От Бикина до Бамбалюмы, из варяг в греки. Экспедиционные этюды в честь Елены Всеволодовны Перехвальской

УДК 81’33 ББК 81.1 О-80 О-80 От Бикина до Бамбалюмы, из варяг в греки. Экспедиционные этю- ды в честь Елены Всеволодовны Перехвальской / отв. ред. В. Ф. Выдрин, Н. В. Кузнецова. — СПб: Нестор-История, 2014 — 486 с. From Bikin to Banbaluma, from the Varangians to the Greeks. Field-inspired essays in honour of Elena V. Perekhvalskaya / Ed. by Valentin F. Vydrin and Natalia V. Kuznetsova. St. Petersburg: Nestor-Istoria, 2014, 486 p. ISBN 978-5-4469-0242-2 Сборник статей посвящен 60-летнему юбилею Е. В. Перехвальской и представляет статьи по основным направлениям ее исследований, вклю- чающим алтаистику, неоэллинистику, балканистику, языки Африки, при- балтийско-финские языки, а также проблемы языковых контактов и об- щетеоретические вопросы. УДК 81’33 ББК 81.1 Утверждено к печати ученым советом Института лингвистических исследований РАН Рецензенты: д.ф.н. А. П. Володин, д.ф.н. К. И. Поздняков Издание подготовлено при поддержке РГНФ, проект 13-04-00416a «Языковые изменения в идиомах, не имеющих письменной традиции (на материале алтайских, палеоазиатских и уральских языков)». ISBN 978-5-4469-0242-2 © Коллектив авторов, 2014 © Издательство «Нестор-История», 2014 Оригинал-макет В. Ф.  Выдрин, при содействии М. Л. Федотова и Д. Ф. Мищенко Дизайн обложки В. И.  Кузнецова Подписано в печать 00.00.2014. Формат 60×90 1/16 Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл.-печ. л. 3,25 Тираж 120 экз. Заказ № 0000 Издательство «Нестор-История» 197110 СПб., Петрозаводская ул., д. 7 Тел. (812)235-15-86 e-mail:

www.nestorbook.ru Отпечатано в типографии «Нестор-История» 198095 СПб., ул. Розенштейна, д. 21 Тел. (812)622-01-23 Предисловие Идея этого сборника зародилась как-то сама собой. В приглашении, которое редакторы рассылали потенциальным авторам, говорилось: Мы отдаём себе отчёт в том, что от писания статей в фестшрифты мно- гие устали, а жизненная и научная программа у каждого из нас напряжённая, поэтому отнесёмся с полным пониманием, если Вы в силу каких-то причин участвовать в сборнике не сможете. Тут, наверное, должен действовать принцип: надо участвовать, только если не участвовать не можешь. В силу понятных ограничений на общий размер сборника нам при- шлось пойти на ограничение как круга участников, так и объема статей. Основная научная работа юбиляра уже много лет строится вокруг экс- педиционной деятельности — Елена Всеволодовна, по ее собственному выражению, «пожиратель пространства», неутомимый, можно сказать, профессиональный путешественник. Она ничему не удивляется, но ей интересно все новое, она ничего не боится, но разумно избегает опасно- стей. Следуя этой экспедиционной доминанте ее жизни, мы решили в первую очередь пригласить тех, кто участвовал с юбиляром хотя бы в одной научной экспедиции. И этого принципа мы придерживались изо всех сил, рискуя нажить себе смертных врагов в рядах пылких друзей юбиляра (очень надеемся, что их справедливый гнев не продлится слишком долго). И всё равно, при всех наших свирепых ограничениях на объём статей, размеры книги превысили наши предварительные рас- чёты почти вдвое: вопреки обычной в таких случаях практике, отклик- нулись почти все приглашённые, а также и некоторые другие, которые «не участвовать не смогли». Не будем задаваться вопросом: как получилось, что юбиляр, кото- рый позиционирует себя как чуть ли не мизантроп1, чей характер не всегда прост, оказался таким человеческим магнитом? Очевидно, у каж- дого из авторов этого сборника есть на это свой ответ, но пусть это бу- дет сюжетом какого-нибудь занимательного романа в стиле Незнанско- го или сериала о Дикой Розе. Наш сборник — научный, поэтому здесь 1 По-видимому, эта «мизантропия» — естественный результат хронического «профицита общения», помноженного на свойственную Елене Всеволодовне мощную эмпатию к партнёру по коммуникации, отбирающую у ней много ду- шевных сил. 3 более уместен другой вопрос: как удалось человеку, никогда не претен- довавшему на статус научного лидера, вовлечь в серьёзную лингвисти- ку столько молодёжи, стать организатором и многолетним руководите- лем целого направления петербургской учебно-научной полевой лин- гвистики, автором более чем полутора сотен научных публикаций2, многие из которых лидируют в своих областях по цитируемости? Наверное, самым правильным ответом будет такой: всё дело в том, что Елена Всеволодовна искренне любит науку. Ей оказалось очень близкой известная философская идея о смысле человеческого бытия: «Для чего Бог создал человека? — Для того, чтобы через него познавать мир». Человек — божественное орудие познания; только познающий человек действительно может состояться как Человек, следующий бо- жественному провидению. Такое понимание смысла науки позволяет ей быстро схватывать и не терять главное в гуще технических деталей. Наверное, этим, а также страстью к перемене мест, объясняется огромная широта её научных интересов — как в генетико-географическом плане (доиндоевропейские субстраты Европы — кельтские языки — гаитянский креол — цыган- ский язык — тунгусо-манчжурские языки — греческий — калмыцкий и башкирский — ингерманландский финский — русскоязычный пид- жин — языки манде…), так и в плане проблематики (сравнительно- историческая лингвистика, этнолингвистика, креолистика, различные разделы сегментной и супрасегментной фонологии и морфосинтаксиса; лексическая семантика…). Эта многогранность интересов Елены Всеволодовны отражена и в разнообразии тематики нашего сборника, и в его названии3. Но на са- мом деле, если исходить из мировидения юбиляра, то можно с уверен- ностью сказать: все участники этого тома работали над одной темой: приближение к истине, достичь которой человеку не дано. Редакторы 2 Мы не будем говорить здесь о десятках художественных произведений, написанных и опубликованных Еленой Всеволодовной под различными псевдо- нимами (чаще всего — Елена Милкова). 3 Наверное, имеет смысл пояснить, что Бикин — это река в Приморском крае, на берегах которой живут удэгейцы, а Бамбалюма — деревня народа муан в Кот д’Ивуаре, в которой Елена Всеволодовна находилась в момент написания этих строк. 4 От Бикина: алтаистика, языки Дальнего Востока, периферийные варианты русского языка В. В. Баранова, К. А. Маслинский ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ? ПО СЛЕДАМ ЭКСПЕДИЦИИ К ОРОЧАМ 2001 Вот сейчас вот собрали материал, писали, а выводы, вот это все надо, а все, нету ученых больше. Никто не займется. Все это под спудом лежит. Ваше дело сейчас изучать и выяснить блеск нашей тысячелетней культуры (ННБ, ж, 1929 г.р., учительница, зап. в пос. Заветы Ильича Совгаванского района). 1. Е. В. Перехвальская и тунгусо-маньчжуроведение, или почему мы хотим об этом написать Елена Всеволодовна удивительно естественно чувствует себя на Дальнем Востоке. Все знают о ее работе с удэгейским языком, но мы хотели бы написать об экспедиции к орочам в поселки Уська-Орочская, Датта, Заветы Ильича, Снежный, г. Советская гавань Хабаровского края в 2001 г., поскольку именно с этой поездки началась наша прекрасная совместная многолетняя полевая работа с Е. В. Кроме того, результаты этой поездки, к сожалению, очень мало включены в научный оборот. По итогам экспедиции на сайте кафедры общего языкознания опубликова- на небольшая заметка [Перехвальская 2001] и статья в социолингвисти- ческой энциклопедии [Перехвальская в печати]. Хотя единственное социолингвистическое описание почти исчезнувшего орочского языка представляет несомненный интерес для исследователей тунгусо- маньчжурских языков, а методика сбора данных обладает определенной теоретической ценностью. Результаты лингвистических экспедиций довольно часто потом оказываются, по меткому выражению нашей про- зорливой информантки, «под спудом». Надеясь, что юбиляр еще вер- нется к данной теме, мы хотели бы в преддверии этого продемонстри- ровать некоторые стереотипные представления об орочском языке и привести высказывания наших информантов, характерные для ситуации далеко зашедшего языкового сдвига. 5 В. В. Баранова, К. А. Маслинский Орочский язык — один из тунгусо-маньчжурских языков. В прош- лом его носители расселялись по рекам Хунгари, Тумнин, Хадя, Коппи и др. Сейчас они живут в перечисленных выше поселках Ванинского, Совгаванского и Комсомольского районов Хабаровского края. Общая численность этнической группы составляет чуть менее 500 человек, однако орочский язык никто из орочей не использует. Е. В. Перехваль- ская справедливо отмечает, что «орочи полностью утратили свой язык» [Перехвальская в печати]. Что же остается вместо орочского языка после языковой смерти? Елена Всеволодовна пригласила авторов этой заметки присоеди- ниться к ней в экспедиции к орочам 2001 года. Для нас, тогда студентов V курса, это было совершенно невероятное расширение исследователь- ского горизонта, поскольку мы не имели опыта полевой работы с «экзотическими» сообществами. Надо сказать, что Е. В. орочи как раз не казались необычными, и она постоянно говорила что-нибудь вроде «ну, у нас на Бикине…» или «а, ну у нас тоже так делают». Как правило, подобный комментарий следовал за каким-нибудь воспоминанием информантов или упоминанием ситуации, взрывающей наши представ- ления о повседневности, вроде многоженства родителей наших инфор- мантов или обычая держать сторожевых собак в яме. Информанты тоже часто принимали ее за свою: ЕВ: — А Дальнереченск тогда Иман назывался? Инф: — Иман. Она-то (показывая на меня — В. Б.) не знает, наверное, она, наверное, с Запада (ИИА, ж, 1928 г.р., записано в пос. Уська-Орочская). Мы ожидали найти орочский язык в более сохранном состоянии. В имеющейся литературе его современное состояние описывалось весьма расплывчато: вроде бы ясно, что языковой сдвиг имеется, но ничего более конкретного о количестве носителей и сфере использования язы- ка не сказано. При этом, как известно, общие слова о том, что язык ис- чезает, могут относиться к самым разным языковым ситуациям, в том числе и таким, которые исследователям языков Дальнего Востока и Си- бири покажутся еще достаточно «благополучными»1. Е. В. предполагала 1 Мы были не единственными лингвистами, недостаточно точно оценив- шими состояние орочского языка. Примерно в то же время был начат финан- сируемый ELDP проект документации орочского языка под руководством Е. Калининой, но затем исследователи оставили в проекте три языка — негидальский, ульчский и кур-урмийский нанайский («Documentation of 6 По следам экспедиции к орочам оценить реальное положение орочского языка и, если это возможно, поработать с носителями, чтобы оценить близость между орочским и удэгейским (рассматривавшихся довольно долго как один язык). К со- жалению, положение орочского языка не позволяло полноценно рабо- тать с лингвистическими анкетами, и Е. В. предложила объехать все поселки, где живут немногочисленные носители языка, и оценить их языковую компетенцию. Методика сбора данных предполагала сочета- ние интервью, включающее свободные ответы на вопросы о сферах ис- пользования языка, владении разными идиомами, знании традиционной культуры, и лингвистической анкеты, показывающей степень владения языком. Анализируя данные анкет, Е.В. приходит к выводу, что, хотя никто из информантов не использует орочский язык, «среди "забывших" выделяются две группы: 1) те, кто говорил когда-то сам (активно владел языком) и 2) те, кто лишь понимал обращенную к нему речь (пассивное владение). Эти группы значительно различаются своей язы- ковой компетенцией даже сейчас, когда и те, и другие оказались "забывши- ми". Представители второй группы (пассивное владение) вспоминают язык как ограниченный набор внутренне неделимых формул. Это наиболее обыч- ные стандартные вопросы-ответы. ... Точно так же отдельные лексемы за- помнены ими как части предложений-формул, и для того, чтобы вспомнить отдельное слово, информанты вспоминали целую фразу, где это слово встречается». [Перехвальская 2001]. 2. Утрата языка и орочская книга. Можно представить себе такую картину: те, кто когда-то владел языком, могли бы потенциально пытаться восстановить свою компетенцию, разговаривая по-орочски между собой. Как выясняется, носители даже не рассматривают такую возможность, предпочитая сетовать на отсутствие собеседников на родном языке: — Если бы я.. вот такую бабку найти, которая говорит. И вот с ней разговаривать, что еще разговариваю. Так быстрее всего это восстано- вится. Потому что если предложение, это все.. Позабыто все.. Слова зна- ешь, я как-то.. а (совокупность?) произношения трудновато. Это надо с какой-то бабушкой сесть и разговаривать. Которая все знает. (АФН, м, 1929 г.р., записано в г. Советская гавань). endangered Tungusic languages of Khabarovskij Kraj», http://elar.soas.ac.uk/deposit/0222). 7 В. В. Баранова, К. А. Маслинский Все информанты, которых указывали в качестве эталонных носителей орочского языка, ссылались на отсутствие собеседников. Исследователи создавали необычную ситуацию и просили поговорить между собой на орочском. Коммуникация была более или, чаще, менее успешна в зависимости от степени владения языком. При этом даже у лучше помнящих язык орочей эта идея сначала вызывала удивление. Толчок к вспоминанию, бóльшему использованию или проявлению интереса к своему языку нередко связан в переживающих языковой сдвиг сообществах с появлением исследователей или других внешних наблюдателей. Полевые лингвисты знают, что часто к концу работы информант говорит на исчезающем языке свободнее, чем в начале. Влияние нашего приезда сказалось, например, в том, что один из информантов, довольно давно живущий в г. Советская гавань, после интервью приехал вслед за нами в поселок Уська-Орочская, откуда он был родом. Его неожиданный приезд налегке в относительно труднодоступный поселок отчасти был помощью нам, за которую мы были признательны. Но, кроме того, интервью всколыхнуло воспоминания о детстве, интерес к орочскому языку и оживило привычки представителя полукочевой группы: и сейчас люди, придерживающиеся более традиционного образа жизни, часто «откочевывают» в многонедельные или даже многомесячные гости к родственникам. Почти все информанты, обсуждая утрату языка, вспоминали легенду о книге. С этого текста начинается небольшой раздел об орочском языке и русско-орочский разговорник на сайте Ванинского муниципального района: Давным-давно, даже сама не помнит когда, шла большая война. Докатилась она и до орочских стойбищ. Пришлось народу покинуть свои родовые стойбища и на ульмагдах уплыть далеко в море. На одной ульмагде везли книгу, в которой были записаны законы народа. Неожиданно разыгрался шторм. Волны стали захлестывать ульмагду. Книга законов промокла. Когда лодку вынесло на берег, орочи разложили страницы на камнях, чтобы просушить их на солнце. Но тут с севера подул сильный ветер, подхватил страницы и разбросал по волнам. С тех пор остались лесные жители без грамоты и без закона. ... Из рассказа Анны Васильевны Акунка, из старейшего рода Акунка. Записал Николай Павлович Сидоров [http://www.vanino.org/orochi/orochi_spich.shtml]. 8 По следам экспедиции к орочам Этот сюжет вспоминали практически все наши информанты: Ну, я не знаю, про это не знаю, это говорят так. Была, говорят, книга орочонская, а дождь пошел, ветер, все размокли и порвались. Ну полетели в воду куда (ИИА, ж, 1928 г.р., записано в пос. Уська-Орочская). В отличие от записи Н. П. Сидорова (директора школы-интерната в Уське-Орочской, в котором учились многие пожилые информанты; возможно, этим и объясняется удивительная популярность сюжета), в устных пересказах в центре внимания оказывались не законы орочей, а письменность и — метонимически — язык орочей. У них была вот письменность, какие-то листы, ну, грамота. И вот этой бурей, ветром все-все унесло. Вот такая легенда. Все унесло. И нету теперь (ННБ, ж, 1929 г.р., записано в пос. Заветы Ильича). Перечисление стихий, угрожавших орочской книге (морская вода, а потом ветер), как бы снимает ответственность с орочей и показывает, что все силы природы против орочской письменности. Раз и море, и ветер не на стороне орочей, то что уж тут можно сделать? 3. Ревитализация? Некоторые наши информанты подчеркивали, что хотели бы что-то сделать для возрождения языка и культуры орочей. Приведем цитату из интервью, отражающую целый комплекс идей, характерных для языкового сдвига: сожаление по поводу того, что не стремились узнать больше у старших, осознание себя «неполноценными» носителями языка и культуры, обида на пренебрежение своей этнической историей и отсутствие интереса со стороны более молодых орочей. Вот те, которые умерли, у них нужно было спрашивать, они все знали, все умели. Они носили эти свои одежды и все знали, а мы ничего. И тогда нам некогда было, мы не понимали, что надо. А вот сейчас думаешь... «Но ведь это надо...» Надо ведь же увековечить же наше... Вот город Совга- вань был, отмечали что-то там, а про нас и разговору нет. Это что, Бош- няк2 открыл? Мы жили до Бошняка, до великих путешественников мы жи- ли. Вот это город Хади назывался, город Хади. Мы тут жили. – Вот Совгавань? — соб. – Да. Хади — орочское название. А о нас теперь даже не вспомнили, потому что мы сами себя унизили, мы не можем ничего делать. Пьем да 2 Н. К. Бошняк (1830-1899) — моряк, первопроходец низовий Амура и о. Сахалин. 9 В. В. Баранова, К. А. Маслинский пьем. Уж я говорю, хоть вы напейтесь, идите танцевать, хоть африканский, хоть кто поймет.. Но никто не хочет идти. Надо вот что- то вспоминать. Надо вот что-то начинать (ННБ, ж, 1929, записано в пос. Заветы Ильича). Обращает на себя внимание упоминание «африканского танца» под видом орочского (к этому образу ННБ возвращалась во время разговора неоднократно). Информант призывает к использованию любых марке- ров традиционной культуры, заведомо предполагая, что собственно орочская культура утрачена полностью. Эта готовность к «изобретению традиций» в терминологии Э. Хобсбаума [Хобсбаум 2000] находит по- нимание у некоторых молодых орочей. Не владея орочским языком, они готовы искать новые пути самоопределения, и эти поиски, с точки зре- ния внешнего наблюдателя, часто достаточно далеки от традиционно- сти. Утраченный язык демонстрируется внешним наблюдателям, не по- нимающим орочского, а тексты на орочском языке произносятся людь- ми, не понимающими смысл отдельных фраз. Специалист по австралий- ским языкам Н. Иванс приводит несколько примеров использования языка в выступлениях перед теми, кто не владеет языком, с целью соз- дать репутацию человека, свободно владеющего идиомом. Представи- тели местных кланов приветствовали правительственных чиновников, и носитель С, который склонен переоценивать свое знание языка, использовал характерный для большинства австралийских языков свободный порядок слов, чтобы произвести впечатление человека, хорошо владеющего языком. Он произнес достаточно длинную речь, которая представляла собой многократное повторение сочетаний: irtya ngardab wurrad! Wurrad irtya ngardab! Ngardab wurrad irtya! Для слушателей, не знавших С, эта речь звучала впечатляюще, но на самом деле она представляла собой три перестановки безглагольного предложения: «Это – моя страна! Моя это страна! Страна моя это!» [Иванс 2012: 503]. В поселке Уська-Орочская молодая руководительница кружка при доме культуры (ЕЕЕ, ж, 1978 г. р.) поставила со школьниками для творческого летнего лагеря «Возрождение» сказку «Рябчик и ворон». Поскольку орочского текста у исполнителей не было, они пословно перевели текст, пользуясь словариком, а дети выучили текст как набор звуков. ЕЕЕ не пришло в голову обратиться к носителям языка, еще живущим в этом поселке (в то время в Уське-Орочской проживали как минимум два пожилых носителя с достаточной компетенцией). 10 По следам экспедиции к орочам Причинами были отчасти маргинализованное положение носителей, отчасти, по представлениям ЕЕЕ, их слабая способность к такого рода переводу как особой задаче. Сама ЕЕЕ школьницей ездила в лагерь «Северяночка», где восприняла уже «изобретенный» вариант орочской культуры, точнее — культуры «коренных народов Севера». Эта внешняя номинация из официальных документов иногда используется утратившими титульный язык орочами в качестве самоназвания. В заключение хотелось бы вернуться к цитате, приведенной в эпиграфе. Что остается после смерти языка? В эпиграфе информант говорит о «блеске нашей тысячелетней культуры», то есть апеллирует к историческому прошлому группы. Дискурс об орочском языке, каким мы с Еленой Всеволодовной Перехвальской застали его в 2001 г., характерен, по всей видимости, и для других ситуаций языкового сдвига3. Литература Иванс 2012 — Н. Иванс. Последний носитель умер — да здравствует последний носитель! // Вахтин Н. Б. (ред.) Социолингвистика и социология языка. Хрестоматия. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт- Петербурге. 2012. С. 494–526. Перехвальская 2001 — Экспедиция в районы проживания орочей. 2001. Доступно на: http://www.genlingnw.ru/Ethnolin/ethnosite/orochiru.htm Перехвальская 2013 — Е. В. Перехвальская. Орочский язык // Социолингвисти- ческая энциклопедия. В печати. Хобсбаум 2000 — Э. Хобсбаум. Изобретение традиций // Вестник Евразии, 1, 8, 2000. С. 47–62. 3 Редакторы сборника побывали вместе с Еленой Всеволодовной у орочей Советской Гавани в 2010 году. Мы уже не нашли там ни одного человека, который бы говорил по-орочски не только связными текстами, но даже отдельными фразами. В местном доме культуры мы все наблюдали выразительную картину, как несколько представительниц этнической группы орочей, собравшись вместе, пытаются вспомнить по-орочски счет до десяти. Про соседние поселки, упоминаемые в настоящем очерке, нам сказали, что там тоже не осталось никого, кто бы говорил по-орочски. По-видимому, орочский язык к настоящему моменту можно считать исчезнувшим. — Прим. ред. 11 Д. Ф. Мищенко МОДАЛЬНОСТЬ В НАНАЙСКОМ ЯЗЫКЕ1 1. Введение Модальность — одна из самых обширных и неоднородных семанти- ческих зон в грамматике языка. К сожалению, среди исследователей нет единства как в определении границ модальности, так и в отношении терминологии, и потому, прежде чем перейти к описанию модальности в нанайском языке, необходимо указать, какие явления будут включены в это понятие в данной статье и какие термины я буду использовать. Основная проблема, возникающая при попытке сформулировать зна- чение понятийной категории «модальность», заключается в том, что практически невозможно выделить семантический компонент2, общий для всех значений, называемых модальными. Возможным решением мо- жет стать трактовка модальности как двухполюсной зоны [Плунгян 2003: 309], внутри которой выделяются два центра модальных значений: 1) оценка, или отношение говорящего к ситуации; 2) ирреальность, или отношение ситуации к реальному миру. Остальные значения группируются вокруг этих двух. Значения первого типа, выражающие отношение говорящего к тому, о чём он сообщает, я, вслед за В. А. Плунгяном [Плунгян 2003], буду называть оценочной модальностью. Таким образом, эта группа значе- ний оказывается шире того, что в русскоязычной традиции принято на- зывать «субъективной модальностью» [Виноградов 1975], а также «эпи- стемической модальностью» (epistemic modality) [Palmer 1986; van der Auwera, Plungian 1998; Плунгян 2003] или пропозициональной установ- кой (propositional attitude, attitude of mind). Эпистемическая оценка явля- 1 Материал для данной статьи был собран в ходе экспедиции в Хабаровский край в марте 2013 г. Хочу поблагодарить всех участников экспедиции за терпе- ние и стойкость в соседстве со мной, а также выразить отдельные благодарно- сти С. А. Оскольской за фильмы, Н. М. Стойновой за рассказы о сновидениях и Г. А. Морозу за тепло и жвачку. 2 В качестве общего компонента всех модальных грамматических явлений иногда называют «субъективность» [Palmer 1986: 16] или «участие говорящего» [Падучева рук.], однако для каждого из критериев обнаруживаются контрпри- меры. 12 Д. Ф. Мищенко ется лишь одним из типов оценки, включающей также этическую оцен- ку и оценку ситуации по степени интенсивности её реализации. Хотя эти значения редко оказываются грамматикализованными в языке, ис- ключение их из сферы модальности представляется неправомерным. Значения второго типа, выражающие противопоставление по при- знаку «реальность — ирреальность», называют «объективной модаль- ностью» [Виноградов 1975], «неэпистемической модальностью» (non- epistemic modality) [van der Auwera, Plungian 1998], «ирреальной мо- дальностью» [Плунгян 2003], или модальностью, «ориентированной на участника» (participant-oriented) [Hengeveld 2004]. В данной статье я постараюсь по возможности придерживаться терминологической сис- темы, предложенной в [Плунгян 2003], и, соответственно, противопос- тавлять оценочной ирреальную модальность3. По словам В. А. Плунгяна, желание «является в некотором смысле центральным модальным значением, поскольку содержит все основные компоненты модальности» [Плунгян 2003: 315-316], а именно ирреаль- ность и положительную оценку. При этом, классифицируя модальные значения, Плунгян относит семантическую зону желания к ирреальной модальности. Его аргументация в [Плунгян 2003: 316] не кажется мне исчерпывающей: в частности, остаётся непонятным, почему нельзя вы- делить желание в отдельную зону, лежащую на пересечении ирреальной и оценочной модальности. Именно так я буду описывать зону желания в данной статье. Иногда к модальности относят также следующие явления: 1) иллокутивная сила (иллокутивная модальность); 2) эвиденциальность; 3) лексика с оценочным компонентом значения. Противопоставление предложений по иллокутивной силе, или по «цели высказывания», т. е. в зависимости от совершаемого с его помо- щью действия [Austin 1962], часто называют «иллокутивной модально- стью» и рассматривают наравне с модальностью других типов. Однако существенное различие между «иллокутивной модальностью» и мо- дальностью «вообще» (Падучева называет её «семантической модаль- ностью» [Падучева 2011.]) состоит в том, что иллокутивная сила харак- теризует речевой акт, тогда как семантическая модальность приписыва- ется пропозиции (ср. противопоставление коммуникативной модальной рамки внутренней и внешней модальным рамкам в [Касевич 1988]). В 3 Достоинства и недостатки различных терминов обсуждаются в [van der Auwera, Plungian 1998: 83–84; Плунгян 2003: 315]. 13 Модальность в нанайском языке данной статье весьма условные границы модальности я проведу на ос- новании этого различия и способы выражения иллокутивной силы рас- сматривать здесь не стану. Категория эвиденциальности в целом не относится к модальным значениям, хотя она и тесно связана с эпистемической модальностью: в то время как эпистемическая модальность выражает степень достовер- ности сведений, эвиденциальность указывает на их источник. Значения эвиденциальности и модальности часто выражаются кумулятивно, но сами по себе эвиденциальные значения не являются модальными. Тем не менее, по мнению ван дер Ауверы и Плунгяна, существует семанти- ческая зона, в которой эвиденциальные значения пересекаются с мо- дальными значениями эпистемической необходимости: речь идёт об инферентивной эвиденциальности, основывающейся на умозаключени- ях говорящего [van der Auwera, Plungian 1998: 85-86]. Так, предложение Петя уже должен прийти может быть произнесено в ситуации, когда говорящему известно, что Петя всегда приходит в одно и то же время, и это время уже наступило. Однако, на мой взгляд, эта ситуация не отли- чается от прочих случаев кумулятивного выражения эвиденциальности и модальности: в этом предложении одновременно выражены высокая степень уверенности говорящего в том, что ситуация имеет место, и источник его сведений о ней, но указание на источник не является мо- дальным. С учётом всех сделанных оговорок, в рамках данной статьи способы выражения эвиденциальных значений в нанайском языке рас- сматриваться не будут. Что же касается лексики с оценочным компонентом значения, то она не включается в сферу оценочной модальности на том основании, что оценка, выраженная в словах типа русских выпендриваться или психо- вать, относится не к пропозиции в целом, а только к значению самого слова [Падучева 2011]. Итак, в рамках данной статьи будут рассмотрены следующие мо- дальные значения: — ирреальная модальность (зона возможности/необходимости) виды значений: — возможность — необходимость — зона желания виды значений: — пассивное желание — активное желание, или намерение — оценочная модальность 14 Д. Ф. Мищенко виды оценки: — по степени интенсивности реализации ситуации; — этическая; — эпистемическая. Соответствующим образом будет структурирована и предлагаемая статья: в разделе 2 я рассмотрю ирреальную модальность, включающую зону возможности/необходимости; зона желания будет рассмотрена отдельно в разделе 3; наконец, раздел 4 будет посвящён оценочной мо- дальности. Каждый раздел будет открываться теоретическим обзором противопоставлений, возможных в рамках данной группы значений, а за ним будет следовать изложение фактов нанайского языка. 