между тремя34. Выяснять их, однако, все равно придется, и этот процесс уже на- чинается. Будем надеяться, что в итоге все три «вещи» будут как-то разграничены, что приведет также к более единообразному и осмыс- ленному употреблению термина концепт. Пока лишь можно в оче- редной раз констатировать справедливость наблюдений Д. Герартса (см. гл. 1) о параллелях между когнитивной лингвистикой и историко- филологическими исследованиями рубежа XIX и XX вв., в частности, о нежелании дифференцировать ментальные и языковые сущности. Джинна в бутылку назад не вернуть, про бритву Оккама вспоми- нать уже поздно, а с модой бороться и подавно бесполезно. Полно- стью игнорировать присутствие термина концепт в отечественной научной литературе невозможно. В этой ситуации кажется разумным попытаться выделить некий «сухой остаток» в виде определенных ти- пов контекстов, в которых употребление данного термина происходит чаще всего (хотя и там без него вполне можно обойтись). С моей точ- ки зрения, таких контекстов два, а именно: 1) культурные концепты как лингвоспецифичные понятия, отражающие уникальность соот- ветствующей языковой картины мира и 2) базовые концепты (то, что Э. Рош называла категориями базового уровня) — первичные поня- тия, возникающие у ребенка еще до усвоения языка и впоследствии составляющие основу понятийной системы человека. Дальнейшее из- ложение как раз и строится вокруг этих двух типов концептов. 34 А ведь есть еще и категории: попытку отделить их от концептов см. в [Шафиков 2007]. 336 гл а ва 9 Культурные КОнцепты Каждый язык отражает определенный способ восприятия и устрой- ства мира — то, что в XX в. стало называться наивной, или языковой, картиной мира. Ср.: «Совокупность представлений о мире, заключен- ных в значении разных слов и выражений данного языка, складыва- ется в некую единую систему взглядов и предписаний, которая навя- зывается в качестве обязательной всем носителям языка» [Зализняк, Левонтина, Шмелёв 2005: 9]. Пользуясь словами, человек сам того не замечая, принимает и заключенный в них взгляд на мир. Ему кажется, что язык просто отражает мир, жизнь как она есть. Однако при со- поставлении разных языковых картин мира иногда обнаруживаются существенные расхождения35 [Там же]. Выражаясь современным языком, говорят, что языковая картина мира «формируется системой ключевых концептов и связывающих их инвариантных ключевых идей» [Там же: 10]. Ключевые концепты русской картины мира заключены в таких лингвоспецифичных сло- вах, как душа, судьба, счастье, разлука, справедливость, воля, долг, порядок и др. Ключевыми они называются потому, что служат «своего рода ключом к пониманию каких-то важных особенностей культуры данного народа, пользующегося данным языком» [Шмелёв 2005б: 17]. При этом речь не идет, разумеется, о понимании русской культуры во всей ее целостности. Так, важной составной частью русской культу- ры является русский балет, но, как справедливо замечает А. Д. Шмелёв [Там же], едва ли анализ лексической семантики русского языка даст нам ключ к пониманию его существенных характеристик. Из приве- денных выше примеров понятно, что имеются в виду представления о мире, свойственные носителям русского языка и русской культуры и воспринимаемые ими как нечто самоочевидное. На связь ключевых концептов с культурой и ментальностью народа указывает и Ю. С. Степанов: «Концепт — это как бы сгусток культуры в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир человека. И, с другой стороны, концепт — это то, посредством чего человек — рядовой, обычный человек, не “творец культурных 35 Мысль о том, что язык не отражает мир, а интерпретирует его, принято возводить к знаменитому высказыванию В. фон Гумбольдта о том, что «каж- дый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он вступает в круг другого языка» [Гумбольдт 1984: 80]. О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 337 ценностей” — сам входит в культуру, а в некоторых случаях и влияет на нее» [Степанов 2001: 43]. И далее: «Концепт — основная ячейка культуры в ментальном мире человека» [Там же]. В идейном плане исследования ключевых концептов русской куль- туры восходят к работам Анны Вежбицкой, много занимавшейся вы- явлением и описанием лингвоспецифичных слов разных языков (в том числе русского). В частности, хорошо известна и широко цитируется ее статья, посвященная семантике слов душа, судьба и тоска [Wierz- bicka 1990]. Огромный вклад в изучение культурных концептов внес- ли представители Московской семантической школы, на протяжении многих лет занимающиеся реконструкцией русской языковой картины мира: из наиболее репрезентативных публикаций отметим [Апресян 1986; 1995б; Логический анализ языка 1991; Понятие судьбы...1994; Яковлева 1994; Булыгина, Шмелёв 1997; Шмелёв 2002; Урысон 2003; Зализняк, Левонтина, Шмелёв 2005]. Примерный перечень культурных концептов, характерных для русской картины мира, читатель может самостоятельно составить по материалам перечисленных источников и других многочисленных пу- бликаций на эту тему. Можно ли каким-то образом упорядочить это множество, выявить в нем признаки структурной организации? Наи- более простой и очевидный способ — классифицировать культурные концепты по тематическим областям. Так, описывая концептосферу русской культуры, В. А. Маслова [2007] выделяет в ней концепты про- странства, времени, числа, концепты природных явлений (туманное утро, зимняя ночь и др.), концепты, отражающие социальные пред- ставления (свобода, воля, дружба, дурак, юродивый и др.), нравствен- ные концепты (истина, правда, ложь), эмоциональные концепты и пр. Другой путь, реализующий движение от языковых данных, пред- ставлен в статье [Шмелёв 1995а]. Автор пишет: «Мы знаем, что яр- ким отражением характера и мировоззрения народа является язык и, в частности, его лексический состав. Анализ русской лексики позво- ляет сделать выводы об особенностях русского видения мира <...> и подвести под рассуждения о “русской ментальности” объективную базу, без которой такие рассуждения часто выглядят поверхностны- ми спекуляциями» [Там же: 25]. Он выделяет следующие группы слов, которые, по его мнению, являются наиболее показательными с точки зрения выражения информации о русском характере и миро- воззрении. 338 гл а ва 9 Во-первых, это слова, соответствующие определенным аспектам универсальных философских концептов. В русском языке это такие «лексические пары», как правда и истина, долг и обязанность, сво- бода и воля, добро и благо и т. д. Во-вторых, существенную роль в русской языковой картине мира играют слова, имеющие переводные эквиваленты и в других языках, но особенно значимые именно для русской культуры и русского сознания, ср. судьба, душа, жалость. В-третьих, есть слова, соответствующие уникальным русским поня- тиям, такие как тоска и удаль. Наконец, особую роль для характе- ристики «русской ментальности» играют модальные слова, частицы, междометия: авось, небось, да ну, видно, заодно и др. По-видимому, не только единицы словаря могут выступать в роли культурных концептов. Так, Ю. С. Степанов [2001: 45–48] рассматри- вает среди прочего и такие концепты, как 23 февраля и 8 марта (если уж говорить о культурных концептах-«красных днях календаря», то сюда, вероятно, следует добавить и Новый Год). Очевидно, впрочем, что их статус принципиально иной, чем у рассмотренных выше линг- воспецифичных слов. Пользуясь термином, вынесенным в заголовок книги Ю. С. Степанова, можно сказать, что это не «константы» куль- туры — в отличие от компонентов наивной картины мира. б азОвые ОбщечелОвечесКие КОнцепты (а. д. КОшелев ) СТрУКТУра БазОвОгО КОнЦеПТа О базовых концептах как категориях родового, или базового, уров- ня таксономии, которые формируются у ребенка до начала усвоения языка и первыми получают словесные имена, довольно подробно пишет в своих работах А. Д. Кошелев36 (см. [Кошелев 2015; 2017]). Базовые концепты, с его точки зрения, обладают двумя принципиаль- но важными свойствами — они сугубо когнитивны (невербальны)37 и 36 Напомним, что понятие категорий базового уровня было введено в трудах когнитивного психолога Э. Рош, чьи достижения получили под- робное освещение в книге Дж. Лакоффа [Lakoff 1987] (см. гл. 3.1). 37 Образованию базовых концептов предшествует формирование пер- цептивной модели мира и возникновение так называемых «протоконцептов» (предметных и двигательных). Последние к полутора годам жизни ребенка трансформируются в базовые концепты [Кошелев 2017: 19–20]. О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 339 универсальны (верны в любом человеческом этносе)38 [Кошелев 2017: 20]. Базовые концепты характеризуется схожим внешним видом их членов и типичным способом двигательного взаимодействия с ними. Эту мысль можно выразить в виде следующей формулы: Базовый концепт = типичная Форма + физическое Взаимодействие, где знак «+» указывает, что физическое действие осуществляется с данной формой [Кошелев 2017: 290]. Согласно альтернативному, хотя и содержательно близкому взгля- ду, концепт представляет собой единство формы и функции, ср. [Там же: 291]: Базовый концепт = Форма + Функция. По мнению автора, эти формулы можно объединить, ср. [Кошелев 2017: 291]: Базовый концепт = (Форма ← Функция) & типичное (Действие че- ловека ← его психофизическое Состояние) или более лаконично: Базовый концепт = (Форма ← Функция) & типичный Двигатель- ный концепт. Таким образом, базовый концепт образован единством предмет- ного и двигательного концептов. Стрелка (←) обозначает отношение интерпретации: визуальной характеристике приписывается функцио- нальная характеристика; слово типичный сообщает, что соответству- ющее действие является вероятным и потенциальным [Там же]. По- ясним это определение на примере базового концепта СТУЛ. 38 Некоторые пояснения по поводу универсальности базовых концептов см. в [Кошелев 2017: 31–32]. ловеку. В итоге получаем: 340 гл а ва 9 (5) концепт СТУЛ (основное значение слова стул) (Форма  Функция) & (Действие  психофизическое Состояние) Позволяет Человек человеку опира- 1) Имея цель делать сидеть ется на какую-то работу за следу- стул столом, человек ющим спиной и 2) придал своему телу  образом: & задом:  данное положение и 3) пребывает в п о л у - у с т о й ч и в о м (п о - л у р а с с л а б л е н н о м) состоянии Поясним Рис.это 39.определение. Концепт СТУЛВ[Кошелев нем одна 292] и та 2017: же «картинка» 292]. фигурирует дважды. Однако в первом случае она поясняет ф уИспользуя н к ц и ю свсе т у тот л а же пример концепта обеспечивать СТУЛ, автор человеку приводитпри возможность ар- ар гументы в пользу дифференцированности нять данную позу, а во втором и самостоятельности всех п с и хо ф и з и ч е с ко е с о с т о четырех компонентов. По его мнению, предложенная я н и е ч е л о в е к а, принявшего эту позу. В первомсхема концеп- концеп компоненте та предопределяет алгоритм распознавания человеком концепта видимой форме приписываются ) невидимые харак воспринятого предмета. По форме предмета человек строит первичную гипотезу: теристики: прочность, устойчивость, способность поддерживать «возможно, это стул». Далее он мысленно проверяет, можно ли с дан- тело человека. Пример стула из папье-маше показывает, что дан эти ной формой осуществить характерное действие (на него сесть) и, если характеристики не всегда сопутствуют форме стула. Во втором да, то способен ли предмет выполнить соответствующую функцию компоненте действию человека «сидеть на стуле» приписывается (удерживать человека в сидячем положении) и обретает ли сидящий вызываемое на нем требуемоеим психофизическое «полурасслабленное состояние». состояние Необязатель (полуустойчивое, оно ность же такой интерпретации полурасслабленное, иллюстрирует положение туловища).следующий цирковой Если да, то восприня- восприня номер. тый Клоун—сидит предмет на стуле стул. Если же, кв примеру, центре арены в позе возникает роденовского близкое, но иное мыслителя. Сзади подкрадывается его напарник психофизическое состояние — почти полностью расслабленное и выдергиваетпо- по ложение туловища, — то это кресло [Кошелев 2017: 296]. [Там же: 296]. БазОвЫе КОнЦеПТЫ КаК неЙрОБиОлОгиЧеСКие КОДЫ ПамЯТи Ссылаясь на нейробиологические исследования Дж. Циня, А. Д. Ко- Ко шелев высказывает предположение о том, что все компоненты базо- базо вого концепта непосредственно закодированы в семантической памя- памя ти человека в виде ансамбля отдельных групп нейронов (нейронных клик). Одна клика реагирует, когда воспринимается предмет, формой похожий на стул, другая — когда тело человека занимает положение «сидеть на стуле», а третья — когда наступает полурасслабленное со- со О ТТеЧ Глава еЧ е еССТ Т ве ве н нн Базовые нЫ Ы е е КО КО г гнни иТТконцепты и иввн нЫЫе е и иССС Слкак... л еД еД О коды О ва ва н нииЯ Япамяти Я Я зз Ы Ы Ка Ка 341 встояние от этого действия. психофизическом Таким(вобразом, состоянии совокупность коде памяти (ансамбль) типизированного этих клик кодирует в долговременной действия «сидеть на стуле», см. 19, п. памяти человека концепт Сам стул в этом СТУЛ со [Кошелев 2017: 296–297]. стоянии не представлен. Принято Приведемсчитать, что основу в качестве таксономии примера мира составляют двигательный концепт изпред пред- метные концепты. А. Д. Кошелев высказывает иную точку зрения, ср.: (7) Двигательный «при всей своей простотеконцепт ЧЕЛОВЕКвсе эти концепты СИДИТ НА СТУЛЕ же вторичны, (зна поскольку чение фразы Человек сидит на стуле в конечном итоге определяются через более элементарные когнитив когнитив- ные единицы — Действие человека  концепты человеческого действия, или психофизическое Состояние двигатель двигатель- ные концепты человека» [Там же: 298]. Подкрепляя свою гипотезу о первичности действия в сравнении с предметом, он указывает на то, Человек контак (цель) чтотирует именносо посредством стулом действий человек обеспечивает выполнение Имея цель делать какую-то работу спиной своих и задом: целей, реализацию потребностей. Окружающие предметы при за столом, человек этом существуют лишькак ролевые участники этих действий [Там (динамика) же]. Двигательный концепт человека «имеет придал своему телу самостоятельный данное положение статус, не зависящий от предмета, сикоторым пребывает в п о л у у с т о й ч и в о м [Там человек взаимодействует» же: 299]. (п о л у р а с с л а б л е н н о м) состоянии Соответственно, автор обращается к более подробному рассмо рассмо- трению природы базовых двигательных концептов, Рассмотрим теперь базовый двигательный концепт ЧЕЛОВЕК подчеркивая, что применительно к ним действует тот же критерий, ИДЕТ Здесь предметом, с которым взаимодействует человек, явля что и в отношении базовых предметных концептов, а именно наличие единой, доста ется твердая горизонтальная поверхность (дорога, тропинка).доста- Учи точно общей, формы. Так, общей формы. Так, по его мнению, к базовым двигательным тывая значение фразы Человек идет (см. п. в , получаем: концептам относятся такие концепты, как ЧЕЛОВЕК СИДИТ, ЧЕЛО ЧЕЛО- (8) двигательный ВЕК ЛЕЖИТ, ЧЕЛОВЕК концепт ИДЕТ ЧЕЛОВЕК ИДЕТ (по базового (ср. изображение дороге) (значение концепта ЧЕЛОВЕКфразы Человек ИДЕТ идет на рис. 40). Действие человека  психофизическое Состояние (цель) Человек небыстро 1) Человек, осуществляя свою перемещается пространственную цель — по дороге переместиться в другое место, 2) (динамика) попеременно опирается на дорогу  и отталкивается от нее то одной, то другой ногой, перенося каждый раз вес своего тела с одной ноги на другую, ни в какой момент не утрачивая опоры на дорогу; в каждый момент человек неустойчив. ИРис. здесь психофизическое 40. Базовый состояние двигательный (код памяти) концепт ЧЕЛОВЕК ИДЕТидущего человека представляет собой внутреннюю [Кошелев [Кошелев 2017: 300]характеристику его пси 2017: 300]. 