2. Ирреальная модальность (зона возможности/необходимости) Характеризуя отношение ситуации к реальному миру, принято в первую очередь противопоставлять возможность и необходимость, а каждое из этих значений далее делить на внутреннее и внешнее. Схема- тически структуру данной модальной зоны, вместе с краткими опреде- лениями и альтернативными терминами, можно представить следую- щим образом. Виды значений в зоне возможности/необходимости: — возможность а) внутренняя (participant-internal possibility [van der Auwera, Plungian 1998], intrasubjective [Bech 1951]) — способность субъекта; б) внешняя (participant-external possibility [van der Auwera, Plungian 1998], extrasubjective [Bech 1951]) — возможность, обусловленная по- ложением вещей, внешним по отношению к субъекту; в) импликативная — возможность, реализация которой зависит от другого фактора; — необходимость а) внутренняя (participant-internal necessity [van der Auwera, Plungian 1998]) — потребность субъекта; б) внешняя (participant-external necessity [van der Auwera, Plungian 1998]), или «деонтическая» — необходимость, обусловленная положе- нием вещей, внешним по отношению к субъекту. Как видно из схемы, в качестве особого типа возможности принято выделять импликативную возможность; именно этот тип модальности выражается в условных конструкциях. Семантика и синтаксис условных предложений в нанайском языке могут и должны стать темой отдельной статьи; в рамках же предлагаемой статьи я рассмотрю лексические и 15 Модальность в нанайском языке морфологические средства выражения ирреальной модальности в неза- висимых клаузах. Для выражения семантики внутренней возможности употребляются глаголы mutə- ‘мочь’ и otoli- ‘уметь; знать’. Зависимый глагол при них принимает либо форму «одновременного» деепричастия, как в (1)–(2), либо форму причастия непрошедшего времени с отрицательной части- цей əm, как, например, в (4). Различие между двумя этими глаголами состоит в том, что otoli- используется при описании навыка или умения, а семантика mutə- ближе к значению ‘быть в состоянии’: (1) Mi paori-m otoli-i. 1SG плавать-CV.SIM уметь.NPST-P.1SG ‘Я умею плавать’. (2) Mi mənə=də mutə-i-mbi banka 1SG REFL=PART.EMPH мочь-NPST-P.1SG банка nixə.li-m. открывать.PFV-CV.SIM {Помочь тебе открыть банку?} ‘Я и сама могу открыть её’. Оба глагола, в терминологии [de Haan 1997: 12], являются двухфо- кусными: в зависимости от позиции показателя отрицания — на мо- дальном глаголе или на глагольной форме в позиции сентенциального актанта — отрицание может приобретать либо широкую (wide scope of negation) (3), либо узкую (narrow scope of negation) (4) сферу действия: (3) Mi xola-m-i otoli-a-si-m. 1SG читать-CV.SIM-P.REFL.SG уметь-NEG-NPST-P.1SG ‘Я не умею читать’. (NEG [MOD]) (4) Mi əm ərə.si-Ø muə 1SG NEG дышать.IPFV.NPST-NEG вода do-la-ni otoli-a-mbi. внутренность-LOC-P.3SG уметь-NPST-P.1SG ‘Я умею не дышать под водой’. (MOD [NEG]) Кроме того, для выражения широкой сферы действия отрицания ис- пользуется однофокусный глагол čila- ‘не мочь’: (5) Bələči-u, mi banka nixə.li-m помогать-IMP 1SG банка открывать.PFV-CV.SIM 16 Д. Ф. Мищенко čila-j-i. не.мочь-NPST-P.1SG ‘Помоги мне, я не могу открыть банку’. Смысловой глагол в позиции сентенциального актанта этого глагола принимает форму «одновременного» деепричастия. Интересно, что при этом он часто имеет при себе показатель дезидератива: (6) Mi oŋasa-jča-m-i čila-xa-mbi. 1SG засыпать-DES-CV.SIM-P.REFL.SG не.мочь-PST-P.1SG ‘Я не сумел уснуть’. (букв. ‘Я, желая уснуть, не сумел’.) Функция глаголов otoli- ‘уметь’ и čila- ‘не мочь’ ограничивается вы- ражением внутренней возможности, однако глагол mutə- ‘мочь’ может выражать также значение внешней возможности. Внутри зоны ирреаль- ной модальности именно такое направление эволюции — от выражения внутренней к выражению внешней возможности — является наиболее типичным [Плунгян 2003: 315], ср. развитие семантики английского may [Bybee et al. 1994: 193] или немецкого können [Heine, Kuteva 2002: 27- 28]. При этом интересно, что сфера употребления mutə- в этом значении всё же ограничена. Во-первых, он используется преимущественно в от- рицательной форме, выражая отсутствие внешней возможности; во- вторых, он употребляется, если совершению действия препятствуют внешние обстоятельства: (7) Awtobus oči ǯi-də, buə автобус NEG.PST приходить-NEG 1PL ənə-m-i mutə-ə-si. идти-CV.SIM-P.REFL.SG мочь-NEG-NPST ‘Автобус пока не пришёл, мы не можем ехать’. Если же невозможность выполнить действие связана с запретом или отсутствием позволения со стороны другого лица, для выражения соот- ветствующей семантики используется отрицательная форма глагола ača- ‘соответствовать’ с «одновременным» деепричастием или причастием непрошедшего времени; его значение заключается в отсутствии внеш- ней возможности в целом, ср.: (8) Mi učitel’ un-də-si-lə-ni klassa-či 1SG учитель сказать-NEG-NPST-LOC-P.3SG класс-DIR i-m-i ača-a-si-i. входить-CV.SIM-P.REFL.SG соответствовать-NEG-NPST-P.1SG ‘Я не могу входить в класс без разрешения учителя’. 17 Модальность в нанайском языке (9) Ača-a-si təj niəčən-səl-ǯi=də соответствовать-NEG-NPST тот птица-PL-INS=PART.EMPH ǯeala-wa-si, mutə-wə-si. подружиться-IMPS.NEG-NPST мочь-IMPS.NEG-NPST {Тогда подумал он [муравей] подружиться с птицами ... Пошёл к птицам и чуть с дерева не упал.} ‘Не получается, не подружиться с этими птицами, невозможно’ (lidtim_muravej.013). Стандартным средством выражения значения внешней возможности служит модальное слово aja ‘ладно; можно; нужно’ в сочетании с без- личным причастием или причастием непрошедшего времени, оформ- ленными частицей =ma ~ =m: (10) Si klassa-či i=m aja. 2SG класс-DIR входить=PART.EMPH ладно {Учитель говорит опоздавшему ученику:} ‘Ты можешь войти в класс’. Нужно отметить, что, хотя информанты не одобряют употребление лично-притяжательного показателя с aja, в текстах встречаются упот- ребления такого типа, ср. (11), см. также (16) ниже: (11) Ča-du gusərə-gu-ji əm этот-DAT рассказывать-CV.PURP-P.REFL.SG один mədə=goan' «mədə» un-ǯi=də новость=PART новость сказать-NPST=PART.EMPH aja-ni=go «mədə». ладно-P.3SG=PART новость ‘Расскажу один случай… «мэдэ», ну, можно сказать «мэдэ»’ (nikchub_osy.002). Употребляясь в сочетании с отрицательным причастием, оформлен- ным частицей =da, модальное слово aja со значением внешней возмож- ности является однофокусным, поскольку отрицание в этом случае ин- терпретируется как имеющее узкую сферу действия: (12) Buduri-Ø-s=da aja, awtobusa торопиться-NEG-NPST=PART.EMPH ладно автобус ənə-xə. идти-PST ‘Ты можешь не спешить, автобус ушёл’. 18 Д. Ф. Мищенко Aja является также основным средством выражения внутренней не- обходимости: (13) Okto-wa omi-o=m aja. лекарство-OBL пить-IMPS=PART.EMPH ладно ‘Я должен принять лекарство’. Однако, выражая семантику необходимости, оно является двухфо- кусным: отрицание при этом слове может иметь как узкую, так и широ- кую сферу действия (14), как в (15): (14) Mi ǯəp-tə-si-m=da aja. 1SG есть-NEG-NPST-P.1SG=PART.EMPH ладно {Я хочу похудеть.} ‘Я должна не есть’. (15) Mi učila-si-m=da aja 1SG учить.NEG-NPST-P.1SG=PART.EMPH ладно əkzame-mba, mi tuj=də xəm экзамен-OBL 1SG так=PART.EMPH весь sa-ra-mbi. знать-ASSERT.NPST-P.1SG ‘Мне не нужно готовиться к экзамену, чтобы сдать его’. {Я и так всё знаю.} Развивая семантику необходимости, aja приобретает способность выражать также значение внешней необходимости, однако в этой зоне оно конкурирует с глаголами gələ- ‘просить’ и ača- ‘соответствовать’. Aja выражает внешнюю необходимость, обусловленную объективными обстоятельствами или этическими нормами: (16) Totara əniə un-ǯi-ni xon' тогда мать сказать-NPST-P.3SG как ǯobo-j-si un-ǯi работать-NPST-P.2SG сказать-NPST tačeo-či-o-ri=ma aja-ni=go учить-IPFV-IMPS-NPST=PART.EMPH ладно-P.3SG=PART əniə un-ǯi. мать сказать-NPST ‘А потом мать говорит: «Как же ты работаешь? Надо учиться!» — говорит мама’. (nikchub_bio.038) (17) Xəm-tu piktə-səl məp-i ulə весь-PL ребёнок-PL REFL.OBL-P.REFL.SG хороший 19 Модальность в нанайском языке ǯaxa-ča-j-či=ma aja. брать-RES-NPST-P.3PL=PART.FUT ладно ‘Все дети должны хорошо себя вести’. (18) Mi turgən-ǯi niə-rə-s=da 1SG быстрый-INS выходить-NEG-NPST=PART.EMPH aja, (mi tuj=də korpi-i). ладно (1SG так=PART.EMPH успевать.NPST-P.1SG) ‘Я не должен выходить так рано’. (Я и так успею.) Если же источник внешней необходимости — принуждение, исхо- дящее от другого лица, используется глагол gələ- ‘просить’ в форме 3 л. ед. ч., управляющий целевым деепричастием или причастием непро- шедшего времени: (19) Mi diktanta guči niru-gu-i-wə 1SG диктант ещё писать-CV.PURP-P.1SG-OBL gələ-j. просить-NPST {Учитель заставил меня переписать диктант.} ‘Я должен переписать диктант’. Этот глагол является однофокусным: отрицание при gələ- имеет ши- рокую сферу действия: (20) Mi diktanta niru-gu-i-wə gələ-wə-sii. 1SG диктант писать-CV.PURP-P.1SG-OBL просить-IMPS.NEG-NPST {Я боялся, что меня учитель заставит переписывать диктант, а он не заставил меня этого делать.} ‘Я не должен переписывать диктант’. Для передачи значения узкой сферы действия отрицания употребля- ется отрицательная форма глагола ača- ‘соответствовать’: (21) Ilaǯi-a-si, si xamari-m-i стесняться-NEG-NPST 2SG опаздывать-CV.SIM-P.REFL.SG ača-a-s bi-čii. соответствовать-NEG-NPST быть-PST ‘Как тебе не стыдно, ты не должен был опаздывать’ (‘должен не опаздывать’, MOD [NEG P]). Помимо лексических средств выражения ирреальной модальности, в нанайском существуют также морфологические показатели необходи- мости. В грамматике В. А. Аврорина они рассматриваются как принад- лежащие к особой грамматической категории породы, выражающей 20 Д. Ф. Мищенко «объективную для говорящего лица зависимость действия от воли дей- ствующего лица или от объективной необходимости» [Аврорин 1961: 60]. Однако, как будет показано ниже, несмотря на аргументы Аврорина [Аврорин 1961: 59-60], показатели породы, по-видимому, всё же не об- разуют отдельной грамматической категории4. Рассмотрим семантику двух показателей, использующихся для выражения ирреальной модаль- ности. Дебитивный суффикс -gila-/-gilə- (показатель «породы долженствова- ния», по В. А. Аврорину) служит для выражения семантики внешней не- обходимости, ср. замечание В. А. Аврорина: «(г)лагольное слово с осно- вой породы долженствования обозначает не реальное совершение дейст- вия, а то, что данное действие должно совершиться, причём необходи- мость этого зависит не от говорящего и даже не от действующего лица, а от объективно существующих вне их причин» [Аврорин 1961: 60]: (22) Buə əjniwə ǯobo-gila-j-po. 1PL сегодня работать-DEB-NPST-P.1PL ‘Мы должны работать’ {по расписанию}. (23) Əj ixon-du=da naj этот село-DAT=PART.EMPH человек bu-gilə-j-wə-ni mii xəm умирать-DEB-NPST-OBL-P.3SG 1SG весь saa-ra-mbi. знать-ASSERT.NPST-P.1SG ‘Если в этой деревне кто-нибудь должен умереть, я всё знаю’ (mixzar_son_o_smerti.001). Дебитив не формирует грамматической категории и не является на- клонением, поскольку значение «Р — Р подлежит исполнению» образу- ет привативную оппозицию, тогда как грамматические категории всегда образуют эквиполентную оппозицию. Интересно, что дальнейшего развития дебитивного суффикса в пока- затель эпистемической необходимости — а именно такое развитие «от менее грамматикализованной ирреальной модальности к более грамма- 4 К сожалению, участникам экспедиции не удалось прийти к единому мне- нию о том, как следует анализировать (и, соответственно, называть) то, что Ав- рорин относит к «породам». Термины, которыми буду пользоваться я, достаточ- но произвольны и отражают представления о семантике этих форм, сложившие- ся у меня на основании беглого изучения форм с данными показателями. 21 Модальность в нанайском языке тикализованной оценочной (прежде всего, эпистемической)» [Плунгян 2003: 315] типологически ожидаемо [Heine, Kuteva 2002: 28-29] — в нанайском языке не наблюдается. Как видно из (24-25), формы с показа- телем дебитива не могут получать реальной интерпретации: (24) Petja tačio-či-gila-j-ni. Петя учить-IPFV-DEB-NPST-P.3SG ‘Петя будет/должен учиться’. *‘Должно быть, Петя учится’. (25) *Čimana tugdə-gilə-j-ni. завтра идти(о.дожде)-DEB-NPST-P.3SG *{Смотрит в окно, видит, что ветер поднялся.} ‘Завтра будет дождь’. При сочетании показателя дебитива с показателем отрицания «менее грамматический» суффикс дебитива располагается ближе к корню, чем «более грамматический» отрицательный суффикс, при этом модальное значение попадает в сферу действия отрицания, т. е. получившаяся форма означает отсутствие необходимости: (26) Maša tasima-wa piki-gilə-Ø-si. Маша лепёшка-OBL печь-DEB-NEG-NPST ‘Маше не надо будет печь лепёшку’. (NEG [DEB]) *‘Маше надо будет не печь лепёшку’. (DEB [NEG]) Значение из зоны внутренней необходимости выражает показатель органической потребности («порода потребности», по Арорину) -mose- /-musi-. Он присоединяется к ограниченному кругу глагольных лексем, выражающих естественные потребности живого существа, такие, как ‘спать’, ‘пить’ или ‘есть’: (27) Mi a-masi-i. 1SG спать-NEC.NPST-P.1SG ‘Я хочу спать’. Дополнительным свидетельством в пользу непродуктивного слово- образовательного статуса этого суффикса служат изменения, происхо- дящие в основах некоторых глаголов при его присоединении, ср. amasi- ‘хотеть пить’ при ao- ‘пить’, ǯəmusi- ‘хотеть есть’ при ǯəp- ‘есть’. Как видно из приведённых примеров, переводным эквивалентом для форм с показателем органической потребности в русском языке служат сочетания с глаголом хотеть. Может возникнуть вопрос: не следует ли отнести этот показатель к средствам выражения модальности желания и 22 Д. Ф. Мищенко рассматривать как показатель неконтролируемого желания? Известно, что в языках мира неконтролируемое желание может быть противопос- тавлено контролируемому. Именно так обстоят дела, например, в осе- тинском, где глагол цæуын ‘идти, хотеться’ противопоставлен глаголу фæндын ‘хотеть’ [Выдрин 2011: 30], или в башкирском, где kilew ‘при- ходить’ в форме 3 л. ед.ч. выражает неконтролируемое желание (‘хочет- ся’) и таким образом противостоит глаголу teläw ‘желать’. Однако, как кажется, случай нанайского языка немного отличается именно в силу непродуктивности показателя. Ограниченность сферы его употребления глаголами «физиологических потребностей» не позволяет образовать формы типа «хочется купить» или «хочется посмотреть», которые в определённых контекстах можно рассматривать как выражающие не- контролируемое желание, но вряд ли можно считать выражением внут- ренней необходимости. Нанайские же формы с показателем органиче- ской потребности всегда можно интерпретировать как передающие внутреннюю необходимость, например, amasii ‘хочу спать’ = ‘чувствую необходимость поспать’. Такие ситуации явно сближаются с ситуация- ми типа ‘мне нужно принять лекарство’, прототипическими для зоны внутренней необходимости. Показатель органической потребности может сочетаться с показате- лем отрицания; как и в случае с дебитивом, «менее грамматический» суффикс органической потребности располагается ближе к корню, чем «более грамматический» отрицательный суффикс, а модальное значение попадает в сферу действия отрицания, т. е. отрицательная форма выра- жает отсутствие внутренней необходимости: (28) Mi a-masi-ja-si-mbi. 1SG спать-NEC-NEG-NPST-P.1SG {Мать говорит ребёнку: Иди ложись спать! — } ‘Я не хочу спать’. Подводя итог описанию сферы ирреальной модальности, распреде- ление средств выражения значений в пределах этой зоны можно пред- ставить в виде Таблицы 1. В ней приведены не только средства выраже- ния модальных значений, но и формы смыслового глагола, которыми управляют модальные слова, при этом лексические единицы приводятся полностью, а грамматические формы смыслового глагола указываются условно при помощи глоссы. Второй столбец Таблицы отражает соот- ношение сфер действия отрицания и модальности. Способы выражения значения, отличающиеся небольшими семантическими различиями, 23 Модальность в нанайском языке обсуждавшимися выше, приводятся через запятую; через слэш приво- дятся равнозначные варианты управления. Таблица 1. Средства выражения ирреальной модальности в нанайском языке необходимость возможность Внутренняя + [+ p] NPST=ma aja, CV.SIM otoli-, NPST-OBL gələ-, CV.SIM mutə- NEC + [- p] NEG-NPST=da aja əm NPST otoli-, əm NPST mutə- - [+ p] NEG-NPST=da aja, CV.SIM otoli-NEG, NEC-NEG CV.SIM mutə-NEG, CV.SIM čila- Внешняя + [+ p] NPST=ma aja, NPST=ma aja CV.PURP/NPST-OBL gələ- + [- p] NPST ača-NEG, NEG-NPST=da aja CV.SIM ača-NEG - [+ p] NEG-NPST=da aja, CV.SIM mutə-NEG, CV.PURP gələ-NEG, DEB CV.SIM ača-NEG 3. Зона желания Основное противопоставление в зоне желания, которое будет инте- ресовать меня в данной статье, связано с тем, хочет ли субъект сам вы- полнить некоторое действие или он ожидает исполнения действия от другого лица; в первом случае следует говорить о кореферентности субъектов, во втором — об их некореферентности. Кроме того, прото- типическому, «пассивному», желанию следует противопоставлять ак- тивное желание, или намерение. Намерение автоматически подразуме- вает кореферентность субъектов, поскольку предполагает активные действия по достижению желаемого со стороны субъекта желания. По-видимому, основным средством выражения желания в нанайском является показатель дезидератива («порода намерения», по В. А. Аврорину) в форме -jča-/-jčə- с вариантами -ča-/-čə- после основ на -i, -kiča-/-kičə- после основ на согласный: (29) Mi Buri-či ənə-jčə-j-i. 1SG Хабаровск-DIR идти-DES-NPST-P.1SG ‘Я хочу поехать в Хабаровск’. 24 Д. Ф. Мищенко В силу морфологической природы показателя субъект действия и субъект желания в большинстве случаев совпадают, а потому естест- венно, что дезидератив употребляется преимущественно в ситуации кореферентности. Однако при необходимости выразить некореферент- ность субъекта желаемого действия субъекту желания, дезидеративный суффикс присоединяется к каузативному глаголу: (30) Mi Petja-wa čolo-mba puju-wən-di-ča-j-i. 1SG Петя-OBL суп-OBL варить-CAUS-IPFV-DES-NPST-P.1SG ‘Я хочу, чтобы Петя сварил суп’. При сочетании в одной глагольной форме показателей дезидератива и отрицания отрицательный суффикс следует за дезидеративным, и от- рицание имеет широкую сферу действия над модальностью желания: (31) Mi dolbo tiap ao.ri-ča-Ø-si-mbi. 1SG ночь глубоко спать.NPST-DES-NEG-NPST-P.1SG ‘Мне не спится всю ночь’ (букв. ‘Я всю ночь не хочу спать’). Впрочем, специфика семантики желания такова, что чётко разграни- чить широкую и узкую сферы действия отрицания удаётся не всегда. Показатель отрицания при глаголе, выражающем желание, можно ин- терпретировать как подъём отрицания, поскольку отсутствие желания совершать действие можно считать приблизительно эквивалентным желанию не совершать действие. Однозначно идентифицировать узкую сферу действия отрицания можно лишь в контекстах, подразумевающих высокую степень контроля со стороны субъекта. Выражение таких зна- чений для показателя дезидератива, судя по всему, недоступно: боль- шинство информантов не допускают употребления предложений типа (31) в контексте *(У меня завтра экзамен, надо готовиться.) со значени- ем ‘Я хочу не спать всю ночь’. Соответствующее значение может быть выражено при помощи лексических средств, см. ниже. Исходное значение желания даёт возможности для развития про- спективных значений. Подобная эволюция показателей желания, в том числе дезидеративных, зафиксирована во многих языках мира [Heine, Kuteva 2002: 311-313]. О том, что проспективное значение развивается и у нанайского показателя дезидератива, свидетельствуют примеры типа (32), где он употребляется с неодушевлёнными объектами: (32) Omol gudə-jča-j-ni. пояс рваться-DES-NPST-P.3SG ‘Пояс сейчас порвётся’ (букв. ‘Пояс хочет порваться’). 25 Модальность в нанайском языке Перейдём к анализу лексических средств выражения желания. К их числу относятся глаголы čixala- ‘соглашаться’, gələ- ‘просить’, osisi- ‘не хотеть’, вводящие смысловой глагол в форме причастия непрошедшего времени или целевого деепричастия, а также глагол galo- ‘не хотеть, не любить, не соглашаться’, управляющий формой причастия непрошедше- го времени. Распределение этих глаголов определяется тремя факторами: 1) господство дезидератива в утвердительных предложениях при ко- референтности субъектов желания и желаемой ситуации; в этом контек- сте ни один глагол не может конкурировать с ним; 2) наличие ингерентного отрицательного компонента в семантике глаголов osisi- ‘не хотеть’ и galo- ‘не хотеть, не любить, не соглашать- ся’. Естественно, что эти глаголы употребляются только для выражения отрицания желания. Интересно, что синонимичными эти два глагола являются только в ситуации некореферентности субъектов: (33) Mama osisi-ni / galo-j-ni mi мама не.хотеть.NPST-P.3SG / не.хотеть-NPST-P.3SG 1SG škola-či toko-j-a. школа-DIR идти-NPST-OBL ‘Мама не хочет, чтобы я шёл в школу’. По данным словаря С. Н. Оненко, значение ‘не хотеть’ глагол galo- имеет и при кореферентности субъектов: (34) Mi kəktərsi-m-i əj 1SG дурно.пахнуть-CV.SIM-P.REFL.SG этот ǯok-či i-u-ri-wə galo-i5. дом-DIR входить-IMPS-NPST-OBL не.хотеть-NPST ‘Мне не хочется заходить в это помещение, потому что там плохо пахнет’ [Оненко 1980: 237]. Однако наши информанты в ситуации кореферентности субъектов склонны интерпретировать значение глагола galo- скорее как ‘не лю- бить’, нежели как ‘не хотеть’, и однозначно разводят глаголы osisi- и galo- в таком употреблении, ср.: 5 Здесь и далее примеры из словаря С. Н. Оненко приводятся в принятой на- ми орфографии с моим глоссированием. 26 Д. Ф. Мищенко (35) Mi škola-či ənə-u-j-wə ossi-i 6. 1SG школа-DIR идти-IMPS-NPST-OBL не.хотеть.NPST-P.1SG ‘Я не хочу идти в школу’. (36) Mi škola-či ənə-u-ri-wə 1SG школа-DIR идти-IMPS-NPST-OBL galo-j-i. не.хотеть-NPST-P.1SG ‘Мне не нравится ходить в школу’. Интересно, что сфера действия отрицания, несмотря на то, что оно яв- ляется неотъемлемой частью семантики этих матричных глаголов, может интерпретироваться как узкая, ср. следующую пару предложений: (37) Mi osisi-ja-m dolbo awo-j-a. 1SG не.хотеть-ASSERT.NPST-P.1SG ночь спать-NPST-OBL {У меня завтра экзамен, надо готовиться.} ‘Я хочу не спать всю ночь’. (38) Mi osisi-ja-m awo-j-a. 1SG не.хотеть-ASSERT.NPST-P.1SG спать-NPST-OBL {Мать говорит ребёнку: Иди ложись спать! – } ‘Я не хочу спать’. Как было показано выше, показатель дезидератива может сочетаться с показателем отрицания, выражая отсутствие желания. Таким образом, в зоне отрицания, особенно при кореферентности субъектов (некорефе- рентное употребление для дезидератива всё же нехарактерно), наблюда- ется конкуренция между дезидеративом и глаголом osisi- ‘не хотеть’ как основным способом выражения данной семантики. Судя по всему, ка- ких-либо семантических различий между ними нет: во всех ситуациях сочетание показателей дезидератива и отрицания и глагол osisi- при- знаются информантами взаимозаменимыми. Предпочтения того или иного способа выражения данного значения является идиолектной осо- бенностью: одни информанты в качестве отрицательного эквивалента дезидератива выдают форму дезидератива с показателем отрицания, другие — глагол osisi- ‘не хотеть’. 3) наличие эксплицитного показателя отрицания. Этот фактор может определять способность глагола вообще иметь модальное значение. Так, глагол čixala- ‘соглашаться’ с модальным значением желания употреб- 6 Вариант ossi- вместо osisi- регулярно возникает в беглой речи некоторых информантов. 27 Модальность в нанайском языке ляется только в контексте отрицания. Он используется и в случае коре- ферентности, и в случае некореферентности субъектов: (39) Mi čixala-Ø-si-mbi si 1SG соглашаться-NEG-NPST-P.1SG 2SG piki-wa-si torta-wa, xəmə bəli-wə печь.NPST-OBL-P.2SG торт-OBL лучше готовый-OBL ga-so. покупать-IMP {Хочешь, я испеку торт?} ‘Я не хочу, чтобы ты пёк торт, лучше купи готовый’. (40) Mi škola-či ənu-j-i-wə 1SG школа-DIR идти-NPST-P.1SG-OBL čixala-Ø-si-mbi. соглашаться-NEG-NPST-P.1SG ‘Я не желаю идти в школу’. Наконец, 4) исходное, немодальное значение глагола в модальной функции. Хорошей иллюстрацией действия этого фактора может слу- жить глагол gələ- ‘просить’, первичное значение которого определяет его употребление лишь в ситуации некореферентности субъектов жела- ния и желаемого действия: (41) Mi gələ-j čolo-mba puju-gu-ə-si. 1SG просить-NPST суп-OBL варить-CV.PURP-OBL-P.2SG ‘Я хочу, чтобы ты сварил суп’. Употребляется он и с показателем отрицания, которое приобретает широкую сферу действия над модальным компонентом (впрочем, она опять же может быть интерпретирована и как подъём отрицания): (42) Mi oči gələ-j-əm tasima-wa 1SG NEG.PST просить-NPST-P.1SG лепёшка-OBL čeru-gu-a-s’, ga.p-u bi-či-jə. жарить-CV.PURP-OBL-P.2SG покупать.IMPS-IMPS быть-PST-OBL {Почему ты такой расстроенный? Я что-то сделал не так?} ‘Я не хотел, чтобы ты пёк торт, лучше бы ты купил готовый’. Ещё один аспект употребления модальных глаголов желания связан с возможностью двойного отрицания. Он включает в себя сразу не- сколько проблем, требующих изучения. 28 Д. Ф. Мищенко С точки зрения семантики, отрицание желания не совершать дейст- вие («Я не хочу не ходить на работу» = «У меня нет желания не ходить на работу») противопоставляется отрицанию отсутствия желания («Я вовсе не не хочу идти на работу» = «Неверно, что я не хочу идти на ра- боту»). И опять нанайский язык ведёт себя различно в ситуации корефе- рентности и в ситуации некореферентности субъектов. При корефе- рентности субъектов два этих значения выражаются одинаково: либо отрицательной формой глагола osisi- ‘не хотеть’ в сочетании с утверди- тельной формой причастия непрошедшего времени, либо с помощью глагола čixala- ‘соглашаться’ с показателем отрицания и отрицательной формы «одновременного» деепричастия: (43) Mi əm ǯobo-a-m-i 1SG NEG работать-NEG-CV.SIM-P.REFL.SG čixala-Ø-si-mbi. соглашаться-NEG-NPST-P.1SG {Миленький, да ты же устал, отдохни, не ходи на работу! А вы без работы не можете.} ‘Я не хочу не работать’. (44) Mi əm ǯobo-a-mi oči 1SG NEG работать-NEG-CV.SIM.SG NEG.PST čixala-Ø-i 7, a anoko gələ-mə-či-xə-mbi. соглашаться-NEG-P.1SG а ключ просить-RECP-PST-P.1SG {Ты почему вчера в 9 утра ещё был дома, хотел не работать?} ‘Я не хотел не работать, я просто долго искал ключи’. Правда, в нанайском существует и способ уточнить, что предложе- ние имеет вторую интерпретацию («Неверно, что я не хочу делать»). Для этого используется отрицательная форма глагола bi- ‘быть’, biəsi, букв. ‘неверно, что’: (45) Mi ǯobo-j-a ossi bi-ə-si, 1SG работать-NPST-OBL не.хотеть.NPST быть-NEG-NPST a xaj-wa anoko gələ-məči-gu-i. а что-OBL ключ просить-RECP-CV.PURP-P.REFL.SG {Ты почему до сих пор дома, хочешь не работать?} ‘Я не не хочу работать, я ключ ищу’. 7 То обстоятельство, что в (43) отрицание при čixala- ‘соглашаться’ выража- ется при помощи частицы, а в (44) при помощи суффикса, связано с различием по категории времени, а не с семантикой предложений. 29 Модальность в нанайском языке В ситуации же некореферентности субъектов эти значения выража- ются по-разному: отрицание желания несовершения действия другим лицом («Я не хочу, чтобы ты не ходил на работу» = «У меня нет жела- ния, чтобы ты не ходил на работу») выражается отрицательной формой глагола osisi- ‘не хотеть’ и утвердительной формой целевого дееприча- стия (46), а отрицание отсутствия желания («Я вовсе не не хочу, чтобы ты шёл на работу» = «Неверно, что я не хочу, чтобы ты шёл на работу») выражается при помощи глагола osisi- ‘не хотеть’ и отрицательной формы причастия непрошедшего времени (47): (46) Mi oči osisi-a-Ø-j si 1SG NEG.PST не.хотеть-NEG-P.1SG 2SG kluba-či ənə-gu-a-s’. клуб-DIR идти-CV.PURP-OBL-P.2SG {Почему вчера, когда ты не очень хорошо себя чувствовал, ты отпустил меня в клуб, ведь я мог посидеть с тобой?} ‘Я не хотел, чтобы ты не ходил в клуб’. (47) Mi osisi-ja-mbi-an 8 si 1SG не.хотеть-ASSERT.NPST-P.1SG-??? 2SG ənu-Ø-j-wa-si, mi xəmə murči-a-m. уйти-NEG-NPST-OBL-P.2SG 1SG лучше думать-ASSERT.NPST-P.1SG {Почему ты так на меня смотришь? Ты что, хочешь, чтобы я не уходил?} ‘Я не хочу, чтобы ты не уходил. Я просто задумался’. Любопытно, что распределение способов выражения двух этих зна- чений обратно ожидаемому: можно было предположить, что отрица- тельная форма глагола osisi- будет употребляться в том случае, когда в сферу действия отрицания попадает именно значение ‘не хотеть’, т. е. ‘неверно, что не хочу’, как в (47). Не исключено, что мне просто не уда- лось придумать хороший контекст и объяснить информанту ситуацию, в которой могли быть произнесены такие предложения. С точки зрения морфологии, в ситуации двойного отрицания важно учитывать два обстоятельства: возможность или невозможность одно- временного употребления при глаголе двух показателей отрицания и возможность или невозможность выражения отрицания при сентенци- альном актанте. Поскольку употребление двух показателей отрицания в одной глагольной словоформе в нанайском языке невозможно, отрица- тельный дезидератив со значением двойного отрицания не употребляет- 8 Определить значение последнего компонента словоформы не удалось. 30 Д. Ф. Мищенко ся; вместо него, как было показано, употребляются ингерентно отрица- тельные глаголы. Что же касается возможности появления отрицания при сентенциальном актанте, то из примеров (43–44) и (47) выше видно, что препятствий к этому нет, так что отрицание может быть выражено дважды, при матричном предикате и при зависимой глагольной форме. До этого речь шла о выражении «пассивного» желания; теперь пе- рейдём к рассмотрению активного желания, при котором субъект жела- ния предпринимает некоторые действия для его осуществления. Наибо- лее распространённый способ выражения значения активного жела- ния — аналитическая конструкция с целевым деепричастием и глаголом ta- ‘поступать’. Семантика намерения лучше всего проявляется в проти- вопоставлении форм с показателем органической потребности: (48) Mi ǯəb-du-i9 ta-j-i. 1SG есть-CV.PURP-P.REFL.SG поступать-NPST-P.1SG ‘Я собираюсь есть’. (49) Mi ǯə-musi-a-mbia. 1SG есть-NEC-ASSERT.NPST-P.1SG ‘Мне хочется есть’. Подобно дезидеративу, см. выше, аналитическая конструкция с ta- проявляет тенденцию к сдвигу в сторону проспективного значения, ср. пример с неодушевлённым субъектом: (50) Tugdə tugdə-lu-gu-j дождь идти(о.