342 гл а ва 9 Понятие «психофизическое состояние человека» определяется как «нейронный код долговременной памяти (ансамбль клик), фиксирую- щий типизированное текущее действие человека, т. е. двигательный концепт. Иначе говоря, психофизическое состояние — это комплекс разнотипных данных, вырабатываемых различными подсистемами мозга человека при выполнении им конкретного физического дей- ствия» [Кошелев 2017: 312]. Примеры таких двигательных концеп- тов — СИДЕТЬ НА СТУЛЕ, СИДЕТЬ В КРЕСЛЕ (эти действия по- рождают у нас разные психофизические состояния), БЕЖАТЬ, ИДТИ, ЕХАТЬ НА ВЕЛОСИПЕДЕ, ЕХАТЬ НА АВТОБУСЕ, РЕЗАТЬ ХЛЕБ НОЖОМ, РЕЗАТЬ НОЖНИЦАМИ КАРТОН и пр. [Там же]. Можно предположить, что психофизическое состояние (как ней- ронный код) хранит информацию о соответствующей биомеханиче- ской модели (например, ходьбы vs. бега). А. Д. Кошелев пишет: «Не- сколько обобщая, можно сказать, что в него входят три компонента (три нейронных клики). Один компонент хранит кинематику действия (данные проприоцепторики, отражающие изменения положения тела человека и его частей в процессе действия), другой — динамику (дан- ные эфферентного аппарата, управляющего двигательными нейро- нами), а третий компонент хранит данные о мотиве (цели) действия (данные лимбической подсистемы)» [Там же: 320]. И динамика, и цель отражаются на кинематике, которая содержит их вклады (отпечатки). Без учета этих вкладов распознать действие нельзя. Так, именно динамика позволяет различить быструю ходьбу и шаркающий бег пожилого человека: при шаркающем беге человек периодически утрачивает опору, поэтому для сохранения равновесия он зачастую при движении расставляет локти. Чтобы понять роль мо- тива, можно представить себе, например, движения садовника, утап- тывающего дорожку и с этой целью высоко поднимающего ступни и опускающего их на землю с большой силой, и сравнить их с движе- ниями человека, просто идущего по этой дорожке [Там же]. Таким образом, можно говорить о трехуровневой иерархической структуре: кинематика — динамика (силовая схема) — цель. Соот- ветственно, распознавание действия складывается из трех этапов. Сначала по кинематике действия находятся все коды памяти со сход- ным кинематическим компонентом. Если их несколько, то далее про- веряется динамический аспект кинематики (вклад в нее динамики). Если и после этого остается несколько кодов памяти, то проверяется компонент цели действия. Если в итоге остался только один код па- мяти, то воспринятое действие распознано [Там же: 321]. Такое объ- О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка 343 яснение процедуры распознавания действий, опирающееся на работы Дж. Циня и его коллег, кажется А. Д. Кошелеву более удовлетвори- тельным, чем то, которое предлагает теория зеркальных нейронов (ср. [Кошелев 2017: 321–325]). раСширение БазОвЫХ КОнЦеПТОв: развиТЫе КОнЦеПТЫ В процессе когнитивного развития ребенка базовые концепты перестают восприниматься синкретично — в единстве своих состав- ных частей и совокупности свойств. Вычленение разных функций от- дельных частей предмета приводит к образованию так называемого партитивного концепта, разделение модальностей восприятия — к образованию атрибутивного концепта [Там же: 57–69]. В итоге ба- зовый концепт дополняется системами частей и свойств, которые представляют собой две независимые линии развития. Происходит партитивно-атрибутивное расширение, в результате которого базовый концепт превращается в развитый концепт [Там же: 70]. Этот процесс затрагивает как предметные, так и двигательные концепты. К примеру, партитивный концепт, связанный с базовым концептом СТУЛ, представлен совокупностью его частей СПИНКА, СИДЕНЬЕ, НОЖКИ с соответствующими функциями каждой из них (рис. 41). Из них СИДЕНЬЕ является главной частью, выполняющей наиболь- шую долю общей функции предмета39. Базовому концепту БАНАН соответствует партитивный концепт МЯКОТЬ, КОЖУРА, ПЛОДО- НОЖКА (главная часть — МЯКОТЬ), концепту ОЗЕРО — партитив- ный концепт ВОДА, БЕРЕГ, ДНО (главная часть — ВОДА), концеп- ту ОРЕХ — СКОРЛУПА, ЯДРО (главная часть — ЯДРО), концепту НОЖ — ЛЕЗВИЕ, РУЧКА (главная часть — ЛЕЗВИЕ) и т. д. [Там же: 377–380]. 39 О ролевой иерархии частей предмета см. [Кошелев 2017: 375–377, 381–382]. базовый концепт вместе с его партитивным концептом мы будем называть называтьрра аз зв виит тыымм ккооннцце еппт тоом.м. Пример. Пример.Развитый Развитыйконцепт концепт (3) (3)СТУЛ СТУЛсодержит содержитбазовый базовыйкон кон 344 глгалгва 9 цепт (3а) и партитивный концепт цепт (3а) и партитивный концепт (3б): (3б): алва а ва Введение Введение (3) (3) Развитый Развитыйконцепт концептСТУЛ СТУЛ = Развитый Развитыйконцепт концептКРЕСЛО КРЕСЛО (3а) (3а)Базовый Базовыйконцепт концепт (9а) (9а)Базовый Базовыйконцепт концепт КРЕСЛО КРЕСЛО (3б) (3б)Партитивный Партитивный концепт концепт Рис. 41. 41.Развитый Отношение Рис.Отношение Рис. 41. Развитый концепт развития Развитый концепт развитияконцепт СТУЛ СТУЛ СТУЛ Здесь (базовый главная (базовый + часть+ партитивный СИДЕНЬЕ партитивный концепты) выделена концепты) [Кошелев темным [Кошелев 2017: цветом, 2017: 377]. нумеро 377]. Здесь главная (базовый часть СИДЕНЬЕ выделена + партитивный концепты)темным [Кошелев цветом, 2017: нумеро 377] ванные ванные стрелки стрелки Примечательно, обозначают обозначают что схема ролевые ролевые отношения отношения пространственного (1) (1) и и(2), расположения(2),а анену нену чачача- Примечательно, что схема пространственного Примечательно, что схема пространственного расположения расположения мерованные стей предмета мерованные стей предметастрелки (будь стрелки то (будь партитивное природный партитивное отношение объект или отношение «Целое артефакт) «Целое  подобна  Часть». схе Часть». стей предмета (будь тото природный природный объект объект Введение Введение или или артефакт) артефакт) подобна подобна схесхе- ВВ(9б) ме соответствии с собщей теорией развития Чупри мецветка: ме цветка:главная соответствии Партитивный цветка: главная главная (9б) Партитивный функциональная общей концепт теорией функциональная КРЕСЛО функциональная концепт КРЕСЛО часть развития часть часть располагается располагается располагается в вцентре, в Чупри аа а центре, центре, кова остальные коваостальные Кошелев части — Кошелев части 2011а: вокруг нее, 2011а: 217—220], подобно 217—220], партитивный лепесткам Развитый партитивный цветка. концепт концепт Например, КРЕСЛО концепт (3а) (3а) остальные части —— вокруг вокруг нее, нее, подобно подобно лепесткам лепесткам Развитый цветка. цветка. концепт Например, Например, КРЕСЛО представляет вода озера вода озера представляет собой занимает занимает собой развитое центральное центральное развитое состояние положение, целостного положение, состояние а берега а целостного вода озера занимает центральное положение, а берега и дно окружают и(базового) берега днои дно (базового) кон окружают окружают кон цепта. ее, мякоть ее, цепта. ее, мякоть банана мякоть банана банана располагается располагается располагается внутри, внутри, внутри, а акожура а кожура кожура ииплодоножка и плодоножка плодоножка ——во—вово- круг кругкруг (9а) Условимся нее и нее т.и Условимся нее д.т. и т. д. Базовый Такое д. также Такое концепт также использовать радиальное Такое радиальное и использовать радиальное КРЕСЛО и сокращенное контактное контактное сокращенное и контактное обозначение расположение расположение расположение имеет обозначение имеет имеет для (9а) простое Базовый развитого объяснение. концепт концепта: Функция КРЕСЛО каждой дополнительной части должна для простое простоеразвитого Точно объяснение. объяснение. такконцепта: же Функция Функция главной каждой каждой частью дополнительной дополнительной дерева является ствол, части части который должна должна Точно так же главной частью дерева является ствол, который присоединяться присоединяться держит к функции к функции главной главной части, части,а это происходит а этопроисходит только происходиттолько только держитветви присоединяться ветвииипередает кпередает функции им питание питаниеот имглавной откорня. части, а это корня. при при ихихнепосредственном при их непосредственном непосредственном контакте. контакте. контакте. ВВитоге В получаются итоге итоге получаются получаются радиальные радиальные радиальные Развитый Развитый концепт концепт ДЕРЕВО ДЕРЕВО структуры структуры структуры наподобие наподобие наподобие тех, тех,что Отношение тех, что Отношение представлены что развития ниже развития представлены представлены (рис. ниже ниже 42). (рис. (рис. 42). 42). (10а) (10а)Базовый Базовыйконцепт концепт ДЕРЕВО ДЕРЕВО (9б) (9б) Партитивныйконцепт Партитивный концептКРЕСЛО КРЕСЛО Отношение Отношениеразвития развития Точно Точно так же главной частьюдерева так же главной частью дереваявляется являетсяствол, ствол,который который держит ветви и передает им питание от корня. держит ветви и передает им питание от корня. Развитый Развитыйконцепт концептДЕРЕВО ДЕРЕВО (10б) (10б)Партитивный Партитивныйконцепт концептДЕРЕВО ДЕРЕВО (10а) (10а)Базовый Базовыйконцепт концепт ДЕРЕВО ДЕРЕВО Рис. Рис.42. 42.Цветочное Рис. 42. представление Цветочное Цветочное развитого представление представление концепта развитого развитого концепта концепта (КРЕСЛО, ДЕРЕВО) (КРЕСЛО, [Кошелев ДЕРЕВО) 2017: [Там же: 28]. 28] (КРЕСЛО, ДЕРЕВО) [Кошелев 2017: 28]. Отношение Отношениеразвития развития на части) служит разделение общей функции данного действия ‘приблизить руку к предмету и начать держать его в руке, чтобы О Т еЧ е Сим’ манипулировать Т ве н н Ы енаКОдве г н и Тчастные и в н Ы е и Сфункции: С л еД О ва н и‘вплотную Я Я з Ы Ка при 345 близитьОруку Т еЧ е СкТ предмету’ ве н н Ы е КО ги н и‘начать Т и в н Ы е держать предмет и С С л еД О ва н и Я Я з ЫвКаруке, чтобы Подобно предметному концепту, двигательный концепт также манипулировать им’. Сначала выделяется эта последняя функция. дифференцируется на последовательность частных концептов со сво- Действие Подобно СХВАТИТЬ предметному становится главным, поскольку концепту, двигательный концептименно также дифоно ими частными функциями, что является необходимым условием реа- реализует ференцируетсяобщую цель совокупного на последовательность действия. А частных концептов лизации действия, ср. процедуру забивания гвоздя в стену или при- действие со своими ДОТЯ частными НУТЬСЯ функциями,дополнительным становится что является необходимым к нему. условием Оба38].частных реализа действия куривания сигареты от спички [Кошелев 2017: Дифференциация ции действия, связаны ролевым ср. процедуру отношением забивания гвоздя в стену или прикурива начинается на третьем году жизни ребенка: к примеру,СХВАТИТЬ ДОТЯНУТЬСЯ целостное дей- ния Оно сигареты указывает, от спички что [Там же: действие 38]. Дифференциация ДОТЯНУТЬСЯ локализованоначинается на на оси ствие СХВАТИТЬ (предмет рукой) разделяется на два самостоятель- третьем времени году жизни ребенка: непосредственно передк примеру, главным целостное действием действие СХВАТИТЬ СХВАи ных действия: ДОТЯНУТЬСЯ (без схватывания) и собственно СХВА- ТИТЬ что его(предмет функция рукой) разделяется на два действие. самостоятельных действия: ТИТЬ (последнееподготовить становится главным, главное а первое — дополнительным ДОТЯНУТЬСЯ Таким (без образом, схватывания) и собственно СХВАТИТЬ (послед к нему) (см. рис. 43).общая функция Получается, чтодействия при реализации складывается из предметного нее становится функций частных главным, действий,а первоепричем — дополнительным функция к совокупностинему) (см. по действия ребенок должен руководствоваться двумя партитивными рис. 43). Получается, следовательных частныхчто при реализации действий равна предметного сумме действия частных ребе функций представлениями — партитивным концептом предмета (системой его нок должен руководствоваться двумя партитивными представления этих действий. частей) Например,концептом и партитивным функция самого целостного действия действия (последователь- СХВА ми — партитивным концептом предмета (системой его частей) и пар ностью ТИТЬ равна частных суммедействий) функций [Там же: 35]. последовательных частных действий титивным концептом самого действия (последовательностью частных ДОТЯНУТЬСЯ, СХВАТИТЬ действий) [Там же: 35]. В итоге получаем: (19) Развитый концепт СХВАТИТЬ = (19а) Базовый двигательный концепт СХВАТИТЬ ⥥ (19б) Партитивный концепт ДОТЯНУТЬСЯ <=1= СХВАТИТЬ. Как Рис. и выше, стрелка Рис. 43. Развитый обозначает 43. Развитый концепт отношение концепт СХВАТИТЬ развития. СХВАТИТЬ (базовый + партитивный (базовый концепты) + партитивный концепты) [Кошелев 2017: [Кошелев 75]. 2017: 75] ЧтоЧто касается касается концептуализации концептуализации сенсорных сенсорных свойств свойств предметов предметов (формы, размера, веса, цвета и пр.), она протекает несколько (формы, размера, веса, цвета и пр.), она протекает несколько иначе. иначе. В отличие В отличие от от частей, частей, свойства свойства не не занимают занимают в пространстве в пространстве особого особого места, места, а локализуются а локализуются в объеме в объеме предмета. предмета. [Там[Там же:же: 67].67]. Атрибутивные Атрибутивные концепты концепты включают включают в себя в себя общие общие сенсорные сенсорные свой- свой ства ства предметов предметов (Форма, (Форма, Вес, Вес, Размер, Размер, Цвет, Цвет, ВкусВкус и пр.) и пр.) и конкретные и конкретные свойства свойства (значения (значения общих общих свойств, свойств, ср.ср. ЗЕЛЕНЫЙ, ЗЕЛЕНЫЙ, КРАСНЫЙ КРАСНЫЙ длядля Цвета, ТЯЖЕЛЫЙ, ЛЕГКИЙ для Веса и т. д.). Цвета, ТЯЖЕЛЫЙ, ЛЕГКИЙ для Веса и т. д.). При этом главным При этом главным свойством свойством предлагается предлагается считать считать Форму, Форму, тактаккаккаконаона представляет представляет объемный объемный предмет; предмет; остальные остальные свойства свойства являются являются дополнительны- дополнительны ми,ми, поскольку поскольку локализуются локализуются в ней в ней [Там [Там же:же: 67–69]. 67–69]. НижеНиже приводится приводится пример пример развитого развитого концепта концепта СТУЛ, СТУЛ, на на этотэтот разраз дополненного дополненного атрибу- атрибу тивным тивным компонентом. компонентом. отношения, бутивному что и на частях концепту своей пространственной предмета. предмета. целиОн Z,обладает являетсятем же главным главным в этой по Пример. свойством формой действия. Форма следовательности. Все остальные перемещения связаны легко распознается. Этос ним можно Развитый проверить, ролевым 346 концепт отношением, СТУЛ обратившись состоит задающим кл а ва гл агва из сайту их базового концепта лаборатории 9 функцию ‘АгенсТомаса и си приближа стемы Шипли егоксвойств ется атрибутивного Shipley), Филадельфияконцепта. (13) Развитый На концепт нем демонстрируются СТУЛ = мгновенно 2. распознаваемые Атрибутивный трехсекундные двигательный точечно-световые концепт ани (13а) Базовый мации концепт (т. е. кинематические формы) различных СТУЛ человеческих дей Атрибутивный концепт действия совершенно ⥥ аналогичен атри ствий: толкания ядра, удара по мячу ногой и т. д. (13б)бутивному Атрибутивный концептпредмета. концепту Размер <=1= Форма =2=> Он обладает тем жеВес главным Перечислим дополнительные к Форме общие свойства: Ско свойством формой действия. ▿ Форма▿легко распознается. ▿ Это рость БЫСТРО, НЕБЫСТРО, МЕДЛЕННО Длительность можно проверить, обратившись к сайту лаборатории Томаса БОЛЬШОЙ КОНКРЕТНАЯ ЛЕГКИЙ ДОЛГО, НЕДОЛГО, КРАТКОВРЕМЕННО Они приписываются Шипли Shipley), Филадельфия ФОРМА форме, т. е. пространственно локализуются в ней, и в этом плане Придополнительными появлении Рис. 44. Рис. конкретныхРазвитый 44. Развитый концепт концепт свойств На СТУЛ нем демонстрируются СТУЛ обобщенные свойства являются для нее. В результате возникает атри в (базовый мгновенно (базовый + + атрибутивный распознаваемые атрибутивный концепты) трехсекундные концепты) [Кошелев [Кошелев 2017: точечно-световые 2017: 69].69] ани (13б) сразуконцепт бутивный же редуцируются, действия т. е. заменяются (3б), аналогичный конкретными: атрибутивному мации (т. е. кинематические формы) различных человеческих дей предметному концепту Атрибутивный (3б), п. концепт из аналогичен Атрибутивный ствий: Атрибутивныйтолкания концепт ядра,действия концепт удараБОЛЬШОЙ действия мячу, ногой по аналогичен КОНКРЕТНАЯ-ФОРМА и т.