дожде)-INCH1-CV.PURP-P.REFL.SG ta-j-ni. поступать-NPST-P.3SG ‘Дождь вот-вот пойдёт’. Семантическим отрицательным эквивалентом конструкции намере- ния является сочетание ta- ‘поступать’ с отрицательной формой причас- тия непрошедшего времени смыслового глагола и целевого дееприча- стия от основы o- ‘становиться’10: 9 «Суффикс -ду представляет собой образовавшийся в отдалённом прошлом фонетический вариант суффикса -го/-гу, в котором переход [г] > [д] объясняется частичной ассимиляцией заднеязычного согласного перед губным, частично передвинувшей артикуляцию вперёд, но не доведшей её до губной» [Аврорин 1961: 168]. 10 Аналитическая конструкция, состоящая из отрицательной формы причас- тия непрошедшего времени и целевого деепричастия от глагола o- ‘становить- 31 Модальность в нанайском языке (51) Mi un-də-si o-si-go-i-wa 1SG сказать-NEG-NPST становиться-IPFV-CV.PURP-P.1SG-OBL ta-j-i. поступать-NPST-P.1SG ‘Я не собираюсь говорить’. При этом показатель отрицания может присоединяться и к глаголу ta- ‘поступать’, однако такая форма выражает бо́льшую степень уверен- ности в том, что действие не совершится, и потому не может в полной мере считаться отрицательным эквивалентом конструкции намерения: (52) Mi ao-go-i ta-Ø-si-mbi. 1SG спать-CV.PURP-P.REFL.SG поступать-NEG-NPST-P.1SG ‘Я не буду спать’. Намерение может выражаться и при помощи синтетических форм глагола. Наиболее простым случаем является употребление формы бу- дущего времени со значением активного желания: (53) Mi otpuska-do-i Moskwa-či ənə-ǯə-m. 1SG отпуск-DAT-P.REFL.SG Москва-DIR идти-ASSERT.FUT-1SG ‘Я собираюсь провести отпуск в Москве’. Однако есть в нанайском и специализированный синтетический спо- соб выражения данного значения — суффикс интенционала («породы цели», по В. А. Аврорину). Этот показатель имеет форму -nda-/-ndə- в найхинском говоре и -ŋa-/-ŋə- в джуенском говоре. Исходным значени- ем суффикса было направленное движение: по свидетельству В. А. Аврорина, основы глагола с этим показателем обозначают движе- ние с целью совершения действия [Аврорин 1961: 61]. Подобные при- меры фиксируются и в наших текстах: (54) Totara murči-j-ni mii=kə nuuči тогда думать-NPST-P.3SG 1SG=PART.REAL маленький sogdata-kan-či əlbəsi-u-ri gə əlbəsi-ndə-xən. рыба-DIM-DIR плавать-IMPS-NPST ну плавать-PURP-PST ‘Тогда подумал: «Пойду к маленьким рыбкам купаться!» – и пошёл купаться’ (lidtim_muravej.008). ся’, является семантическим эквивалентом простой утвердительной формы дее- причастия цели и в других контекстах. 32 Д. Ф. Мищенко Однако, судя по нашим материалам, теперь компонент движения в семантике форм с показателем интенционала может отсутствовать: (55) Gə, ələ-ni=təni, xəm ulən-ǯi ну достаточно-P.3SG=а весь хороший-INS ǯoŋgo-r o-si-ni, вспоминать-CV.NSIM становиться-IPFV-P.3SG baa-o-ri-ni=go находить-IMPS-NPST-P.3SG=PART gusərə-ndə-gu-j рассказывать-PURP-CV.PURP-P.REFL.SG gusərə-gu-j... рассказывать-CV.PURP-P.REFL.SG ‘Ну, хватит. Если всё хорошо вспомнить, можно ещё рассказать, ещё расскажу ...’ (nikchub_bio.071) Известно, что семантический компонент движения часто является исходным для показателей цели и намерения: в языках мира показатели цели нередко развиваются в результате грамматикализации глагола ‘ид- ти’ [Heine, Kuteva 2002: 165]; с утратой семантики движения показатель может развить значения намерения, ближайшего будущего и просто будущего времени [Heine, Kuteva 2002: 161–165]. Судя по всему, в нанайском языке интенциональные формы тоже начинают развивать значение ближайшего будущего времени. Ср. сле- дующий пример, где компонент намерения вовсе отсутствует: (56) Tugdə tugdə-nə-j-ni. дождь идти(о.дожде)-PURP-NPST-P.3SG ‘Дождь вот-вот пойдёт/собирается’. При сочетании показателя интенционала с показателем отрицания значение намерения попадает в сферу действия отрицания; получив- шаяся форма таким образом означает отсутствие движения, а не движе- ние с целью невыполнения действия: (57) Mi awo-ŋa-Ø-si-i. 1SG спать-PURP-NEG-NPST-P.1SG ‘Я не иду ночевать’ (NEG [PURP]) *‘Я иду, чтобы не ночевать’ (PURP [NEG]) Показатель интенционала может также сочетаться с показателем де- битива; в этом случае получившаяся форма выражает значение необхо- димости движения с целью совершения действия: 33 Модальность в нанайском языке (58) Buə xola-ŋa-gila-j-po. 1PL читать-PURP-DEB-NPST-P.1PL ‘Мы должны пойти читать’. Помимо грамматических способов выражения значения намерения, в нанайском есть также несколько лексических средств выражения этого значения. К ним в первую очередь относится глагол murči- ‘думать’, вво- дящий форму причастия непрошедшего времени смыслового глагола: (59) Mi murči-i otpuska-do Moskwa-či 1SG думать.NPST-P.1SG отпуск-DAT Москва-DIR ənu-j-i. уходить-NPST-P.1SG ‘Я думаю провести отпуск в Москве’. Согласно словарю С. Н. Оненко, нанайский глагол barge(-če)- ‘гото- вить; собираться’, управляющий целевым деепричастием, также может использоваться для выражения семантики намерения, однако наши ин- форманты его практически не употребляли. Кроме того, остаётся непо- нятным, в какой мере этот глагол способен самостоятельно выражать значение намерения, ср. следующий пример, где он сочетается с целе- вым деепричастием с показателем интенционала: (60) Ongači xoto-nči tačeo-či-nda-go-i Онгачи город-DIR учить-IPFV-PURP-CV.PURP-P.REFL.SG barge-če-ni. готовить-IPFV.NPST-P.3SG ‘Онгачи собирается ехать учиться в город’. [Оненко 1980: 62] Суммируем данные о способах выражения модальности желания в нанайском в виде Таблицы 2. Основные принципы представления ин- формации те же, что и в Таблице 1 выше: в том случае, если модальное значение выражается лексически, вместе с соответствующим глаголом указывается форма смыслового глагола, которой он управляет, при этом лексические единицы приведены полностью, а грамматические формы смыслового глагола указаны условно при помощи глоссы. Левый стол- бец Таблицы отражает соотношение сфер действия отрицания и мо- дальности. Семантически близкие способы выражения значения приво- дятся через запятую; через слэш приведены равнозначные варианты управления. 34 Д. Ф. Мищенко Таблица 2. Средства выражения модальности желания в нанайском языке пассивное желание, пассивное желание, намерение кореферентность некореферентность + [+ p] V-DES- gələ- CV.PURP-OBL, CV.PURP(-OBL) ta-, -CAUS-DES-NPST murči- NPST, V-ASSERT.FUT- - [+ [+ p]] V-DES-NEG- čixala-NEG CV.PURP-OBL, -CAUS-DES-NEG-NPST - [ + p] V-DES-NEG-, osisi- NPST-OBL NEG-NPST osi-go- osisi- NPST-OBL, / CV.PURP-OBL, ta-, čixala-NEG NPST-OBL gələ-NEG- CV.PURP-OBL, CV.PURP(-OBL) ta- čixala-NEG CV.PURP-OBL, NEG, galo- NPST-OBL murči-NEG NPST + [- p] osisi- NPST-OBL čixala-NEG NPST-OBL NEG-NPST osi-go- ta- - [+ [- p]] oči osisi- NPST-OBL, oči osisi- CV.PURP-OBL osisi- NPST-OBL biəsi, čixala-NEG əm V-NEG-CV.SIM - [- p] oči osisi- NPST-OBL, osisi- NEG-NPST-OBL čixala-NEG əm V-NEG-CV.SIM 4. Эпистемическая оценочная модальность В зависимости от того, какой именно признак действия подвергается оценке со стороны говорящего, выделяются следующие её виды: — оценка по степени интенсивности реализации ситуации. Как правило, этот тип оценки слабо грамматикализован в языках мира; тем не менее, выделяют: а) элатив — повышенная степень интенсивности; б) аттенуатив — пониженная степень интенсивности; — этическая оценка. По-видимому, грамматикализуется в языках мира ещё реже, чем оценка по степени интенсивности [Плунгян 2003: 310]; — эпистемическая оценка — степень вероятности данной ситуации. Этот вид оценки наиболее грамматикализован; в зависимости от того, в какой момент даётся оценка вероятности события, в рамках эпистеми- ческой оценки выделяют два её подтипа: 35 Модальность в нанайском языке а) эпистемическая гипотеза — прогноз вероятности «некоторой ситуации, о наличии которой в настоящем, прошлом или будущем у говорящего нет достоверных сведений» [Плунгян 2003: 311]: — маловероятная; — возможная; — высоковероятная; б) эпистемическое ожидание — оценка ситуации post factum как совпадающей или не совпадающей с ожиданиями говорящего, имевши- мися до её наступления: — маловероятная; — возможная; — высоковероятная. В нанайском языке эпистемическая гипотеза является, по-видимому, единственным типом оценочных значений, для выражения которых, наряду с лексическими, имеются и грамматические средства выраже- ния; потому я сосредоточусь на способах выражения именно её. При этом структуру этой семантической зоны я буду представлять таким образом, чтобы облегчить сопоставление оценочной модальности с ир- реальной модальностью. Для этого я буду противопоставлять два значе- ния степени вероятности — эпистемическую возможность, соответст- вующую возможному событию, и эпистемическую необходимость, соответствующую высоковероятному событию. Кроме того, меня будут интересовать особенности выражения оценки говорящим возможности совершения действия в будущем, вероятности того, что действие имеет место в настоящем или имело место в прошлом, а также соотношение модальности и отрицания. С учётом этих оговорок, описать систему средств выражения эпистемической оценки в нанайском языке можно следующим образом. Судя по всему, употребление модальных глаголов возможности и необходимости для выражения эпистемической оценки в нанайском языке малохарактерно. Тем не менее, высокая степень уверенности мо- жет выражаться при помощи глагола gələ- ‘просить’, а меньшая степень уверенности — при помощи глагола mutə- ‘мочь’: (61) Mi ag-bi ǯi-ǯu-ə-ni gələ-j. 1sg старший.брат-p.1sg двигаться-rep-neg-p.3sg просить-npst ‘Должно быть, мой брат не пришёл’. (62) Čimana əpə-mbə əm olbin-da mutə-j. завтра лепёшка-OBL NEG носить-NEG мочь-NPST {Ваш друг собирается в магазин, вы советуете ему купить побольше 36 Д. Ф. Мищенко хлеба, вдруг завтра не будет завоза.} ‘Завтра хлеб могут не привезти’. Модальные глаголы употребляются для выражения эпистемической оценки вне зависимости от времени, к которому относится событие. Как видно из примеров, смысловые глаголы при модальных глаголах могут нести при себе отрицание. В то же время необходимо отметить известную особенность взаимодействия самих модальных глаголов с отрицанием: при попадании модальных глаголов в сферу действия от- рицания шкала вероятности «переворачивается». Таким образом, гла- гол, утвердительная форма которого выражает эпистемическую воз- можность, в отрицательной форме начинает выражать эпистемическую необходимость, и наоборот [de Haan 1997]. Это хорошо видно из (63), где глагол mutə- ‘мочь’, в утвердительной форме выражающий низкую степень уверенности, под отрицанием выражает высокую степень уве- ренности: (63) Vasja niru mutə-Ø-si. Вася писать мочь-NEG-NPST {Кто написал это письмо? Вася?} ‘Это не может быть его почерк’. Помимо модальных глаголов, для выражения степени вероятности события в нанайском могут употребляться вводные слова и частицы. К числу вводных слов, выражающих эпистемическую оценку, в нанай- ском относятся biǯə(rə) ‘наверное’ (по происхождению — формы буду- щего времени глагола ‘быть’), sajna ‘наверное’, kadawasi ‘может стать- ся’ и daboasi ‘может статься’ (оба по происхождению являются отрица- тельными формами безличных причастий); употребление вводных слов kadawasi и daboasi часто сопровождается появлением эмфатической частицы =də, как правило, присоединяющейся к глагольной форме: (64) Magazin-či ənə-xəm bi-ǯə-rə. магазин-DIR идти-PST быть-ASSERT.FUT-ASSERT.NPST {Я нигде не могу найти маму. Где она?} ‘Должно быть, она ушла в магазин’. (65) Plita ǯobo-a-si-n bi-ǯə. плита работать-NEG-NPST-P.3SG быть-ASSERT.FUT {Почему вода не кипит?} ‘Плита может не работать’. (66) Petja sajna škola-ǯiaǯi oči ǯi-ǯu-ə-ni. Петя наверное школа-ABL NEG двигаться-REP-NEG-P.3SG {Почему посуда грязная? Я же просила Петю помыть её, когда он 37 Модальность в нанайском языке вернётся из школы.} ‘Петя мог не прийти из школы’. (67) Buə əj-du bi=də 1PL этот-DAT быть=PART.EMPH kada-wa-si. может.случиться-IMPS.NEG-NPST Мы заблудились, смотрим на карту. Как ты думаешь, где мы сейчас?} ‘Мы можем быть вот здесь’. (68) Čimana xleba-wa ira-Ø-s dabo-a-si. завтра хлеб-OBL нести-NEG-NPST перечить-NEG-NPST {Ваш друг собирается в магазин, вы советуете ему купить побольше хлеба, вдруг завтра не будет завоза.} ‘Завтра хлеб могут не привезти’. Интересно, что граница между эпистемической возможностью и эпистемической необходимостью для вводных слов менее отчётлива, чем для модальных глаголов, так что, как видно из (64–68), все перечис- ленные вводные слова могут выражать как большую, так и меньшую степень уверенности. Высокая степень вероятности выражается при помощи транскатего- риальной частицы =təni, употребляющейся как с утвердительными, так и с отрицательными глагольными формами, а также с именами: (69) Xaj-du=da pulsi-ni=təni. что-DAT=PART.EMPH ходить.NPST-P.3SG=а {Ваш брат каждый день уходит гулять. К нему пришёл его друг и спрашивает: Не знаешь, где он?} ‘Должно быть, он гуляет где-нибудь’. (70) Mi piktə-j pianino-ǯi xupu-ə-si-ni=təni. 1SG ребёнок-P.REFL.SG пианино-INS играть-NEG-NPST-P.3SG=а {Вы усадили ребёнка играть на пианино, но за стеной подозрительно тихо.} ‘Должно быть, мой сын не играет на пианино’. (71) Buə saa-re-pu əj Maŋbokera-do-a-ni=tani 1PL знать-NPST-P.1PL этот Амур берег-DAT-OBL-P.3SG=а xaj taonǯoan xareni=goa. что толстолоб причаливать-NPST-P.3SG=PART ‘Мы знаем, что к берегу этого Амура толстолобы подходят’ (nikchub_amur.011). 38 Д. Ф. Мищенко Некоторые специфические особенности выражения эпистемической оценки наблюдаются в отношении действия, относящегося к плану бу- дущего. Так, высокая степень вероятности совершения действия в бу- дущем регулярно выражается формой будущего времени, в противопо- ложность форме причастия непрошедшего времени, которая тоже мо- жет реферировать к будущему, но не выражает эпистемической оценки: (72) Turgən-ǯi susu-u, poezda ǯuliələ-si быстрый-INS выходить-IMP поезд перед-P.2SG isi-ǯa. достигать-ASSERT.FUT Ваш друг собирается завтра уезжать, он думает, во сколько ему нужно ехать на вокзал. Вы советуете:} ‘Выйди заранее, поезд может уйти раньше’. Кроме того, высокая степень вероятности совершения действия в будущем выражается при помощи дебитива в форме причастия непро- шедшего времени: (73=23) Əj ixon-du=da naj этот село-DAT=PART.EMPH человек bu-gilə-j-wə-ni mii xəm saa-ra-mbi. умирать-DEB-NPST-OBL-P.3SG 1SG весь знать-ASSERT.NPST-P.1SG ‘Если в этой деревне кто-нибудь должен умереть, я всё знаю’ (mixzar_son_o_smerti.001). Подведём итоги. Несмотря на распространённость в языках мира по- лисемии модальных глаголов, выражающих ирреальную и эпистемиче- скую модальность, в нанайском языке эпистемическая оценка редко выражается при помощи модальных глаголов возможности и необходи- мости; гораздо более распространёнными являются такие способы вы- ражения значения, как вводные слова и частицы. В Таблице 3 отражены все имеющиеся способы выражения эпистемической оценки. 39 Модальность в нанайском языке Таблица 3. Средства выражения эпистемической оценки в нанайском языке прошедшее и настоящее будущее необходимость gələ-, gələ-, mutə-NEG, mutə-NEG, =təni, =təni, biǯə(rə), DEB-NPST sajna, biǯə(rə), (=da ) kadawasi sajna, (=da ) daboasi (=da ) kadawasi (=da ) daboasi возможность mutə-, mutə-, gələ-NEG, gələ-NEG, biǯə(rə), biǯə(rə), sajna, sajna, (=da ) kadawasi (=da ) kadawasi (=da ) daboasi (=da ) daboasi Список сокращений 1, 2, 3 — 1, 2, 3 лицо ABL — аблатив ASSERT.FUT — будущее время ASSERT.NPST — непрошедшее время CAUS — каузатив CV.NSIM — «разновременное» деепричастие CV.PURP — целевое деепричастие CV.SIM — «одновременное» деепричастие DAT — датив DEB — дебитив DES — дезиратив DIR — директив IMP — императив IMPS — безличное причастие IMPS.NEG — отрицательная форма безличного причастия INCH1 — инхоатив 1 INS — инструменталис IPFV — имперфектив LOC — локатив MOD — модальность 40 Д. Ф. Мищенко NEC — органическая потребность NEG — отрицание NEG.PST — отрицание в прошедшем времени NPST — причастие непрошедшего времени OBL — косвенный падеж p — предикат P — притяжательность P.REFL.SG — возвратный показатель PART — частица PART.EMPH — эмфатическая частица PART.FUT — частица будущего времени PFV — перфектив PL — множественное число PST — причастие прошедшего времени PURP — интенционал RECP — реципрок REFL — возвратная частица REP — репетитив RES — результатив SG — единственное число Литература Аврорин 1959 — В. А. Аврорин. Грамматика нанайского языка. Т.1. М. — Л. 1959. Аврорин 1961 — В. А. Аврорин. Грамматика нанайского языка. Т.2. М. — Л. 1961. Виноградов 1975 — В. В. Виноградов. Избранные труды. Исследования по рус- ской грамматике. М., 1975. Выдрин 2011 — А. П. Выдрин. Система модальности осетинского языка в со- поставительном освещении. Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. СПб., 2011. Касевич 1988 — В. Б. Касевич. Семантика. Синтаксис. Морфология. СПб., 1988. Оненко 1980 — С. Н. Оненко. Нанайско-русский словарь. М., 1980. Падучева 2011 — Е. В. Падучева. Отрицание. Материалы для проекта корпусно- го описания русской грамматики (Русграм, http://rusgram.ru). На правах ру- кописи. М., 2011. Плунгян 2003 — В. А. Плунгян. Общая морфология: Введение в проблематику: Учебное пособие. М.: Едиториал УРСС, 2003. Austin 1962 — J. L. Austin. How to do things with words // J. O. Urmson, M. Sbisà (ed.). The William James Lectures delivered at Harvard University in 1955. Ox- ford: Clarendon Press, 1962. 41 Модальность в нанайском языке Bech 1951 — G. Bech. Grundzüge der semantischen Entwicklungsgeschichte der hochdeutschen Modalverba // Det Kongelige Danske Videnskabernes Selskab, Historisk-ßlologiske Meddelelser 32-6, 1951. P. 1–28. Bybee et al. 1994 — J. L. Bybee, R. Perkins, W. Pagliuca. The evolution of grammar: Tense, aspect and modality in the languages of the world. Chicago: University of Chicago Press, 1994. de Haan 1997 — F. de Haan. The interaction of modality and negation. A Typological Study. New York & London: Garland Publishing, Inc., 1997. Heine, Kuteva 2002 — B. Heine. T. Kuteva. World Lexicon of Grammaticalization. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Hengeveld 1994 — K. Hengeveld. Mood and modality // Geert Booij (ed.). Morphol- ogy: A handbook on inflection and word formation. Vol. 2. Berlin: Mouton de Gruyter. 1994. P. 1190-1202. Palmer 1986 — F. Palmer. Mood and Modality. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. van der Auwera, Plungian 1998 — J. van der Auwera, V. A. Plungian. Modality’s semantic map // Linguistic typology 2.1, 1998. P. 79–124. 42 С. А. Оскольская МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА АСПЕКТУАЛЬНЫХ ПОКАЗАТЕЛЕЙ В НАНАЙСКОМ ЯЗЫКЕ1 Введение Нанайский язык (тунгусо-маньчжурские < алтайские) обладает богатой глагольной морфологией: многие значения выражаются аффик- сально. К глагольным аффиксам относится множество показателей, выражающих аспектуальные и модальные значения, залоговые отно- шения и мн. др. Эти суффиксы были описаны в ряде работ по грам- матике диалектов нанайского языка. Однако эти описания в основном сводились к перечислению нескольких десятков суффиксов с алломор- фами и их значений (см., например, [Суник 1958: 91]). В. А. Аврорин [1961] разделяет множество деривационных показателей на три типа: показатели категории залога, категории вида и категории породы. Эти категории не являются словоизменительными и грамматически обяза- тельными. В данном случае под категорией понимается скорее мно- жество значений, выражаемых морфологически. К категории залога В. А. Аврорин относит показатели «побуди- тельного залога» -wan2 (1), «страдательного залога» -p (2) и «взаимного залога» -mače (3): (1) ənu-wəŋ-ki-pu уходить-CAUS-PST-P.1PL ‘Мы отправили’. (2) xuədə-kpi-ni терять-PASS.PST-P.3SG ‘Он потерялся’. (3) tojka-mače-xa-pu бить-RECP-PST-P.1PL ‘Мы подрались’. 1 Статья подготовлена при поддержке гранта РГНФ 13-04-00416, проект «Языковые изменения в идиомах, не имеющих письменной традиции (на мате- риале алтайских, палеоазиатских и уральских языков)» и Программы ОИФН «Традиции и инновации в истории и культуре», проект «Рассказы о традици- онной культуре на языках народов Дальнего Востока» (рук. Е. В. Головко). 2 Здесь и далее приводится только один вариант суффикса. 43 С. А. Оскольская При этом необходимо иметь в виду, что показатель «страдательного залога» употребляется скорее для выражения декаузативного, а не собственно пассивного значения. Категория породы, по [Аврорин 1961: 59], занимает «промежуточное положение между видами и наклонениями. Эта категория вносит изменения в лексические значения глагольных основ, благодаря чему имеет нечто общее с категорией вида. С другой стороны, она обозначает зависимость действия от чьей-то воли или объективной необходимости и в этом отношении имеет некоторое сходство с категорией наклонения». К категории породы относятся показатели «долженствования» -gela (4), «цели» -nda (5), «намерения» -jča (6) и «потребности» -mose (7). (4) buu-gilə-j-ni умереть-DEB-NPST-P.3SG ‘Он должен умереть’. (5) ǯobo-nda-xa-ni работать-PURP-PST-P.3SG ‘Он отправился работать’. (6) waa-jča-xa-mbi убить-DES-PST-P.1SG ‘Я охотился’ (букв. хотел убить). (7) ǯə-musi-i-ni есть-NEC-NPST-P.3SG ‘он голоден’ По всей видимости, В. А. Аврорин относит к т. н. «категории породы» аффиксы, выражающие модальные значения. Вопрос о приро- де этих аффиксов требует дополнительного изучения. Показатели третьей категории — категории вида — «имеют своим назначением давать дополнительную характеристику действия в отношении степени его длительности, степени интенсивности, направ- ленности, сосредоточенности или рассредоточенности, начала или ха- рактера протекания действия» [Аврорин 1961: 44]. Такое описание дает основание считать суффиксы, объединенные в данную категорию, ас- пектуальными. Всего В. А. Аврорин выделяет 11 аспектуальных значе- ний: вид краткости или однократности действия (показатель -la и др., далее — перфективный показатель, PFV); вид длительности, многократ- ности и постоянства действия (показатель -či и др., далее — импер- фективный показатель, IPFV); вид продолжительности состояния, явля- ющегося результатом того или иного действия (суффикс -ča, RES); вид многократности и многообъектности действия (суффикс -kta, MULT); вид периодичности действия (суффикс -lsi, HAB); вид раздробленности и 44 Аспектуальные показатели в нанайском языке неполной интенсивности действия (суффикс -nase, ATT); вид имитации и неполной интенсивности действия (суффикс -kače, IMIT); вид зачина действия (суффикс -psin, INCH2) и вид начала длительного действия (суффикс -lo, INCH1); вид противоположности и повторности действия (суффикс -go, REP); вид повышенной интенсивности действия (непро- дуктивный суффикс -kpo, INT). В. А. Аврорин дает детальное морфонологическое и семантическое описание перечисленных показателей. Однако он практически не описывает их морфологические свойства — прежде всего, их позицию в рамках глагольной словоформы и относительно друг друга. Данная статья представляет собой попытку описания морфоло- гических свойств лишь ряда глагольных показателей — аспектуальных, т. е. суффиксов, относящихся к «категории вида» по [Аврорин 1961]. Безусловно, было бы более корректно рассматривать также показатели «категории залога» и «категории породы», однако большой объем мате- риала, вызванный большим числом суффиксов, вынуждает остано- виться в этой статье только на части показателей. Кроме того, изучение данного набора показателей представляет интерес в связи с существу- ющими типологическими исследованиями порядка аффиксов. Как из- вестно, Дж. Байби в работе [Bybee 1985] предложила иерархию значимости глагольных показателей: (8) наклонение > аспект > время > согласование Эта иерархия является отражением идеи, заключающейся в том, что глагольные показатели занимают в глагольной словоформе позицию в зависимости от их значимости: чем больше значение аффикса связано со значением корня, тем он ближе к корню. Одиннадцать нанайских аспектуальных показателей относятся к одной, хоть и довольно боль- шой, зоне аспекта и, как кажется, в целом в одинаковой степени влияют на значение корня. Тем не менее, логично было бы предположить, что такое количество «однородных» аффиксов может быть каким-либо об- разом упорядочено в языке. В связи с этим и возникает вопрос о том, как упорядочены нанайские показатели, относящиеся к аспектуальной зоне — как они сочетаются друг с другом и на какие подгруппы они могли бы быть разделены в зависимости от своих морфологических свойств. Морфологические свойства аспектуальных глагольных показателей исследовались на материале, собранном в ходе экспедиции в Нанайский район Хабаровского края в марте 2013 г.3 у носителей найхинского 3 Экспедиция поддержана Фондом фундаментальных лингвистических исследований (www.ffli.ru). 45 С. А. Оскольская говора среднеамурского диалекта, который лежит в основе литератур- ного нанайского языка. Опрос носителей проходил двумя способами: 1) носителям были представлены нанайские глагольные словоформы, содержащие интересующие показатели, предлагалось придумать предложения с этими словоформами и/или описать ситуацию, в которой они могут использоваться; 2) носителям были представлены предло- жения с глагольной словоформой и был описан предполагаемый кон- текст, предлагалось оценить употребление словоформы. К исследова- нию также привлекался материал глоссированных текстов на нанайском языке, собранных в ходе предыдущих экспедиций 2007–2012 гг., а также материал нанайских текстов, собранных В. А. Аврориным в 1930– 1940-х гг. и опубликованных в [Аврорин 1986]. Исследование аспектуальных показателей позволило разделить их на три группы, которые представлены в Таблице 1: Таблица 1. Часть модели нанайской глагольной словоформы номер 0 0,5 1 1,5 2 3 позиции морфема R PURP PFV INCH1 RES INCH1, (корень) IPFV MULT INCH2, HAB REP, ATT IMIT В работе не рассматривается суффикс «вида повышенной интенсив- ности действия» -kpo, поскольку большинство информантов не приз- нали его существование даже в тех глагольных словоформах, которые приводятся в [Аврорин 1961: 57]. Соответственно, данный показатель не был включен в Таблицу 1. Показатели первой группы К первой группе относятся перфективный суффикс (PFV) -la / -lə / -da / -də / -li4 и имперфективный суффикс (IPFV) -če / -či / -se / -si / -wače / -wəči / -pače / -pəči / -so / -su. Оба показателя обладают высокой продук- тивностью, в частности могут использоваться при заимствовании глаголов из русского языка. Эти показатели характеризуются тем, что занимают наиболее близ- кую к корню позицию. Единственный суффикс, который может ока- 4 Выбор варианта этого и других показателей обусловлен такими пара- метрами, как гармония гласных и тип глагольной основы. 46 Аспектуальные показатели в нанайском языке заться между корнем и имперфективным показателем, это суффикс «по- роды цели»: (9) ičə-ndə-su-xə-ni смотреть-PURP-IPFV-PST-P.3SG ‘Он регулярно ходил смотреть’. Перфективный же показатель всегда следует сразу за корнем. Перфективный и имперфективный показатели сильно отличаются друг от друга. Перфективный суффикс может присоединяться только к именам, являясь таким образом вербализатором: (10а) paloa — *paloa-xa-ni молоток молоток-PST-P.3SG ‘молоток’ ‘ударил молотком’ (10б) paloa-la-xa-ni молоток-PFV-PST-P.3SG ‘ударил молотком’ (10в) *niru-lə-xə-ni писать-PFV-PST-P.3SG Предполагаемое значение: ‘написал’ В примере (10б) перфективный суффикс присоединяется к именному корню, который сам по себе не может функционировать как глагольный (ср. 10а). А пример (10в) показывает, что данный суффикс не может присоединяться к глагольному корню (существительного niru в нанайском языке нет). Имперфективный же суффикс может присо- единяться как к именам, так и к глаголам: (11а) paloa-či-xa-ni молоток-IPFV-PST-P.3SG ‘забивал молотком’ (11б) niru-či-xə-ni писать-IPFV-PST-P.3SG ‘он писал несколько раз / несколько писем’ В примере (11а) имперфективный показатель присоединяется к именному корню, а в примере (11б) — к глагольному. Перфективному и имперфективному показателям не свойственно сочетаться друг с другом в рамках одной словоформы: (12) * paloa-la-če-xa-ni / * paloa-če-la-xa-ni молоток-PFV-IPFV-PST-P.3SG молоток-IPFV-PFV-PST-P.3SG 47 С. А. Оскольская Такого рода словоформы не зафиксированы в имеющемся корпусе нанайских текстов, а носителями предложенные примеры типа (12) были признаны недопустимыми. Однако В. А. Аврорин указывает на то, что имперфективный показатель все же изредка присоединяется к основе, содержащей перфективный суффикс -la [Аврорин 1961: 47]. В частности, он приводит следующий пример: (13) apo-la-či- шапка-PFV-IPFV- ‘носить шапку’ В таких случаях, как видно из примера (13), показатель -la уже не имеет собственно перфективного значения. Интересно отметить, что нынешние носители нанайского языка отрицали допустимость примера (13) и предлагали вместо него другое слово: (14) apo-la-ča-xa-ni шапка-PFV-RES-PST-P.3SG ‘был в шапке’ В нанайской речи показатель результатива (RES) часто произносится так же, как и имперфективный, поскольку всегда находится в слабой по- зиции — в середине словоформы (ударение в нанайских словах всегда падает либо на конец слова, либо на первый слог, см. [Радченко 1985]). Таким образом, носители не столько запрещали словоформу (13), сколько предлагали для нее другое значение — как в примере (14), — а это значение свойственно результативному показателю, а не имперфек- тивному. Показатели второй группы Ко второй группе относятся показатели результатива (RES), мульти- пликатива (MULT), хабитуалиса (HAB) и имитации действия (IMIT). Эти показатели занимают вторую позицию от корня: хотя все они могут присоединяться к глагольному корню (15), они также могут сочетаться с основой, содержащей перфективный или имперфективный показатель (14, 16–18). (15а) ičə-ǯə-xə-ni видеть-RES-PST-P.3SG ‘Он наблюдал / смотрел’. (15б) puju-ktə-xə-ni варить-MULT-PST-P.3SG ‘Она много варила’ {для какого-нибудь мероприятия}. 48 Аспектуальные показатели в нанайском языке (15в) puju-lsi-xə-ni варить-HAB-PST-P.3SG ‘Она каждый раз / много раз варила’. (15г) səruu-kəči-xə-ni будить-IMIT-PST-P.3SG ‘Он будил легонько, потихоньку’. (16) apo-la-kta-xa-ni шапка-PFV-MULT-PST-P.3SG ‘Он надевал то одну шапку, то другую’. (17) xaǯa-la-kače-xa-ni ножницы-PFV-IMIT-PST-P.3SG ‘Он сделал вид, что отрезал’ {но на самом деле не отрезал}. (18) puju-či-lsi-xə-mbi варить-IPFV-HAB-PST-P.1SG ‘Я много/часто варила’. Показатели результатива, мультипликатива и хабитуалиса не явля- ются в полной степени продуктивными: хотя они могут модифициро- вать довольно большое число глагольных основ, список этих лексем, по всей видимости, ограничен, а присоединение рассматриваемых показа- телей к новообразованным глаголам (например, заимствованным из рус- ского языка) кажется маловероятным. Показатель имитации действия, как кажется, обладает большей про- дуктивностью и может присоединяться почти к любым глагольным основам. Более того, этот суффикс связан с такой же по форме частицей -kači/-kəči, которая присоединяется к именным группам и имеет зна- чение уподобления: (19) N’oani mapa pulsi-ni=kəči pulsi-ni. он медведь ходить.NPST-P.3SG=PART.IMIT ходить.NPST-P.3SG ‘Он ходит как медведь’. Если рассматривать суффикс -kači/-kəči и соответствующую частицу как один показатель, то получается, что данная единица может присоединяться как к глагольной форме целиком, являющейся верши- ной относительного оборота (19), так и только к глагольной основе, «вклиниваясь» в словоформу (17). Такое нестандартное для одного мор- фологического показателя поведение и заставляет выделять в нанайском языке две омонимичные единицы. Суффиксы второй группы не сочетаются друг с другом в рамках одной словоформы: 49 С. А. Оскольская (20) * puju-ktə-lsi-xə-ni * puju-lsi-ktə-xə-ni варить-MULT-HAB-PST-P.3SG варить-HAB-MULT-PST-P.3SG Это можно связать с тем, что три показателя этой группы относятся к области глагольной множественности. Хотя для каждого из них можно выделить какое-либо центральное значение, которое свойствен- но для большинства лексем, содержащих показатель (например, значе- ние результатива или мультипликатива), зоны употребления этих суф- фиксов довольно сильно пересекаются. Таким образом, употребление двух показателей из области глагольной множественности в рамках одной словоформы было бы избыточным. Что касается показателя имитации действия, то он сочетается с суффиксами второй группы только в тех лексемах, в которых на синхронном уровне они не отделимы от корня: (21а) pulsi-kəči- ходить.HAB-IMIT- ‘похаживать’ (21б) duktə-kəči- стучать.MULT-IMIT- ‘постукивать’ Показатели третьей группы К третьей группе относятся показатели делимитатива (ATT), рефак- тива (REP) и два показателя инхоатива (INCH1, INCH2). Все показатели, кроме INCH2, обладают высокой продуктивностью. О семантике и употреблении инхоативных суффиксов см. подробнее в [Оскольская, Стойнова 2012], о рефактивном суффиксе — в [Стойнова 2012]. Эти показатели могут присоединяться прямо к глагольному корню (22), а могут сочетаться с показателями первой (23) и второй группы (24). (22а) niru-nəsi-xə-ni писать-ATT-PST-P.3SG ‘Он написал небольшие заметки’ {например, на полях тетради}. (22б) niru-gu-xə-ni писать-REP-PST-P.3SG ‘Он написал ответ’. (22в) niru-lu-xə-ni писать-INCH1-PST-P.3SG ‘Он начал писать’. 50 Аспектуальные показатели в нанайском языке (22г) niru-psiŋ-ki-ni писать-INCH2-PST-P.3SG ‘Он начал писать / чуть-чуть написал’. (23) paloa-če-lo-xa-ni молоток-IPFV-INCH1-PST-P.3SG ‘Он начал колотить молотком’. (24) ǯapa-kta-lo-xa-ni брать-MULT-INCH1-PST-P.3SG ‘Он стал хватать’ {например, про маленького ребенка}. Показатели третьей группы, в отличие от других рассмотренных выше единиц, могут сочетаться друг с другом. Наиболее продуктивным в этом плане оказывается инхоативный суффикс -lo/-lu, который соче- тается не только с суффиксами делимитатива (25), рефактива и инхоа- тива 2, но и сам с собой (26). В последнем случае глагольная форма имеет то же значение, что и с одним показателем инхоатива. (25) niru-nəsi-lu-xə-ni писать-ATT-INCH1-PST-P.3SG {Он поступил на новую административную работу и} ‘начал писать’ (26) ǯapa-lo-lo-xa-ni брать-INCH1-INCH1-PST-P.3SG ‘Он начал брать’ {например, о ребенке, который только что стал брать все подряд}. Некоторые носители запрещают формы типа (26). Однако такие формы изредка встречаются в естественных нанайских текстах. Более того, некоторые показатели этой группы могут сочетаться между собой в произвольном порядке, видимо, без изменения значения всей словоформы. (27) niru-lu-gu-xə-ni = niru-gu-lu-xə-ni писать-INCH1-REP-PST-P.3SG писать-REP-INCH1-PST-P.3SG ‘Он снова стал писать’. Можно было бы допустить, что представленные в (27) две слово- формы различаются сферой действия показателей рефактива и инхоа- тива: в первом случае участник еще раз начал писать что-то (до этого уже начинал писать, но так и не написал), а во втором случае участник начал писать что-то еще раз (до этого по крайней мере один раз уже написал). Однако первая интерпретация для первой словоформы (и тем более для второй) оказывается маловероятной, поскольку показатель 51 С. А. Оскольская -lo/-lu не предполагает выделения фазы начала действия как отдельной от самого действия (ср. русские перфективные приставки, связанные с семантикой начала действия: снова поехал предполагает, что повтор относится ко всему действию, а не только к его началу). Первая интер- претация в нанайском языке характерна скорее для аналитического выражения начала действия: (28) niru-mi dəruu-gu-xə-ni писать-CVB.SIM.SG начинать-REP-PST-P.3SG ‘Он снова начал писать’. Порядок аффиксов также может свободно меняться в следующих сочетаниях: INCH1-ATT, INCH1-INCH2, REP-ATT. Необходимо отметить, что эти сочетания с перестановкой аффиксов допускаются разными носите- лями в разной степени. Так, сочетание инхоативного и рефактивного показателей в обеих последовательностях (27) допускается большин- ством носителей со многими глаголами, а также периодически встре- чается в текстах. А сочетание REP-ATT в обеих последовательностях до- пускается лишь некоторыми носителями и только в немногих глаголах. Перестановка аффиксов возможна также в комбинации показателя -lo/-lu с показателями второй группы. В этом случае инхоативный маркер «встревает» перед аффиксом второй позиции (это отражено в Таблице 1 позицией 1,5): (29) ǯapa-lo-kta-xa-ni = ǯapa-kta-lo-xa-ni брать-INCH1-MULT-PST-P.3SG брать-MULT-INCH1-PST-P.3SG ‘Он стал брать’. Свободная перестановка суффиксов в рамках одной словоформы кажется странной и противоречит постулатам позиционной грамматики (грамматики порядков, [Ревзин, Юлдашева 1969]), согласно которым каждый аффикс имеет определенный ранг в структуре словоформы, а порядок аффиксов не может меняться. В тех случаях, когда порядок аффиксов меняется, это связано с какими-либо морфосемантическими причинами. Так, в монгольских языках последовательность показателей пассива и каузатива зависит от их сферы действия, т. е. от значения всей словоформы [Касевич 2006: 512]. Как было показано выше, нанайский материал нарушает принципы позиционной грамматики. Причины этого «нарушения» пока непонятны. Однако можно отметить, что нанайский язык не является уникальным в этом отношении. Подобная ситуация наблюдается в бирманском языке с показателями множественного числа [Касевич 2006: 513], в языке пулаар [Paster 2005], в луговом марийском [Архангельский 2012] и многих других (проблема свободного порядка аффиксов обсуждается в статье [Ryan 2010], там же приводится 52 Аспектуальные показатели в нанайском языке обширная библиография работ, в которых фиксируется это явление в разных языках мира [Ryan 2010: 760–761]). Заключение Многочисленные глагольные аффиксы нанайского языка выражают залоговые отношения («категория залога»), модальные значения («кате- гория породы») и аспектуальные значения («категория вида»). Эти показатели относятся скорее к сфере словообразования и не являются грамматически обязательными. Аспектуальные глагольные суффиксы могут быть разделены на три группы. К первой группе относятся показатели из двух больших аспек- туальных зон, противопоставленных друг другу — перфективности и имперфективности. При этом в нанайском языке отсутствует регуляр- ное противопоставление глаголов по перфективности-имперфек- тивности. Ко второй группе относятся показатели, бо́льшая часть кото- рых имеет отношение к глагольной множественности. Показатели в рамках первой и второй групп не сочетаются между собой. Суффиксы третьей группы обычно занимают дальнюю позицию от корня (услов- но — третью). Они ведут себя наиболее свободно: могут сочетаться друг с другом, некоторые из них — в произвольном порядке, а суффикс инхоатива 1 изредка может также занимать позицию перед единицами второй группы. Список сокращений 1, 3 — 1, 3 лицо NPST — непрошедшее время ATT — аттенуатив P — притяжательность CAUS — каузатив PART — частица CVB — деепричастие PASS — пассив DEB — долженствование PFV — перфектив DES — дезидератив PL — множественное число HAB — хабитуалис PST — прошедшее время IMIT — имитация действия PURP — цель INCH1 — инхоатив 1 RECP — реципрок INCH2 — инхоатив 2 REP — рефактив INT — интенсивность действия RES — результатив IPFV — имперфектив SG — единственное число MULT — многократность SIM — одновременность. NEC — потребность Литература Аврорин 1961 — В. А. Аврорин. Грамматика нанайского языка. Т. 2. М.–Л.: Изд-во АН СССР, 1961. 53 С. А. Оскольская Аврорин 1986 — В. А. Аврорин. Материалы по нанайскому языку и фольклору. Л.: Наука, 1986. Архангельский 2012 — Т. А. Архангельский. Принципы построения морфоло- гического парсера для разноструктурных языков. Дисс. … к.ф.н. Москва: МГУ, 2012. Касевич 2006 — В. Б. Касевич. Труды по языкознанию. В 2 т. Т. 1. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2006. Оскольская, Стойнова 2012 — С. А. Оскольская, Н. М. Стойнова. Способы выражения начальной фазы действия в нанайском языке // Материалы 1-й конференции «Проблемы языка: взгляд молодых ученых». Москва: ИЯз РАН, 2012. С. 213–230. Радченко 1985 — Г. Л. Радченко. Акцентуация нанайского слова // Исследова- ние языков народов СССР. Новосибирск: Новосибирский государственный университет, 1985. С. 114–131. Ревзин, Юлдашева 1969 — И. И. Ревзин, Г. Д. Юлдашева. Грамматика порядков и ее использования // Вопросы языкознания, 1. 1969. С. 42–56. Стойнова 2012 — Н. М. Стойнова. Типология глагольных показателей рефактива: модели полисемии и структура семантической зоны. Дисс. на соискание уч. ст. к. филол. н. Москва: МГУ, 2012. Суник 1958 — О. П. Суник. Кур-урмийский диалект. Исследования и материалы по нанайскому языку. Л.: Гос. уч.-пед. изд-во Министерства просвещения РСФСР, 1958. Bybee 1985 — J. Bybee. Morphology. A study of the relation between meaning and form. Amsterdam–Philadelphia: Benjamins, 1985. Paster 2005 — M. Paster. 2005. Pulaar verbal extensions and phonologically driven affix order // G. Booij, J. van Marle (eds.). Yearbook of Morphology 2005. Dordrecht: Springer, 2005. P. 155–199. Ryan 2010 — K. M. Ryan. Variable affix order: Grammar and learning // Language 86, 4. 2010. P. 758–791. 54 А. М. Певнов ТЕКСТ НА ОРОКСКОМ (УИЛЬТА) ЯЗЫКЕ С КОММЕНТАРИЯМИ1 Ороки (уильта, ульта) — крайне малочисленный народ, живущий на Сахалине. Орокский язык относится к числу тунгусо- маньчжурских, генетически он ближе всего к ульчскому, а также к нанайскому. Ороки ороками себя, видимо, никогда не называли. В на- стоящее время ороки (по крайней мере, некоторые) предпочитают эт- ноним уильта (ульта). В 2009 г. в селе Вал Ногликского района Сахалинской области на орокском языке способны были говорить лишь несколько человек2: Э. А. Кириллова (1942 г. р.), Л. Н. Конусова (1949 г. р.), И. Г. Ку- рушина (1939 г. р.), В. А. Михеев (1956 г. р.), И. Н. Михеев (1967 г. р.; временно живет в Южно-Сахалинске), И. Я. Федяева (1940 г. р.). В меньшей степени знают орокский язык ещё примерно 15 человек (из них бóльшая часть занимается оленеводством, при этом семьи их жи- вут осенью, зимой и весной в с. Вал). В районном центре Ноглики орокский язык знает Е. А. Бибикова (1940 г. р.). Приблизительно 10–15 человек лучше или хуже знают орокский язык (южный его диалект) в г. Поронайске Сахалинской области. Это, в частности, Л. Х. (Сирюко) Минато (1943 г. р.) и Л. Р. Китазима (1945 г. р.). Таким образом, в 2009 году орокский язык в той или иной мере знали от 30 до 40 человек. Согласно переписи населения 2002 года, ороков (уильта) насчитывалось 346 человек; возможно, в действитель- ности эта цифра несколько меньше — И. Я. Федяева предполагает, что уильта на самом деле от 250 до 300. Язык ороков привлекал и продолжает привлекать внимание спе- циалистов как в нашей стране (Т. И. Петрова, К. А. Новикова, 1 Статья подготовлена к печати при финансовой поддержке РГНФ (проект 13-04-00416 «Языковые изменения в идиомах, не имеющих письменной тра- диции (на материале алтайских, палеоазиатских и уральских языков)»). 2 Сведения о тех, кто в разной степени знает орокский язык, сообщили мне представители народа уильта Ирина Яковлевна Федяева и Елена Алексеевна Бибикова, за что я им очень благодарен. Также хотел бы поблагодарить д-ра Ёсико Ямаду (Музей северных народов, Хоккайдо, Япония) за ценные кон- сультации по языку ороков и по работам японских коллег об этом языке. 55 А. М. Певнов Л. И. Сем, И. В. Недялков, В. Ю. Гусев, М. М. Брыкина, С. Ю. Тол- дова, А. М. Певнов), так и в Японии (А. Наканомэ, Х. Магата, Дз. Икэ- гами, Т. Хаята, Т. Цумагари, Ё. Ямада). Тем не менее, орокский язык остается явно недостаточно изучен- ным (то же самое можно сказать и о фольклоре ороков). Язык этот представляет большой интерес для науки, особенно в историческом плане. Далее приводится в глоссированном виде один из восемнадцати текстов, записанных мною на орокском языке. В глоссинге предложения отделены друг от друга либо двумя вер- тикальными чертами (||), либо вопросительным или восклицательным знаками. Перед частицами3 стоит знак равенстваа (=). Если значение служебного слова мне непонятно, то в глоссинге это отмечается тремя вопросительными знаками. Символ «+» связывает между собой значения морфемы (корневой или аффиксальной), образовавшейся в результате фузии. Если морфе- ма представляет собой результат фузии, то такая морфема выделяется подчеркиванием в тексте (т. е. в первой строке): синд′е̄-ни (< *синдаи- ни < *синда-ри-ни) ‛приходит, идет сюда’ (приходить+PTCP.PRS-3SG); дуку-такки (< *дуку-такӣ < *дуку-таки-ви) ‛к себе домой’ (дом- DIR+POSS.REFL.SG). Инфиксация обозначается в соответствии с Лейпцигскими прави- лами глоссирования (в основном я ими и руководствовался при глос- сировании орокского текста): но̄н<ду>т′и они<LOC1> у них В глоссировании в круглых скобках приведены некоторые грамма- тические уточнения: я(OBL)-COM день(>VRB)-RFCT+PRS В тех случаях, когда у меня есть сомнения в правильности перевода или транскрипции, я указываю возможный вариант в скобках с вопро- сительным знаком (в скобках даются также слова, уточняющие пере- 3 Орокские частицы подчиняются гармонии гласных. 56 Текст на орокском (уильта) языке с комментариями вод). В круглых скобках после цифры «2» указан второй вариант слова (словоформы), предложенный рассказчиком. Толт′и Сон Ольги Николаевны Семеновой — мамы Ирины Яковлевны Федяе- вой Записал под диктовку с включенным диктофоном А. М. Певнов от Ирины Яковлевны Федяевой (родилась 26 июля 1940 г.) 11 октября 2010 г. в селе Вал Ногликского района Сахалинской области. Отец Ирины Яковлевны был русским, мать, Ольга Николаевна Семёнова, была представителем народа уильта (ороков). С матерью, с бабушкой по материнской линии, а также с отчимом (по прозвищу Борода) Ири- на Яковлевна разговаривала на орокском языке. Ге̄дара эним-би тэ̄луӈу-т′и-хэ-ни однажды мать-POSS.1SG рассказать-STAT-PTCP.PST-3SG итэ-хэм-би толт′е̄ хо̄н но̄ни увидеть-PTCP.PST-REFL.SG сновидение+ACC как он.она би-т′т′и-ни4 буни-ду. быть.жить-PTCP.PST-3SG загробный.мир-LOC1|| Однажды моя мать рассказывала увиденный ею сон о том, как она была в загробном мире. «Т′ала ӈэнэ-хэм-би — ун-д′и-ни туда идти-PTCP.PST-1SG говорить-PTCP.PRS-3SG – аjа̄а̄5 но̄н<ду>т′и, ӈэ̄э̄м хороший.хорошо+EMPH они<LOC1> светло+EMPH бӣ-ни. быть.жить+PTCP.PRS-3SG|| «Туда ходила — говорит, — хорошо-о-о у них, светло-о-о. 4 -тт′и(-) — показатель прошедшего времени (он же показатель причастия) некоторых «неправильных» глаголов (таких как би- ‛быть; находиться где- либо; жить’, … ); -тт′и- < *-чӣн(-). 5 Фонологическая долгота гласных передаётся макроном (диакритической чертой над гласной). Эмфатическая интонационная «сверхдолгота» условно передаётся удвоением долгой гласной. 57 А. М. Певнов Поӄто-т′и т′илум. дорога-POSS.3PL ровный|| Дорога у них ровная. Пала̄тка-т′и эвве тавве поӄто-ду6. палатка-POSS.3PL эта.сторона та.сторона дорога-ABL(LOC1?)|| Их палатки по обеим сторонам дороги. Т′аду д′иӈ бара̄ ула̄-л: пе̄мура=дда, там очень много домашний.олень-PL пестрый=PART гэлчи=ддэ, карав=дда̄, та̄гда=дда. серый=PART коричневый=PART белый=PART|| Там очень много оленей: и пёстрые, и серые, и коричневые, и бе- лые. 6 В орокском языке локатив-1 в словоформах, не выражающих значение возвратного притяжания, формально, как представляется, совпадает с аблати- вом (исходным падежом; в обоих падежах аффикс -ду) [Петрова 1967: 49-50]. Впрочем, Х. Магата считает, что аблативный –ду, в отличие от локативного, имеет долгий гласный (т. е. -dū) [Magata 1981: 45]. Мне, как и Т. И. Петровой, не удалось услышать эту долготу. Если предположить, что орокский показа- тель аблатива -ду (-дӯ) связан по происхождению, например, с эвенкийским аффиксом отложительного падежа -дук(и), то в орокском следовало бы ожи- дать не -ду (-дӯ), а -дуи, ср. орокский показатель условно-временного деепри- частия -раи (< *-раки), а также показатель направительного падежа -таи (< *-таки). Возможно, совпадению в одной падежной форме локативного и аблативно- го значений способствовал контакт орокского языка с нивхским. Вот что пи- шет В. З. Панфилов о местном падеже в нивхском языке: Особый местный падеж выделяется только в говорах Тахтинского рай- она и части Нижне-амурского района амурского наречия нивхского языка. В остальных говорах Нижне-амурского района и говорах западного побе- режья Сахалина, входящих в амурское наречие, а также в восточно- сахалинском и северо-сахалинском наречиях значение местонахождения выражается тем же суффиксом, что и значение исходности действия [Пан- филов 1962: 133]. Думаю, что на нивхские говоры Тахтинского района и части Нижнеамур- ского района оказали влияние тунгусо-маньчжурские идиомы ульчско-нанай- ского типа, однако на орокский повлиял, наоборот, нивхский — он как бы не препятствовал частичному формальному совпадению в орокском языке лока- тива и аблатива. 58 Текст на орокском (уильта) языке с комментариями Д′иӈ бôдô7 (бодо?) ула-л. очень жирный домашний.олень-PL|| Очень жирные олени. Аjа аjа гэ̄м бӣ-т′и. хорошо хорошо чисто быть.жить+PTCP.PRS-3PL|| Хорошо-хорошо, чисто живут. Ооо, Барада покто-кки синд′е̄-ни. IJ Борода дорога-PROL приходить+PTCP.PRS-3SG|| О-о-о, Борода8 по дороге идёт (сюда). Мин-ду гэсэ9 лэ̄дэ-лу-хэ-ни, я(OBL)-COM вместе разговаривать-INCH-PTCP.PST-3SG пану-си-ни10: «Пӣввэ орок-т′и-си?». спросить-PTCP.PRS-3SG пиво+ACC принести-PTCP.PST-2SG? Со мной стал разговаривать, спрашивает: «Пиво принесла?». Эни-ни дапка-ду-ни мать-POSS.3SG близлежащее.пространство-LOC1-POSS.3SG или-си-ни, ун′-д′и-ни: встать.стоять-PTCP.PRS-3SG говорить-PTCP.PRS-3SG Его мать рядом с ним стоит, говорит: 7 Гласный ô более высокого подъема, чем гласный o (ô и о относятся к раз- ным сингармоническим «сериям»). 8 Борода (прозвище) — отчим И. Я. Федяевой. 9 Словоформа минду в словосочетании минду гэсэ ‛со мной’ совпадает с формой локатива-1, а также с формой исходного падежа (у Т. И. Петровой в таблице склонения личных местоимений совпадают формы местного I, исход- ного и совместного падежей [Петрова 1967: 65]); комитатив в орокском языке оформлен показателем -нду (-ндо), так что минду в минду гэсэ является фор- мой комитатива. 10 В орокском языке имеется класс глаголов, образующих причастие на- стоящего времени при помощи суффикса -си, а причастие прошедшего време- ни посредством суффикса -т′и (-чи). К этому классу относятся некоторые гла- голы состояния (например: или-си-ни ‛стои́т’, или-т′и-ни ‛стоял’ (ср. илли-ни ‛встаёт’, или-ха-ни ‛встал’), тэ̄-си-ни ‛сидит’, тэ̄-т′и-ни ‛сидел’ (ср. тэ̄-ри-ни ‛садится’, тэ̄-хэ-ни ‛сел’)), к этому же классу почему-то принадлежит и глагол пану-си-ни ‛спрашивает’ (пану-т′и-ни ‛спросил’). 59 А. М. Певнов «Хаj пӣввэ-ни гэлле̄-се11 что брусок+ACC-3SG просить+PTCP.PRS-2SG+WHQ Ōлга-ду? Ольга-ABL? «Что (за) брусок просишь у Ольги? Jэду ӈуj-ду=ддэ т′ипа̄ли бӣ-ни здесь кто-LOC1=PART все быть.жить+PTCP.PRS-3SG пӣвэ». брусок|| Здесь у всех есть брусок». Барада ун′-д′и-ни: «Ана̄ эннэ12. Борода говорить-PTCP.PRS-3SG нет мама+VOC|| Борода говорит: «Нет, мама. Эри гоj пӣвэ, мӯ-ӈэт′и, араки-ӈат′и. это другой пиво вода-SIM алкоголь-SIM|| Это другое (слово) «пиво» («пивэ»), (оно, т.е. пиво) как вода (жид- кое), (оно) как алкоголь. Ум-ми-си сокт′е̄-си». пить-PTCP.PRS-2SG пьянеть+PTCP.PRS-2SG|| (Когда) пьёшь, пьянеешь». «Хаj тари13 пӣвэ? что тот пиво? – «Что это (за) пиво? 11 Дз. Икэгами [Ikegami 2001: 65, сноска 19] предполагает, что показатель 2-го лица -се̄ (во множественном числе -со̄) образован от суффикса *-си плюс вопросительный показатель *-ка (аффиксы я привожу в транслитерации; уточ- ню: -се̄ и -со̄ употребляются в предложениях с вопросительными словами). 12 Эннэ (< *эн′э̄) — вокативная форма терминов родства, заимствована, по- видимому, из эвенкийского языка, ср. эвенк. эн′э̄ ‛мама!’. 13 В орокском языке косвенные падежи указательного местоимения тар ~ тари ‛тот, этот’ образуются от супплетивной основы т′а- (в нанайском они образуются от соответствующей ей основы ча-). Косвенные падежи орокского указательного местоимения эри ‛этот’ образуются от супплетивной основы jэ-, представляющей собой результат фонетической трансформации местоимения эри ‛этот’ [Ikegami 2001: 125]. 60 Текст на орокском (уильта) языке с комментариями Хамат′а но̄ни 14?», – ун′-д′и-ни Барада эни-ни. какой он.она? говорить-PTCP.PRS-3SG Борода мать-3SG|| Какое оно?», — говорит Бороды мать. «Тар пӣввэ ум-мури», тот пиво+ACC пить-PTCP.NPST.IMPERS.PL – ут′-т′и-ни15 Барада. говорить-PTCP.PST-3SG Борода|| «То пиво пьют (можно пить)», сказал Борода. Т′от′т′и16 Барада мин-ду пану-си-ни: потом Борода я(OBL)-ABL спросить-PTCP.PRS-3SG Потом Борода у меня спрашивает: «Ха̄ли мут-тэj синда-ли-се?» когда мы(OBL)-DIR прийти-FUT1-2SG+WHQ? «Когда к нам придешь?». Эни-ни ун′-д′и-ни, Барада эни-ни: мать-3SG говорить-PTCP.PRS-3SG Борода мать-3SG Его мать говорит, Бороды мать: «Хаj-ва (2: хаj-буд′д′и) ӈа̄рри-се что- что.делать- звать+PTCP.PRS- ACC(2: CVB.PURP+REFL.SG) 2SG+WHQ 14 Личное местоимение но̄ни ‛он, она’ в принципе не должно бы в орок- ском языке употребляться по отношению к вещи (в данном случае речь идёт о пиве). 15 ут′-т′и-ни ‛сказал’ < *ун-чи-ни < *ун-ки-ни. Для орокского языка харак- терна регрессивная ассимиляция согласных. Примером может быть только что приведенная словоформа ут′-т′и-ни ‛сказал’, а также иные словоформы той же самой лексемы: ул-лу-хэ-т′и ‛стали, начали говорить’ (< *ун-лу-хэ-ти), ук- кэт′т′и ‛сказав’ (< *ун-кэт′т′и), ум-ми ‛говоря’ (< *ун-ми); таким образом, если учитывать исходную форму ун- (ун′-д′и-ни ‛говорит’), то орокская корневая морфема со значением ‛сказать, говорить’ представлена пятью вариантами (ун-, ул-, ум-, ук-, ут′-). 16 Слово т′отт′и ‛потом, затем’ восходит к деепричастию предшествующего действия от глагольной основы то̄- ‘делать, поступать’ (*то̄-γγотт′и > *то̄тт′и > т′о̄тт′и ~ т′отт′и). 61 А. М. Певнов но̄м<ба>ни, Олга-мба17? он.она<ACC> Ольга-ACC? «Зачем зовёшь её, Ольгу? Гэгдык кулпилла та̄ни 18 jэлэ всегда успеть+FUT2+3SG ??? сюда синда-буд′д′и. прийти-CVB.PURP+REFL.SG|| Всегда успеет сюда прийти. Би-д′и-ни пурил′-д′и гэсэ бӣло̄. быть.жить-IMP-3SG дети-COM+POSS.REFL.SG вместе ???|| Пусть живёт со своими детьми. Нада а-ввута-нне̄19 синд′е̄лла та̄ни20 надо стать-CVB.COND-3SG прийти+FUT2+3SG ??? мэ̄нэ, бул-ми сам.сама умереть-CVB.SIMUL.SG (2: бул-кэ̄т′т′и)». (2: умереть-CVB.PREC+REFL.SG) Когда станет надо, сама придет, когда умрет». 17 Вариант показателя винительного падежа -мба (как, например, в слово- форме Олга-мба ‛Ольгу’) возник по аналогии с формой винительного падежа существительных, некогда оканчивавшихся на -н (например: мо̄мо̄ ‛кури- тельная трубка’, мо̄мо̄-мба ‛курительную трубку’ (< *мо̄мо̄н-ба, ср. мо̄мо̄-т′т′и < *мо̄мо̄н-си ‛твоя курительная трубка’)). 18 Слово та̄ни является служебным, поскольку оно не может функциониро- вать в качестве члена предложения; частицей та̄ни нельзя считать потому, что эта единица не подчиняется гармонии гласных, например: ӈэнэ-хэ-ни та̄ни. Значение орокского служебного слова та̄ни остается для меня непонятным; о значениях нанайской «частицы-суффикса» -тани / -тэни см. [Аврорин 1961: 267-268]. 19 Вместо а- ‘стать’ можно было бы ожидать о-. 20 синд′ēлла < *синда-рила̄ (будущее время, образованное от причастия на -ри путём присоединения к нему некоего показателя *-ла̄). Составной аффикс будущего времени аналогичного происхождения из всех тунгусо- маньчжурских языков есть только в ульчском. Следует сказать, что ни в ульч- ском, ни в орокском не сохранился показатель будущего времени -ǯа̄, свойст- венный большей части тунгусо-маньчжурских языков. 62 Текст на орокском (уильта) языке с комментариями Инэӈи-ддоккэ21. день(>VRB)-RFCT+PRS|| Наступает день. «Ӈэну-jэ дуку-такки, э-ми идти+RFCT-IMP.2SG дом-DIR+POSS.REFL.SG не-CVB.SIMUL.SG итэ-т′т′э22 хамасаj», увидеть-STAT+CNG назад «Иди к себе домой, не глядя назад», ун′-д′и-ни Барада эн′и-н′и. говорить-PTCP.PRS-3SG Борода мать-3SG// говорит мать Бороды. «Ээ исси-ви дуку-би IJ возвращаться+PTCP.PRS-1SG дом-POSS.REFL.SG ба̄руни. в.направлении// «Ну вот, иду (я) к себе домой. Или-си-ни ге̄да пала̄тка. встать.стоять-PTCP.PRS-3SG один палатка// Стоит одна палатка. Т′аду Ге̄на23 тэ̄-си-ни, там Гена сесть.сидеть-PTCP.PRS-3SG пуjэ-л-би оқт′и-т′т′и-ни»24. рана-PL-POSS.REFL.SG вылечить-STAT+PTCP.PRS-3SG// Там Гена сидит, раны свои лечит. «Си но̄<нду>т′и гэсэ хаjми э-си-си ты они<COM> вместе почему не-PTCP.PRS-2SG Морфема -ддоккэ образовалась в результате слияния (фузии) показателя 21 аспекта противоположного и повторного действия и показателя настоящего времени; о происхождении последнего см. [Ikegami 2001: 55]. 22 -т′т′э < *-т’и-рэ. 23 Гена – сын Бороды, отчима И. Я. Федяевой. 24 оӄт′и-т′т′и-ни < *оӄт′и-т′и-ри-ни < *оӄто-γи-чи-ри-ни лекарство(>VRB)- TR-STAT-PTCP.PRS-3SG 63 А. М. Певнов бӣ=γэ?»25 быть.жить+CNG=PART – «Ты вместе с ними почему не живёшь?» «Мимбе т′ала э-си-т′и га-да, я(OBL)+ACC туда не-PTCP.PRS-3PL взять-CNG пуjэ̄-лу-бе=т′и26. рана-POSS-PRED.1SG=PART// «Меня туда не берут, я же с болячками (с ранами). Т′а-ӈӈу-би (т′а-ӈу-би?) тот(OBL)-AP-POSS.REFL.SG оӄт′и-т′и-писса мали т′ала ӈэнэ-ли-ви». вылечить-STAT-CVB.COND только туда идти-FUT1-1SG// Те свои (раны) только когда вылечу, туда пойду»27. «Оӄт′и-т′и-jjэ̄», – ук-кэт′т′и вылечить-STAT-IMP.2SG говорить-CVB.PREC+REFL.SG ӈэну-хэм-би дуку-такки. идти+RFCT-PTCP.PST-1SG дом-DIR+POSS.REFL.SG// «(Ну ладно,) лечи», — сказала (я) и пошла к себе домой. Тар бӣ дуку-такки ису-хам-би. так я дом-DIR+POSS.REFL.SG вернуться-PTCP.PST-1SG|| Так28 я к себе домой вернулась. 25 Спрашивает мать И. Я. Федяевой. 26 Оформление орокской формы обладания лично-предикативным показа- телем (пуjэ̄-лу-бе=т′и ‛ведь я же с ранами’) характерно и для нанайского язы- ка: «Выполняя роль сказуемого, форма обладания может принимать притяжа- тельные суффиксы, которые ... нередко имеют характер предикативных пока- зателей» [Аврорин 1959: 192]. 27 Сказал Гена — сын Бороды, сводный брат И. Я. Федяевой; как пояснила мне Ирина Яковлевна, Гена был горбатым (он попал под поезд), из-за этого, как я понял, его не сразу приняли в буни (в мир мёртвых) — сначала он нахо- дился на «излечении» (но уже не на этом свете, а по пути на тот свет). 28 Употребление указательного местоимения ‛тот, этот’ со значением ‛так’ характерно для ульчского языка (ти̇ ‛тот (та, то)’ и ти̇(й) ‛так, таким образом’ [Суник 1985: 240]), а также для эвенкийского (например: Тар эмэкэ̄м … ‛(Так) придя, …’). 64 Текст на орокском (уильта) языке с комментариями Элэ. всё.