атрибутивному д. атрибутивному , конкон- (3а)цепту цепту предмета: Базовый предмета: он он Перечислим обладает двигательный обладает ЛЕГКИЙ темтем концепт дополнительные же же ). главным ЧЕЛОВЕК-БЕЖИТ главнымк Форме общим общимобщие свойством свойством свойства: — Ско— формой формойрость действия. действия. Как мы БЫСТРО, Дополнительными Дополнительными НЕБЫСТРО, видим, структура общими общими свойств свойствами свойствами МЕДЛЕННО (локализуе- (локализуе предмета Длительность совершенно (3б) мымимыми в Форме) Атрибутивный в Форме) ДОЛГО, здесь здесь НЕДОЛГО, являются концепт являются Скорость Скорость (с конкретными (с конкретными Они свойствами свойствами приписываются аналогична структуре егоКРАТКОВРЕМЕННО частей: атрибутивный концепт (13б) БЫСТРО, Форма БЫСТРО, НЕБЫСТРО, НЕБЫСТРО, МЕДЛЕННО) , Скорость МЕДЛЕННО) БЫСТРО и и Длительность , Двит. Длительность (с ДОЛГО (с конкрет- конкрет изоморфен партитивному концепту (10)—(11). Таким образом, паплане форме, т. е. пространственно локализуются в ней, и в этом нымиными свойствами свойствами ДОЛГО, ДОЛГО, НЕДОЛГО, НЕДОЛГО, КРАТКОВРЕМЕННО). КРАТКОВРЕМЕННО). В каВ ка- являются раллельно дополнительными с партитивной возникает дляатрибутивная нее. Объединяя(2б)и(3б),мыполучаемпартитивно-атрибутивное В результате ветвьвозникает другая атри честве честве примера примера приведем приведем двигательный двигательный концепт концепт ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК БЕЖИТ БЕЖИТ линиябутивный развития расширение концепт предметного двигательного действия концепта. концепта (3б), аналогичный ДОТЯНУТЬСЯ И атрибутивному СХВАТИТЬ , (рис. (рис. 45).45). предметному Понятно, аналогичное концепту что расширению (3б), атрибутивными (4б) п. предметного из концептами концептаобладают СТУЛ не только базовые концепты, (3а) БазовыйРазвитый но двигательный и их концепт части. концепт ЧЕЛОВЕК-БЕЖИТ ЧЕЛОВЕК-БЕЖИТ ⥥ (4а) Базовый концепт ЧЕЛОВЕК-БЕЖИТ (3б) Атрибутивный концепт (Форма ▹ КОНКР-Я ФОРМА, Скорость ▹ БЫСТРО, Двит. ▹ ДОЛГО). (4б) Партитивный концепт (2б) Атрибутивный концепт (3б). Объединяя Рис. 45.(2б) и (3б),концепт Развитый мы получаем ЧЕЛОВЕКпартитивно-атрибутивное БЕЖИТ расширение Рис. 45.(базовыйдвигательного Развитый+концепт атрибутивный концепта ЧЕЛОВЕК концепты) БЕЖИТДОТЯНУТЬСЯ [Кошелев (базовый2017: СХВАТИТЬ, И402] + атрибу аналогичное расширению тивный концепты)(4б) предметного [Кошелев концепта СТУЛ 2017: 402]. Партитивный и атрибутивный концепты — Развитый концепт ЧЕЛОВЕК-БЕЖИТ это две независимые линии развития базового концепта. Иначе Партитивный и атрибутивный концепты — это две говоря, развитый предмет- независимые (4а) Базовый концепт, концепт хранящийся в памяти ЧЕЛОВЕК-БЕЖИТ линии развития базового концепта. Иначе говоря, развитый предмет вид ный трехлетнего ребенка, имеет ныйдвухуровневого дерева сввершиной концепт, хранящийся — базовымребенка, памяти трехлетнего концептом — ивид имеет двумя (4б) двухуровневого Партитивный ветвями (партитивной концепт и атрибутивной), дерева с вершиной (2б) — базовым Атрибутивный связанными концептом с— концепт вершиной (3б). и двумя от- ношениями ветвями развитияи (ср. (партитивной рис. 46). атрибутивной), связанными с вершиной от ношениями развития (ср. рис. 46). базовым концептом тивной, которые и двумя ветвями связаны с вершинойпартитивной отношениеми развития атрибу ). тивной, которые Например, связаны развитые с вершиной концепты отношением СТУЛ и БАНАН развития ). соответственно О Т еЧ е С Т ве н н Ы е КО г н и Т и в н Ы е и С С л еД О ва н и Я Я з Ы Ка Например, О Т еЧразвитые имеют вид: ОТТве еС еЧненСЫТе концепты веКО н нгЫ неи ТКО и вгн нЫ СТУЛ и БАНАН е иивСнСЫлееДиОСва иТ С лн иЯ еД соответственно Я зн О ва ЫиКаЯ Я з Ы Ка 347 имеют(14) вид: Развитый концепт СТУЛ (14) (14а) Развитый концепт СТУЛ СТУЛ Базовый концепт = (14а) Базовый концепт СТУЛ (14б) СИДЕНЬЕ, СПИНКА, НОЖКИ ⥥ ⥥ ) Форма .., Размер .., Вес (14б) (СИДЕНЬЕ, СПИНКА, НОЖКИ) (Форма ▹.., Размер ▹.., Вес ▹...); Рис. 46. Развитый концепт СТУЛ ...); (15) Развитый концепт БАНАН (15) (базовый + партитивный Развитый + атрибутивный концепты) концепт БАНАН (15а) Базовый концепт [Кошелев 2017:БАНАН 70]. (15а) Базовый концепт БАНАН (15б) МЯКОТЬ, КОЖУРА, ПЛОДОНОЖКА) Форма ..., Цвет ..., ОТ БазОвЫХ КОнЦеПТОв К БазОвОЙ леКСиКе (15б) МЯКОТЬ, КОЖУРА, ПЛОДОНОЖКА) Форма ..., Цвет ..., Вкус ...). В завершение настоящего раздела, Рис. 46. Развитый главы концепт СТУЛи всейВкус книги...).хочется вновь обратиться (базовый к лингвистической + партитивный Рис. 46. Развитый концепт теме. + атрибутивный СТУЛ В книге [Кошелев концепты) 2015] автор, руководствуясь (базовый + партитивный тезисом [Кошелев «Значение есть концепт» [Там же: 2017: 70].концепты) + атрибутивный vi], пытается перебросить [Кошелевмостик 2017: 70]. от базовых концептов к базовой лексике. Речь ОТидет о сенсорных БазОвЫХ КОнЦеПТОв 40 существительных К БазОвОЙ леКСиКе и глаголах41, у которых ОТ основное значение является БазОвЫХ КОнЦеПТОв К БазОвОЙ базовым леКСиКе концептом. Оно за- В завершение дается настоящего «соответствующим раздела, главы исостоянием психофизическим всей книги,человекахочется вновь обратиться (потенциальным В завершение ик более настоящего лингвистической главытеме. интегральным раздела, и— Вв случае всей книге книги, [Кошелев хочется 2015] существитель- автор, вновь ного, руководствуясь актуальным обратиться тезисом и более к лингвистической «Значение конкретным — теме. В книге есть концепт» в случае [Кошелев [Там 2015]же:[Там глагола)» vi], пытается автор, же: 125]. перебросить руководствуясь тезисом мостик от базовых «Значение концептов есть концепт» к базовой [Там же: vi],лекси ке. Закономерно пытается Речь идет о сенсорных перебросить поставить существительных вопрос мостик от40базовых количествеик базовых оконцептов глаголах базовой 41 , у которых лексических лекси основное единиц ке. Речь значение идет ов сенсорных языке. является Признавая, 40 базовым что любыеконцептом. существительных подобные и глаголах41 Оно оценки задается неизбежно , у которых «со ответствующим носят основное значение психофизическим весьма является предварительный состоянием базовым иконцептом. гипотетическийОночеловека (потенциаль характер, задается «сои отме- нымбогатую чая ответствующим и более интегральным традицию психофизическим — обсужденияв случае состоянием существительного, данной темы(потенциаль человека в терминах актуаль алфа- ным ным ивита ичеловеческой более более конкретным интегральным —— мысли в случае (Лейбниц), в случае глагола)» [Там же:актуаль семантических существительного, 125]. примитивов Закономерно ным и(Вежбицкая), более конкретным поставить списка— Сводеша, вопрос в случае А.о Д. глагола)»количестве Кошелев [Там же: базовых 125]. лексических пытается следовать единиц Закономерно в языке. собственным Признавая, поставить вопрос очто теоретическим любые подобные построениям. количестве Поскольку базовых оценки неизбежно значение лексических есть единицносят концепт,весьма в языке. предварительный а Признавая, неотъемлемым и гипотетический компонентом что любые подобные базового оценки характер концепта неизбежноиявляется отмечая носят богатую традициюсостояние психофизическое весьма предварительный обсуждения данной темы человека, и гипотетический то числов терминах базовых характер алфавита слов долж- и отмечая че богатуюловеческой но традицию быть равно мысли (Лейбниц), количеству обсуждения семантических дискретных данной примитивов темы впсихофизических терминах алфавита (Вежбиц состояний. че кая), списка Последнее, ловеческой мыслипоСводеша, мнениюА.автора, (Лейбниц), Д. Кошелев является семантических пытается следовать универсальной примитивов собственным человеческой (Вежбиц теоретическим константой, кая), списка построениям. следовательно, Сводеша, А. Д. Кошелев Поскольку количество значениеслов базовых пытается следовать есть вконцепт, собственнымразных аязы-не ках такжепостроениям. теоретическим представляетПоскольку собой одну и ту жеесть значение постоянную концепт, авеличину. не 40 О понятии сенсорного слова см. гл. 9.1. 40 40 41 О понятииО сенсорного понятии Разумеется, слова см. сенсорного требуется гл. см. слова 9.1.гл.также учитывать 9.1. прилагательные, предлоги и 41 пр.,41задающие свои характеристики видимого мира, но в первом приближе Разумеется, требуется Разумеется, учитывать требуется также также учитывать прилагательные, предлоги прилагательные, и предлоги и нии пр., задающие можно своиограничиться пр., задающие характеристики лишь базовыми видимого свои характеристики существительными мира, видимого но в первом мира, и приближе- глаголами, приближе но в первом поскольку нии можно они составляют ограничиться нии можно львиную лишь базовыми ограничиться лишь долю базовой существительными базовыми лексики, о чеми свидетель и глаголами, существительными глаголами, ствует поскольку онии составляют поскольку список Сводеша, ильвиную львиную они составляют ранний лексикон долю базовой детского лексики, долю базовой о языкао[Там же: 126]. чем свидетель лексики, чем свидетель- ствует ствует и список Сводеша, и список и ранний Сводеша, лексикон и ранний детского лексикон языка [Там детского языкаже: 126]. [Там же: 126]. 348 гл а ва 9 Конкретный набор может варьироваться качественно, но не количе- ственно [Кошелев 2015: 126]. Однако это число неизвестно, и, следо- вательно, приведенные рассуждения не приближают нас к заветной цифре. Как пишет А. Д. Кошелев, можно было бы скрупулезно подсчитать количество базовых существительных и глаголов, но он предлагает подойти к этой проблеме иначе — со стороны глоттогенеза. Анализи- руя различные мнения относительно количества слов в общечелове- ческом праязыке [Там же: 127–128], автор приходит к выводу, что ис- комое число варьируется от 500 до 2000 слов. Поскольку «для наших рассуждений достаточно приблизительной оценки, условимся счи- тать, что любой язык имеет 1000 базовых слов: 500 универсальных (“стабильных”) и 500 этноспецифичных (“нестабильных”42)» [Там же: 128]. Заметим, что эти размышления и оценки имеют непосредствен- ное отношение к попыткам выделить сенсорный подъязык как эволю- ционное ядро естественного языка (см. гл. 9.1). 42 Понятие стабильных и нестабильных единиц в приведенной цитате отсылает к словам Г. С. Старостина (см. [Кошелев 2015: 128]). з а К л юч е н и е Как бы ни относиться к когнитивной лингвистике, трудно отри- цать, что она состоялась. Это данность современного языкознания, и как таковая она нуждается в изучении. Любое новое научное направление, сознательно или нет, многое берет от предшественников, будь то путем притяжения или, наобо- рот, отталкивания. Не уставая подчеркивать свою оппозиционность по отношению к генеративной грамматике, представители когни- тивного направления тем самым акцентируют последний момент: ведь когнитивная лингвистика в свое время возникла как реакция на кризис генеративизма. Тема преемственности звучит гораздо реже. О параллелях с более ранними исследованиями упоминают преиму- щественно деятели европейской когнитивной лингвистики, нередко обращаясь при этом к научному наследию психологического этапа в развитии языкознания (трудам Г. Пауля и др.). Что же касается амери- канских когнитивистов, то они очевидным образом многое наследуют от выдающихся деятелей менталистского направления — Э. Сепира, Б. Л. Уорфа, — что само по себе вполне закономерно; удивляет лишь практически повсеместное отсутствие ссылок на их исследования, то ли вследствие незнания, то ли из-за нежелания признать чужое влия- ние. Можно предположить, что срабатывает сугубо американская бо- язнь оказаться чуть менее современным и оригинальным, чуть более связанным с традицией и ей в чем-то обязанным. Это влияние, однако, весьма ощутимо, причем не только в частных наблюдениях и замечаниях, но и в общих установках, касающихся сущности языка, задач лингвистики и ее места в системе гуманитар- ного знания. Именно Сепир и Уорф выдвинули языковое значение на передний план лингвистических исследований и еще в первой поло- вине XX в., задолго до возникновения когнитивной науки, предсказа- ли неизбежную интеграцию языкознания с другими науками. В сво- их размышлениях о статусе лингвистики Сепир указывал на то, что лингвисты «должны осознать, какое значение их наука может иметь для интерпретации человеческого поведения в целом. Хотят они того или нет, им придется все больше и больше заниматься теми пробле- 350 з а К л юЧ е н и е мами антропологии, социологии и физиологии, которые вторгаются в область языка» [Сепир 1993: 265]. О грядущем расширении границ лингвистики писал и основоположник современной культурной ан- тропологии Б. Малиновский, ср.: «...язык не может оставаться незави- симым и самодостаточным предметом исследования» (цит. по: [Taylor 1995b: 19]); «...лингвистика будущего, особенно в том, что касается теории значения, превратится в изучение языка в его культурном кон- тексте» [Малиновский 1999: 17]. Представляется, что из всех совре- менных направлений в языкознании когнитивная лингвистика с ее открытостью, стремлением привлекать сведения из разных отраслей знания наиболее полно реализует указанную перспективу. Насколько плодотворным окажется этот путь, покажет время. Когнитивная лингвистика широка и разнообразна, и в этом можно увидеть как недостаток (отсутствие общей исследовательской про- граммы), так и достоинство. Именно этот последний ракурс хочется обсудить в завершение книги. Многогранность когнитивной лингви- стики позволяет разным ученым найти в ней что-то «для себя». Для когнитологов и нелингвистов это, прежде всего, междисциплинарные аспекты соответствующих исследований. Лингвиста же может при- влечь характерное для данного направления пристальное внимание к фактам языка — не только регулярным, общим для класса языковых единиц, но и к частным и даже единичным. Ведь с точки зрения ког- нитивной лингвистики все в языке важно и все требует объяснения — позиция, которая не может не вызвать симпатии у лингвиста ex oficio, а также в силу присущей ему (как и любому носителю языка) того, что Ю. Н. Караулов назвал amor linguae. Когнитивные исследования языка представляют интерес и цен- ность не только в профессиональном плане. По словам М. Джонсона, важная заслуга когнитивной лингвистики состоит в том, что она дает возможность осознать относительность наших ценностей, понятий и общественных институтов, необходимость их критического анализа, пересмотра и адаптации к меняющимся условиям. Показывая, что существуют разные способы осмысления одной и той же ситуации, различные системы морали, регулирующие общественную жизнь, когнитивная лингвистика подчеркивает невозможность установления единых абсолютных моральных принципов и критериев и раскрывает горизонты альтернативных возможностей и точек зрения. Она не обе- щает сделать нас мудрее, но помогает нам глубже понять, что значит быть человеком и какие перспективы открыты перед нами [Johnson 1992: 361, 365]. л и т е р ату р а Античные теории языка и стиля. М.