конец|| Всё. Дэрэjд′и-писсэ29=лэккэ т′аду, эсинэӈи бу-д′илэхэм-би. оставаться-CVB.COND=PART там сегодня умереть-CJ-1SG|| Если бы (я) осталась там, сегодня умерла бы. Глоссы ABL — ablative case (исходный падеж) ACC — accusative case (винительный падеж) AP — alienable possession (отчуждаемая принадлежность) CJ — conjunctive mood (сослагательное наклонение) COM — comitative case (комитатив) COND — conditional (условное значение) CNG — connegative (коннегатив) CVB — converb (деепричастие) 30 DIR — directive (директив, или направительный падеж) EMPH — emphasis (эмфаза) FUT1 — future-1 (значение будущего времени с показателем -ли-) FUT2 — future-2 (значение будущего времени с показателем *-PTCP.PRS- ла̄-/-лэ̄-) IJ — interjection (междометие) IMP — imperative (императив) IMPERS — impersonal participle (безличное причастие) INCH — inchoative (инхоатив) INT — interrogative (вопросительное значение) LOC1 — locative-1 case (значение местного падежа с показателем -ду) LOC2 — locative-2 case (значение местного падежа с показателем -ла/-лэ) NPST — nonpast (непрошедшее время, настояще-будущее время) OBL — oblique case stem (основа косвенных падежей) У деепричастной формы дэрэjд′и-писсэ=лэккэ ‛если бы я осталась’ – 29 число явно единственное, в то время как Т. И. Петрова считала, что «полным оформителем условно-временного деепричастия во множественном числе, таким образом, служит сложный суффикс -пис’с’а, -пис’с’э, второй компонент которого можно сопоставить с суффиксом множественного числа -сал, -сэл» [Петрова 1967: 113]. 30 Эту глоссу (т.е. DIR, а не ALL) для орокского направительного падежа использует Т. Цумагари [Tsumagari 2009: 4, 5, 19]. 65 А. М. Певнов PART — particle (частица) PL — plural (множественное число) POSS — possessive (посессивное значение — либо безличное обладание (‛имеющий …’), либо личное обладание, иначе именуемое личным притяжанием (‛мой …’), либо субъектное обладание, иначе назы- ваемое возвратным притяжанием (‛свой …’)) PREC — preceding action (предшествующее действие) PRS — present (настоящее время) PST — past (прошедшее время) PTCP — participle (причастие) PURP — meaning of purpose (целевое значение) REFL — reflexive (возвратное значение, указывающее на принадлеж- ность (или отношение) чего-либо или кого-либо (к) субъекту дей- ствия) RFCT — refactive (аспектуальное значение противоположного и по- вторного действия) SG — singular (единственное число) SIMIL — similaritive (значение подобия) SIMUL — simultaneous action (одновременное действие) STAT — stative (аспектуальное значение стативности) >VRB — verbalization by means of stem conversion (вербализация по- средством конверсии основы) TR — (direct) transitivity ((прямая)переходность) WHQ — WH-question (вопросы ‛где?’, ‛куда?’, ‛что?’, ‛кто?’, ‛какой?’) Литература Аврорин 1959 — В. А. Аврорин. Грамматика нанайского языка. Т. 1. М.–Л., 1959. Аврорин 1961 — В. А. Аврорин. Грамматика нанайского языка. Т.2. М.–Л., 1961. Панфилов 1962 — В. З. Панфилов. Грамматика нивхского языка. Ч. 1. М.–Л., 1962. Петрова 1967 — Т. И. Петрова. Язык ороков (ульта). Л., 1967. Суник 1985 — О. П. Суник. Ульчский язык. Л., 1985. Ikegami 2001 — J. Ikegami. Tsungūsugo kenkyū [Исследования по тунгусским языкам]. Tokyo, 2001. Magata 1981 — H. Magata. Uirutago jiten [Словарь языка уильта]. Abashiri, 1981. Tsumagari 2009 — T. Tsumagari. Grammatical Outline of Uilta (Revised) // Journal of the Graduate School of Letters. Hokkaido University. Vol. 4. Sapporo, 2009. 66 М. Ю. Князев О СТАТУСЕ ПОДЧИНИТЕЛЬНЫХ СОЮЗОВ В КАЛМЫЦКОМ ЯЗЫКЕ1 1. Введение В калмыцком языке сентенциальные дополнения с финитной фор- мой глагола вводятся подчинительными союзами, которые внешне сов- падают с нефинитными формами глагола gi- ‘говорить’, в первую оче- редь, деепричастной формой giǯǝ, проиллюстрированной в примерах (1)–(2)2. (1) bagšǝ surʁuljč-nǝr-igǝ klas-in xora-ʁasǝ учитель ученик-PL-ACC класс-GEN комната-ABL ʁar-tǝn gi-ǯǝ kelǝ-v выходить-IMP.PL говорить-CV.IPFV говорить-PST ‘Учитель сказал, чтобы ученики вышли из класса’3. (2) bi enü-gǝ čamagǝ cok-la gi-ǯǝ я этот-ACC ты.ACC бить-REM говорить-CV.IPFV soŋs-la-v слушать-REM-1SG ‘Я слышал, что он побил тебя’. 1 Данная работа опирается на материал, собранный в течение 2011–2013 гг. посредством удаленной работы. Автор благодарит за помощь в сборе материала Ольгу Зезинг и Александра Дорджиевича Лиджиева. 2 Среди других форм, выступающих в качестве подчинительных союзов, также приводятся gix, gisn, gidg, giʁäd, gixär, gixlä [Санжеев 1983: 301]. В статье будут попутно упоминаться некоторые из этих форм, однако специально они не рассматриваются. Некоторые из форм глагола gi-, включая giǯǝ, также имеют другие употребления, например, введение целевой клаузы, употребление в функции послелога, а также употребление в составе некоторых модальных кон- струкций и некоторые другие. Подробнее см. [Баранова 2010]. 3 Я следую системе глоссирования калмыцких морфем, принятой в работе [Сай и др. 2009]. 67 М. Ю. Князев Конструкции типа (1) и (2) были рассмотреныв работах [Кня- зев 2009] и [Прохоров 2009], материал для которых был собран в ходе трех экспедиций в Калмыкию 2006–2008 годов4. В указанных исследованиях был затронут вопрос о грамматическом статусе формы giǯǝ и ее связи с глаголом gi- ‘говорить’, однако систе- матического описания и объяснения морфосинтаксических свойств со- ответствующих конструкций не проводилось. Именно этому и посвяще- на данная статья. Использование форм, восходящих к глаголам речи, в качестве под- чинительных союзов достаточно часто встречается в языках мира и обычно анализируется как результат грамматикализации [Heine, Kuteva 2002: 261–265]. В процессе грамматикализации соответствующий гла- гол утрачивает лексическое значение и глагольный морфосинтаксис, одновременно приобретая дистрибуцию и синтаксические свойства, характерные для союзов. Пример giǯǝ интересен тем, что эта единица при более детальном рассмотрении даже в функции подчинительного союза обнаруживает свойства деепричастия, а также — в особых контекстах — аргументную структуру глагола говорения. Иначе говоря, при утрате своего лексиче- ского значения форма giǯǝ, во-первых, проявляет некоторые глагольные свойства, а во-вторых, проявляет эти свойства в различной степени. Такое поведение говорит о том, что различные лексико-граммати- ческие свойства глагола речи в принципе могут проходить процесс грамматикализации независимо друг от друга и, как следствие, можно на синхронном уровне наблюдать варианты одного и того же подчини- тельного союза, различающиеся по степени грамматикализованности. Статья структурирована следующим образом. В разделе 2 я рассмат- риваю свойства формы giǯǝ, позволяющие ее идентифицировать как подчинительный союз. В разделе 3 я привожу аргументы в пользу рас- смотрения формы giǯǝ в функции подчинительного союза как дееприча- стной формы глагола gi- ‘говорить’, в частности, показывая, что «союз- ные» свойства giǯǝ следуют из свойств (полнозначного) глагола gi- ‘го- ворить’. В разделе 4 я привожу аргумент в пользу наличия у формы giǯǝ в функции подчинительного союза аргументной структуры (по крайней мере в некоторых употреблениях). Раздел 5 содержит выводы. 4 Руководителем всех трех экспедиций являлась Е. В. Перехвальская, кото- рой принадлежит и сама идея организации экспедиций. 68 О статусе подчинительных союзов в калмыцком языке 2. Giǯǝ как подчинительный союз Форма giǯǝ обладает рядом свойств, которые позволяют ее иденти- фицировать как подчинительный союз, вводящий сентенциальные до- полнения, или комплементайзер. 2.1. Дейктический центр Важным свойством подчиненных, или вложенных, клауз является то, что дейктические элементы (например, местоимения и маркеры 1 и 2 лица) в их составе способны отсылать к ситуации речи, в которой поро- ждается высказывание. Иначе говоря, вложенная и главная клаузы ин- терпретируются относительно единого дейктического центра. Вложение клаузы противопоставляется прямой речи, при которой дейктические элементы отсылают к речевому акту, обозначенному матричным глаго- лом, иначе говоря, матричный глагол вводит свой собственный дейкти- ческий центр. Ср. Референцию во фразах ( j — говорящий): меня в Иванi сказал, что Маша меняj/i поцеловала и Иванi сказал: «Маша меняi поце- ловала». Как видно из примера (3), дейктические элементы в составе сентен- циального дополнения, вводимого формой giǯǝ, могут интерпретиро- ваться как относительно дейктического центра всего высказывания, так и относительно дейктического центра матричного глагола. (3) eckǝ-nj Badǝm nan-dǝ möngǝ ög-txä отец-P.3 Бадма я-DAT деньги давать-JUSS1 gi-ǯǝ kel-vǝ говорить-CV.IPFV говорить-PST i. ‘Его отец сказал, чтобы Бадма дал мне денег’. ii. ‘Его отецi сказал, чтобы Бадма дал емуi денег’. Важно, что второй тип интерпретации, при внешних признаках пря- мой речи, не обязательно ею является с точки зрения синтаксиса зави- симой клаузы. Так, в (4) аккузативное маркирование субъекта, недопус- тимое в независимых клаузах — см. подробнее в [Сердобольская 2009] — сигнализирует о подлинном вложении и, соответственно, не- допустимости пряморечной трактовки зависимой клаузы. Вместе с тем местоимение nandǝ может интерпретироваться относительно дейктиче- ского центра матричного глагола, как если бы это была прямая речь. (4) eckǝ-nj Badm-igǝ nan-dǝ möngǝ ög-txä отец-P.3 Бадма -ACC я-DAT деньги давать-JUSS1 gi-ǯǝ kel-vǝ 69 М. Ю. Князев говорить-CV.IPFV говорить-PST ‘Его отецi сказал, чтобы Бадма дал емуi денег’. Наличие активного дейктического центра матричного глагола при вло- жении клаузы можно также показать на примерах, в которых один из дейктических элементов отсылает к ситуации речи, тогда как другой отсылает к речевому акту, выраженному глаголом речи. Именно так происходит в (5), где местоимение nandǝ относится к говорящему, а подразумеваемое, но невыраженное подлежащее вложенной клаузы — к субъекту глагола kel-. (5) Bajǝrtai Badǝm-dǝ Øi nan-dǝ durta-v Байрта Бадма-DAT я-DAT любить-1SG gi-ǯǝ kel-xär sed-nä говорить-CV.IPFV говорить-CV.PURP хотеть-PRS ‘Байртаi хочет сказать Бадме, что Øi любит меня’. Таким образом, дейктический элемент в составе зависимой клаузы мо- жет отсылать не только к ситуации речи, как мы бы ожидали, исходя из данных русского языка (см. пример с придаточным с союзом что вы- ше), а к дейктическому центру, заданному матричным глаголом, даже в тех случаях, где мы имеем дело с настоящим вложением, а не прямо- речной конструкцией. В такой ситуации я буду говорить о сдвиге рефе- ренции дейктических слов (indexical shifting [Sudo 2010]). 2.2. Сочетаемость с матричными предикатами Как и подобает комплементайзеру, форма giǯǝ демонстрирует доста- точно широкую сочетаемость с разными классами матричных предика- тов. Так, giǯǝ сочетается не только с глаголами речи, такими как kel- ‘говорить’, как мы видели выше, или zak- ‘приказывать’, как в (6), но и с ментальными глаголами, например, san- ‘думать’, как в (7), almac- ‘со- мневаться’, как в (8), и bajrǝl- ‘радоваться’, как в (9). Отметим, что san- ‘говорить’ сближается с kel- ‘говорить’ по признаку ассертивности, т. е. пропозиция, выраженная зависимой клаузой, истинна с точки зрения субъекта, тогда как almac- ‘сомневаться’ является неассертивным глаго- лом. С другой стороны, bajrǝl- ‘радоваться’ является фактивным, в от- личие от первых двух глаголов. (6) сergč-nǝr-tǝ ʁolǝ tal jov-tǝn gi-ǯǝ солдат-PL-DAT река к идти-IMP.PL говорить- CV.IPFV Baatǝr zakǝ-v Батыр приказ-PST 70 О статусе подчинительных союзов в калмыцком языке ‘Батыр приказал солдатам идти к реке’. (7) Аjsa orat-xǝ gi-ǯǝ bi Айса опаздывать-PC.FUT говорить-CV.IPFV я san-ǯa-na-v думать-DUR-PRS-1SG ‘Я думаю, что Айса опоздает’. (8) еnǝ naaran ir-xǝ gi-ǯǝ bi этот здесь идти-PC.FUT говорить-CV.IPFV я almac-ǯa-na-v сомневаться-DUR-PRS-1SG ‘Я сомневаюсь, что он сюда придет’. (9) еnǝ Badma-gǝ bičǝg bič-ǯǝ gi-ǯǝ этот Бадма-ACC письмо писать-EVD говорить-CV.IPFV bajrǝl-ǯa-na радоваться-DUR-PRS ‘Он радуется, что Бадма написал письмо’. Сочетаемость формы giǯǝ свидетельствует об утрате ею лексическо- го значения, присущего исходному глаголу. 2.3. Обязательность Еще одним свойством формы giǯǝ, сближающим ее с комплементай- зерами, является обязательность5. Сентенциальные дополнения с фи- нитной формой глагола не могут вводиться непосредственно матрич- ным глаголом, как в (10а), но требует наличия giǯǝ; ср. пример (10б), воспроизведенный из (3) в сокращенном виде. Единственным исключе- нием из этого правила является сам глагола gi- (см. обсуждение ниже). (10а) *eckǝ-nj Badǝm nan-dǝ möngǝ ög-txä отец-P.3 Бадма я-DAT деньги давать-JUSS1 kel-vǝ говорить-PST (10б) eckǝnj Badm nandǝ möngǝ ögtxä giǯǝ kelvǝ ‘Его отецi сказал, чтобы Бадма дал мне/емуi денег’. 5 Английский комплементайзер that может в некоторых контекстах опус- каться, тем самым создавая впечатление факультативности, однако как показы- вается в работе [Bošković, Lasnik 2003], в таких случаях есть основания гово- рить о наличии невыраженного комплементайзера. 71 М. Ю. Князев 2.4. Контактность Наконец, как и ожидается от комплементайзеров, форма giǯǝ должна непосредственно примыкать к клаузе, вводимой ею. Так, непрямое до- полнение, выражающее адресата, не может находиться между вложен- ной клаузой и giǯǝ, хотя само сентенциальное дополнение, вводимое формой на giǯǝ допускает неконтактное употребление, как показано в (11а)–(11б). (11а) eckǝ-nj mod xamxǝl-tǝn gi-ǯǝ отец-P.3 дерево рубить-IMP.PL говорить-CV.IPFV kövüd-t-än kelǝ-v сын-PL-P.REFL говорить-PST ‘Отец сказал своим сыновьям, чтобы они нарубили дров’. (11б) *eckǝ-nj mod xamxl-tǝn kövüd-t-än отец-P.3 дерево рубить-IMP.PL сын-PL-P.REFL gi-ǯǝ kelǝ-v говорить-CV.IPFV говорить-PST 3. Giǯǝ как форма глагола gi- Несмотря на то, что форма giǯǝ достаточно отчетливо проявляет свойства подчинительного союза, есть некоторые основания анализиро- вать ее как деепричастную форму глагола gi-. Во-первых, это ограниче- ние на сочетаемость с именными предикатами. Во-вторых, свойства самого глагола gi-, которые, за исключением семантики (см. ниже), «на- следуются» формой giǯǝ, тем самым обеспечивая возможность анализи- ровать giǯǝ как форму глагола gi- на синхронном уровне. 3.1. Ограничение на сочетаемость с именными предикатами Клаузы, вводимые формой giǯǝ, неспособны функционировать в ка- честве актантов именных предикатов. Так, при предикате zakvǝr ‘при- каз’ не может употребляться сентенциальное дополнение с giǯǝ, вместо этого используется причастная форма gisǝn, как показано в (12а)–(12б); ср. также (6). Аналогичная ситуация имеет место с предикатом zäŋgǝ ‘новость’, как видно из (13а)–(13б). (12а) сergč-nǝr ʁolǝ tal jov-tǝn gi-sǝn солдат-PL река к идти-IMP.PL говорить-PC.PST zakvǝr avǝ-v приказ получать-PST ‘Солдаты получили приказ идти к реке’. 72 О статусе подчинительных союзов в калмыцком языке (12б) *сergč-nǝr ʁolǝ tal jov-tǝn gi-ǯǝ солдат-PL река к идти-IMP.PL говорить-CV.IPFV zakvǝr avǝ-v приказ получать-PST (13а) tüümǝr šatǝ-v gi-sǝn zäŋgǝ bi пожар гореть-PST говорить-PC.PST новость я soŋs-la-v слушать-REM-1SG ‘Я слышал новость, что произошел пожар’. (13б) *tüümǝr šatǝ-v gi-ǯǝ zäŋgǝ bi пожар гореть-PST говорить-CV.IPFV новость я soŋs-la-v слушать-REM-1SG Ограничение формы giǯǝ на употребление с именными предикатами можно рассматривать как следствие ее статуса формы на -ǯǝ, которое, будучи деепричастием, является модификатором глагольной предика- ции6. 3.2. Свойства глагола gi- В разделе 2 мы рассмотрели свойства формы giǯǝ, которые позволя- ют трактовать ее как комплементайзер. Примечательно, однако, что эти свойства, за исключением лексического значения, также выводятся из свойств самого глагола gi- в тех его употреблениях, где он обладает лексическим значением (‘говорить’). 3.2.1. Обязательность Как уже было отмечено выше, глагол gi- является единственным глаголом, способным непосредственно вводить клаузу. Это свойство можно трактовать как специфическое для данного глагола субкатегори- зационное свойство, отличающее его от других глаголов, таких, как kel-. Это свойство тривиальным образом объясняет обязательность giǯǝ при глаголах, отличных от самого gi-. 3.2.2. Дейктический центр Вложенная клауза при глаголе gi-, как и при форме giǯǝ в функции комплементайзера, способна интерпретироваться как относительно си- туации речи, т. е. главного дейктического центра, так и относительно 6 Об этой форме см. подробнее [Мищенко 2009]. 73 М. Ю. Князев речевого акта, обозначенного глаголом gi-, т. е. зависимого дейктиче- ского центра. Это видно из наличия двух интерпретаций у местоимения nandǝ в примере (14). (14) eckǝ-nj Badǝm nan-dǝ möngǝ ög-txä отец-P.3 Бадма я-DAT деньги давать-JUSS1 gi-vǝ говорить-PST i. ‘Его отец сказал, чтобы Бадма дал мне денег’. ii. ‘Его отецi сказал, чтобы Бадма дал емуi денег’. Примечательно также, что вторая интерпретация допустима при признаках вложения клаузы, такими как наличие аккузативного субъек- та, как видно из (15). Это показывает, что глагол gi- в своих полнознач- ных употреблениях также допускает сдвиг референции. (15) eckǝ-nj Badma-gǝ nan-dǝ möngǝ ög-txä отец-P.3 Бадма -ACC я-DAT деньги давать-JUSS1 gi-vǝ говорить-PST ‘Его отецi сказал, чтобы Бадма дал емуi денег’. 3.2.3. Контактность Глагол gi-, так же как и форма giǯǝ, требует контактного положения вложенной клаузы и не может отделяться от нее другим материалом, например непрямым дополнением, при том что непрямое дополнение как таковое допустимо, как видно из (16а)–(16б); ср. также (11а) с гла- голом kel-. (16а) eckǝ-nj kövüd-t-än mod xamxǝl-tǝn отец-P.3 сын-PL-P.REFL дерево рубить-IMP.PL gi-vǝ говорить-PST ‘Отец сказал своим сыновьям, чтобы они нарубили дров’. (16б) *eckǝ-nj mod xamxǝl-tǝn kövüd-t-än gi-v отец-P.3 дерево рубить-IMP.PL сын-PL-P.REFL говорить-PST Таким образом, если абстрагироваться от наличия/отсутствия лекси- ческого значения у формы giǯǝ в функции комплементайзера, то ее свойства могут объясняться анализом этой формы как деепричастия глагола gi-. 74 О статусе подчинительных союзов в калмыцком языке Можно заключить, что на пути грамматикализации в подчинитель- ный союз глагол gi- утратил свое лексическое значение, тем самым расширив свою дистрибуцию, однако сохранил другие свойства глагола gi- как таковoго и свойства деепричастия. 4. Аргументная структура глагола gi- Хотя форма giǯǝ в функции комплементайзера характеризуется от- сутствием лексического значения, можно показать, что она сохраняет аргументную структуру глагола говорения, по крайней мере в некото- рых своих употреблениях. Свидетельства в пользу этого можно видеть при анализе ограничений на сдвиг референции дейктических элементов. 4.1. Ограничения на сдвиг референции Как мы видели выше, дейктические показатели могут интерпретиро- ваться как относительно дейктического центра всего высказывания, так и относительно дейктического центра матричного глагола. Причем в последнем случае могут иметься признаки вложения клаузы, исклю- чающие ее пряморечную трактовку, и тогда мы имеем случай сдвига референции, как, например, в примере (17), который приводился выше; см. также (5). (17) eckǝ-nj Badm-igǝ nan-dǝ möngǝ ög-txä отец-P.3 Бадма-ACC я-DAT деньги давать-JUSS1 gi-ǯǝ kel-vǝ говорить-CV.IPFV говорить-PST ‘Его отецi сказал, чтобы Бадма дал емуi денег’. Любопытно, однако, что в некоторых случаях сдвиг референции не- допустим. Так, например, при глаголе soŋs- ‘слышать’ дейктические показатели в составе сентенциального дополнения не могут интерпре- тироваться относительно дейктического центра матричного глагола и, следовательно, должны интерпретироваться относительно дейктическо- го центра всего высказывания. Это видно из примера (18), в котором посессивный показатель 1-го лица может относиться только к говоря- щему и не может относиться к участникам речевого акта, заданного матричным глаголом (ни к Айсе, ни к Бадме). (18) еk-äsǝ-m kövü ʁar-la gi-ǯǝ мать-ABL-P.1SG сын родиться-REM говорить-CV.IPFV 75 М. Ю. Князев Ajsa Badm-asǝ soŋs-la Айса Бадма -ABL слышать-REM i. ‘Айса слышала от Бадмы, что у моей матери родился сын’. ii. *‘Айсаi слышала от Бадмыj, что у ееi/егоi матери родился сын’. Соответственно, возникает вопрос о том, почему при глаголе soŋs- ‘слышать’, в отличие, например, от глагола kel-, сдвиг референции не- возможен. Представляется, что это различие между двумя глаголами могло бы быть объяснено с помощью гипотезы (19). (19) При сдвиге референции показателя 1 лица в составе вложенной клаузы форма giǯǝ имеет имплицитный подлежащный аргумент с ро- лью Говорящего, к которому отсылает этот показатель. Рассмотрим для начала пример (18), в котором сдвиг референции не- возможен. Предположим, что сдвиг референции показателя 1-го лица произошел. Тогда, в соответствии с гипотезой (19), показатель 1-го лица будет кореферентен имплицитному подлежащему giǯǝ. Далее, вследст- вие того, что деепричастие на -ǯǝ требует односубъектности, как пока- зано в [Мищенко 2009], имплицитное подлежащее giǯǝ будет корефе- рентно подлежащему глагола soŋs- ‘слышать’, которое является Адреса- том. Однако это приводит к конфликту семантических ролей. Сделаем естественное допущение, что giǯǝ и ассоциированный с ним предикат отсылают к единой ситуации речи, иначе говоря, существует требова- ние, что Говорящий при матричном глаголе должен быть кореферентен Говорящему при giǯǝ. В (18) это требование, очевидным образом, будет нарушаться, поскольку имплицитное подлежащее giǯǝ будет корефе- рентно Адресату при soŋs- ‘слышать’, но не Говорящему при нем же. (20) *[Øi/j [еk-äsǝ-m kövü ʁar-la ] мать-ABL-P.1SG сын родиться-REM gi-ǯǝ ] Ajsai Badm-asǝj soŋs-la говорить-CV.IPFV Айса Бадма -ABL слышать-REM Ожидаемый перевод: ‘Айсаi слышала от Бадмыj, что у ееi/егоi матери родился сын’. В (17) этой проблемы не происходит, поскольку имплицитное под- лежащее giǯǝ будет кореферентно Говорящему при глаголе kel-, что схематически показано в (21). Таким образом, как синтаксическое тре- бование односубъектности, так и семантическое требование корефе- рентности ролей будут удовлетворены. 76 О статусе подчинительных союзов в калмыцком языке (21) eckǝ-nji [Øi [ Badm-igǝ nan-dǝi möngǝ ög-txä ] отец-P.3 Бадма-ACC я-DAT деньги давать-JUSS1 gi-ǯǝ ] kel-vǝ говорить-CV.IPFV говорить-PST ‘Его отецi сказал, чтобы Бадма дал емуi денег’. Остается вопрос о том, что происходит вне сдвига референции при глаголе soŋs-, что представлено в переводе (i) примера (18). Каким обра- зом в этом случае будет удовлетворено требование кореферентности ролей (Говорящего при giǯǝ и Адресата при матричном глаголе)? Теоре- тически возможны два подхода к этой проблеме. В соответствии с первым подходом, вне сдвига референции у формы giǯǝ аргументная структура отсутствует. Как можно убедиться, это не противоречит гипотезе (19). В таком случае проблема, явным образом, отпадает. При втором подходе у формы giǯǝ имплицитный участник все же есть, но он получает более обобщенную семантическую роль, а именно роль Носителя пропозициональной установки (attitude holder). Как и в случае со сдвигом референции, имплицитный субъект должен быть кореферентен подлежащему матричного глагола, как показано в (22). Однако, в этом случае, при допущении, что Носитель пропозицио- нальной установки при giǯǝ может быть кореферентен как Говорящему, так и Адресату при матричном глаголе, конфликта ролей не происходит. (22) [Øi [ еk-äsǝ-m kövü ʁar-la ] мать-ABL-P.1SG сын родиться-REM gi-ǯǝ ] Ajsai Badm-asǝ soŋs-la говорить-CV.IPFV Айса Бадма -ABL слышать-REM ‘Айсаi слышала от Бадмыj, что у моей матери родился сын’. Я остановлюсь на первом из этих подходов в силу его большей про- стоты, оставляя на будущее вопрос о том, какой из этих подход эмпири- чески более обоснован. В таком случае можно заключить, что необычное поведение дейктических показателей при глаголе soŋs- ‘слышать’ объяс- няется тем, что при сдвиге референции форма giǯǝ обладает аргументной структурой исходного глагола, иначе говоря, обладает ролью Говоряще- го, несмотря на отсутствие полноценного лексического значения. 4.2. Обобщение Обобщая, можно сказать, что форма giǯǝ даже в функции компле- ментайзера при утрате лексического значения может сохранять инфор- мацию о своей аргументной структуре. Соответственно, мы можем го- 77 М. Ю. Князев ворить о трех типах употреблений глагола gi-, в которых при нем име- ется вложенная клауза. (23) Типы употреблений глагола gi-: i. в функции матричного глагола (есть лексическое значение и ар- гументная структура) ii. в функции комплементайзера (лексическое значение отсутствует) a. c аргументной структурой (при сдвиге референции) б. без аргументной структуры (при отсутствии сдвига референ- ции) Поскольку употребления без аргументной структуры, очевидным об- разом, дальше отстоят от полнозначных употреблений, чем употребления с аргументной структурой, три типа употреблений можно упорядочить на шкале грамматикализованности от менее грамматикализованных к более грамматикализованным. Данная шкала представлена в (24). (24) (22i) < (22iiа) < (22iiб) 5. Заключение В этой статье была рассмотрена калмыцкая форма giǯǝ, функциони- рующая в качестве подчинительного союза. Было показано, что, не- смотря на ряд союзных свойств, есть основания анализировать эту фор- му как деепричастие глагола gi- со «стертым» лексическим значением. В частности, мы увидели, что из такого анализа выводятся специфиче- ские союзные свойства формы giǯǝ (в своих неполнозначных употреб- лениях), такие, как обязательность, контактность, интерпретация дейк- тических слов и ограничение на сочетаемость с именными предикатами. С другой стороны, было показано, что несмотря на «стертость» сво- его лексического значения в функции подчинительного союза, эта фор- ма в некоторых контекстах (при сдвиге референции) сохраняет аргу- ментную структуру исходного полнозначного глагола ‘говорить’. В результате предложенного анализа можно выделить три типа употреблений рассматриваемых форм глагол gi-, различающихся нали- чием/отсутствием полноценного лексического значения и наличи- ем/отсутствием аргументной структуры (при отсутствии полноценного лексического значения). Принципиально важно, что даже неполнознач- ные употребления в функции подчинительного союза проявляют мор- фосинтаксические свойства глагола gi-, отличаясь от полнозначных лишь в лексико-семантическом аспекте. Другим важным моментом яв- ляется то, что в некоторых неполнозначных употреблениях мы можем 78 О статусе подчинительных союзов в калмыцком языке наблюдать сохранение отдельных аспектов аргументной структуры ис- ходного глагола. Таким образом, предложенный анализ свидетельствует о том, что грамматикализация глаголов речи в подчинительный союз может затра- гивать различные свойства исходной глагольной формы, например, та- кие, как лексическое значение, аргументная структура и различные морфосинтаксические свойства, независимо друг от друга, тем самым давая возможность для сосуществования подчинительных союзов раз- ной степени грамматикализованности. Список сокращений 1 / 2 / 3 — 1 / 2 / 3 лицо ABL — аблатив ACC — аккузатив CV.IPFV— соединительное деепричастие CV.PURP — целевое деепричастие DAT — датив DUR — дуратив EVD — эвиденциальное прошедшее GEN — генитив IMP — императив JUSS1 — юссив 1-ый P — посессивный показатель PC.FUT — причастие будущего времени PC.PST — причастие прошедшего времени PL — множественное число PRS — настоящее время PST — прошедшее время P.REFL — рефлексивный посессив REM — отдалённое прошедшее время SG — единственное число Литература Баранова 2010 — В. В. Баранова. Пути грамматикализации глагола gi- ‘гово- рить’ в калмыцком языке // З. М. Шаляпина (ред.). Труды межинститутской научной конференции «Востоковедные чтения 2008» (Москва, 8–10 октября 2008 г.) / Общество востоковедов РАН. М.: ИВ РАН, 2010. С. 96–114. 79 М. Ю. Князев Князев 2009 — М. Ю. Князев. Сентенциальные дополнения в калмыцком язы- ке // С. С. Сай, В. В. Баранова, Н. В. Сердобольская (ред.). Исследования по грамматике калмыцкого языка, 2009. С. 525–580. Мищенко 2009 — Д. Ф. Мищенко. Деепричастия с показателями -ǯǝ и -ad в кал- мыцком языке // С. С. Сай, В. В. Баранова, Н. В. Сердобольская (ред.). Ис- следования по грамматике калмыцкого языка, 2009. С. 225–254. Прохоров 2009 — К. Н. Прохоров. Калмыцкие формы косвенных наклонений: семантика, морфология, синтаксис // С. С. Сай, В. В. Баранова, Н. В. Сердо- больская (ред.). Исследования по грамматике калмыцкого языка, 2009. С. 160–224. Санжеев 1983 — Г. Д. Санжеев (ред.). Грамматика калмыцкого языка. Фонети- ка и морфология. Элиста: Калмыцкое книжное издательство, 1983. Сай и др. 2009 — С. С. Сай, В. В. Баранова, Н. В. Сердобольская (ред.). Иссле- дования по грамматике калмыцкого языка, 2009. Сердобольская 2009 — Н. В. Сердобольская. Аккузатив субъекта в зависимой предикации: за и против подъема аргумента в калмыцком языке // С. С. Сай, В. В. Баранова, Н. В. Сердобольская (ред.). Исследования по грамматике калмыцкого языка, 2009. С. 581–621. Bošković, Lasnik 2003 — Ž. Bošković, H. Lasnik. On the distribution of null com- plementizers. Linguistic Inquiry 34, 2003. P. 527–5 46. Heine, Kuteva 2002 — B. Heine, T. Kuteva. World Lexicon of Grammaticalization. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Sudo 2010 —Y. Sudo. The Syntax and Semantics of Indexical Shifting in Modern Uyghur. MIT General papers, http://web.mit.edu/ysudo/www/pdf/gpsfinal.pdf 80 М. А. Овсянникова КОНСТРУКЦИЯ С ОРИЕНТИРОМ В АБЛАТИВЕ ПРИ ПОСЛЕЛОГАХ БАШКИРСКОГО ЯЗЫКА1 1. Введение Группа пространственных послелогов башкирского языка в основ- ном состоит из слабо грамматикализованных единиц, представляющих собой полузастывшие падежные формы существительных, обозначаю- щих части объектов. В примере (1)2 представлен послелог artənda ‘за’, источником которого является форма локатива существительного art (2), обозначающего заднюю часть объекта, приводимого в (2). (1) Haraj-ðəŋ art-ə-nda säskä-lär üθ-ä. сарай-GEN зад-P.3-LOC цветок-PL расти-PRS ‘За сараем растут цветы’. (2) Öj-ðöŋ art-ə buja-l-ma-ɣan. дом-GEN зад-P.3 красить-PASS-NEG-PC.PST ‘Задняя сторона дома не покрашена’. Такие пространственные послелоги образуют серии — группы еди- ниц, имеющих общую основу и различающихся падежными показате- лями. Основа серии отсылает к какой-либо пространственной части (‘низ’, ‘бок’ и т. п.) ориентира — объекта, относительно которого со- вершается перемещение или определяется положение другого объекта. Падежные показатели указывают на то, каким образом располагается 1 Исследование поддержано грантом РГНФ, проект 13-04-00416а. Материал для исследования был собран в ходе экспедиции в пос. Рахметово Абзелилов- ского района Республики Башкортостан в июле 2013 г. Я благодарю Т. В. Никитину и С. С. Сая за комментарии к более ранним версиям статьи, а также носителей башкирского языка, работавших с нами в Рахметово. Ответст- венность за все недостатки и ошибки лежит на совести автора. 2 В статье в основном используются примеры, полученные методом элици- тации в ходе экспедиции; они не сопровождаются ссылкой на источник. Для примеров, найденных в Интернете, приводится ссылка на сайт и дата доступа на сайт. Для примеров из естественных текстов, записанных в ходе экспедиции, приводится название текста и дата его записи. Перевод примеров, найденных в Интернете, осуществлялся автором статьи. 81 М. А. Овсянникова или перемещается некоторый объект по отношению к обозначенной основой части ориентира. В башкирском языке серии включают три послелога. С морфологической точки зрения в их составе выделяется показатель датива, локатива или аблатива; с семантической точки зре- ния они используются для описания соответственно движения в про- странственную область, статичного нахождения в некоторой области и движения из какой-либо области. Например, в серию с основой art- вхо- дят, помимо послелога artənda, также послелоги art-ə-na <зад-P.3-DAT> и art-ə-nan <зад-P.3-ABL> (употребление посессивных показателей на по- слелогах будет обсуждаться ниже). Подобные системы формально и семантически двухкомпонентных средств выражения пространственных значений встречаются во многих языках мира, см. [Кибрик 2003: 201– 208; Creissels 2003]. В примере (1) представлен тип употребления пространственных по- слелогов, который будет далее называться базовой послеложной конст- рукцией. Эта конструкция выделяется на формальных основаниях: в ней для маркирования связи между послелогом и его зависимым использу- ются средства кодирования, маркирующие отношения между вершиной и зависимым в посессивной именной группе; в примере (1) представле- на одна из морфосинтаксических разновидностей этой конструкции, подробнее см. раздел 2.1. Базовая послеложная конструкция служит фоном для рассмотрения другого типа употребления башкирских пространственных послелогов, представленного в примере (3). (3) Öj-öm-dän art-ta munsa bar. дом-P.1SG-ABL зад-LOC баня имеется ‘За домом есть баня’. Эта конструкция будет называться конструкцией с ориентиром в аб- лативе; она выделяется на основании способа кодирования ориентира. Целью настоящего исследования является выявление семантических особенностей конструкции с ориентиром в аблативе на фоне базовой послеложной конструкции. Будет показано, что по сравнению с базовой послеложной конструкцией конструкция с ориентиром в аблативе имеет более узкую сферу употребления: в ней используется более ограничен- ный набор послелогов; существуют ограничения, связанные с типом отношений между двумя соотносимыми объектами, а также свойствами самих этих объектов. Семантическим особенностям конструкции с ори- ентиром в аблативе посвящен раздел 3. 82 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке Для обсуждения конструкции с ориентиром в аблативе существенно то, что пространственные выражения, которые выше были названы про- странственными послелогами, могут использоваться и в качестве наре- чий, ср. (4). (4) Awər kön-där art-ta qal-də. тяжелый день-PL зад-LOC оставаться-PST ‘Трудные дни остались позади’. В таких употреблениях пространственное выражение указывает на некоторое положение или перемещение объекта, при том что ориентир не выражен (ни синтаксическими, ни морфологическими средствами). Ситуация, при которой в языке параллельно существует послелог (или предлог) и наречие, совпадающие по происхождению и значению, ти- пологически распространена, см. [Creissels 2003: 621; Luraghi 2009]. То, какая из ипостасей одного и того же пространственного выражения представлена в конкретном употреблении, обычно определяется именно на основании синтаксической (не)выраженности ориентира при нем, ср. [Lehmann 1995: 78]. Здесь при описании употреблений пространствен- ных выражений башкирского языка будет использоваться тот же прин- цип. В диахронической перспективе пути развития употреблений про- странственного выражения в качестве послелога и наречия могут соот- носиться более сложным образом. Эта проблема будет играть важную роль в обсуждении соотношения базовой послеложной конструкции и конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке. Настоящее исследование основано прежде всего на экспедиционных данных и не является диахроническим, поэтому гипотеза о происхождении сущест- вующего в башкирском языке противопоставления двух послеложных конструкций будет опираться на данные о других близких явлениях башкирского языка, а также на возможные типологические параллели. Тема и материал для этого исследования с самого начала были вы- браны не случайно — я очень рада возможности таким образом поздра- вить Е. В. Перехвальскую с юбилеем. В работе над этой статьей меня сопровождали две мысли, связанные с Еленой Всеволодовной. Прежде всего, это исследование проводилось в одной из трех башкирских экс- педиций, которые стали возможными только благодаря Елене Всеволо- довне. Кроме того, как для всякого студента Елены Всеволодовны, для меня именно с ее лекциями связано представление о том, насколько не- ожиданно может быть устроена в разных языках концептуализация са- мых базовых сторон человеческого опыта, в частности, пространствен- 83 М. А. Овсянникова ных отношений, которые и находятся в центре внимания в настоящей статье. 2. Формальные свойства двух конструкций с послелогами 2.1. Базовая послеложная конструкция Для маркирования связи между вершиной и зависимым в базовой послеложной конструкции может использоваться вершинное маркиро- вание, зависимостное маркирование или их комбинация. В качества маркера связи на зависимом используется показатель генитива. Марке- рами зависимости на вершине служат посессивные показатели. В целом способы кодирования связи между вершиной и зависимым в этой кон- струкции те же, что и в посессивной именной группе3. Как и в именной группе, в базовой послеложной конструкции лич- ные местоимения всегда принимают форму генитива, ср. (5)4. Если ори- ентир выражен с помощью именной группы, показатель генитива явля- ется факультативным, но при одушевленном ориентире (6) он скорее будет использоваться, а при неодушевленном — скорее будет отсутст- вовать (7). (5) Bəl foto-la ul-əm этот фотография-LOC сын-P.1SG mineŋ / *min art-əm-da tor-a. я.GEN я зад-P.1SG-LOC стоять-PRS ‘На этой фотографии мой сын стоит за мной’. (6) Ataj-əm-dəŋ / OK ataj-əm art-ə-na tor-Ø. отец-P.1SG-GEN отец-P.1SG зад-P.3-DAT стоять-IMP ‘Встань за моим отцом’. (7) Arba / OK arba-nəŋ art-ə-na tor-Ø. телега телега-GEN зад-P.3-DAT стоять-IMP ‘Встань за телегу’. 3 Имеются в виду т. н. вторая и третья изафетные конструкции. В отличие от первой изафетной конструкции, эти конструкции (a) с формальной точки зрения включают хотя бы один маркер связи между вершиной и зависимым, (б) описывают скорее отношения обладания, а не модификацию. Об изафетных конструкциях в татарском языке см. [Гращенков 2008]. 4 Ориентир, выраженный с помощью местоимения, может также маркиро- ваться только с помощью посессивного показателя на вершине. 84 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке На послелоге в базовой послеложной конструкции обычно появляет- ся посессивный показатель, однако то, насколько он обязателен, зависит от характеристик ориентира: при ориентире третьего лица употребление послелога без посессивного показателя невозможно (8а–б), при ориен- тирах первого и второго лица посессивный показатель на послелоге мо- жет отсутствовать (9а–б). (8а) *Qapqa al-da mašina tor-a. ворота перед-LOC машина стоять-PRS ‘Перед воротами стоит машина’. (8б) Qapqa ald-ə-nda mašina tor-a. ворота перед-P.3-LOC машина стоять-PRS ‘Перед воротами стоит машина’. (9а) Mineŋ ald-əm-da ber tärilkä aš. я.GEN перед-P.1SG-LOC один тарелка еда ‘Передо мной тарелка супа’. (9б) OK Mineŋ al-da ber tärilkä aš. я.GEN перед-LOC один тарелка еда ‘Передо мной тарелка супа’. Таким образом, в базовой послеложной конструкции ориентир оформляется показателем генитива; послелог маркируется посессивным показателем; оба эти маркера в ряде случаев факультативны, однако невозможна ситуация, при которой они оба отсутствуют. Морфосинтак- сическое устройство базовой послеложной конструкции отражает оты- менное происхождение серийных пространственных послелогов баш- кирского языка и соответствует слабой степени их грамматикализован- ности: эта конструкция не обладает ни одним абсолютным свойством, отличающим ее от посессивной именной группы. 2.2. Конструкция с ориентиром в аблативе Во второй из рассматриваемых конструкций ориентир всегда марки- руется показателем аблатива. В этой конструкции появление посессив- ного показателя на послелоге невозможно, ср. (3) и (10). (10) *Bulat ata-hə-nan art-ə-nda tor-a. Булат отец-P.3-ABL зад-P.3-LOC стоять-PRS ‘Булат стоит за своим отцом’. Таким образом, базовая послеложная конструкция и конструкция с ориентиром в аблативе могут быть противопоставлены по крайней мере 85 М. А. Овсянникова по двум параметрам: по способу маркирования ориентира и по тому, возможно ли появление посессивного показателя на послелоге. 2.3. Серии пространственных послелогов башкирского языка Основные серии пространственных послелогов башкирского языка представлены в Таблице 1. В нее включены все основные серии после- логов, упомянутых в словаре [Ахмеров и др. 1958], где они сопровож- даются пометой «служебное имя». В грамматиках башкирского языка [Дмитриев 2008: 122; Юлдашев 1981: 199, 206] эта группа послелогов не описана последовательно: в них упоминаются только отдельные пред- ставители серии с основой al(d)- как наречия и послелоги с временны́м значением. В небольшом типологическом обзоре, представленном в [Кибрик 2003], сообщается, что «тюркские языки не имеют склоняемых пространственных послелогов» [Там же: 206]. В Таблице 1 в крайнем левом столбце приведено приблизительное значение основы каждой из серий в виде семантических ярлыков, соот- ветствующих определенным пространственным частям объектов и об- ластям пространства, примыкающим к ним, см. [Плунгян 2011: 187]. Оставшиеся три столбца содержат дативные, локативные и аблативные послелоги серий. Для всех послелогов приведены формы с посессивным показателем третьего лица. Возможность использования послелогов в конструкции с ориентиром в аблативе отражена с помощью границ яче- ек. Для группы послелогов, ограниченной двойной линией, такая воз- можность признавалась всеми опрошенными носителями; ячейки с по- слелогами, для которых употребления в конструкции с ориентиром в аблативе получали смешанные оценки, ограничены пунктирной линией. Послелоги, находящиеся в нижней части Таблицы 1, не способны упот- ребляться в конструкции с ориентиром в аблативе. Таблица 1. Основные серии башкирских пространственных послелогов Значение DAT LOC ABL ANTE ald-ə-na ald-ə-nda ald-ə-nan SUPER öθt-e-nä öθt-e-ndä öθt-e-nän SUB aθt-ə-na aθt-ə-nda aθt-ə-nan POST art-ə-na art-ə-nda art-ə-nan IN es-e-nä es-e-ndä es-e-nän APUD ergä-he-nä ergä-he-ndä ergä-he-nän APUD jan-ə-na jan-ə-nda jan-ə-nan 86 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке Как показывает Таблица 1, в конструкции с ориентиром в аблативе могут использоваться далеко не все серийные пространственные после- логи башкирского языка. Употребление этой конструкции оказалось приемлемым прежде всего при послелогах верхней части Таблицы 1, описывающих положение или перемещение по отношению к передней, верхней, нижней и — более ограниченно — задней части объектов. Эти послелоги имеют некоторую семантическую общность: все они обозна- чают области, которые особенно существенны для ориентации относи- тельно объектов, обладающих ярко выраженными передней и задней частями, верхом и низом. Из объектов, обладающих таким пространст- венным устройством, наиболее существенным для моделирования про- странственных отношений является человек, см. [Mühlhäusler 2001: 569]. Далее я буду называть такие объекты асимметричными, имея в виду именно такую «фронтально-вертикальную» асимметрию, ср. [Svorou 1994: 123–125]. Даже в рамках этих четырех серий не все послелоги способны упот- ребляться с ориентиром, оформленным аблативом. В наибольшей сте- пени этой способностью обладают локативные послелоги, для дативных послелогов обнаруживается больше трудностей и, наконец, для абла- тивных послелогов такие употребления признавались возможными только частью опрошенных носителей. При этом для аблативных послелогов было обнаружено особое огра- ничение. Базовым для аблативного послелога является обозначение дви- жение из некоторой области. Можно сказать, что такая интерпретация наиболее семантически композициональна: показатель аблатива обозна- чает движение из какого-либо места, в данном случае — из одной из про- странственных областей, относящихся к ориентиру, ср. интерпретацию (а) употребления базовой послеложной конструкции в примере (11). (11) Bulat-təŋ art-ə-nan səq-Ø. Булат-GEN зад-P.3-ABL выходить-IMP а. ‘Выйди из-за Булата’. б. ‘Иди за Булатом’. Интерпретация (б) в примере (11) предполагает использование абла- тивного послелога для обозначения пути движения, т. е. скорее в прола- тивном значении5. Если для базовой послеложной конструкции обе ин- терпретации оказываются возможными, то для конструкции с ориенти- 5 Для аблативных показателей такая полисемия является типологически рас- пространенным явлением, см. [Ганенков 2002: 79–80]. 87 М. А. Овсянникова ром в аблативе удалось получить только такие примеры, в которых абла- тивный послелог используется во втором, пролативном значении, ср. (12). (12) Uqətəwsə-nan al-dan jügermä-Ø. учитель-ABL перед-ABL бежать-NEG-IMP ‘Впереди учителя не беги’. Таким образом, употребление в конструкции с ориентиром в аблати- ве возможно только для определенного подмножества в рамках группы пространственных серийных послелогов башкирского языка: прежде всего, для локативных и дативных, но не аблативных, послелогов, обо- значающих области, релевантные для асимметрично ориентированных объектов. В следующем разделе рассматриваются особенности про- странственных употреблений конструкции с ориентиром в аблативе и временны́е употребления этой конструкции. 3. Типы употреблений конструкции с ориентиром в аблативе 3.1. Пространственные употребления Конструкция с ориентиром в аблативе может использоваться для описания как пространственных, так и временны́х отношений. В ходе исследования не было обнаружено таких контекстов, в которых про- странственный послелог можно было бы употребить в конструкции с ориентиром в аблативе, но невозможно — в базовой послеложной кон- струкции. При этом конструкция с ориентиром в аблативе задает более строгие ограничения на тип пространственных отношений между двумя объектами. Употребления, в которых конструкция с ориентиром в аблативе при- знавалась возможной всеми опрошенными носителями, описывают вза- имное расположение асимметричных объектов, одинаково ориентиро- ванных на оси, которая задается послелогом. Так, послелог alda может использоваться в конструкции с ориентиром в аблативе в случае, если описывается положение одного человека перед другим в очереди, но не может использоваться в ситуации, когда два человека стоят друг к другу лицом, ср. (14)–(15). (14) Aðəq-tülek maɣazin-ə-nda sirat-ta продовольствие магазин-P.3-LOC очередь-LOC minän al-da я.ABL перед-LOC ike üθmer qəð tor-a ine. два подросток девочка стоять-CV.IPFV быть.PST 88 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке ‘В магазине передо мной в очереди стояли две юные девочки’ [http://www.bashforum.net/index.php?/topic/5516-5516/, 15.11.2013]. (15) *Uqətəwsə-nan al-da bötä учитель-ABL перед-LOC все uqə-ɣan-əm-də onot-a-m. читать-PC.PST-P.1SG-ACC забывать-PRS-1SG ‘Когда я стою перед учителем, я забываю то, что выучил’. Пример (16) с послелогом alda предполагает движение двух асим- метричных объектов разных онтологических классов вдоль одной и той же оси, ср. также примеры (12) и (13) с послелогами aldan и alɣa. Следу- ет отметить, что послелоги этой серии наиболее охотно употребляются носителями в конструкции с ориентиром в аблативе. (16) Šuɣa kür-ä beð-ðeŋ jeget-tär потому.что видеть-CV.IPFV мы-GEN парень-PL mašina-nan al-da bar-əp, машина-ABL перед-LOC идти-CV jul-də taðart-tə-lar. путь-ACC чистить-PST-PL ‘Поэтому наши парни шли перед машиной, расчищая путь’ [http://www.bashforum.net/index.php?/topic/7513- 7513/page__st__80, 15.10.2013]. Для употреблений в конструкции с ориентиром в аблативе локатив- ных послелогов öθtä ‘на, над’ и aθta ‘под’ носителями в качестве наибо- лее естественного контекста предлагались ситуации, в которых либо два человека находятся в одинаковом положении на разных уровнях, либо два здания находятся на разных уровнях на (условно) вертикальной по- верхности. Так, предложение (17), по словам одного из носителей, мог- ло бы быть употреблено в случае, если два человека живут в много- этажном доме на разных этажах, лежат на разных уровнях многоярус- ной кровати или если их дома расположены на разной высоте на склоне горы. В примере (18) описываются отношения между двумя неодушев- ленными объектами: это предложение, согласно комментарию носителя, может значить, что мечеть расположена выше дома на склоне горы или выше (т. е. дальше) по улице. (17) Bulat minän aθ-ta jäšä-j. Булат я.ABL низ-LOC жить-PRS ‘Булат живет ниже меня’. 89 М. А. Овсянникова (18) Mäset öj-öm-dän öθ-tä. мечеть дом-P.1SG-ABL верх-LOC ‘Мечеть выше моего дома’. Дативный и аблативный послелоги этих серий обозначают соответ- ственно движение, конечной точкой которого является положение на оси, задаваемой ориентиром (19), и параллельное ориентиру движение по траектории, находящейся выше или ниже ориентира в зависимости от серии (20); при этом соблюдаются те условия, о которых шла речь выше. (19) Bulat taw-ɣa minän=dä öθ-kä men-de. Булат гора-DAT я.ABL=же верх-DAT взбираться-PST ‘Булат забрался выше меня на гору’. (20) Bulat taw-ɣa minän öθ-tän men-de. Булат гора-DAT я.ABL верх-ABL взбираться-PST ‘Булат поднялся на гору по более высокому пути’. Локативный послелог artta ‘за’ единственный в своей серии безус- ловно употребляется в конструкции с ориентиром в аблативе, см. (3). В таких употреблениях он функционирует подобно послелогу alda ‘пе- ред’, рассматривавшемуся выше. Ряд примеров употребления аблативной конструкции не вписывает- ся в предложенную выше схему расположения или перемещения одина- ково ориентированных асимметричных объектов. Предположительно, для этих примеров существенным оказывается то, расположены ли два объекта на небольшом или значительном расстоянии, и конструкция с ориентиром в аблативе используется для случаев, когда объект распо- ложен на значительном расстоянии от ориентира. В примерах (21)–(22) для описания ситуации, предполагающей небольшую дистанцию между объектами, была предложена базовая послеложная конструкция, а ис- пользование конструкции с ориентиром в аблативе было признано не- приемлемым. (21) Mineŋ öθt-öm-dä serekäj-ðär os-a. я.GEN верх-P.1SG-LOC комар-PL летать-PRS ‘Надо мной летают комары’. (22) Minän ?? öθ-tä serekäj-ðär os-a. я.ABL верх-LOC комар-PL летать-PRS ‘Выше меня летают комары’. 90 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке Примеры (23)–(24), в которых используется конструкция с ориенти- ром в аблативе, предполагают дистантное расположение объекта отно- сительно ориентира. (23) Minän öθ-tä tübä. я.ABL верх-LOC крыша ‘Надо мной крыша’. (24) Minän öθ-tä taŋ qoš-tar-ə я.ABL верх-LOC рассвет птица-PL-P.3 Bir-hen kön-gä tawəš! давать-JUSS день-DAT голос ‘Пусть надо мной рассветные птицы подадут голос дню!’ [http://bash-portal.ru/news/newsotavtora/2804-tel1241gem- do1171am.html]. Вывод о том, что именно признак дистантного положения в данном случае оказывается существенным, был во многом основан на коммен- тариях носителей. Пример (22) в основном признавался носителями не- приемлемым — с комментарием, что комары в данном случае представ- ляются как находящиеся намного выше ориентира и уподобляются при таком употреблении самолетам, поэтому обычно вместо стимула ‘Надо мной летают комары’ для этого предложения предлагался перевод, ука- занный в примере. Контраст между более и менее дистантным расположением объектов показывают также примеры (25)–(26). Пример (25) был признан неесте- ственным, с комментарием: предлагать спрятаться таким образом бес- смысленно, поскольку адресат этого предложения будет находиться значительно дальше дерева, и его будет видно. (25) Aɣas-tan ?? art-qa jäšen-Ø. дерево-ABL зад-DAT прятаться-IMP ‘Спрячься за дерево’. (26) Aɣas-tan art-ta həjər köt-ä-lär. дерево-ABL зад-LOC корова ждать-PRS-PL ‘Дальше дерева пасутся коровы’6. 6 Можно заметить, что в примерах (25)–(26) используется относительная ориентация: для локализации объекта необходимо за точку отсчета принять положение наблюдателя; в данном случае это неизбежно, поскольку ориен- тир — дерево — не имеет заданной передней и задней области. Предыдущий 91 М. А. Овсянникова Такие примеры признавались приемлемыми не всеми опрошенными носителями. В основном для описания этих ситуаций вместо конструк- ции с ориентиром в аблативе как более естественную они предлагали использовать базовую послеложную конструкцию. Таким образом, конструкция с ориентиром в аблативе используется для описания таких пространственных отношений, которые устанавли- ваются между двумя объектами с четко противопоставленными перед- ней и задней и / или верхней и нижней частями и предполагают одина- ковое расположение этих релевантных частей на горизонтальной или вертикальной оси в зависимости от значения послелога. Некоторые носители признавали возможными и такие употребления конструкции с ориентиром в аблативе, которые описывают расположе- ние объекта на значительном расстоянии от ориентира. 3.2. Временны́е употребления Для описания временны́х отношений как в базовой послеложной конструкции, так и в конструкции с ориентиром в аблативе из про- странственных серийных послелогов могут использоваться только по- слелоги alda ‘перед’ и — более периферийно — artta ‘за’, который ис- пользуется во временно́м значении ‘после’7. Хорошо известно, что про- странственные выражения с этими значениями очень часто используют- ся также для описания предшествования или следования во времени, см., например, [Svorou 1994; Haspelmath 1997]. Смежность этих про- странственных значений с временны́ми можно проиллюстрировать примерами, которые совмещают пространственные отношения и сопо- ложенность событий во времени, ср. (27). тип употреблений предполагал внутреннюю ориентацию, при которой локали- зация объекта определяется на основании расположения пространственных час- тей ориентира. То, какой тип ориентации используется при различных послело- гах и в разных конструкциях с послелогами в башкирском языке, нуждается в дальнейшем исследовании; о типах ориентации см. [Mühlhäusler 2001: 568–569; Haspelmath 1997: 58]. 7 Следует отметить, что в базовой послеложной конструкции из серий с эти- ми двумя основами для выражения пространственных отношений чаще, чем локативные, используются аблативные послелоги, см. (i). (i) Mäktäp-kä bala-lar bajram ald-ə-nan kil-de-lär. школа-DAT ребенок-PL праздник перед-P.3-ABL приходить-PST-PL ‘Дети пришли в школу перед праздником’ {чтобы успеть надеть костюмы}. 92 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке (27) Beð qala-ɣa Bulat-təŋ ald-ə-nda мы город-DAT Булат-GEN перед-P.3-LOC kil-er-gä telä-gäjne-k. приходить-POT-DAT хотеть-PLPF-1PL ‘Мы хотели приехать в город раньше Булата’. В примере (27) сообщается о временно́й последовательности собы- тий, к которым отсылают обозначения лиц. Однако временны́е отноше- ния между этими событиями тесно связаны с пространственным следо- ванием протагонистов этих двух ситуаций друг за другом, особенно если они перемещались из одного и того же пункта. В примере (28) временны́е отношения не так неразрывно переплете- ны с пространственными, однако и в данном случае последовательное проживание дедушки говорящего и самого говорящего в одном доме в несколько отвлеченном смысле предполагает пространственное пере- мещение в этот дом сначала одного, а затем другого лица. (28) Minän al-da bəl öj-ðä olataj-əm jäšä-gän. я.ABL перед-LOC этот дом-LOC дед-P.1SG жить-PC.PST ‘До меня в этом доме жил мой дедушка’. Наконец, в примере (29) описываются исключительно временны́е отношения между событиями, выраженными существительными с со- бытийной семантикой. (29) Dares-tän al-da gimnastika bul-a. класс-ABL перед-LOC гимнастика быть-PRS ‘Перед уроком будет гимнастика’. Итак, для обозначения временны́х отношений из пространственных серийных послелогов башкирского языка предсказуемо могут использо- ваться послелоги, обозначающие положение перед и за ориентиром. То, что в таких контекстах может использоваться не только базовая после- ложная конструкция, но и конструкция с ориентиром в аблативе, не ка- жется противоестественным на фоне типичных пространственных упот- реблений последней. Если для основного типа пространственных упот- реблений конструкции с ориентиром в аблативе важным оказывается признак расположения одинаково ориентированных объектов на одной оси, то для предшествования и следования расположение на единой временно́й оси является единственно возможным, а последовательное разворачивание событий во времени можно уподобить одинаковой про- странственной ориентации объектов. 93 М. А. Овсянникова 3.3. Свойства ориентира В ходе исследования было обнаружено, что на приемлемость упот- реблений конструкции с ориентиром в аблативе в пространственном значении влияет не только взаимное положение сопоставляемых объек- тов и пространственная конфигурация ориентира, но и его онтологиче- ский класс. Опрошенные носители более охотно признавали приемле- мыми и предлагали примеры, в которых ориентир является одушевлен- ным существом, ср., например, (16) и (17), но не неодушевленным, пусть и асимметричным объектом, как в примерах (14) и (18)8. Таблица 2. Одушевленность ориентира в двух послеложных конструкциях ABL GEN Соотношение (ABL / GEN) ataj 7 21 0,3 ir 3 9 0,3 öj 1 29 0,03 Некоторое количественное подтверждение этого обобщения пред- ставлено в Таблице 2, которая основана на данных употребления двух послеложных конструкций в текстах на башкирском языке, доступных в Интернете. Таблица 2 содержит данные об употреблении трех сущест- вительных: ataj ‘отец’, ir ‘муж, мужчина’ и öj ‘дом’ — при послелоге alda в конструкции с ориентиром в аблативе и в базовой послеложной конструкции9. 8 Неоднократно отмечалось, что одушевленные существительные ведут себя особым образом в сочетаниях с пространственными выражениями, однако в основном известно о случаях неприемлемости употребления пространственных выражений с одушевленными именами или более «тяжелом» маркировании ориентиров, являющихся одушевленными, а не наоборот, см. [Comrie 1986: 88– 89; Creissels, Mounole 2011; Luraghi 2011]. Обычно это связывается с тем, что одушевленные объекты, которые являются подвижными и обладают сложным пространственным устройством, неудобно использовать в качестве ориентиров. 9 Поиск в Яндексе производился 6.12.2013. Среди результатов поиска вруч- ную отбирались примеры на башкирском языке. Число, представленное в Таб- лице 2, показывает количество употреблений каждого из существительных во всех возможных для каждой из конструкций формах (с посессивным показате- лем и без него), не включающих формы множественного числа. Различия между распределениями: для существительного öj ‘дом’ и существительного ataj ‘отец’ статистически значимы, для существительного öj ‘дом’ и существительного ir ‘муж, мужчина’ приближаются к порогу статистической значимости (двусто- ронний вариант точного критерия Фишера, p < 0.04 и p < 0.07 соответственно). 94 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке Таблица 2 показывает, что в конструкции с ориентиром в аблативе с послелогом alda существительные ataj ‘отец’ и ir ‘муж, мужчина’ упот- ребляются гораздо чаще, чем существительное öj ‘дом’: для первых двух существительных соотношение употреблений в двух конструкциях примерно равно 1/3, а для последнего — примерно 1/30. При этом важ- но, что и оценки носителей, и пример, найденный в Интернете, под- тверждают, что употребление существительного öj ‘дом’ в этой конст- рукции в принципе возможно. 