-Л.: ОГИЗ; Соцэкгиз, 1936. Апресян Ю. Д. Лексическая семантика. Синонимические средства языка. М.: Наука, 1974. Апресян Ю. Д. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель мира // Семиотика и информатика. Вып. 28. М.: ВИНИТИ, 1986. Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. 2: Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. (а) Апресян Ю. Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описания // Вопросы языкознания 1995, № 1. (б) Апресян Ю. Д. Исследования по семантике и лексикографии. Т. 1: Па- радигматика. М.: Языки славянских культур, 2009. Апресян В. Ю., Апресян Ю. Д. Метафора в семантическом представле- нии эмоций // Вопросы языкознания. 1993. № 3. Арутюнова Н. Д. Функциональные типы языковой метафоры // Из- вестия АН СССР. СЛЯ. 1978. Т. 37, № 4. Арутюнова Н. Д. Метафора и дискурс // Теория метафоры / Вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой. Общ. ред. Н. Д. Арутюновой и М. А. Жу- ринской. М.: Прогресс, 1990. Арутюнова Н. Д. Язык и мир человека. М.: Языки русской культуры, 1999. Баранов А. Н. Очерк когнитивной теории метафоры // А. Н. Баранов, Ю. Н. Караулов. Русская политическая метафора (материалы к словарю). М.: Ин-т рус. яз., 1991. Баранов А. Н. О типах сочетаемости метафорических моделей // Во- просы языкознания. 2003. № 2. (а) Баранов А. Н. Политическая метафорика публицистического текста: возможности лингвистического мониторинга // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования. М.: Изд-во Моск. ун- та, 2003. (б). 352 л и т е р атУ р а Баранов А. Н. Когнитивная теория метафоры: почти двадцать пять лет спустя (предисловие редактора) // Лакофф Дж., Джонсон М. Ме- тафоры, которыми мы живем. М.: Едиториал УРСС, 2004. Баранов А. Н. Дескрипторная теория метафоры. М.: Языки славян- ской культуры, 2014. Баранов А. Н., Добровольский Д. О. Постулаты когнитивной семанти- ки // Известия АН. Сер. лит. и яз. 1997. Т. 56, № 1. Баранов А. Н., Казакевич Е. Г. Парламентские дебаты: традиции и но- вации. М.: Знание, 1991. Баранов А. Н., Караулов Ю. Н. Русская политическая метафора (мате- риалы к словарю). М.: Ин-т рус. яз., 1991. Баранов А. Н., Караулов Ю. Н. Словарь русских политических мета- фор. М.: Помовский и партнеры, 1994. Баранов А. Н., Паршин П. Б. Языковые механизмы вариативной ин- терпретации действительности как средство воздействия на созна- ние // Роль языка в средствах массовой информации. М.: ИНИОН, 1986. Безменова Н. А. Теория и практика риторики массовой коммуника- ции: науч.-аналит. обзор. М.: ИНИОН, 1989. Блумфилд Л. Язык / Пер. с англ. Е. С. Кубряковой и В. П. Мурат. Ком- ментарий Е. С. Кубряковой. Под ред. и с предисловием М. М. Гух- ман. М.: Прогресс, 1968. Болдырев Н. Н. Когнитивная семантика: Курс лекций по английской филологии. 3-е изд. Тамбов: Изд-во Тамб. ун-та, 2002. Бредемайер К. Черная риторика: Власть и магия слова / Пер. с нем. 2-е изд. М.: Альпина Бизнес Букс, 2005. Будаев Э. В., Чудинов А. П. Метафора в политическом интердискурсе. Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т, 2006. (а) Будаев Э. В., Чудинов А. П. “Metaphors We Live By”: интертекстуаль- ные трансформации // Respectus Philologicus. 2006. № 10. (б) Булыгина Т. В., Шмелёв А. Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М.: Школа «Языки русской куль- туры», 1997. Вайсгербер Й. Л. Родной язык и формирование духа / Пер. с нем., вступ. ст. и коммент. O.A. Радченко. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Еди- ториал УРСС, 2004. Васильев Л. М. Полисемия // Исследования по семантике: Межвуз. науч. сб. Вып. 1. Уфа: Башкирский гос. университет, 1975. л и т е р атУ р а 353 Вежбицкая А. Прототипы и инварианты // Вежбицкая А. Язык. Куль- тура. Познание / Пер. с англ. Отв. ред. М. А. Кронгауз. М.: «Рус- ские словари», 1996. Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков / Пер. с англ. А. Д. Шмелева под ред. Т. В. Булыгиной. М.: Школа «Языки русской культуры», 1999. Величковский Б. М. Когнитивная наука: Основы психологии познания. Т. 1, 2. М.: Смысл: Издательский центр «Академия», 2006. Вендлер З. О слове good // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 10. М.: Прогресс, 1981. Гак В. Г. К проблеме семантической синтагматики // Проблемы струк- турной лингвистики 1971. М.: Наука, 1972. Гак В. Г. Метафора: универсальное и специфическое // Метафора в языке и тексте / Отв. ред. В. Н. Телия. М.: Наука, 1988. Гак В. Г. Рецензия на книгу: Баранов А. Н., Караулов Ю. Н. Русская политическая метафора (материалы к словарю). М.: Ин-т рус. яз., 1991 // Вопросы языкознания. 1993. № 3. Гак В. Г. Языковые преобразования. М.: Школа «Языки русской куль- туры», 1998. Гаспаров Б. М. Язык, память, образ: Лингвистика языкового суще- ствования. М.: Новое литературное обозрение, 1996. Гачев Г. Д. Наука и национальные культуры (гуманитарный коммента- рий к естествознанию). Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 1992. Герасимов В. И. К становлению «когнитивной грамматики» // Совре- менные зарубежные грамматические теории. М.: ИНИОН, 1985. Гивон Т. Сложность и развитие // Язык и мысль: Современная ког- нитивная лингвистика / Сост. А. А. Кибрик, А. Д. Кошелев. М.: Языки славянской культуры, 2015. Грайс Г. П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной линви- стике. Вып. 16. М.: Прогресс, 1985. Гумбольдт В., фон. Избранные труды по языкознанию / Пер. с нем. под ред. и с предисл. Г. В. Рамишвили. М.: Прогресс, 1984. Демьянков В. З. Когнитивная лингвистика как разновидность интер- претирующего подхода // Вопросы языкознания. 1994. № 4. Демьянков В. З. Доминирующие лингвистические теории в конце XX века // Язык и наука конца XX в. М.: РГГУ, 1995. 354 л и т е р атУ р а Демьянков В. З. Интерпретация политического дискурса в СМИ // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2003. Динсмор Дж. Ментальные пространства с функциональной точки зрения // Язык и интеллект. М.: Прогресс, 1995. Добренко Е. Метафора власти: Литература сталинской эпохи в исто- рическом освещении. Мюнхен: Verlag Otto Sagner, 1993. Елоева Ф. А., Перехвальская Е. В., Саусверде Э. Метафора и эвристи- ческая функция языка (бывает ли язык без метафор) // Вопросы языкознания. 2014. № 1. Зализняк Анна А. Метафора движения в концептуализации интеллек- туальной деятельности // Логический анализ языка. Языки дина- мического мира / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова, И. Б. Шатуновский. Дубна: Междунар. ун-т природы, общества и человека «Дубна», 1999. Зализняк Анна А. Семантическая деривация в синхронии и диахро- нии: Проект «Каталога семантических переходов» // Вопросы язы- кознания. 2001. № 2. Зализняк Анна А. Русская семантика в типологической перспективе. М.: Языки славянской культуры, 2013. Зализняк Анна А., Левонтина И. Б., Шмелёв А. Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки славянской культуры, 2005. Звегинцев В. А. Семасиология. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1957. Звегинцев В. А. Теоретическая лингвистика на перепутье // Дж. Лай- онз. Введение в теоретическую лингвистику. М.: Прогресс, 1978. Звегинцев В. А. Зарубежная лингвистическая семантика последних десятилетий // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 10. М.: Про- гресс, 1981. Зубкова Л. Г. К истокам когнитивной парадигмы в отечественной нау- ке: А. А. Потебня // Когнитивная лингвистика конца XX века: Ма- териалы Международной научной конференции (7-9 октября 1997 г., Минск). Ч. 1. Минск: Минский государственный лингвистиче- ский университет, 1997. Зубкова Л. Г. Язык как форма. Теория и история языкознания. М.: Изд- во РУДН, 1999. Зубкова Л. Г. Общая теория языка в развитии. М.: Изд-во РУДН, 2002. л и т е р атУ р а 355 Зубкова Л. Г. Эволюция представлений о Языке. М.: Языки славян- ской культуры, 2015. Зубкова Л. Г. Теория Языка в ее развитии: от натуроцентризма к лого- центризму через синтез к логоцентризму и к новому синтезу. М.: Языки славянской культуры, 2016. Ивин А. А. Основы теории аргументации: Учебник. М.: Гуманит. изд. центр «Владос», 1997. Ирисханова О. К. Игры фокуса в языке. Семантика, синтаксис и праг- матика дефокусирования. М.: Языки славянской культуры, 2014. Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. М.: Наука, 1987. Касевич В. Б. О когнитивной лингвистике // Общее языкознание и тео- рия грамматики. СПб.: Наука, 1998. Касевич В. Б. Когнитивная лингвистика: В поисках идентичности. М.: Языки славянской культуры, 2013. Катц Дж. Семантическая теория // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 10. М.: Прогресс, 1981. Кацнельсон С. Д. Семантико-грамматическая концепция У. Л. Чейфа // У. Л. Чейф. Значение и структура языка. М.: Прогресс, 1975. Кибрик А. Е. Константы и переменные языка. СПб.: Алетейя, 2005. Кибрик А. Е. Лингвистическая реконструкция когнитивной структу- ры // Вопросы языкознания. 2008. № 4. Клемперер В. LTI: Язык Третьего рейха. М.: Прогресс, 1998. Копосов Н. Е. Как думают историки. М.: Новое литературное обозре- ние, 2001. Кошелев А. Д. Что лежит в основании языковой категории «игра»: частные признаки (Витгенштейн, Лакофф) или общее значение (Хёйзинга, Вежбицкая) // Логический анализ языка. Концептуаль- ные поля игры. М.: Индрик, 2006. Кошелев А. Д. Об основных парадигмах изучения естественного язы- ка в свете современных данных когнитивной психологии // Вопро- сы языкознания. 2008. № 4. Кошелев А. Д. Современная теоретическая лингвистика как Вавилон- ская башня (о «мирном» сосуществовании множества несовмести- мых теорий языка) // Известия РАН. СЛЯ. 2013. Т. 72, № 6. Кошелев А. Д. Когнитивный анализ общечеловеческих концептов. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2015. Кошелев А. Д. Очерки эволюционно-синтетической теории языка. М.: ИД ЯСК, 2017. 356 л и т е р атУ р а Кравченко А. В. От языкового мифа к биологической реальности: пе- реосмысляя познавательные установки языкознания. М.: Рукопис- ные памятники Древней Руси, 2013. Кравченко А. В. О предметной области языкознания // Язык и мысль: Современная когнитивная лингвистика / Сост. А. А. Кибрик, А. Д. Кошелев. М.: Языки славянской культуры, 2015. Кравченко Н. Н. Когнитивно-семантический анализ глаголов сидеть, стоять и лежать // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1998. № 5. Кубрякова Е. С. Начальные этапы становления когнитивизма: линг- вистика — психология — когнитивная наука // Вопросы языкозна- ния. 1994. № 4. Кубрякова Е. С. Эволюция лингвистических идей во второй половине XX века (опыт парадигмального анализа) // Язык и наука конца XX в. М.: РГГУ, 1995. Кубрякова Е. С. Части речи с когнитивной точки зрения. М.: Ин-т язы- кознания РАН, 1997. Кубрякова Е. С. Семантика в когнитивной лингвистике (о концепте контейнера и формах его объективации в языке) // Известия АН. СЛЯ. 1999. Т. 58, № 6. Кубрякова Е. С. О понятии дискурса и дискурсивного анализа в со- временной лингвистике // Дискурс, речь, речевая деятельность: функциональные и структурные аспекты. Сб. обзоров. М.: ИНИ- ОН, 2000. Кубрякова Е. С. Когнитивная лингвистика и проблемы композицион- ной семантики с сфере словообразования // Известия АН. СЛЯ. 2002. Т. 61, № 1. Кубрякова Е. С. Об установках когнитивной науки и актуальных про- блемах когнитивной лингвистики // Известия АН. СЛЯ. 2004. Т. 63, № 3. Кубрякова Е. С., Демьянков В. З., Панкрац Ю. Г., Лузина Л. Г. Краткий словарь когнитивных терминов. М.: Филологический фак-т МГУ им. М. В. Ломоносова, 1996. Кубрякова Е. С., Шахнарович А. М., Сахарный Л. В. Человеческий фактор в языке: Язык и порождение речи. М.: Наука, 1991. Кун Т. Структура научных революций / Пер. с англ. И. З. Налетова. М.: Прогресс, 1975. л и т е р атУ р а 357 Купина Н. А. Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции. Екате- ринбург; Пермь: Изд-во Урал. ун-та, 1995. Кустова Г. И. Когнитивные модели в семантической деривации и си- стема производных значений // Вопросы языкознания. 2000. № 4. Кустова Г. И. Типы производных значений и механизмы языкового расширения. М.: Языки славянской культуры, 2004. Лабов У. Структура денотативных значений // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 14. М.: Прогресс, 1983. Лайонз Дж. Введение в теоретическую лингвистику. М.: Прогресс, 1978. Лайонз Дж. Лингвистическая семантика: Введение. М.: Языки сла- вянской культуры, 2003. Лакофф Дж. Лингвистические гештальты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 10. М.: Прогресс, 1981. Лакофф Дж. Женщины, огонь и опасные вещи: Что категории языка говорят нам о мышлении. М.: Языки славянской культуры, 2004. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем / Под ред. и с предисл. А. Н. Баранова. М.: Едиториал УРСС, 2004. Лангакер Р. В. Природа грамматической валентности // Вестник Мо- сковского университета. Сер. 9. Филология. 1998. № 5. Лангаккер Р. В. Модель, основанная на языковом употреблении // Вест- ник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1997. № 4, 6. Лангаккер Р. У. Когнитивная грамматика: Научно-аналитический об- зор / Отв. ред В. В. Петров. М.: ИНИОН, 1992. Лассан Э. Дискурс власти и инакомыслия в СССР: когнитивно- риторический анализ. Вильнюс: Изд-во Вильнюс. ун-та, 1995. Лекомцев Ю. К. Психическая ситуация предложения и семантический признак // Труды по знаковым системам. Т. 6. Тарту: Изд-во Тарту- ского университета, 1973. Лещёва Л. М. Лексическая полисемия в когнитивном аспекте. М.: Языки славянской культуры, 2014. Лингвистика конструкций / Отв. ред. Е. В. Рахилина. М.: Издатель- ский центр «Азбуковник», 2010. Линч К. Образ города / Пер. с англ. В. Л. Глазычева. М.: Стройиздат, 1982. Лихачёв Д. С. Концептосфера русского языка // Известия РАН. СЛЯ. 1993. Т. 52, № 1. 358 л и т е р атУ р а Логический анализ языка. Культурные концепты / Отв. ред. Н. Д. Ару- тюнова. М.: Наука, 1991. Логический анализ языка. Язык и время / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова, Т. Е. Янко. М.: Индрик, 1997. Логический анализ языка. Языки динамического мира / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова, И. Б. Шатуновский. Дубна: Международный университет природы, общества и человека «Дубна», 1999. Логический анализ языка. Языки пространств / Отв. ред. Н. Д. Арутю- нова, И. Б. Левонтина. М.: Языки русской культуры, 2000. Майсак Т. А. Грамматикализация глаголов движения: опыт типоло- гии // Вопросы языкознания. 2000. № 1. Макаров М. Л. Основы теории дискурса. М.: Гнозис, 2003. МакКормак Э. Когнитивная теория метафоры // Теория метафоры / Вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой. Общ. ред. Н. Д. Арутюновой и М. А. Журинской. М.: Прогресс, 1990. Малиновский Б. Научная теория культуры. М.: ОГИ, 1999. Маслова В. А. Введение в когнитивную лингвистику: Учебное посо- бие. М.: Флинта: Наука, 2007. Матурана У. Биология познания // Язык и интеллект. М.: Прогресс, 1995. Мауро Т., де. Биографические и критические заметки о Ф. де Соссю- ре // Соссюр Ф., де. Курс общей лингвистики. Екатеринбург: Изд- во Урал. ун-та, 1999. Монелья М. Прототипические vs. Непрототипические способы по- нимания и семантические типы лексических значений // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1997. № 2. Найда Ю. А. Процедуры анализа компонетной структуры референци- онного значения // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 14. М.: Прогресс, 1983. Неориторика: генезис, проблемы, перспективы: сб. науч.-аналит. об- зоров / Отв. ред. Н. А. Безменова. М.: ИНИОН, 1987. Никитин М. В. Курс лингвистической семантики. СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 1997. Новиков Л. А. Семантика русского языка. М.: Высшая школа, 1982. Ортега-и-Гассет Х. Две великие метафоры // Теория метафоры / Вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой. Общ. ред. Н. Д. Арутюновой и М. А. Журинской. М.: Прогресс, 1990. л и т е р атУ р а 359 Остин Дж. Л. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвисти- ке. Вып. 17. М.: Прогресс, 1986. Падучева Е. В. Глаголы движения и их стативные дериваты (в связи с так называемым движением времени) // Логический анализ языка. Языки динамического мира / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова, И. Б. Ша- туновский. Дубна: Международный университет природы, обще- ства и человека «Дубна», 1999. Паршин П. Б. Теоретические перевороты и методологический мятеж в лингвистике XX века // Вопросы языкознания. 1996. № 2. Паршин П. Б. Об исследовательской программе Леонарда Талми // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1999. № 1. Пауль Г. Принципы истории языка / Пер. с нем. под ред. А. А. Холодо- вича. М.: Изд-во иностранной литературы, 1960. Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. 7-е изд. М.: Гос. учеб.-педагогич. изд-во Министерства просвещения РСФСР, 1956. Пиаже Ж. Психогенез знаний и его эпистемологическое значение // Семиотика / Сост., вступ. ст. и общ. ред. Ю. С. Степанова. М.: Ра- дуга, 1983. Пирогова Ю. К., Баранов А. Н., Паршин П. Б., Репьев А. П., Кодзасов С. В., Борисова Е. Г. Рекламный текст: семиотика и лингвистика. М.: ИД Гребенникова, 2000. Плунгян В. А. К описанию африканской «наивной картины мира» (ло- кализация ощущений и понимание в языке догон) // Логический анализ языка. Культурные концепты / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова. М.: Наука, 1991. Плунгян В. А. К типологии глагольной ориентации // Отв. ред. Н. Д. Арутюнова, И. Б. Шатуновский. Дубна: Междунар. ун-т при- роды, общества и человека «Дубна», 1999. Покровский М. М. Семасиологические исследования в области древ- них языков // Покровский М. М. Избранные работы по языкозна- нию. М.: Изд-во АН СССР, 1959. Поляков И. В. Лингвистика и структурная семантика. Новосибирск: Наука, 1987. Понятие судьбы в контексте разных культур / Отв. ред. Н. Д. Арутю- нова. М.: Наука, 1994. 360 л и т е р атУ р а Попова З. Д., Стернин И. А. Когнитивная лингвистика. М.: АСТ: Вос- ток — Запад, 2010. Поппер К. Логика и рост научного знания: Избранные работы / Сост., общ. ред. и вступ. ст. В. Н. Садовского. М.: Прогресс, 1983. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. Изд. 5-е. М.: КомКнига, 2005. Рабинович Е. Г. Риторика повседневности: Филологические очерки. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2000. Рахилина Е. В. Основные идеи когнитивной семантики // Фундамен- тальные направления современной американской лингвистики: Сб. обзоров. М.: Изд-во МГУ, 1997. Рахилина Е. В. Когнитивная лингвистика: история, персоналии, идеи, результаты // Семиотика и информатика. Вып. 36. М.: ВИНИТИ, 1998. (а) Рахилина Е. В. Семантика русских «позиционных» предикатов: сто- ять, лежать, сидеть и висеть // Вопросы языкознания. 1998. № 6. (б) Рахилина Е. В. Когнитивный анализ предметных имен: семантика и сочетаемость. М.: Русские словари, 2000. Ричардс А. А. Философия риторики // Теория метафоры / Вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой. Общ. ред. Н. Д. Арутюновой и М. А. Жу- ринской. М.: Прогресс, 1990. Ромашко С. А. «Язык»: структура концепта и возможности развер- тывания лингвистических концепций // Логический анализ язы- ка. Культурные концепты / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова. М.: Наука, 1991. Рябцева Н. К. Метонимия как средство экономии и выражения коли- чества // Логический анализ языка. Квантификативный аспект язы- ка / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова. М.: Индрик, 2005. Селиверстова О. Н. Когнитивная семантика на фоне общего развития лингвистической науки // Вопросы языкознания. 2002. № 6. Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии / Пер. с англ. под ред. и с предисл. А. Е. Кибрика. М.: Прогресс, 1993. Серио П. Русский язык и советский политический дискурс: анализ номинализаций // Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса. М.: Прогресс, 1999. Скляревская Г. Н. Метафора в системе языка. СПб.: Наука, 1993. л и т е р атУ р а 361 Скребцова Т. Г. Американская школа когнитивной лингвистики. СПб.: Анатолия, 2000. Скребцова Т. Г. Языковые бленды в теории концептуальной интегра- ции Ж. Фоконье и М. Тернера // Respectus Philologicus. 2002. № 2. Скребцова Т. Г. Наивные картины глобализации: взгляд лингвиста // Respectus Philologicus. 2003. № 4. Скребцова Т. Г. Современные исследования политической метафоры // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 9. Филология, востоковедение, журналистика. 2005. Вып. 1. Скребцова Т. Г. Грамматика конструкций как лингвистическая тео- рия // Структурная и прикладная лингвистика. Вып. 8. СПб.: Изд- во СПбГУ, 2010. Скребцова Т. Г. Когнитивная лингвистика: Курс лекций. СПб.: Фило- логический факультет СПбГУ, 2011. Соссюр Ф., де Курс общей лингвистики / Пер. с франц. С. В. Чистя- ковой. Под общ. ред М. Э. Рут. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999. Стеблин-Каменский М. И. Об основных признаках грамматического значения // Стеблин-Каменский М. И. Спорное в языкознании. Л.: Изд-во Ленинград. ун-та, 1974. Степанов Ю. С. Эмиль Бенвенист и лингвистика на пути преобразо- ваний // Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974. Степанов Ю. С. Семантика // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В. Н. Ярцева. М.: Советская энциклопедия, 1990. Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. 2-е изд. М.: Академический проект, 2001. Сэпир Э. Градуирование // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16. М.: Прогресс, 1985. Талми Л. Отношение грамматики к познанию // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1999. № 1, 4, 6. Татевосов С. Г. Семантическое картирование: теория и метод // Вест- ник МГУ. Сер. 9: Филология. 2004. № 1. Телия В. Н. Метафоризация и ее роль в создании языковой картины мира // Роль человеческого фактора в языке / Отв. ред. Б. А. Сере- бренников. М.: Наука, 1988. 362 л и т е р атУ р а Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис / Отв. ред. А. В. Бондарко. Л.: Наука, 1987. Топоров В. Н. Пространство и текст // Текст: семантика и структура. М.: Наука, 1983. Ульманн С. Семантические универсалии // Новое в лингвистике. Вып. 5: Языковые универсалии. М.: Прогресс, 1970. Урысон Е. В. Проблемы исследования языковой картины мира: Ана- логия в семантике. М.: Языки славянской культуры, 2003. Успенский В. А. О вещных коннотациях абстрактных существитель- ных // Семиотика и информатика. Вып. 11. М.: ВИНИТИ, 1979. Филлмор Ч. Дело о падеже // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 10. М.: Прогресс, 1981. Филлмор Ч. Основные проблемы лексической семантики // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 12. М.: Радуга, 1983. Фрумкина Р. М. Есть ли у современной лингвистики своя эпистемоло- гия? // Язык и наука конца XX в. М.: РГГУ, 1995. Фрумкина Р. М. Когнитивная лингвистика или «психолингвистика наоборот»? // Язык и речевая деятельность. Т. 2. СПб., 1999. Хён Л. С., Рахилина Е. В. Количественные квантификаторы в русском и корейском: моря и капли // Логический анализ языка. Квантифи- кативный аспект языка / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова. М.: Индрик, 2005. Хомский Н. Язык и мышление. М.: Изд-во Московского университета, 1972. Чебанов С. В., Мартыненко Г. Я. Из истории типологических пред- ставлений // Структурная и прикладная лингвистика. Вып. 7. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008. Чейф У. Л. Значение и структура языка. М.: Прогресс, 1975. Ченки А. Современные когнитивные подходы к семантике: сходства и различия в теориях и целях // Вопросы языкознания. 1996. № 2. Ченки А. Семантика в когнитивной лингвистике // Фундаментальные направления современной американской лингвистики: Сб. обзо- ров. М.: Изд-во МГУ, 1997. Чернейко Л. О. Лингво-философский анализ абстрактного имени. М.: Изд-во МГУ, 1997. л и т е р атУ р а 363 Чернейко Л. О., Долинский В. А. Имя судьба как объект концептуаль- ного и ассоциативного анализа // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. 1996. № 6. Черниговская Т. В. Улыбка кота Шрёдингера: язык и сознание. М.: Языки славянской культуры, 2013. Чудинов А. П. Россия в метафорическом зеркале: Когнитивное ис- следование политической метафоры (1991–2000). Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т, 2001. Чудинов А. П. Политическая лингвистика (общие проблемы, метафо- ра). Екатеринбург: Изд-во УрГИ, 2003. Чудинов А. П. Политическая лингвистика: Учебное пособие. М.: Флинта, 2006. Шафиков С. Г. Категории и концепты в лингвистике // Вопросы язы- кознания. 2007. № 2. Шейгал Е. И. Семиотика политического дискурса. М.: Гнозис, 2004. Шенк Р. Обработка концептуальной информации. М.: Энергия, 1980. Шмелёв А. Д. Русский язык и внеязыковая действительность. М.: Язы- ки славянской культуры, 2002. Шмелёв А. Д. Лексический состав русского языка как отражение «рус- ской души» // Зализняк Анна А., Левонтина И. Б., Шмелёв А. Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки сла- вянской культуры, 2005. (а) Шмелёв А. Д. Можно ли понять русскую культуру через ключевые слова русского языка? // Зализняк Анна А., Левонтина И. Б., Шме- лёв А. Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Язы- ки славянской культуры, 2005. (б) Шмелёв Д. Н. Очерки по семасиологии русского языка. М.: Просве- щение, 1964. Щур Г. С. Теория поля в лингвистике. М.: Наука, 1974. Якобсон Р. В поисках сущности языка // Семиотика / Сост., вступ. ст. и общ. ред. Ю. С. Степанова. М.: Радуга, 1983. Яковлева Е. С. Фрагменты русской языковой картины мира. М.: Гно- зис, 1994. Ямпольский М. Б. Пространственная история. Три текста об истории. СПб.: Книжные мастерские; Мастерская «Сеанс», 2013. 364 л и т е р атУ р а Achard M., Niemeier S. (eds.). Cognitive Linguistics, Second Language Acquisition, and Foreign Language Teaching. Berlin; New York: Mou- ton de Gruyter, 2004. Aikhenvald A. Y., Storch A. (eds.). Perception and Cognition in Language and Culture. Leiden; Boston: Brill, 2013. Ameka F. K., Levinson S. C. Introduction: The typology and semantics of locative predicates: postural, positionals and other beasts // Linguistics. 2007. Vol. 45, № 5. Anderson J. M. The Grammar of Case: Towards a Localistic Theory. Cam- bridge: Cambridge University Press, 1971. Anderson J. M. An Essay Concerning Aspect. The Hague: Mouton, 1973. Anderson R. D., Jr. Metaphors of dictatorship and democracy: Change in the Russian political lexicon and transformation of Russian politics // Slavic Review. 2001. Vol. 60, № 2. Armstrong S. L., Gleitman L. R., Gleitman H. What some concepts might not be // Cognition. 1983. Vol. 13, № 3. Athanasiadou A., Canakis C., Cornillie B. (eds.). Subjectiication: Various Paths to Subjectivity. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2006. Auroux S. Introduction: le paradigm naturaliste // Histoire. Épistémologie. Langage. 2012. T. 29, № 2. Baldinger K. Semantic Theory: Towards a Modern Semantics. Oxford: Blackwell Publishers, 1980. Barcelona A. (ed.). Metaphor and Metonymy at the Crossroads: A Cogni- tive Perspective. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2003. Barnden J. A. Metaphor and metonymy: Making their connections more slippery // Cognitive Linguistics. 2010. Vol. 21, № 1. Barsalou L. W. Ad hoc categories // Memory and Cognition. 1983. Vol. 11, № 3. Bartlett F. C. Remembering: A Study in Experimental and Social Psychol- ogy. Cambridge: Cambridge University Press, 1932. Bartmínski J. Aspects of Cognitive Ethnolinguistics. London: Equinox Publishing, 2014. Benczes R., Barcelona A., Ruiz de Mendoza F. J. (eds.). Deining Metonymy in Cognitive Linguistics: Towards a Consensus View. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2011. Bierwiaczonek B. Metonymy in Language, Thought and Brain. London: Equinox Publishing, 2013. л и т е р атУ р а 365 Bierwisch M. Some semantic universals of German adjectivals // Foundations of Language. 1967. Vol. 3, № 1. Blank A., Koch P. (eds.). Historical Semantics and Cognition. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1999. Bloom P., Peterson M. A., Nadel L., Garrett M. F. (eds.). Language and Space. Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1996. Bolinger D. Language – The Loaded Weapon: The Use and Abuse of Language Today. London; New York: Longman, 1980. Brdar M., Gries S. Th., Žic Fuchs M. (eds.). Cognitive Linguistics: Convergence and Expansion. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2011. Bréal M. Essai de sémantique. 7-ème ed. Paris: Hachette, 1924. Brenda M. The Cognitive Perspective on the Polysemy of the English Spatial Preposition “Over”. Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2014. Brône G., Vandaele J. (eds.). Cognitive Poetics: Goals, Gains and Gaps. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2009. Bybee J. L., Moder C. L. Morphological classes as natural categories // Language. 1983. Vol. 59, № 2. Carlson L., van der Zee E. (eds.). Functional Features in Language and Space: Insights from Perception, Categorization, and Development. Oxford: Oxford University Press, 2005. Casad E. H., Palmer G. B. (eds.). Cognitive Linguistics and Non-Indo- European Languages. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2003. Chilton P. Analysing Political Discourse: Theory and Practice. London: Routledge, 2003. Chilton P. Language, Space and Mind: The Conceptual Geometry of Linguistic Meaning. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. Chilton P., Schäffner C. (eds.). Politics as Text and Talk: Analytic Approaches to Political Discourse. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2002. Cienki A. Ten Lectures on Spoken Language and Gesture from the Perspective of Cognitive Linguistics: Issues of Dynamicity and Multimodality. Leiden; Boston: Brill, 2017. Coleman L., Kay P. Prototype semantics: The English verb lie // Language 1981. Vol. 57, № 1. Coulthard M. An Introduction to Discourse Analysis. London: Longman, 1977. 366 л и т е р атУ р а Coussé E., von Mengden F. (eds.). Usage-based Approaches to Language Change. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2014. Croft W. The role of domains in the interpretation of metaphors and metonymies // Cognitive Linguistics. 1993. Vol. 4, № 4. Croft W., Cruse D. A. Cognitive Linguistics. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. Cruse D. A. Polysemy and related phenomena from a cognitive linguistic viewpoint // P. Saint-Dizier, E. Viegas (eds.). Computational Lexical Semantics. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. Csatár P. Data Structure in Cognitive Metaphor Research. Frankfurt-am- Main etc.: Peter Lang, 2014. Dabrowska E., Divjak D. (eds.). Handbook of Cognitive Linguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2015. Dancygier B. The Language of Stories: A Cognitive Approach. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. Dancygier B., Lu L. W., Verhagen A. (eds.). Viewpoint and the Fabric of Meaning: Form and Use of Viewpoint Tools across Languages and Mo- dalities. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2016. Dancygier B., Sanders J., Vandelanotte L. (eds.). Textual Choices in Dis- course: A View from Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2012. Dancygier B., Sweetser E. Mental Spaces in Grammar: Conditional Con- structions. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. Dancygier B., Sweetser E. (eds.). Viewpoint in Language: A Multimodal Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. De Knop S., De Rycker A. T. (eds.). Cognitive Approaches to Pedagogical Grammar. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2008. De Knop S., Boers F., De Rycker A. T. (eds.). Fostering Language Teaching Eficiency through Cognitive Linguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2010. De Knop S., Gilquin G. (eds.). Applied Construction Grammar. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2016. De Landtsheer C. Introduction to the study of the political discourse // O. Feldman, C. de Landtsheer (eds.). Politically Speaking: A World- wide Examination of Language Used in the Public Sphere. Westport: Praeger Publishers, 1998. л и т е р атУ р а 367 De Landtsheer C. Crisis style or radical rhetoric? The speech by Diab Abou Jahjah, leader of the Arab European League // C. Hart, D. Lukeš (eds.). Cognitive Linguistics in Critical Discourse Analysis: Application and Theory. Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2010. De Mey M. The Cognitive Paradigm: Cognitive Science, a Newly Explored Approach to the Study of Cognition. Dordrecht: Reidel, 1982. Deane P. D. On Jackendoff’s conceptual semantics // Cognitive Linguis- tics. 1996. Vol. 7, № 1. Deckert M. Meaning in Subtitling: Toward a Contrasting Cognitive Se- mantic Model. Frankfurt-am-Main etc.: Peter Lang, 2013. Deignan A. Metaphor and Corpus Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2005. Denroche C. Metonymy and Language: A New Theory of Linguistic Pro- cessing. London: Routledge, 2014. Devos M., van der Wal J. (eds.). “COME” and “GO” off the Beaten Gram- maticalization Path. Berlin: Mouton de Gruyter, 2014. Dewell R. Over again: Image-schema transformations in semantic analy- sis // Cognitive Linguistics. 1994. Vol. 5, № 4. Díaz-Vera J. E. (ed.). Metaphor and Metonymy across Time and Cultures: Perspectives on the Sociohistorical Linguistics of Figurative Language. Berlin: Mouton de Gruyter, 2014. Dinsmore J. Partitioned Representations. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1991. Dirven R., Pörings R. (eds.). Metaphor and Metonymy in Comparison and Contrast. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2002. Dirven R., Taylor J. The conceptualization of vertical space in English: The case of tall // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Cognitive Linguis- tics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1988. Ellis N. C., Römer U., O’Donnell M. B. Usage-Based Approaches to Lan- guage Acquisition and Processing: Cognitive and Corpus Investigations of Construction Grammar. Hoboken, NJ: Wiley-Blackwell, 2016. Enield N. J., Majid A., van Staden M. Cross-linguistic categorization of the body: Introduction // Language Sciences. 2006. Vol. 28, № 2-3. Evans N., Wilkins D. The knowing ear: An Australian test of universal claims about the semantic structure of sensory verbs and their exten- sion into the domain of cognition. Arbeitspapier № 32. Köln: Institut für Sprachwissenschaft Universität, 1998. 368 л и т е р атУ р а Evans V. Language and Time: A Cognitive Linguistics Approach. Cam- bridge: Cambridge University Press, 2013. Evans V., Bergen B. K., Zinken J. (eds.). The Cognitive Linguistics Reader. London: Equinox Publishing, 2008. Evans V., Green M. Cognitive Linguistics: An Introduction. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 2006. Evans V., Pourcel S. S. (eds.). New Directions in Cognitive Linguistics. Am- sterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2009. Fauconnier G. Mental Spaces: Aspects of Meaning Construction in Natu- ral Languages. Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1985. Fauconnier G. Domains and connections // Cognitive Linguistics. 1990. Vol. 1, № 1. Fauconnier G. Mental Spaces: Aspects of Meaning Construction in Natu- ral Languages. 2nd ed. Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1994. Fauconnier G. Methods and generalizations // Th. Janssen, G. Redeker (eds.). Cognitive Linguistics: Foundations, Scope, and Methodology. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1999. Fauconnier G., Sweetser E. (eds.). Spaces, Worlds, and Grammar. Chi- cago: Chicago University Press, 1996. Fauconnier G., Turner M. Blending as a central process of grammar // A. Goldberg (ed.). Conceptual Structure, Discourse, and Language. Stanford: Center for the Study of Language and Information, 1996. Fauconnier G., Turner M. Conceptual integration networks // Cognitive Science. 1998. Vol. 22, № 2. Feldman O., De Landtsheer C. (eds.). Politically Speaking: A Worldwide Examination of Language Used in the Public Sphere. Westport: Praeger Publishers, 1998. Filipović L., Jaszczolt K. M. (eds.). Space and Time in Languages and Cul- tures: Language, Culture, and Cognition. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2012. Fillmore Ch. J., Kay P., O’Connor C. Regularity and idiomaticity in gram- matical constructions: the case of let alone. Language. 1988. Vol. 64, № 3. Fortis J.-M. De la grammaire generative à la grammaire cognitive: retour sur un basculement théorique // Histoire. Épistémologie. Langage. 2012. T. 34, № 2. (a) Fortis J.-M. La linguistique cognitive : histoire et épistémologie. Introduc- tion // Histoire. Épistémologie. Langage. 2012. T. 34, № 2. (b) л и т е р атУ р а 369 Fried M., Östman J.-O. (eds.). Construction Grammar in a Cross-Lan- guage Perspective. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publish- ing Company, 2004. Gallese V., Lakoff G. The brain’s concepts: The role of the sensory-motor system in conceptual knowledge // Cognitive Neuropsychology. 2005. Vol. 22, № 3. Gazdar G. Pragmatics and logical form // Journal of Pragmatics. 1980. Vol. 4, № 1. Geeraerts D. Cognitive grammar and the history of lexical semantics // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1988. (a) Geeraerts D. Where does prototypicality come from? // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1988. (b) Geeraerts D. Introduction: Prospects and problems of prototype theory // Linguistics. 1989. Vol. 27, № 4. Geeraerts D. Vagueness’s puzzles, polysemy’s vagaries // Cognitive Lin- guistics. 1993. Vol. 4, № 3. Geeraerts D. (ed.). Cognitive Linguistics: Basic Readings. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2006. Geeraerts D., Cuyckens H. (eds.). The Oxford Handbook of Cognitive Lin- guistics. Oxford: Oxford University Press, 2010. Geeraerts D., Grondelaers S., Bakema P. The Structure of Lexical Varia- tion: Meaning, Naming, and Context. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1994. Geeraerts D., Kristiansen G., Peirsman Y. (eds.). Advances in Cognitive Sociolinguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2010. Gibbs R. W. What’s cognitive about cognitive linguistics // E. H. Casad (ed.). Cognitive Linguistics in the Redwoods: The Expansion of a New Paradigm in Linguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. Gibbs R. W., Colston H. L. Interpreting Figurative Meaning. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. Gibbs R. W., Jr. (ed.). Mixing Metaphor. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2016. Givón T. Negation in language: pragmatics, function, ontology // Syntax and Semantics. Vol. 9. New York etc.: Academic Press, 1978. Givón T. Syntax: A Functional-Typological Introduction. Vol. 2. Amster- dam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1990. 370 л и т е р атУ р а Givón T. Bio-linguistics: The Santa Barbara Lectures. Amsterdam; Phila- delphia: John Benjamins Publishing Company, 2002. Glynn D., Fischer K. (eds.). Quantitative Methods in Cognitive Semantics: Corpus-Driven Approaches. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2010. Goldberg A. E. Constructions: A Construction Grammar Approach to Ar- gument Structure. Chicago: The University of Chicago Press, 1995. Goldberg A. E. Jackendoff and construction-based grammar // Cognitive Linguistics. 1996. Vol. 7, № 1. Goossens L. Metaphtonymy: the interaction of metaphor and metonymy in expressions for linguistic actions // Cognitive Linguistics. 1990. Vol. 1, № 3. Goschler J., Stefanowitsch A. (eds.). Variation and Change in the Encoding of Motion Events. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publish- ing Company, 2013. Grady J. E., Oakley T., Coulson S. Blending and metaphor // G. Steen, R. Gibbs (eds.). Metaphor in Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadel- phia: John Benjamins Publishing Company, 1999. Gries S. Th. Ten Lectures on Quantitative Approaches in Cognitive Lin- guistics. Leiden; Boston: Brill, 2017. Gries S. Th., Stefanowitsch A. (eds.). Corpus-based Approaches to Meta- phor and Metonymy. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2006. Grondelaers S., Geeraerts D. Towards a pragmatic model of cognitive onomasiology // H. Cuyckens, R. Dirven, J. R. Taylor (eds.). Cogni- tive Approaches to Lexical Semantics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2003. Györi G. Historical aspects of categorization // E. H. Casad (ed.). Cogni- tive Linguistics in the Redwoods: The Expansion of a New Paradigm in Linguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. Haiman J. Conditionals are topics // Language. 1978. Vol. 54, № 3. Haiman J. Dictionaries and encyclopedias // Lingua. 1980. Vol. 50, № 4. Handl S., Schmid H.-J. (eds.). Windows to the Mind: Metaphor, Metony- my and Conceptual Blending. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2011. Harris R. A. The Linguistics Wars. Oxford: Oxford University Press, 1993. л и т е р атУ р а 371 Harrison C., Nuttall L., Stockwell P., Yuan W. (eds.). Cognitive Grammar in Literature. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Com- pany, 2014. Hart C. Critical Discourse Analysis and Cognitive Science: New Perspec- tives on Immigration Discourse. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2010. Hart C., Lukeš D. (eds.). Cognitive Linguistics in Critical Discourse Anal- ysis: Application and Theory. Newcastle upon Tyne: Cambridge Schol- ars Publishing, 2010. Heine B., Kuteva T. World Lexicon of Grammaticalization. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Herskovits A. Language and Spatial Cognition: An Interdisciplinary Study of the Prepositions in English. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. Herskovits A. Spatial expressions and the plasticity of meaning // B. Rudz- ka-Ostyn (ed.). Topics in Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadel- phia: John Benjamins Publishing Company, 1988. Hickmann M., Robert S. (eds.). Space in Languages: Linguistic Systems and Cognitive Categories. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2006. Hilpert M., Östman J.-O. (eds.). Constructions across Grammars. Amster- dam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2016. Hoffmann T., Trousdale G. (eds.). The Oxford Handbook of Construction Grammar. Oxford: Oxford University Press, 2013. Hopper P. J., Thompson S. A. Transitivity in grammar and discourse // Lan- guage. 1980. Vol. 56, № 2. Hopper P. J., Thompson S. A. The discourse basis for lexical categories in universal grammar // Language. 1984. Vol. 60, № 4. Hopper P. J., Traugott E. C. Grammaticalization. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. Horn L. P. Metalinguistic negation and pragmatic ambiguity // Language. 1985. Vol. 61, № 1. Ibarretxe-Antuñano I. Leonard Talmy. A windowing on the conceptual structure and language: Part 2: Language and cognition: Past and fu- ture // Annual Review of Cognitive Linguistics. 2006. Vol. 4, № 1. Idström A., Piirainen E. (eds.). Endangered Metaphors. Amsterdam; Phila- delphia: John Benjamins Publishing Company, 2012. 372 л и т е р атУ р а Igl N., Zeman S. (eds.). Perspectives on Narrativity and Narrative Perspec- tivization. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Com- pany, 2016. Isac D., Reiss C. I-Language: An Introduction to Linguistics as Cognitive Science. Oxford: Oxford University Press, 2008. Jackendoff R. Semantic Structures. Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1990. Jackendoff R. Conceptual semantics and cognitive linguistics // Cognitive Linguistics. 1996. Vol. 7, № 1. Jackendoff R. Twistin’ the night away // Language. 1997. Vol. 73, № 3. Jakobson R. Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre: Gesamtbedeutungen der russischen Kasus // Travaux du Cercle Linguistique de Prague. Vol. 6. Prague, 1936. Janda L. A. A Semantic Analysis of the Russian Verbal Preixes za-, pere-, do- and ot-. München: Verlag Otto Sagner, 1986. Janda L. A. The mapping of elements of cognitive space onto grammatical relations: An example from Russian verbal preixation // B. Rudzka- Ostyn (ed.). Topics in Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1988. Janda L. A. Unpacking markedness // E. H. Casad (ed.). Cognitive Linguistics in the Redwoods: The Expansion of a New Paradigm in Linguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. Jenkins L. Biolinguistics: Exploring the Biology of Language. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. Jenkins L. (ed.). Variation and Universals in Biolinguistics. Amsterdam: Elsevier, 2004. Johnson M. The Body in the Mind: The Bodily Basis of Meaning, Imagina- tion, and Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1987. Johnson M. Philosophical implications of cognitive semantics // Cognitive Linguistics. 1992. Vol. 3, № 4. Johnson-Laird P. N. Mental Models: Towards a Cognitive Science of Lan- guage, Inference, and Consciousness. Cambridge: Cambridge Univer- sity Press, 1983. Koch P. Cognitive onomasiology and lexical change: Around the eye // M. Vanhove (ed.). From Polysemy to Semantic Change: Towards a Ty- pology of Lexical Semantic Associations. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2008. л и т е р атУ р а 373 Kopecka A., Narasimhan B. (eds.). Events of Putting and Taking: A Cross- linguistic Perspective. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Pub- lishing Company, 2012. Koptjevskaja-Tamm M. The lexical typology of semantic shifts: An in- troduction // P. Juvonen, M. Koptjevskaja-Tamm (eds.). The Lexical Typology of Semantic Shifts. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2016. Kövecses Z. Metaphor in Culture: Universality and Variation. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. Kövecses Z. Where Metaphors Come From: Reconsidering Context in Metaphor. Oxford: Oxford University Press, 2015. Kövecses Z., Radden G. Metonymy: Developing a cognitive linguistic view // Cognitive Linguistics. 1998. Vol. 9, № 1. Kristiansen G., Achard M., Dirven R., Ruiz de Mendoza F. J. (eds.). Cogni- tive Linguistics: Current Applications and Future Perspectives. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2006. Kristiansen G., Dirven R. (eds.). Cognitive Sociolinguistics: Language Variation, Cultural Models, Social Systems. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2008. Kuzniak M., Libura A., Szawerna M. (eds.). From Conceptual Metaphor Theory to Cognitive Ethnolinguistics. Frankfurt-am-Main etc.: Peter Lang, 2014. Lakoff G. Hedges: A study in meaning criteria and the logic of fuzzy con- cepts // Papers from the 8th Regional Meeting of Chicago Linguistic Society. Chicago, 1972. Lakoff G. Women, Fire, and Dangerous Things: What Categories Reveal about the Mind. Chicago: University of Chicago Press, 1987. Lakoff G. The Invariance Hypothesis: Is abstract reason based on image- schemas? // Cognitive Linguistics. 1990. Vol. 1, № 1. Lakoff G. Metaphor and war: The metaphor system used to justify War in the Gulf // B. Hallet (ed.). Engulfed in War: Just War and the Persian Gulf. Honolulu: Matsunaga Institute for Peace, 1991. Lakoff G. Moral Politics: How Liberals and Conservatives Think. Chicago: University of Chicago Press, 1996. Lakoff G. Metaphor and War, Again. 2003. http://www.alternet.org/ story/15414 Lakoff G. Ten Lectures on Cognitive Linguistics. Leiden; Boston: Brill, 2017. 374 л и т е р атУ р а Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. Chicago: University of Chi- cago Press, 1980. Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh: The Embodied Mind and Its Challenge to Western Thought. New York: Basic Books, 1999. Lakoff G., Turner M. More Than Cool Reason: A Field Guide to Poetic Metaphor. Chicago: Chicago University Press, 1989. Lampert M., Lampert G. …the ball seemed to keep rolling: Linking up Cognitive Systems in Language: Attention and Force Dynamics. Frank- furt-am-Main etc.: Peter Lang, 2013. Landau B., Jackendoff R. What and where in spatial language and spatial cognition // Behavioral and Brain Sciences. 1993. Vol. 16, № 2. Langacker R. W. Foundations of Cognitive Grammar. Vol. 1: Theoretical Prerequisites. Stanford: Stanford University Press, 1987. Langacker R. W. An overview of cognitive grammar // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1988. (a) Langacker R. W. A usage-based model // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Сognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Pub- lishing Company, 1988. (b) Langacker R. W. A view of linguistic semantics // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Сognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benja- mins Publishing Company, 1988. (c) Langacker R. W. Subjectiication // Cognitive Linguistics. 1990. Vol. 1, № 1. Langacker R. W. Concept, Image, and Symbol: The Cognitive Basis of Grammar. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1991. (a) Langacker R. W. Foundations of Cognitive Grammar. Vol. II: Descriptive Application. Stanford: Stanford University Press, 1991 (b). Langacker R. W. Reference-point constructions // Cognitive Linguistics. 1993. Vol. 4, № 1. Langacker R. W. Assessing the cognitive linguistic enterprise // Th. Jans- sen, G. Redeker (eds.). Cognitive Linguistics: Foundations, Scope, and Methodology. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1999. Langacker R. W. Cognitive Grammar: A Basic Introduction. Oxford: Ox- ford University Press, 2008. Langacker R. W. Essentials of Cognitive Grammar. Oxford: Oxford Uni- versity Press, 2013. л и т е р атУ р а 375 Langacker R. W. Working toward a synthesis // Cognitive Linguistics. 2016. Vol. 27, № 4. Langacker R. W. Ten Lectures on the Basics of Cognitive Grammar. Le- iden; Boston: Brill, 2017. (a) Langacker R. W. Ten Lectures on the Elaboration of Cognitive Grammar. Leiden; Boston: Brill, 2017. (b) Lasswell H. D. Style in the language of politics // Language of Politics: Studies in Quantitative Semantics. 2nd ed. Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1968. Lee D. Cognitive Linguistics: An Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2001. Lenneberg E. Biological Foundations of Language. New York: John Wiley and Sons, 1967. Levinson S. C. Space in Language and Cognition: Explorations in Cogni- tive Diversity. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. Lewandowska-Tomaszczyk B. (ed.). Conceptualizations of Time. Amster- dam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2016. Littlemore J., Juchem-Grundmann C. (eds.). Applied Cognitive Linguistics in Second Language Learning and Teaching. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2010. Littlemore J., Taylor J. R. (eds.). The Bloomsbury Companion to Cognitive Linguistics. London, etc.: Bloomsbury Publishing, 2014. Majid A., Bowerman M., van Staden M., Boster J. S. The semantic cat- egories of cutting and breaking events // Cognitive Lingistics. 2007. Vol. 18, № 2. Masuda K., Arnett C., Labarca A. (eds.). Cognitive Linguistics and Socio- cultural Theory: Applications for Second and Foreign Language Teach- ing. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2015. Meir I. Iconicity and Metaphor: Constraints on Metaphorical Extension of Iconic Forms // Language. 2010. Vol. 86, № 4. Mieder W. The Politics of Proverbs: From Traditional Wisdom to Prover- bial Stereotypes. Madison: University of Wisconsin Press, 1997. Miller G., Johnson-Laird P. Language and Perception. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976. Miller J. Towards a generative semantic account of aspect in Russian // Journal of Linguistics. 1972. Vol. 8, № 2. Miller J. Semantics and Syntax: Parallels and Connections. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. 376 л и т е р атУ р а Mischler J. J., III. Metaphor across Time and Conceptual Space. Amster- dam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2013. Moore K. E. The Spatial Language of Time: Metaphor, Metonymy, and Frames of Reference. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Pub- lishing Company, 2014. Musolff A., MacArthur F., Pagani G. (eds.). Metaphor and Intercultural Communication. London, etc.: Bloomsbury Publishing, 2014. Musolff A., Zinken J. (eds.). Metaphor and Discourse. Basingstoke: Pal- grave Macmillan, 2015. Newman J. (ed.). The Linguistics of Sitting, Standing and Lying. Amster- dam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2002. Nikiforidou K. The meaning of the genitive: A case study in semantic struc- ture and semantic change // Cognitive Linguistics. 1991. Vol. 2, № 2. Norvig P., Lakoff G. Taking:A study in lexical network theory // Proc. of the 13th Annual Meeting of the Berkeley Linguistics Society. Berkeley: Berkeley Linguistics Society, 1987. Nunberg G. The non-uniqueness of semantic solutions: Polysemy // Lin- guistics and Philosophy. 1979. Vol. 3, № 2. Ostermann C. Cognitive Lexicography: A New Approach to Lexicography Making Use of Cognitive Semantics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2015. Palmer F. R. Semantics: A New Outline. М.: Высшая школа, 1982. Panther K.-U., Thornburg L. L. (eds.). Metonymy and Pragmatic Inferenc- ing. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2003. Panther K.-U., Thornburg L. L., Barcelona A. (eds.). Metonymy and Meta- phor in Grammar. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publish- ing Company, 2009. Peeters B. Cognitive musings // Word. 1998. Vol. 49, № 2. Peirsman Y., Geeraerts D. Metonymy as a prototypical category // Cognitive Linguistics. 2006. Vol. 17, № 3. Pennisi A., Falzone A. Darwinian Biolinguistics: Theory and History of a Naturalistic Philosophy of Language and Pragmatics. Berlin: Springer, 2016. Pinar Sanz M. J. (ed.). Multimodality and Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2015. Pulman S. G. Word Meaning and Belief. London: Croom Helm, 1983. л и т е р атУ р а 377 Pütz M. Language and the cognitive construal of space // M. Pütz, R. Dirven (eds.). The Construal of Space in Language and Thought. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. Pütz M., Dirven R. (eds.). The Construal of Space in Language and Thought. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. Pütz M., Niemeier S., Dirven R. (eds.). Applied Cognitive Linguistics. 2 vols. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2001. Pütz M., Robinson J. A., Reif M. (eds.). Cognitive Sociolinguistics: Social and Cultural Variation in Cognition and Language Use. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2014. Radden G. The Folk Model of Language. http://www.metaphorik.de/01/ radden.htm Radden G. Motion metaphorized: The case of coming and going // E. H. Casad (ed.). Cognitive Linguistics in the Redwoods: The Expansion of a New Paradigm in Linguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. Rastier F. La sémantique cognitive. Éléments d’histoire et d’épistémologie // Histoire. Épistémologie. Langage. 1993. T. 15, № 1. Reif M., Robinson J. A. (eds.). Cognitive Perspective on Bilingualism. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2016. Rice S. Prepositional prototypes // M. Pütz, R. Dirven (eds.). The Construal of Space in Language and Thought. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. Rice S., Sandra D., Vanrespaille M. Prepositional semantics and the fragile link between space and time // M. K. Hiraga, C. Sinha, C. Wilcox (eds.). Cultural, Psychological and Typological Issues in Cognitive Linguistics: Selected papers of the biannual ICLA meeting (Albuquerque, July 1995). Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1999. Robbeets M. I., Cuyckens H. (eds.). Shared Grammaticalization: With Special Focus on Transeurasian Languages). Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2013. Rojo A., Ibarretxe-Antuñano I. (eds.). Cognitive Linguistics and Translation: Advances in Some Theoretical Models and Applications. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2013. Rosch E. Principles of categorization // E. Rosch, B. B. Lloyd (eds.). Cognition and Categorization. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Publishers, 1978. 378 л и т е р атУ р а Ruiz de Mendoza F. J., Oyón A. L., Sobrino P. P. Constructing Families of Constructions: Analytical Perspectives and Theoretical Challenges. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2017. Sandra D. What linguists can and can’t tell you about the human mind: a reply to Croft // Cognitive Linguistics. 1998. Vol. 9, № 4. Sandra D., Rice S. Network analyses of prepositional meaning: Mirroring whose mind – the linguist’s or the language user’s? // Cognitive Linguistics. 1995. Vol. 6, № 1. Schneider R., Hartner M. (eds.). Blending and the Study of Narrative: Approaches and Applications. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2012. Schwieter J. W. (ed.). Cognitive Control and Consequences of Multilingualism. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2016. Semino E., Culpeper J. (eds.). Cognitive Stylistics: Language and Cognition in Text Analysis. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2002. Serra Borneto C. Liegen and stehen in German: A study in horizontality and verticality // E. H. Casad (ed.). Cognitive Linguistics in the Redwoods: The Expansion of a New Paradigm in Linguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. Skrebtsova T. The Concepts “Centre” and “Periphery” in the History of Linguistics: From Field Theory to Modern Cognitivism // Respectus Philologicus. 2014. № 26. Slobin D. I. What makes manner of motion salient? Explorations in linguistics typology, discourse, and cognition // M. Hickmann, S. Robert (eds.). Space in Languages: Linguistics Systems and Cognitive Categories. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2006. Steen G. J. Finding Metaphor in Grammar and Usage: A Methodological Analysis of Theory and Research. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2007. Stockwell P. Cognitive Poetics: An Introduction. London: Routledge, 2002. Stolova N. I. Cognitive Linguistics and Lexical Change: Motion Verbs for Latin to Romance. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2015. л и т е р атУ р а 379 Stubbs M. Discourse Analysis: The Sociolinguistic Analysis of Natural Language. Oxford: Blackwell Publishers, 1983. Stukker N., Spooren W., Steen G. (eds.). Genre in Language, Discourse and Cognition. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2016. Sullivan K. Frames and Constructions in Metaphoric Language. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2013. Sweetser E. Polysemy vs. abstraction: mutually exclusive or complementary? // Proc. of the 12th Annual Meeting of the Berkeley Linguistics Society. Berkeley: Berkeley Linguistics Society, 1986. Sweetser E. Metaphorical models of thought and speech: A comparison of historical directions and metaphorical mappings in the two domains // Proc. of the 13th Annual Meeting of the Berkeley Linguistics Society. Berkeley: Berkeley Linguistics Society, 1987. Sweetser E. From Etymology to Pragmatics. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. Sweetser E. Compositionality and blending: semantic composition in a cognitively realistic framework // Th. Janssen, G. Redeker (eds.). Cognitive Linguistics: Foundations, Scope, and Methodology. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1999. Szawerna M. Metaphoricity of Conventionalized Diegetic Images in Comics: A Study in Multimodal Cognitive Linguistics. Frankfurt-am- Main etc.: Peter Lang, 2017. Talmy L. Semantic causative types // M. Shibatani (ed.). Syntax and Semantics. Vol. 6. New York, etc.: Academic Press, 1976. Talmy L. The relation of grammar to cognition // D. Waltz (ed.). Proc. of TINLAP-2 (Theoretical Issues in Natural Language Processing). Champaign: University of Illinois, 1978. Talmy L. How language structures space // H. L. Pick, Jr., L. P. Acredolo (eds.). Spatial orientation: Theory, research, and application. New York; London: Plenum Press, 1983. Talmy L. Lexicalization patterns: semantic structure in lexical forms // T. Shopen (ed.). Language typology and syntactic description. Vol. III: Grammatical categories and the lexicon. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. Talmy L. Force dynamics as a generalization over “causative” // Georgetown University Round Table on Languages and Linguistics 1985. Washington, DC: Georgetown University Press, 1986. 380 л и т е р атУ р а Talmy L. The relation of grammar to cognition // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Cognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1988. Talmy L. The windowing of attention // M. Shibatani, S. A. Thompson (eds.). Grammatical Constructions: Their Form and Function. Oxford: Oxford University Press, 1996. Talmy L. Toward a Cognitive Semantics. 2 vol. Cambridge, MA: M.I.T. Press, 2000. Taylor J. R. Approaches to word meaning: The network model (Langacker) and the two-level model (Bierwisch) in comparison // R. Dirven, J. Vanparys (eds.). Current Approaches to the Lexicon. Frankfurt-am- Main etc.: Peter Lang, 1995. (a) Taylor J. R. Linguistic Categorization: Prototypes in Linguistic Theory. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, 1995. (b) Taylor J. R. Cognitive Grammar. Oxford: Oxford University Press, 2002. Taylor J. R. The Mental Corpus: How Language Is Represented in the Mind. Oxford: Oxford University Press, 2012. Thiering M. Spatial Semiotics and Spatial Mental Models: Figure-Ground Asymmetries in Language. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2014. Traugott E. C. From polysemy to internal semantic reconstruction // Proc. of the 12th Annual Meeting of the Berkeley Linguistics Society. Berkeley: Berkeley Linguistics Society, 1986. Traugott E. C., Dasher R. On the historical relation between mental and speech act verbs in English and Japanese // Papers from the 7th International Conference on Historical Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1987. Traugott E. C., Dasher R. B. Regularity in Semantic Change. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Tregidgo P. S. “Must” and “may”: demand and permission // Lingua. 1982. Vol. 56, № 1. Tuggy D. Ambiguity, polysemy, and vagueness // Cognitive Linguistics. 