4. Обсуждение В этом разделе конструкция с ориентиром в аблативе будет рассмат- риваться на фоне близких явлений башкирского языка и сходных явле- ний в других языках. На основании этого сопоставления будет сделано предположение о том, какими семантическими механизмами могут быть обусловлены свойства конструкции с ориентиром в аблативе, опи- санные в предыдущих разделах. В башкирском языке значительным формальным сходством с конст- рукцией с ориентиром в аблативе обладает сравнительная конструкция, в которой стандарт сравнения также принимает форму аблатива, ср. (30). (30) Mineŋ aɣaj-əm minän oðon-oraq. я.GEN старший.брат-P.1SG я.ABL длинный-CMPR ‘Мой брат выше меня’. В примере (30) стандарт сравнения выражен местоимением первого лица в форме аблатива; помимо этого, на прилагательном oðon ‘длин- ный’ появляется показатель -raq, который также в данном случае явля- ется компонентом сравнительного оборота. Этот показатель не является обязательным: для выражения идеи сравнения достаточно употребления стандарта сравнения в форме аблатива при немаркированной форме прилагательного10, ср. (31). (31) Mineŋ aɣaj-əm minän oðon. я.GEN старший.брат-P.1SG я.ABL длинный ‘Мой брат выше меня’. 10 Эти особенности устройства сравнительных конструкций в башкирском языке хорошо известны, см. [Дмитриев 2008: 88; Юлдашев 1984: 194–196], и являются типологически распространенными, ср. [Stassen 1985; 2005]. 95 М. А. Овсянникова Сфера употребления показателя -raq при этом не ограничена сравни- тельными конструкциями: этот показатель может использоваться для передачи идеи чрезмерного или, напротив, неполного проявления при- знака, присоединяясь к единицам различных частей речи, обычно вы- ступающим в качестве модификаторов: прилагательным, наречиям, деепричастиям (32), см. [Юлдашев 1981: 195–196]. (32) Ɣömümän, xəjal-ɣa bir-el-eb-eräk, möɣžizä в_общем мечта-DAT давать-PASS-CV-CMPR чудо kötö-b-öräk jäšä-gän xaləq bit inde beð. ждать-CV-CMPR жить-PC.PST народ ведь уже мы ‘В общем, мы сейчас являемся народом, который живет, в боль- шой мере ожидая чуда и предаваясь мечте’ [http://yeshlek- gazeta.ru/2009/09/15/be1177-bakhyr-bulmaby1177.html, 15.11.2013]. Этот показатель может присоединяться и к пространственным по- слелогам, причем как в конструкции с ориентиром в аблативе, так и в базовой послеложной конструкции, ср. (33)–(34). (33) Bulat sirat-ta unan al-da-raq Булат очередь-LOC тот.ABL перед-LOC-CMPR tor-a ine. стоять-CV.IPFV быть.PST ‘Булат стоял в очереди перед ним’. (34) Sanija, käzä-ne jä urla-r-ðar, jä büre-lär Сания коза-ACC или похитить-POT-PL или волк-PL tamaqla-r, tip qurq-əp, išek töb-ö-ndä, задрать-POT сказать.CV бояться-CV дверь у-P.3-LOC olo mejes art-ə-nda-raq, sitlek ešlä-gäjne. старый печь зад-P.3-LOC-CMPR клетка работать-PLPF ‘Сания, боясь, что козу или похитят, или задерут волки, сделала клетку у двери, немного позади старой печи’ [http://башкортостанкызы.рф/proza/209-nazhi-igeynova-casha.html, 15.11.13]. Таким образом, саму по себе возможность появления показателя -raq не следует считать признаком того, что перед нами сравнительная кон- струкция: этот показатель употребляется не только в сравнительной конструкции; сравнительная конструкция может не содержать этого показателя. 96 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке Однако конструкция с ориентиром в аблативе похожа на сравни- тельную конструкцию не только тем, что на послелоге может появлять- ся показатель -raq, — способ оформления стандарта сравнения в срав- нительной конструкции и ориентира в конструкции с ориентиром в аб- лативе также совпадают. Можно ли считать, что конструкция с ориен- тиром в аблативе является разновидностью сравнительной конструкции, ее реализацией с пространственным или временны́м наречием в качест- ве предиката? Представляется, что при таком взгляде сравнительная конструкция в башкирском языке охватывала бы зону значений более широкую, чем предполагает традиционное определение, согласно которому сравни- тельная конструкция используется для сопоставления положения двух объектов на какой-либо градуальной шкале, заданной предикатом, и указания на то, что у одного из этих объектов признак, по которому производится сравнение, представлен в более высокой или низкой сте- пени, чем у другого, ср. определение в [Stassen 2005]. Если представить ситуации, которые обозначаются конструкцией с ориентиром в аблати- ве, как предполагающие некоторую шкалу, то эта шкала будет устроена иначе, чем для соответствующих определению сравнительных конст- рукций: точка отсчета той оси, которая служит для взаимного располо- жения объектов, совпадает с соответствующей частью ориентира. Различие между традиционным и обсуждаемым здесь более широ- ким пониманием значения сравнительной конструкции можно проде- монстрировать на следующих примерах. Сравнение того, какой из двух людей выше, предполагает, что рост и того, и другого не равен нулю. В качестве более реалистичного примера можно предложить следующую ситуацию: представляется, что если два человека находятся в абсолют- но темной комнате, то предложение одного из них переместиться в бо- лее светлое место будет неуместно — для этого необходимо было бы, чтобы и данная комната была светлой хотя бы в самой малой мере. Сходным образом, если приложить представления о семантике сравни- тельной конструкции к пространственным отношениям, описываемым конструкцией с ориентиром в аблативе, придется считать, что простран- ственный ориентир обладает нулевой степенью проявления признака ‘быть впереди’, а объект сравнения оказывается «более передним». Еще одной зоной употребления аблатива являются выражения, вы- ражающие временно́е предшествование или следование. Помимо после- логов alda ‘перед’ и artta ‘за’ в этой функций могут употребляться по крайней мере послелоги / наречия elek ‘раньше’, ср. (35), и huŋ ‘после’ (36). 97 М. А. Овсянникова (35) “Eš bašla-r-ðan elek hin работа начинать-POT-ABL раньше ты türä-ŋ-ä alsaq jöð-öŋ-dö начальник-P.2SG-DAT приветливый лицо-P.2SG-ACC kür-hät-Ø”, ti tor-ɣajnə ataj-əm. видеть-CAUS-IMP сказать.CV.IPFV стоять-PLPF отец-P.1SG ‘Прежде чем начать работу, покажи начальнику приветливое ли- цо, — говорил мой отец’ [http://зигатсултанов.рф/rasskaz/830-ya1177ly11851185an- igelek.html, 15.11.2013]. (36) Unan huŋ beš-kän aš-tə aša-p тот.ABL после вариться-PC.PST еда-ACC есть-CV säj es-ep öj-gä taral-əš-asaq-bəð. чай пить-CV дом-DAT распространяться-RECP-FUT-1PL ‘После этого, поев приготовленную еду и выпив чая, все разой- дутся по домам’ [zazivanie_dozhdya, 05.07.12]. Можно было бы считать, что и для временны́х отношений предшест- вования или следования используется сравнительная конструкция: два объекта сравниваются с точки зрения положения на временно́й оси. При таком взгляде сравнительной конструкции в башкирском языке придется приписать очень широкий ряд функций и признать ее одним из основных средств выражения пространственных и временны́х отно- шений в башкирском языке. Подобная модель соотношения функций аблатива предполагала бы, что для более базовых и первичных семан- тических зон, таких как пространство и время, используются средства, прежде всего обслуживающие более абстрактные и ненаблюдаемые от- ношения, которые лежат в основе сравнительной конструкции, ср. рас- суждения об относительной «когнитивной сложности» этих областей в [Stassen 1985: 105]. Таким образом, признание всех тех случаев употребления аблатива, которые рассматривались выше, разновидностями сравнительной кон- струкции, с чисто терминологической точки зрения возможно: такое решение будет отражать близость идеи шкалы, лежащей в основе срав- нительной конструкции, и идеи оси, важной для большей части упот- реблений конструкции с ориентиром в аблативе. Однако такой подход приводит к необходимости очень широкого понимания сравнительной конструкции для башкирского языка и навязывает идею первичности сравнительной функции аблатива перед пространственной и временно́й. Помимо этого, при таком подходе остается неясным, почему именно 98 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке одушевленные ориентиры оказываются предпочтительными в про- странственных употреблениях конструкции с ориентиром в аблативе. Здесь будет избран более умеренный подход: вместо того чтобы рас- ширять понимание сравнительной конструкции так, чтобы она включала все перечисленные конструкции, предлагается рассматривать представ- ленный выше ряд смежных функций аблатива как результат действия единого семантического механизма, который лежит в их основе. Таким семантическим механизмом предлагается считать перенос представления о движении одного объекта, которое отсчитывается от другого объекта, на пространственные или временны́е отношения меж- ду этими объектами. Этот семантический механизм упоминается в связи с рядом различных явлений; одно из наиболее известных проявлений такого переноса рассматривается в работах Л. Талми в терминах «фик- тивного движения» (см., например, [Talmy 2000: 99 и далее]). О «фик- тивном движении» можно говорить тогда, когда какое-либо статичное положение объектов описывается с помощью средств, обозначающих движение, ср. (37) [Talmy 2000: 99]. (37) The vacuum cleaner is down around behind the clothes-hamper. ‘Пылесос находится за корзиной для белья’. Представления о движении во многих работах предлагается считать основой и для переноса от пространственных отношений на временны́е: последовательное появление объектов при движении в пространстве предполагает и временное отношение предшествования, см. об этом переносе, среди прочего, [Stassen 1985: 71; Svorou 1994: 140–141]. Опираясь на эту идею, различные типы пространственных употреб- лений аблатива в башкирском языке можно рассматривать с точки зре- ния того, каким образом в них проявляется идея движения от одного объекта к другому. Отправной точкой для этого анализа можно считать употребления, не включавшиеся в описанные выше типы, в которых существительное в форме аблатива и пространственное наречие не составляют единой группы и оба являются зависимыми глагола движения, как показывает пример (38), в котором между существительным в форме аблатива и наречием находится подлежащее. (38) Bəl jaq-tan kazak-tar al-ɣa tašla-n-də. этот сторона-ABL казак-PL перед-DAT бросать-REFL-PST ‘С этого места казаки бросились вперед’ [http://agidel-rb.ru/assets/files/arxiv/2013/agidel-5-2013.pdf, 12.11.2013]. 99 М. А. Овсянникова В данном случае падежная форма и наречие независимо указывают на направление и исходную точку движения объекта. Считается, что подобные сочетания двух модификаторов при одной и той же вершине (чаще всего — глагольной), которые указывают на характер положения или перемещения, могут служить источником закрепления употребле- ний наречий в качестве послелогов, см. [Lehmann 1995: 80]. В этом слу- чае синтаксической основой связи между послелогом и его зависимым является не посессивная конструкция, как, например, в базовой после- ложной конструкции башкирского языка, а отношение между наречием и падежной формой. Сочетание этих единиц, часто оказывающихся со- положенными синтаксически, начинает восприниматься как единая группа, состоящая из пространственного выражения и его зависимого. Таким образом, единица, исходно являющаяся наречием, приобретает употребления, в которых она является предлогом или послелогом. Подобный сценарий происхождения предлогов описывается в пер- вую очередь для древних (и отчасти современных) индоевропейских языков, в которых единицы, сейчас являющиеся первообразными пред- логами, могли употребляться в качестве наречий, см. [Luraghi 2009; Nikitina, Spano, в печати], а также об этой модели возникновения пред- логов и послелогов в [Lehmann 1995: 80]. Можно предположить, что два типа пространственных употреблений конструкции с ориентиром в аблативе являются двумя параллельными путями развития и интерпретации сочетаний аблатива с пространствен- ным наречием. Для употреблений, в которых описывается положение одинаково ориентированных объектов, важным оказывается представ- ление о движении от центра, задаваемого ориентиром. При этом ориен- тир преимущественно является одушевленным, т. е. способным к дви- жению и «фронтальному» восприятию существом. В работе [Nikitina, Spano, в печати] описывается развитие употреб- лений в качестве предлогов у наречий ‘спереди’ и ‘сзади’ в древнегре- ческом языке. С конструкцией башкирского языка, обсуждаемой здесь, употребление этих наречий сближается в двух отношениях. Во-первых, отмечается, что наречие со значением ‘сзади’ на наибо- лее раннем из зафиксированных этапов развития употреблялось прежде всего для обозначения положения относительно объектов, имеющих ярко выраженные переднюю и заднюю части (люди, повозки и другие подвижные ориентиры), см. [там же: 6]. Во-вторых, примечательно то, что предлог со значением ‘сзади’ ока- зался в данном случае в меньшей степени грамматикализован, чем 100 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке предлог со значением ‘спереди’11, что является типологически нетриви- альным. Выдвигается гипотеза, согласно которой такое неравномерное развитие предлогов, на первый взгляд обозначающих полностью сим- метричные зоны, связано с тем, что они непосредственно происходят от наречий, а не от названий частей объектов, и в их основе лежит пред- ставление о движении относительно ориентира. В таком случае легче представить движение от передней, а не от задней части ориентира: представления о пространственных частях объекта предположительно основаны на антропоцентрической модели, а для человека именно пе- редняя часть функционально связана с движением и направлением взгляда. В свете этой гипотезы можно рассматривать и различную сте- пень приемлемости употреблений в конструкции с ориентиром в абла- тиве для послелогов / наречий башкирского языка, обозначающих пе- реднюю и заднюю области относительно ориентира. Не совсем ясно, чем объясняется то, что аблативные послелоги поч- ти не способны употребляться в конструкции с ориентиром в аблативе, а если употребляются, то в пролативном значении, а не в значении ис- ходной точки. Это свойство можно связать с тем, что конструкция с ориентиром в аблативе основана на идее отсчета положения некоторого объекта по одной из осей, задаваемых ориентиром, ср. понятие динами- ческой проекции в работе [Nikitina, в печати]. Проецировать движение объекта по такой оси возможно, если он находится на ней, совершает перемещение на нее или движется вдоль нее, но не в случае, если поло- жение на этой оси сменяется положением вне нее, поскольку траектория и конечный пункт движения при таких условиях оказываются вне осей координат, задаваемых ориентиром. Другой тип пространственных употреблений конструкции с ориен- тиром в аблативе также основан на представлении о движении, однако в данном случае движение происходит не от центра одушевленного асимметричного ориентира, который сам способен перемещаться, а от объекта с произвольной конфигурацией. Для таких употреблений важ- ной оказывается идея отдаления от этого ориентира, как было показано в примерах (22)–(26). 11 Это проявляется в том, что пространственное выражение со значением ‘спереди’ чаще используется как предлог по сравнению со сходным по проис- хождению выражением ‘сзади’, а также в ходе развития утратило часть семан- тических ограничений на тип ориентира, см. [Nikitina, Spano, в печати]. 101 М. А. Овсянникова Представляется, что такие употребления еще менее естественно, чем употребления с асимметричным ориентиром, рассматривать как разно- видность сравнительной конструкции. В рамках данного исследования упоминались также употребления аблатива для обозначения ориентира на временно́й оси и употребления в качестве стандарта сравнения. В работах Л. Стассена высказывается идея о том, что основой для сравнительных конструкции являются кон- струкции, которые используются для выражения временно́й последова- тельности событий (time chaining), и что временны́е отношения являют- ся и семантической основой для сравнения [Stassen 1985: 105]. Следует признать, что пока определение взаимного семантического отношения между временны́ми употреблениями аблатива и сравнительной конст- рукцией в башкирском языке основывается только на типологических представлениях; для того, чтобы более точно судить об их связи в баш- кирском языке, имеется слишком мало данных. Дополнительную сложностью для анализа временны́х употреблений исходно пространственных серийных послелогов создает существова- ние временны́х послелогов/наречий, ориентир при которых также оформляется аблативом, ср. примеры (35) и (36). Временны́е употребле- ния послелогов alda ‘перед’ и artta ‘за’ в конструкции с ориентиром в аблативе, с одной стороны, можно уподобить этим послело- гам / наречиям; с другой стороны, присущие им временны́е значения можно было бы рассматривать как развитие соответствующих про- странственных значений. О том, каким образом эта ситуация сложилась диахронически, судить на данный момент представляется невозмож- ным12. Пока не до конца проясненным является также характер синтаксиче- ского отношения между пространственным выражением и зависимым в аблативе. В начале работы конструкция с ориентиром в аблативе была представлена как послеложная конструкция: она описывает взаимное расположение двух объектов так, что один из них выражается группой, зависимой от пространственного выражения. Впоследствии была выска- зана гипотеза о наречной природе единицы, которая выступает верши- 12 На синхронном уровне отсутствуют аргументы в пользу того, чтобы рас- сматривать оформление ориентира аблативом при исходно временных наречи- ях / послелогах как аналогическое расширение способа кодирования ориентира во временных употреблениях послелогов alda и artta. В частности, для обоих обсуждаемых временных значений базовым средством выражения безусловно являются первые, а не последние. 102 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке ной для группы в аблативе. Эта гипотеза опирается на путь развития, описанный в [Luraghi 2009]. В этой статье отмечается, что переход от сочетания двух независимых пространственных выражений (наречия и, например, падежной формы) к предложной или послеложной группе предполагает промежуточную стадию, на которой это сочетание уже является единой группой, однако зависимое в этом сочетании модифи- цирует вершину, а не управляется ею; эти два статуса различаются тем, обязательно ли употребление данного зависимого при вершине, и тем, фиксированной ли является его падежная форма, см. [там же: 241– 243]13. В качестве примера разбирается употребление наречия ahead в английском языке; при этом наречии зависимое, вводимое предлогом of, предлагается считать скорее модификатором, поскольку это наречие в основном употребляется без него (и несмотря на то, что способ оформ- ления этого зависимого является заданным). Если применять указанные критерии к зависимому в аблативе в конструкции с ориентиром в абла- тиве, то его на тех же основаниях, по-видимому, также следует признать модификатором наречия, а не обязательным зависимым послелога, од- нако этот вопрос требует более подробного изучения. 5. Заключение Основное внимание в данной статье было сосредоточено на сущест- вующем в башкирском языке периферийном способе оформления ори- ентира при серийных пространственных послелогах башкирского языка, который был назван конструкцией с ориентиром в аблативе. Эта конст- рукция рассматривалась на фоне основного способа оформления ориен- тира при этих послелогах, который совпадает со средствами выражения отношений в посессивной группе и отражает отыменное происхождение серийных пространственных послелогов. Этот способ назывался базо- вой послеложной конструкцией. Наиболее заметные семантические различия между этими конструк- циями заключаются в том, какие пространственные отношения между объектами они могут описывать. Сфера употребления конструкции с ориентиром в аблативе оказалась с этой точки зрения более узкой. Эта конструкция может описывать два типа пространственных отношений: а) такое расположение двух объектов с асимметричной конфигурацией, что эти два объекта оказываются одинаково ориентированы на оси, ко- 13 При описании этих признаков С. Лураги ссылается на доклад [Lehmann 1999], текст которого мне, к сожалению, оказался недоступен. 103 М. А. Овсянникова торая задается послелогом (положение людей в очереди; расположение домов на склоне горы); б) отношения между объектами разных типов, которые расположены дистантно (птицы, поющие над человеком). Из этих двух типов употреблений первый является в большей степени при- емлемым для носителей. Этот тип употреблений обладает следующей особенностью: преимущественно в таких контекстах в качестве ориен- тира выступают одушевленные существа. Конструкция с ориентиром в аблативе была сопоставлена с двумя другими семантически близкими функциями аблатива в башкирском языке: функцией обозначения стандарта сравнения в сравнительной конструкции и функцией обозначения ориентира во времени в ситуации предшествования или следования двух событий. В результате сопоставления различных употреблений аблатива в башкирском языке с типологическими данными отвергается идея анали- за конструкции с ориентиром в аблативе и временны́х конструкций с аблативом в качестве подтипов сравнительной конструкции. Вместо этого предлагается рассматривать пространственные употребления кон- струкции с ориентиром в аблативе как результат проекции, представле- ния о движении от центра ориентира вдоль оси, задаваемой одной из его частей. Такой взгляд на конструкции с ориентиром в аблативе в баш- кирском языке согласуется с типологическими представлениями о пер- вичности пространственных отношений по отношению к временны́м и тем более сравнительным отношениям. Кроме того, неожиданным обра- зом типологические данные позволяют увидеть параллели между этим фрагментом грамматической системы башкирского языка и некоторыми явлениями, характеризовавшими развитие системы пространственных средств в древних индоевропейских языках. Список сокращений 1PL 1 лицо множественное число, согласовательный показатель 1SG 1 лицо единственное число, согласовательный показатель ABL аблатив ACC аккузатив CAUS каузатив CMPR показатель сравнительной степени CV основное деепричастие CV.IPFV имперфективное деепричастие DAT датив 104 Конструкции с ориентиром в аблативе в башкирском языке FUT показатель будущего времени GEN генитив IMP императив LOC локатив NEG показатель отрицания P.1SG посессивный показатель первого лица единственного числа P.2SG посессивный показатель второго лица единственного числа P.3 посессивный показатель третьего лица PASS пассив PC.PST причастие прошедшего времени PL множественное число PLPF плюсквамперфект POT показатель будущего гипотетического PRS показатель настоящего времени PST показатель прошедшего времени RECP реципрок Литература Ахмеров и др. 1958 — К. З. Ахмеров, Т. Г. Баишев, Г. Р. Каримова, А. А. Юлда- шев (ред.). Башкирско-русский словарь. М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1958. Ганенков 2002 — Д. С. Ганенков. Модели полисемии пространственных показа- телей. Дипломная работа. М., 2002. Гращенков 2007 — П. В. Гращенков. Изафетная конструкция: многофакторный анализ // Е. А. Лютикова, К. И Казенин, В. Д. Соловьев, С. Г. Татевосов (ред.). Мишарский диалект татарского языка: очерки по синтаксису и семан- тике. Казань: Магариф, 2007. С. 37–51. Дмитриев 2008 — Н. К. Дмитриев. Грамматика башкирского языка. М.: Наука, 2008. Кибрик 2003 — А. Е. Кибрик. Константы и переменные языка. СПб.: Алетейя, 2003. Плунгян 2011 — В. А. Плунгян. Введение в грамматическую семантику: грам- матические значения и грамматические системы языков мира. М.: РГГУ, 2011. Юлдашев 1981 — А. А. Юлдашев. Грамматика современного башкирского ли- тературного языка. М.: Наука, 1981. Comrie 1986 — B. Comrie. Markedness, grammar, people and the world // F. R. Eckman, E. A. Moravcsik, J. R. Wirth (eds.). Markedness. New York: Plenum Press, 1986. P. 85–196. 105 М. А. Овсянникова Creissels 2003 — D. Creissels. Spatial cases // A. Malchukov, A. Spencer (eds.). The Oxford handbook of case. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 609–625. Creissels, Mounole 2011 — D. Creissels, C. Mounole. Animacy and spatial cases: Typological tendencies, and the case of Basque // S. Kittilä, K. Västi, J. Ylikoski (eds.). Case, Animacy and Semantic Roles. Amsterdam; Philadelphia: Benjamins, 2011. P. 157–182. Haspelmath 1997 — M. Haspelmath. From space to time: Temporal adverbials in the world’s languages. (Lincom Studies in Theoretical Linguistics 3). Munich; Newcastle: Lincom Europa, 1997. Lehmann 1995 — Ch. Lehmann. Thoughts on grammaticalization. (Lincom Studies in Theoretical Linguistics 1). München: Lincom Europa, 1995. Lehmann 1999 — Ch. Lehmann. The internal structure of adpositions and adpositional phrases. Paper read at the meeting of the Association for Linguistic Typology, Amsterdam, 1999 (non vidi). Luraghi 2009 — S. Luraghi. The internal structure of adpositional phrases // J. Helmbrecht, Y. Nishina, Y. M. Shin, S. Skopeteas, E. Verhoeven (eds.). Form and function in language research: Papers in honour of Christian Lehmann. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 2009. P. 231–254. Luraghi 2011 — S. Luraghi. Human landmarks in spatial expressions: from Latin to Romance // S. Kittilä, K. Västi, J. Ylikoski (eds.). Case, Animacy and Semantic Roles. Amsterdam; Philadelphia: Benjamins, 2011. P. 209–234. Mühlhäusler 2001 — P. Mühlhäusler. Universals and typology of space // M. Haspelmath, E. König, W. Oesterreicher, W. Raible (eds.). Language typology and language universals. Berlin; New York: Walter De Gruyter, 2001. P. 568– 574. Nikitina, в печати — T. Nikitina. The many ways to find “The right” and “The left”: On dynamic projection models in encoding of spatial relations. В печати. Nikitina, Spano, в печати — T. Nikitina, M. Spano. ‘Behind’ and ‘in front’ in Ancient Greek: A case study in orientation asymmetry // S. Kutscher, D. Werning (eds.). Ort und Bewegung: Linguistische Arbeiten zu Sprachen der Antike. Berlin: Mouton de Gruyter, в печати. Stassen 1985 — L. Stassen. Comparison and universal grammar. Oxford: Blackwell, 1985. Stassen 2013 — L. Stassen. Comparative constructions // M. S. Dryer, M. Haspelmath (eds.). The world atlas of language structures online. Leipzig: Max Planck Institute for Evolutionary Anthropology. http://wals.info/chapter/121, дата дос- тупа 23.11.2013. Svorou 1994 — S. Svorou. The grammar of space. Amsterdam; Philadelphia: Benjamins, 1994. Talmy 2000 — L. Talmy. Toward a cognitive semantics. Cambridge: MIT Press, 2000. 106 С. С. Сай ПСЕВДОПАРТИТИВЫ И ДРУГИЕ ИМЕННЫЕ КОНСТРУКЦИИ С НАЗВАНИЯМИ КОНТЕЙНЕРОВ В БАШКИРСКОМ ЯЗЫКЕ1 1. Определение объекта исследования и постановка задачи В центре внимания в этой короткой статье находятся башкирские конструкции, подобные следующим: (1) Min ber stakan höt es-te-m. я один стакан молоко пить-PST-1SG ‘Я выпил один стакан молока’2. (2) Bolat ber biðrä həw al-əp kil-de. Булат один ведро вода брать-CV приходить-PST ‘Булат принес ведро воды’. Приведенные конструкции интересны тем, каким образом в них ис- пользуются слова, выделенные полужирным шрифтом. Вообще говоря, слова stakan ‘стакан’ и biðrä ‘ведро’ могут использоваться для обозна- чения соответствующих предметов — емкостей, или, если использовать привычное для когнитивной лингвистики обозначение, «контейнеров»; в таких случаях они грамматически ведут себя как полноценные суще- ствительные. Однако в приведенных конструкциях — Н. К. Дмитриев называет подобные сочетания нумеративными [Дмитриев: 2008: 92], этот небезупречный термин будет использоваться и в данной статье — 1 Участвовать в сборнике, приуроченном к юбилею Елены Всеволодовны, для меня большая радость и честь. Башкирские и другие летние экспедиции с Еленой Всеволодовной, благодаря которым я научился любить полевую лин- гвистику, — это бесценный опыт, лингвистический и человеческий, без которо- го мне теперь уже сложно представить себе свою жизнь. 2 Все башкирские примеры, не сопровождаемые ссылками на источник, а также оценки грамматической приемлемости сконструированных предложений были получены путем элицитации в ходе летних экспедиций в деревне Рахмето- во Абзелиловского района республики Башкортостан в 2011–2013 годах. Все башкирские примеры приводятся в системе транскрибирования и глоссирова- ния, которые были коллективно разработаны участниками этих экспедиций. 107 С. С. Сай выделенные слова лишены предметного значения и служат для обозна- чения количества некоторой субстанции. В башкирском, как и во многих других языках, использование на- званий контейнеров для обозначения количества вещества отражается и на грамматическом поведении этих слов, в частности, приводит к утрате ими признаков, характерных для полноценных существительных, и к приобретению ряда свойств, характерных для количественных числи- тельных. Цель настоящего исследования состоит в том, чтобы описать семан- тические и грамматические свойства таких башкирских конструкций, в которых названия контейнеров выступают в качестве мер количества веществ или предметов, и представить эти свойства на фоне других конструкций башкирского языка. В разделе 2 приводятся базовые све- дения о башкирских именных группах, необходимые в качестве фона для основной части статьи. В разделе 3 будут представлены основные грамматические особенности нумеративных конструкций и, в частно- сти, будет показано, что в их составе названия контейнеров теряют большинство свойств полноценных существительных. В разделе 4 ну- меративные конструкции с названиями контейнеров встраиваются в контекст других именных конструкций башкирского языка, в которых участвуют названия контейнеров и содержимого. В разделе 5 подводят- ся итоги исследования. 