1993. Vol. 4, № 3. Turner M. Death is the Mother of Beauty: Mind, Metaphor, Criticism. Chicago: University of Chicago Press, 1987. Turner M. Reading Minds: The Study of English in the Age of Cognitive Science. Princeton: Princeton University Press, 1991. л и т е р атУ р а 381 Turner M. Backstage cognition in reason and choice // A. Lupia, M. McCubbins, S. L. Popkin (eds.). Elements of Reason: Cognition, Choice and the Bounds of Rationality. Cambridge, Cambridge University Press, 2000. Turner M. Cognitive Dimensions of Social Science: The Way We Think about Politics, Economics, Law, and Society. Oxford: Oxford University Press, 2001. Turner M., Fauconnier G. Conceptual integration and formal expression // Journal of Metaphor and Symbolic Activity. 1995. Vol. 10, № 3. Tyler A. Cognitive Linguistics and Second Language Learning: Theoretical Basis and Experimental Evidence. London: Routledge, 2012. Tyler A., Evans V. Reconsidering prepositional polysemy networks: the case of over // Language. 2001. Vol. 77, № 4. Tyler A., Evans V. The Semantics of English Prepositions: Spatial Scenes, Embodied Meaning, and Cognition. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. Ungerer F., Shcmid H.-J. An Introduction to Cognitive Linguistics. London: Longman, 1996. Van Bogaert J. I think and other complement-taking mental predicates: A case of and for constructional grammaticalization // Linguistics. 2011. Vol. 49, № 2. Van der Zee E., Slack J. (eds.). Representing Direction in Language and Space. Oxford: Oxford University Press, 2003. Van Dijk T.A. Pragmatic connectives // Journal of Pragmatics. 1979. Vol. 3, № 5. Vandeloise C. L’espace en français: Sémantique des prépositions spatiales. Paris: Le Seuil, 1986. Vandeloise C. Length, width, and potential passing // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Сognitive Linguistics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1988. Wagner L. M. Review of: Talmy L. Toward a Cognitive Semantics. Cambridge, MA: M.I.T. Press, 2000. http://linguistlist.org/issues/14/14- 2954.html Weinreich U. On Semantics. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1980. Whorf B. L. Language, Thought, and Reality: Selected Writings / J. B. Carroll (ed.). Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1956. 382 л и т е р атУ р а Wierzbicka A. Why can you have a drink when you can’t *have an eat? // Language. 1982. Vol. 58, № 4. Wierzbicka A. Boys will be boys // Language. 1987. Vol. 63, № 1. Wierzbicka A. Prototypes in semantics and pragmatics: Explicating attitudinal meanings in terms of prototypes // Linguistics. 1989. Vol. 27, № 4. Wierzbicka A. Dusha (= soul), toska (= yearning), sud’ba (= fate): Three key concepts in Russian language and Russian culture // Z. Saloni (ed.). Metody formalne w opisie jezykow slowianskich. Bialystok: Bialystok University Press, 1990. Wierzbicka A. Back to deinitions: Cognition, semantics, and lexicography // Lexicographica. 1992. Vol. 8. Winters M. E., Tissari H., Allan K. L. (eds.). Historical Cognitive Linguistics. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2010. Wischer I., Diewald G. (eds.). New Relections on Grammaticalization. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2002. Zalizniak A., Bulakh M., Ganenkov D., Gruntov I., Maisak T., Russo M. The catalogue of semantic shifts as a database for lexical semantic typology // Linguistics. 2012. Vol. 50, № 3. Žic Fuchs M., Raffaelli I., Brdar M. (eds.). Cognitive Linguistics between Universality and Variation. Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2012. Ziff P. Semantic Analysis. Ithaca: Cornell University Press, 1960. Zunshine L. (ed.). The Oxford Handbook of Cognitive Literary Studies. Oxford: Oxford University Press, 2015. уКа з ат е л ь имен Абельсон Р. 126 Будаев Э. В. 60, 65, 74, 84 Андерсон Р. Д. 78–80 Булыгина Т. В. 54, 96, 337 Апресян В. Ю. 53, 55 Апресян Ю. Д. 53, 55, 239, 261, Вайнрайх У. 37, 243 262, 289, 312, 337 Вайсгербер Й. Л. 259 Аристотель 102,104, 297 Ванделуаз К. 242, 250, 261 Арутюнова Н. Д. 46, 53, 54, 59, Варела Ф. 302 80, 94, 95, 209 Вартбург В., фон 283 Аскольдов С. А. 332 Васильев Л. М. 244, 246 Вежбицкая А. 32, 53, 56, 57, 103, Балли Ш. 18 104, 105, 108, 118, 119, 267, Бальдингер К. 88, 104 275, 276, 337, 347 Баранов А. Н. 13, 36, 46, 62, 65, Величковский Б. М. 63 74, 77, 78, 81–84 Велландер Э. 18, 86, 87 Баранов О. С. 283 Вендлер З. 194 Барсалу Л. 114, 115 Витгенштейн Л. 104, 105, 122 Безменова Н. А. 64 Вундт В. 18, 86 Бенвенист Э. 309 Выготский Л. С. 15 Берлин Б. 119, 124 Бирвиш М. 260, 261 Гак В. Г. 53, 90, 200 Бланк А. 100, 244 Гаспаров Б. М. 148, 149 Блумфилд Л. 19–21, 274 Гачев Г. Д. 54 Боас Ф. 20 Герартс Д. 13, 15–17, 21, 24, 28, Бодуэн де Куртене И. А. 308, 310 38, 42, 61, 85, 111–113, 119, Болдырев Н. Н. 27 260, 335 Бопп Ф. 305 Герасимов В. И. 13, 31 Бреаль М. 18, 86 Гивон Т. 34, 97, 99, 306 Бредемайер К. 71 Гийом Г. 309 Бругман К. 248, 258 Гиннекен, ван 28 384 УКа з ат е л ь имен Гольдберг А. Е. 33, 194, 269–271, Ивин А. А. 45 275, 277, 278, 280 Ирисханова О. К. 213 Гомбоц З. 86 Грайс Г. П. 99 Казакевич Е. Г. 77 Гримм Я. 305 Караулов Ю. Н. 17, 35, 74, 77, Гумбольдт В., фон 308, 309, 336 78, 350 Гуссенс Л. 53 Карцевский С. О. 310 Касарес Х. 283 Даль В. И. 95 Касевич В. Б. 26, 27, 29, 38, 298, Дарвин Ч. 305 299 Дармстетер А. 18 Катц Дж. 128, 193 Дейк Т. А., ван 33, 99 Кацнельсон С. Д. 38 Декарт Р. 35 Кей П. 194, 275, 280 Демьянков В. З. 13, 23, 25, 29, 75 Кёвечеш З. 60, 61 Джекендофф Р. 32, 33, 155, 257, Кибрик А. Е. 27, 37, 152, 166, 266, 275, 278, 333 299 Джонсон М. 14, 27, 35, 38, Клемперер В. 74, 75, 80, 81 43–49, 52–65, 67, 78, 82, 89, Копосов Н. Е. 105, 230 90, 96, 126, 134, 136–144, 171, Кох П. 100, 244 175, 191, 198, 199, 242, 350 Кошелев А. Д. 103, 104, 264–266, Джонсон-Лэрд Ф. 14, 15, 24, 27, 281–300, 308–310, 338–348 36, 155, 183, 184 Кравченко А. В. 298–307, 310 Дивьяк Д. 13, 334 Кравченко Н. Н. 263 Динсмор Дж. 181, 183 Крофт У. 13, 173, 194, 269, 280 Добренко Е. 74 Крушевский Н. 305 Добровольский Д. О. 13 Куайн У. 283 Долинский В. А. 53 Кубрякова Е. С. 13, 15, 22, 28–30, Дорнзайф Ф. 259 34, 38, 41, 50, 118, 150, 193, Дэшер Р. Б. 96, 97 333 Кун Т. 22 Елоева Ф. А. 48, 62 Купина Н. А. 74 Ельмслев Л. 308 Курилович Е. 123 Есперсен О. 88 Кустова Г. И. 124, 247, 312–314, 323, 325 Зализняк Анна А. 53, 88, 89, 96, 159, 250, 258, 311, 315, 336, Лабов У. 105–107 337 Ладефогед П. 149 Звегинцев В. А. 22, 24, 86, 87 Лайонз Дж. 20, 91, 136, 151, 207, Златев Й. 306 283, 284, 334 Зубкова Л. Г. 285, 307–310 УКа з ат е л ь имен 385 Лакофф Дж. 11, 13, 14, 27, 31–33, Мауро Т., де. 19 35, 36, 38, 43–49, 52–73, 78, Мейе А. 86 82, 89, 90, 96, 102–105, 108, Мельников Г. П. 308–310 110, 114–116, 120, 122–144, Мельчук И. А. 282 171, 175, 176, 179, 183, 185, Мерло-Понти М. 140 191, 198, 199, 201, 242, Миллер Дж. 14, 15, 24, 29, 31, 248–251, 253, 256, 274, 275, 155 282, 294, 300, 333, 338 Минский М. 126 Лангакер Р. В. 11, 13, 14, 31, 33, Монелья М. 119 34, 36, 126, 145–148, 150–163, Монтегю Р. 25 165–176, 193, 215, 235, 242, 244, 253–257, 266, 269, 279, Найда Ю. А. 329 282, 306, 307 Никитин М. В. 104, 322 Лангаккер Р. У. см. Лангакер Р. Новиков Л. А. 259 В. Норвиг П. 250, 251, 253, 256 Лангаккер Р. В. см. Лангакер Р. В. О’Коннор К. 275 Ландтсхер К., де 40, 64, 82, 84 Овелак А. 305 Лассан Э. 74 Ортега-и-Гассет Х. 44 Лассвелл Г. Д. 75, 80–82 Ору С. 306 Левонтина И. Б. 336, 337 Остин Дж. Л. 142 Лейбниц Г. В. 347 Лекомцев Ю. К. 177 Падучева Е. В. 170 Лещёва Л. М. 248, 313–316, Палмер Ф. Р. 56 319–331 Парменид 308 Линднер С. 248, 249 Паршин П. Б. 34, 36, 38, 205 Линней К. 119 Пауль Г. 17, 86, 91, 305, 349 Линч К. 230 Перехвальская Е. В. 48, 62 Лихачёв Д. С. 332 Петерс Б. 32 Пешковский А. М. 117 Майсак Т. А. 170 Пиаже Ж. 127, 230 Макаров М. Л. 56, 65 Пирогова Ю. К. 191 МакКормак Э. 57 Плунгян В. А. 94, 241 Мак-Коли Дж. 27 Покровский М. М. 18, 86, 259 Малиновский Б. 350 Поляков И. В. 22 Марр Н. Я. 310 Попова З. Д. 332, 333 Мартине А. 207 Поппер К. 30 Мартыненко Г. Я. 115 Потебня А. А. 18, 158, 244, Маслова В. А. 332, 333, 337 308–310 Матурана У. 298, 302, 303, 305 Пригожин И. 140 386 УКа з ат е л ь имен Рабинович Е. Г. 77 Стернин И. А. 332, 333 Рассел Б. 283 Сэпир Э. см. Сепир Э. Растье Ф. 16 Рахилина Е. В. 13, 25, 35, 36, 47, Талми Л. 11, 33, 36, 205–216, 122, 148, 246, 247, 250, 263, 218–242, 262, 266 264 Татевосов С. Г. 39 Редди М. 55, 56 Тейлор Дж. Р. 13, 31, 102, 112, Ричардс А. А. 44 113, 116, 130, 145, 149, 254, Роже П. М. 283 292, 350 Ромашко С. А. 54 Телия В. Н. 35, 183 Росс Дж. 27 Тернер М. 41, 60, 185–188, Рош Э. 33, 102–104, 107–111, 191–195, 197–203, 277, 278 113, 116, 119, 121–124, 126, Топоров В. Н. 35, 238 133, 335, 338 Трауготт Э. К. 95–98, 170 Румелхарт Д. 126 Трир Й. 62 Рябцева Н. К. 61 Трубецкой Н. С. 310 Тулов М. А. 209 Саусверде Э. 48, 62 Сахарный Л. В. 150 Ульманн С. 86–88 Свитсер И. 28, 42, 88, 92–99, Уорф Б. Л. 11, 21, 54, 91, 101, 183, 187, 193, 194, 213 151, 308, 309, 349 Сводеш М. 347 Урысон Е. В. 337 Селиверстова О. Н. 248 Успенский В. А. 58, 59 Сепир Э. 21, 101, 102, 151, 159, 308, 309, 349, 350 Филлмор Ч. 32, 119, 126, 128, Серио П. 74, 299 194, 235, 275–277, 280, 333 Сёрль Дж. 300 Фодор Дж. 128, 193 Сеше А. 18 Фоконье Ж. 11, 14, 27, 30, 33, 41, Скляревская Г. Н. 47 60, 126, 175–186, 191–195, Скребцова Т. Г. 13, 53, 65, 116, 197–202, 277, 278 192, 269 Фреге Г. 193, 283 Слобин Д. 240, 241 Фрумкина Р. М. 31, 34, 57, 159 Соссюр Ф., де 18, 19, 22, 37, 86, 305, 308, 309 Хайман Дж. 99, 158 Старостин Г. С. 348 Халлиг Р. 283 Стеблин-Каменский М. И. 151 Харрис З. 22 Стенгерс И. 140 Харрис Р. А. 16, 22, 23 Степанов Ю. С. 17, 35, 54, 333, Хён Л. С. 47 336–338 Хилл К. 141, 238 Стерн Г. 86 Хокинс Б. 250 УКа з ат е л ь имен 387 Хомский Н. 16, 21–25, 27–29, 35, Ameka F. K. 266 128, 146, 269, 279, 280, 297 Anderson J. M. 242 Хорн Л. Р. 98, 99 Anderson R. D., Jr. см. Андерсон Хэллидей М. 151, 207 Р. Д. Armstrong S. L. 112 Цинь Дж. 340 Arnett C. 40 Athanasiadou A. 98 Чебанов С. В. 115 Auroux S. см. Ору С. Чейф У. Л. 11, 19, 32, 38, 155 Ченки А. 13, 31, 33, 36, 137 Bakema P. 260 Чернейко Л. О. 46, 53 Baldinger K. см. Бальдингер К. Черниговская Т. В. 93 Barnden J. A. 61 Чилтон П. 40, 64 Barsalou L. см. Барсалу Л. Чудинов А. П. 60, 64, 65, 74, 76, Bartlett F. C. 126 78, 84 Bartmínski J. 42 Benczes R. 61 Шафиков С. Г. 335 Bergen B. K. 13 Шахнарович А. М. 150 Bierwiaczonek B. 61 Шейгал Е. И. 65, 71 Bierwisch M. см. Бирвиш М. Шенк Р. 33, 126, 333 Blank A. см. Бланк А. Шлейхер А. 305 Bloom P. 242 Шмелёв А. Д. 54, 96, 336, 337 Boers F. 40 Шмелёв Д. Н. 86, 88, 245 Bolinger D. 62 Шпенглер О. 115 Brdar M. 40, 42 Шпербер Г. 86 Bréal M. см. Бреаль М. Шрамм А. Н. 324 Brône G. 41 Bybee J. L. 117 Щерба Л. В. 244 Щур Г. С. 62 Canakis C. 98 Casad E. H. 42 Якобсон Р. О. 19, 99, 245 Chilton P. см. Чилтон П. Яковлева Е. С. 54, 337 Cienki A. см. Ченки А. Янда Л. А. 116, 250 Coleman L. 112 Ямпольский М. Б. 91 Colston H. L. 62 Cornillie B. 98 Coulson S. 198, 199 Coulthard M. 24 Achard M. 40 Coussé E. 42 Aikhenvald A. Y. 94 Croft W. см. Крофт У. Allan K. L. 42 Cruse D. A. 13, 119, 269 388 УКа з ат е л ь имен Csatár P. 60 Geeraerts D. см. Герартс Д. Culpeper J. 41 Gibbs R. W. 30, 62 Cuyckens H. 13, 170 Gibbs R. W., Jr. 60 Gilquin G. 280 Dabrowska E. 13 Givón T. см. Гивон Т. Dancygier B. 41, 187, 213 Gleitman L. R. 112 Dasher R. B. см. Дэшер Р. Б. Gleitman H. 112 De Knop S. 40, 280 Glynn D. 41 De Landtsheer C. см. Ландт- Goldberg A. E. см. Гольд- схер К., де берг А. Е. De Mey M. 28 Goossens L. см. Гуссенс Л. De Rycker A. T. 40 Goschler J. 241 Deane P. D. 33 Grady J. E. 198, 199 Deckert M. 40 Green M. 13, 36, 258 Deignan A. 61 Gries S. Th. 41, 42 Denroche C. 61 Grondelaers S. 260 Devos M. 170 Györi G. 91 Dewell R. 248 Diaz-Vera J. E. 62 Haiman J. см. Хайман Дж. Dinsmore J. см. Динсмор Дж. Handl S. 62, 202 Dirven R. 40, 42, 62, 112, 242 Harris R. A. см. Харрис Р. А. Divjak D. см. Дивьяк Д. Harrison C. 41 Hart C. 41 Ellis N. C. 280 Hartner M. 41 Enield N. J. 267 Heine B. 170 Evans N. 94, 95 Herskovits A. 242, 257 Evans V. 13, 36, 40, 54, 242, 248, Hickmann M. 242 258 Hilpert M. 280 Hoffmann T. 280 Falzone A. 306 Hopper P. J. 118, 170 Fauconnier G. см. Фоконье Ж. Horn L. R. см. Хорн Л. Р. Filipović L. 54 Fillmore Ch. J. см. Фил- Ibarretxe-Antuñano I. 40, 214 лмор Ч. Дж. Idström A. 60 Fischer K. 41 Igl N. 213 Fortis J.-M. 31, 39, 44 Isac D. 30 Fried M. 280 Jackendoff R. см. Джекендофф Р. Gallese V. 282 Jakobson R. см. Якобсон Р. Gazdar G. 99 Janda L. A. см. Янда Л. А. УКа з ат е л ь имен 389 Jaszczolt K. M. 54 Mischler J. J., III 61 Jenkins L. 34, 306 Moder C. L. 117 Johnson M. см. Джонсон М. Moore K. E. 54 Johnson-Laird P. N. см. Джонсон- Musolff A. 60 Лэрд Ф. Н. Juchem-Grundmann C. 40 Narasimhan B. 267 Newman J. 266 Kay P. 112, 275 Niemeier S. 40 Koch P. см. Кох П. Nikiforidou K. 88 Kopecka A. 267 Norvig P. см. Норвиг П. Koptjevskaja-Tamm M. 94 Nunberg G. 179 Kövecses Z. см. Кёвечеш З. Kristiansen G. 40, 42 O’Connor C. см. О’Коннор К. Kuteva T. 170 O’Donnell M. B. 280 Kuzniak M. 42 Oakley T. 198, 199 Ostermann C. 42, 258 Labarca A. 40 Östman J.-O. 280 Lakoff G. см. Лакофф Дж. Oyón A. L. 280 Lampert G. 213 Lampert M. 213 Pagani G. 60 Landau B. 266 Palmer F. R. см. Палмер Ф. Р. Langacker R. W. см. Ланга- Palmer G. B. 42 кер Р. В. Panther K.-U. 61, 62 Lasswell H. D. см. Лассвелл Г. Д. Peeters B. см. Петерс Б. Lee D. 13 Peirsman Y. 42, 61 Lenneberg E. 305 Pennisi A. 306 Levinson S. C. 242, 266 Piirainen E. 60 Lewandowska-Tomaszczyk B. 54 Pinar Sanz M. J. 41 Libura A. 42 Pourcel S. S. 40 Littlemore J. 13, 40 Pulman S. G. 112 Lu L. W. 213 Pütz M. 40, 42, 242 Lukeš D. 41 Radden G. 53, 54, 61 MacArthur F. 60 Raffaelli I. 40 Majid A. 267 Rastier F. см. Растье Ф. Masuda K. 40 Reif M. 40, 42 Meir I. 63 Reiss C. 30 Mieder W. 75 Rice S. 256, 257 Miller G. см. Миллер Дж. Robbeets M. I. 170 Miller J. 242 Robert S. 242 390 УКа з ат е л ь имен Robinson J. A. 40, 42 Tregidgo P. S. 97 Rojo A. 40 Trousdale G. 280 Römer U. 280 Tuggy D. 119 Rosch E. см. Рош Э. Turner M. см. Тернер М. Ruiz de Mendoza F. J. 61, 280 Tyler A. 40, 242, 248, 258 Sanders J. 41 Ungerer F. 13, 103, 108, 109, 113, Sandra D. 256, 257 120–122, 124, 125 Schmid H.-J. 13, 62, 103, 108, 109, 113, 120–122, 124, 125, van Bogaert J. 271–273 202 van der Wal J. 170 Schneider R. 41 van der Zee E. 242 Schwieter J. W. 40 van Dijk T. A. см. Дейк Т. А., ван Semino E. 41 van Staden M. 267 Serra Borneto C. 262 Vandaele J. 41 Skrebtsova T. см. Скребцова Т. Г. Vandelanotte L. 41 Slobin D. I. см. Слобин Д. Vandeloise C. см. Ванделуаз К. Sobrino P. P. 280 Vanrespaille M. 256 Spooren W. 41 Verhagen A. 213 Steen G. 41, 61 von Mengden F. 42 Stefanowitsch A. 41, 241 Stockwell P. 41 Wagner L. 205 Stolova N. I. 95 Weinreich U. см. Вайнрайх У. Storch A. 94 Whorf B. L. см. Уорф Б. Л. Stubbs M. 99 Wierzbicka A. см. Вежбицкая А. Stukker N. 41 Wilkins D. 94, 95 Sullivan K. 61 Winters M. E. 42 Sweetser E. см. Свитсер И. Szawerna M. 41, 42 Zalizniak A. см. Зализняк Анна А. Talmy L. см. Талми Л. Zeman S. 213 Taylor J. R. см. Тейлор Дж. Р. Žic Fuchs M. 40, 42 Thompson S. A. 118 Ziff P. 194 Thornburg L. L. 61, 62 Zinken J. 13, 60 Tissari H. 42 Zunshine L. 41 Traugott E. C. см. Трауготт Э. К. Татьяна Георгиевна Скребцова КОГНИТИВНАЯ ЛИНГВИСТИКА Классические теории, новые подходы Корректор О. Ланцова Ведущий редактор, оригинал-макет, художественное оформление переплета Е. Андреева Подписано в печать 02.02.2018. Формат 60×90 1/16. Бумага офсетная № 1, печать офсетная. Гарнитура Times. Усл. печ. л. 24,5. Тираж 600. Заказ № Издательский Дом ЯСК № госрегистрации 1147746155325 Phone: 8 (495) 624-35-92 E-mail:

Site: http://www.lrc-press.ru, http://www.lrc-lib.ru ООО «ИТДГК “Гнозис”» Розничный магазин «Гнозис» (c 10-00 до 19-00) Турчанинов пер., д. 4, стр. 2. Тел.: (499) 255-77-57

Оптовый отдел Ул. Бутлерова, д. 17Б, оф. 313. Тел.: (499) 793-58-01

www.gnosisbooks.ru vk.com/gnosisbooks