2. Общие сведения об устройстве именных групп в башкирском языке Как и в других тюркских языках, в башкирском последовательно реализуется тенденция к конечному положению вершины в различных составляющих. В частности, в именных группах вершина всегда зани- мает конечное положение и является при этом единственным морфо- синтаксическим локусом, т. е. тем компонентом, на котором могут по- являться маркеры, относящиеся ко всей именной группе в целом, преж- де всего — падежные. В следующем примере существительное-вершина имеет маркер аблатива, а определение-прилагательное не имеет грамма- тических маркеров: (3) Bolat bəsraq posuda-nan jerän-ä. Булат грязный посуда-ABL брезговать-PRS ‘Булат брезгует грязной посудой’. 108 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке Итак, все приименные зависимые — указательные местоимения, прилагательные, относительные клаузы и т. д. — располагаются слева от вершины. Конструкции, в которых в качестве приименного зависи- мого выступают существительные, в традиционной российской тюрко- логии называют изафетными. В зависимости от оформления компонен- тов именной группы различают три изафетных конструкции. В первой изафетной конструкции ни один из элементов не получает маркеров синтаксической связи внутри именной группы (возможные маркеры на вершине обусловлены внешним контекстом): (4) aɣas öθtäl-dä дерево стол-LOC ‘на деревянном столе’ В составе первой изафетной конструкции зависимые имена обычно обозначают материал или другие неотъемлемые признаки предмета [Дмитриев 2008: 208–209], при этом, судя по всему, сами по себе они не могут присоединять никаких грамматических показателей или синтак- сических зависимых. В рамках второй изафетной конструкции зависимое имя также оста- ется немаркированным, однако вершинное имя получается показатель притяжательности: (5) kitap škaf-ə-nda. книга шкаф-P.3-LOC ‘в книжном шкафу’ Вторая изафетная конструкция служит для выражения широкого круга определительных отношений. В целом при помощи этой конст- рукции вершинное имя характеризуется через отношение к нереферент- ному именному зависимому. Так, в приведенном примере речь не идет о референтной книге или книгах, а лишь об абстрактном предназначении шкафа для книг вообще. Разумеется, зависимые имена в рамках второй изафетной конструкции могут вызывать появление на вершине посес- сивных маркеров только третьего лица. В третьей изафетной конструкции вершинное имя также получает посессивный показатель, но в ней зависимое имя (именная группа) при- обретает показатель генитива. (6) Mansur-ðəŋ ošo ike qəð-ə Beloret-ta uqə-j. Мансур-GEN этот два девушка-P.3 Белорецк-LOC учиться-PRS ‘Эти две дочери Мансура учатся в Белорецке’. 109 С. С. Сай Точная характеристика условий, обусловливающих выбор между второй и третьей изафетными конструкциями, является одной из вечных тюркологических проблем, см. об этом [Дмитриев 2008: 211; Гращен- ков 2004]. Очень упрощенно можно сказать, что в третьей изафетной конструкции вершина вступает в синтаксическую связь с референтным именем, обозначающим посессора или другого участника, который ос- мысляется как посессор. В отличие от второй изафетной конструкции здесь зависимый компонент может обозначать и участника речевого акта, и тогда вершина получает посессивный маркер одного из первых двух лиц. Посессор в рамках третьей изафетной конструкции сам выра- жается при помощи полноценной именной группы — к нему могут при- соединяться другие зависимые, он может быть маркирован по числу, иметь собственные показатели принадлежности и т. д. То, что выше — в соответствии с традицией — было представлено как классификация конструкций, в действительности является скорее фрагментом классификации приименных зависимых: при одном и том же имени может одновременно быть несколько именных зависимых, относящихся к разным конструкциям (ср. ‘книжный шкаф учителя’, ‘деревянный книжный шкаф’ и т. д.). Линейная структура башкирской именной группы довольно после- довательно соответствует следующей схеме: генитивное зависимое (именное зависимое в составе третьей изафетной конструкции) > указа- тельные местоимения и кванторы (‘все’, ‘какой-то’ и т. д.) > количест- венные числительные > прилагательные > немаркированные зависимые имена (именные зависимые в составе второй и первой изафетной конст- рукции), где знак «>» означает «располагается левее (дальше от верши- ны)». Так в примере (6) выше одновременно присутствуют генитивное зависимое, указательное местоимение и количественное числитель- ное — именно в таком порядке. В приведенной схеме для простоты иг- норируются некоторые типы зависимых, а также возможность ветвле- ния некоторых типов зависимых. 3. Грамматические свойства нумеративных конструкций с назва- ниями контейнеров Предваряя обсуждение частных грамматических свойств нумератив- ных конструкций с названиями контейнеров, можно назвать две их ключевые характеристики, которые во многом предопределяют эти свойства. 110 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке Во-первых, обсуждаемые башкирские конструкции в основном ис- пользуются для выражения того значения, которое в терминологии М. Копчевской-Тамм можно назвать «псевдопартитивным» [Koptjevs- kaja-Tamm 2001]: здесь одно из существительных используется для то- го, чтобы обозначить количество той изначально неквантованной сущ- ности, которая обозначается другим (чашка чая, кипа книг). Эти конст- рукции семантически близки, хотя и не тождественны, партитивным конструкциям, которые используются для того, чтобы обозначить под- множество (собственно «часть») заранее заданного целого (ср. ориги- нальные примеры: a cup of that good tea, a pile of Mary’s books) [Kopt- jevskaja-Tamm 2001: 526 ff.]3. Во-вторых, в башкирском языке в псевдопартитивных конструкциях в качестве синтаксической вершины всегда выступают имена, обозна- чающие квантифицируемые сущности, а не контейнеры (или другие меры). В этом отношении башкирский язык отличается от, например, русского языка, где возможна обратная картина, ср. выпил чашку чая, написал дюжину рассказов и т. п. 3.1. Морфологические маркеры на компонентах конструкции В соответствии с общими закономерностями башкирской граммати- ки, морфосинтаксическим локусом в составе нумеративной конструк- ции является вершина — существительное, обозначающее квантифици- руемую сущность4. (7) Bolat ike stakan eθe käzä höt-ö-n es-te. Булат два стакан жаркий коза молоко-P.3-ACC пить-PST ‘Булат выпил два стакана горячего козьего молока’. В приведенном примере показатель аккузатива появляется на суще- ствительном ‘молоко’, в то время как слово со значением ‘стакан’ па- дежных маркеров не имеет. Итак, названия емкостей в нумеративных конструкциях никогда не имеют падежных маркеров5. 3 Введенное противопоставление часто обозначается иными терминами; на- пример, в англоязычной литературе иногда говорят о «mass partitives» (то же, что псевдопартитивы в принятом здесь понимании) и «set partitives» (собствен- но партитивы в принятом здесь понимании). 4 Такая стратегия типологически хорошо задокументирована, в частности, и для тюркских языков, см. [Koptjevskaja-Tamm 2001: 555; 2009]. 5 Можно было бы сказать, что это очень естественное грамматическое пове- дение: грамматика башкирского языка тут как будто бы отражает тот факт, что пить можно жидкости, но не сами емкости. Интересную проблему, впрочем, 111 С. С. Сай Также в рамках конструкции невозможно, видимо, и появление на имени контейнера маркера множественного числа: *stakan-dar säj <ста- кан-PL чай> ожидаемое значение: ‘стаканы чая’6. В целом маркирование числа в башкирском языке подчиняется довольно сложным правилам: оно факультативно для неодушевленных существительных и избегается для имен с низким референциальным статусом. В данном случае ключе- вую роль, безусловно, играет последний фактор: в составе нумератив- ной конструкции обсуждаемые имена не реферируют ни к каким кон- кретным предметам; при референтном употреблении те же лексические единицы способны получать маркер множественного числа, ср. säj sta- kan-dar-ə <чай стакан-PL-P.3> ‘чайные стаканы’. 3.2. Внутренняя структура квантификатора Наиболее бросающейся в глаза особенностью употребления назва- ний контейнеров в составе нумеративных конструкций является то, что при них обязательно (или по крайней мере в абсолютном большинстве случаев) используются числительные. Это естественно для таких коли- честв, которые равны по объему нескольким емкостям (‘два стакана’, ‘три корзины’ и т. д.), однако несколько более неожиданно для случая, когда речь идет об эквиваленте объема одного контейнера. По оценке многих консультантов, в таких случаях обязательно использовать чис- лительное ber ‘один’7: (8) Bolat *(ber) keθä känfit al-əp kil-gän. Булат один карман конфета брать-CV приходить-PC.PST ‘Булат принес (полный) карман конфет’. представляют случаи эллиптических употреблений, например, в таком диалоге: «Ты выпьешь пива?’ — ‘Спасибо, выпью стаканчик». По оценке ряда консуль- тантов, здесь название емкости все же может получать падежный маркер. Впро- чем, в таких случаях невозможно говорить о нумеративной конструкции в при- нятом выше понимании. 6 Здесь не будет обсуждаться сложный вопрос о возможности появления в рамках нумеративной конструкции маркера множественного числа на имени, обозначающем квантифицируемую сущность. В целом она затруднена, хотя, возможно, и не в такой степени, как в конструкциях с числительными, в кото- рых маркер плюралиса на имени не появляется никогда. 7 Несколько точечных обращений к Яндексу подтверждают это наблюдение. Например, выражению stakan säj <стакан чай> ‘стакан чая’ всегда предшествует числительное. 112 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке Можно было бы предположить, что здесь проявляется более широ- кое свойство и что числительное ber ‘один’ просто всегда появляется при обозначении одного неопределенного предмета. Однако на самом деле это не так: хотя ber ‘один’, действительно, развивает некоторые функции неопределенного артикля, за пределами нумеративной конст- рукции его употребление никогда не бывает обязательным. При именах, обозначающих контейнеры в составе нумеративной конструкции, почти никогда не употребляются никакие другие — по- мимо числительных — зависимые. В частности, невозможно использо- вание посессоров, относящихся собственно к контейнеру, или указа- тельных местоимений: (9) *Min ošo ber stakan höt-tö es-te-m. я этот один стакан молоко-ACC пить-PST-1SG Предполагаемое значение: ‘Я выпил этот стакан молока’. Названия контейнеров в составе конструкции не могут сочетаться и с прилагательными (впрочем, некоторые консультанты в какой-то мере допускали использование прилагательных, обозначающих размер): (10) Min ber *aq / ður ? sənajaq säj es-te-m. я один белый большой чашка чай пить-PST-1SG Предполагаемое значение: ‘Я выпил большую чашку чая’ / ‘Я выпил чай из белой чашки’. 3.3. Внутренняя структура обозначения квантифицируемой сущности В подавляющем большинстве случаев в обсуждаемых конструкциях в качестве квантифицируемой сущности выступает либо название несчет- ного вещества (‘молоко’, ‘песок’ и т. д.), либо обозначение неопределен- ного множества счетных объектов (‘конфеты’, ‘книги’, ‘яблоки’). Такая семантическая характеристика предопределяет и синтаксические ограни- чения: имена, обозначающие квантифицируемую сущность, легко при- соединяют различные зависимые (см. хотя бы пример (7) выше, где кван- тифицируемое вещество — ‘молоко’ — дополнительно характеризуется как ‘горячее’ и ‘козье’), однако не такие зависимые, которые заведомо ограничивают множество, например, указательные местоимения. Здесь, впрочем, необходимо сделать две оговорки. Во-первых, фик- сируются контексты, когда при названии субстанции нет актуализато- ров, указывающих на референтный статус, однако по контексту все же понятно, что речь идет о заранее ограниченном множестве. Так обстоит дело в следующем примере: 113 С. С. Сай (11) Min ber stakan piva-nə es-ä-m, я один стакан пиво-ACC пить-PRS-1SG ä qal-ɣan-ə hiŋä. а оставаться-PC.PST-P.3 ты.DAT {У нас есть бутылка пива.} ‘Я выпью стакан этого пива, а осталь- ное — тебе’. В данном примере был задан левый контекст, из которого следовало, что общее количество квантифицируемого вещества было задано изна- чально. Таким образом, в примере (11) при помощи нумеративной кон- струкции обозначается не только количество субстанции, но и устанав- ливаются отношения типа «часть–целое»8. Во-вторых, хотя указательные местоимения в составе обсуждаемых конструкций, видимо, невозможны, обычные референтные посессоры в них фиксируются: (12) Min hineŋ ber stakan buða-ŋ-də es-äj-em-me? я ты.GEN один стакан буза-P.2SG-ACC пить-HORT-1SG-Q ‘Можно я выпью стаканчик твоей бузы?’ В этом примере при названии вещества присутствует посессор, од- нако, видимо, его присутствие не задает очерченного множества и ну- меративная конструкция оказывается возможна9. Таким образом, в этом случае наличие референтного посессора не приводит — как это часто бывает — к появлению признака специфичности (референтности) у об- ладаемого (ср. ‘твоя семья’, ‘твои книги’), а лишь качественно сужает обозначаемое вещество. На таких примерах мы убеждаемся в том, что противопоставление квантованных и неквантованных именных групп не всегда четко и одни те же именные группы могут получать разную ин- терпретацию в зависимости от контекста: ‘твоя буза’ может интерпре- тироваться и как квантованная группа (‘та порция бузы, которую ты пьешь’ и т. п.), и как неквантованная группа (например, ‘такая буза, как 8 То, что это именно так, можно понять и по структуре башкирского приме- ра: здесь существительное piva ‘пиво’ получает показатель винительного паде- жа, что для подобных существительных в башкирском языке, как и для многих языков с дифференцированным маркированием объекта, возможно только в случае определенной референции. 9 Интересно, что линейная структура таких примеров не соответствует соот- ношению сфер действия операторов: квантификатор ‘один стакан’ разрывает то выражение, которое он квантифицирует, — ‘твоя буза’. 114 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке ты обычно делаешь’). В состав нумеративной конструкции с контейне- рами такие группы могут входить, видимо, только во втором случае. 3.4. Линейная структура нумеративных конструкций с контейне- рами Квантификаторы, включающие в свой состав названия контейнеров, занимают в составе именной группы позицию после генитивных зави- симых (12), но перед прилагательными и перед именными зависимыми, входящими в первую и вторую изафетную конструкцию (7). Кажется естественным считать, что они занимают ту же линейную позицию, что и изофункциональные10 им количественные числительные (см. о поряд- ке слов в башкирской именной группе раздел 2). Для этого утверждения не хватает только подтверждения того, что квантификаторы, построен- ные на названиях контейнеров, располагаются в именной группе после указательных местоимений; проверить это суждение трудно по той при- чине, что, как уже говорилось, в обсуждаемых нумеративных конструк- циях вообще затруднено использование указательных местоимений. 3.5. Возможные типы контейнеров и другие существительные в со- ставе нумеративных конструкций В приводившихся выше примерах в составе квантифицирующих вы- ражений в основном использовались такие существительные, как ‘ста- кан’, ‘чашка’, ‘ведро’ — названия тех предметов, которые регулярно используются для употребления или хранения различных субстанций, т. е. создаются как контейнеры. Однако в состав нумеративной конст- рукции может быть, видимо, встроено любое существительное, обозна- чающее «окказиональный» контейнер, если оно оказывается достаточно прозрачным средством обозначения количества субстанции. Зафикси- рованы, например, такие нумеративные конструкции как ‘горсть оре- хов’, ‘автобус школьников’, ‘карман конфет’ (8), ‘подол яблок’ (13) и даже ‘машина русских’ (14). (13) Gölnaz baqsa-nan ber itäk alma-lar in-der-gän. Гульназ сад-ABL один подол яблоко-PL входить-CAUS-PC.PST ‘Гульназ принесла из сада целый подол яблок’. 10 Числительные используются для квантификации счетных объектов, а кон- тейнеры — для квантификации несчетных субстанций или таких счетных объ- ектов, «штучная» природа которых игнорируется говорящим в конкретном вы- сказывании, ср. ‘корзина яблок’. 115 С. С. Сай (14) Räxmät awəl-ə-na ike mašina urəθ-tar Рахметово деревня-P.3-DAT два машина русский-PL kil-gän. приходить-PC.PST Букв.: ‘В Рахметово приехали две машины с русскими’ (букв. «две машины русских»). Осталось добавить, что в качестве мер в составе нумеративных кон- струкций в башкирском языке могут использоваться, конечно, далеко не только названия контейнеров, но и множество других существительных. В их число входят и конвенциональные единицы измерения (‘литр’, ‘килограмм’), и слова, обозначающие части (‘кусок’, ‘часть’), и назва- ния множеств объектов (‘группа’, ‘стадо’), и названия форм (‘капля’, ‘кубик’); набор таких единиц оказывается типологически вполне пред- сказуемым, ср. [Koptjevskaja-Tamm 2001: 530]. Более того, многие из названных лексических единиц, когда они ис- пользуются в составе нумеративных конструкций, тоже начинают де- монстрировать те грамматические свойства, которые обсуждались в разделах 3.1–3.4 для обозначений контейнеров. Именно названия кон- тейнеров были выбраны здесь в качестве самостоятельного объекта ис- следования, во-первых, из-за того, что для них, как кажется, расстояние между грамматическими свойствами в «буквальном» и в «количествен- ном» употреблении оказывается особенно большим, а во-вторых, пото- му что названия контейнера и содержимого могут соединяться в баш- кирском языке не только в составе нумеративной конструкций, но и в целом ряде конкурирующих структур. Эта интересная проблема нахо- дится в центре внимания в разделе 4. 3.6. Обобщение При употреблении в составе нумеративной конструкции слова, кото- рые в принципе способны употребляться как предметные имена и обо- значать физические объекты, используемые как контейнеры, теряют многие свойства, присущие обычным существительным, и приобретают некоторые свойства, характерные для числительных. Так, у них теряется способность получать граммемы падежа, числа и притяжательности, значительно сокращается способность присоединять типичные для имен зависимые (например, прилагательные или указательные местоимения). В составе конструкции эти слова образуют неразрывный комплекс с полноценными числительными (в частности, если оно семантически уместно, обязательно употребляется числительное ber ‘один’), и этот 116 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке комплекс занимает в составе именной группы то линейное положение, которое обычные числительные занимают при счетных именах. Думает- ся, что эти грамматические свойства четко соответствуют семантиче- ским свойствам: в составе обсуждаемых конструкций названия контей- неров перестают обозначать физические объекты определенной формы, сделанные из определенного материала, потенциально кому-либо при- надлежащие и т. д., а обозначают лишь количество вещества, примерно эквивалентное вместительности соответствующего контейнера. Други- ми словами, функция этих слов в составе нумеративной конструкции во многом состоит в том, чтобы создать единицы измерения для сущно- стей, которые по тем или иным причинам не могут быть пересчитаны. Интересно, что рассматриваемые конструкции представляют собой отдельный тип использования имени в качестве синтаксического зави- симого другого имени, не вписывающийся в традиционную классифи- кацию из трех изафетных конструкций (особый статус нумеративных конструкций в этом отношений отмечал еще Н. К. Дмитриев [Дмитри- ев 2008: 92]). Действительно, по отсутствию каких-либо морфологиче- ских маркеров синтаксической связи обсуждаемые конструкции напо- минают первую изафетную конструкцию (типа aɣas öθtäl <дерево стол> ‘деревянный стол’). Однако на самом деле синтаксически между двумя типами конструкций нет почти ничего общего: в нумеративной конст- рукции зависимое имя занимает другое положение в составе именной группы и способно присоединять числительные, что нехарактерно для именных зависимых в первой изафетной конструкции; нет между двумя типами конструкций сходства и в семантическом отношении. Можно предположить, что употребление названий контейнеров в со- ставе нумеративной конструкции следует вообще считать не случаем использования существительного в качестве модификатора другого су- ществительного, а проявлением конверсии, перехода лексической еди- ницы из класса существительных в класс числительных. Такой подход имеет право на существование, однако для нас существенно то, что но- сителям башкирского языка доступны не столько отдельные лексикали- зованные случаи подобного перехода, сколько регулярный механизм смены грамматических свойств, который принципиально возможен для слов, обозначающих самые разные контейнеры. 117 С. С. Сай 4. Обзор именных конструкций, включающих в свой состав обозна- чения контейнера и содержимого Рассмотренные выше нумеративные конструкции являются лишь одной из представленных в башкирском языке структурных возможно- стей построить именную группу, в состав которой входило бы и обозна- чение контейнера и обозначение субстанции. В этом разделе будут кратко перечислены основные такие конструкции, при этом каждая бу- дет сначала очень кратко охарактеризована в отношении ключевых формальных признаков, а затем в отношении значения или, точнее, тех типовых контекстов, в которых она может употребляться. Представленные ниже сведения о семантике, увы, снова в основном добывались методом элицитации. Однако помимо наиболее привычной процедуры — перевода предложений с языка-посредника (русского) на башкирский и наоборот, — здесь использовались и некоторые другие методики. Так, в некоторых случаях я просил консультантов составить естественное предложение, в котором могла бы использоваться предъ- являемая именная группа; в других случаях я просил найти различие в значении пар предложений, получивших одинаковые переводы на рус- ский язык (естественно, при таком способе работы ответы не восприни- мались буквально, а скорее служили подсказками, направлявшими мысль в нужном направлении). В ряде случаев привлекались результаты поиска при помощи Яндекса. Из риторических соображений семантиче- ские различия между отдельными конструкциями представлены ниже более контрастно, чем, видимо, они есть на самом деле: в некоторых контекстах семантические различия между именными конструкциями разных типов, вероятно, почти стираются. Тем не менее, можно быть уверенным, что в целом никакие две структуры из тех пяти типов, кото- рые обсуждаются в этой статье (нумеративная конструкция и те четыре типа структур, которые рассматриваются в разделах 4.1–4.3), не явля- ются полностью синонимичными друг другу. 4.1. Конструкции с отлокативными прилагательными В башкирском языке возможно продуктивное образование прилага- тельных от косвенных форм имен, в частности, от локативных форм существительных. В следующем примере используется прилагательное, образованное от локативной формы существительного, обозначающего контейнер: 118 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке (15) Min ošo stakan-da-ɣə höt-tö es-hä-m я этот стакан-LOC-ADJ молоко-ACC пить-COND-1SG bul-a-mə? быть-PRS-Q {Человек видит на столе стакан молока и спрашивает:} ‘Можно я выпью это молоко?’ (букв.: ‘выпью молоко в этом стакане’). В конструкции с отлокативным прилагательным, как и в нумератив- ной конструкции, позицию вершины занимает название субстанции. Интересно, что проиллюстрированным способом в приименной моди- фикатор превращается не просто косвенная падежная форма существи- тельного (хотя присоединение словообразовательных показателей «по- верх» словоизменительных само по себе типологически необычно), а целая именная группа (‘этот стакан’)! Действительно, в приведенном примере к названию контейнера относится указательное местоимение, в той же группе в принципе могут быть и другие зависимые (например, прилагательные). Получается, что синтаксически конструкции с отлока- тивными прилагательными могут оказываться грамматически приемле- мыми во многих из тех случаев, когда нумеративные конструкции не- допустимы (в разделе 3 было показано, что в составе нумеративных конструкций почти невозможны модификаторы, характеризующие кон- тейнер). Конструкции с отлокативными прилагательными по значению до- вольно резко противопоставлены нумеративным конструкциям: здесь обозначается не просто количество вещества, а определенная локализо- ванная в пространстве порция, идентифицируемая через отсылку к ре- ферентному контейнеру. Это особенно наглядно видно в контекстах с неинкрементальной семантикой, т. е. в контекстах, не предполагающих постепенный охват квантов вещества действием: (16) Sənajaq-ta-ɣə säj həwən-nə. чашка-LOC-ADJ чай остыть-PST ‘Чай в чашке остыл’. 4.2. Комитативная конструкция В базовой для башкирского языка комитативной конструкции ис- пользуется послелогом menän: (17) At menän keše olo jəlɣa-nəŋ лошадь с человек большой река-GEN 119 С. С. Сай urta-hə-na jet-te-lär. середина-P.3-DAT достигать-PST-PL ‘Человек и лошадь (букв.: с лошадью) достигли середины боль- шой реки’ [Ҡаҙаҡҡар. Иҙрис Ноғманов; www.komartky.ru]. В рамках комитативной конструкции могут соединяться и обозначе- ния контейнера и содержимого: (18) Ul toq menän un kilogramm-ləq тот мешок с десять килограмм-NMLZ kartof kütär-ðe. картошка поднять-PST ‘Он поднял 10-килограммовый мешок картошки’ (букв.: ‘он под- нял 10-килограммовую картошку с мешком’). На первый взгляд, такие конструкции похожи на русские конструк- ции типа стакан с водой, мешок с подарками, однако следует обратить внимание на то, что в качестве «ориентира» в башкирских комитатив- ных конструкциях выступает название субстанции, а контейнер реали- зуется как спутник (в русском языке фиксируется обратное). Таким об- разом, перед нами третий (и последний) тип именных конструкций, в котором позицию вершины занимает название субстанции, а обозначе- ние контейнера реализуется как синтаксическое зависимое. В отличие от двух предыдущих типов конструкций, комитативные конструкции не могут использоваться, если глагол, описывающий си- туацию, семантически сочетается только с субстанцией (т. е. они не возможны в контекстах с глаголами, например, ‘выпить’, как в (12), или ‘остыть’, как в (16)). Наиболее типичны для этой конструкции такие контексты, когда физическое действие затрагивает наполненный кон- тейнер, осмысляемый как единое целое с находящейся в нем субстанци- ей. Так, в примере (18) поднимают наполненный мешок с картошкой; то, что указание на контейнер не служит целям квантификации, хорошо видно по тому, что в этом предложении уже названо точное количество картошки — 10 килограмм. Показателен и следующий пример: (19) Bolat qala-nan biðrä menän alma al-əp kil-de Булат город-ABL ведро с яблоко брать-CV приходить-PST ‘Булат привез из города ведро с яблоками’. Согласно комментариям консультантов, использование такой конст- рукции предполагает, что Булат привез яблоки вместе с ведром, т. е. в процессе перемещения был задействован и контейнер, и содержимое. В 120 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке случае если бы здесь была использована нумеративная конструкция, предложение могло бы быть использовано и для описания ситуации, когда Булат, например, купил яблоки, которые продавались в ведре, но привез купленные яблоки в каком-то ином контейнере. 4.3. Вторая и третья изафетная конструкции Названия контейнера и содержимого могут соединяться в рамках единой именной группы и так, чтобы в позиции вершины оказалось обозначение контейнера. Две наиболее распространенные конструкции такого типа — это обычные изафетные конструкции, в которых назва- ние субстанции выступает в качестве «посессора». Если посессор оформляется показателем родительного падежа, то мы имеем дело с третьей изафетной конструкцией, как в примерах (20)–(21), если он ис- пользуется без падежных маркеров, как в примерах (22)–(23), то речь идет о второй изафетной конструкции. (20) Säj-ðeŋ sənajaq-tar-ə-n jəw-ðə-m. чай-GEN чашка-PL-P.3-ACC мыть-PST-1SG ‘Я вымыла чашки из-под чая’. (21) Alma-lar-ðəŋ biðrä-he tul-əp jet-mä-gän. яблоко-PL-GEN ведро-P.3 наполняться-CV хватать-NEG-PC.PST ‘Ведро с яблоками еще не заполнилось’. (22) Ular həra šešä-lär-e-nä at-a ine. тот.PL пиво бутылка-PL-P.3-DAT стрелять-CV.IPFV быть.PST ‘Они стреляли по пивным бутылкам’ (в тире). (23) Min piva hawət-ə-n jar-ðə-m. я пиво сосуд-P.3-ACC раскалывать-PST-1SG ‘Я разбил бутылку с пивом’. Тот факт, что в этих конструкциях в позиции вершины оказывается обозначение контейнера, видимо, отражает семантику этих именных групп: в них, в отличие от всех предыдущих случаев, целостная именная группа реферирует, прежде всего, именно к самому контейнеру. Так, на- пример, в примере (21) предицируется признак ‘быть / не быть пол- ным’ — естественно, это возможно только по отношению к контейнеру (в данном случае к ведру), а не к содержимому или совокупности, вклю- чающей и контейнер, и содержимое. В примере (23) используется глагол jar- ‘разбивать’ — его семантика требует наличия подходящего предмета, например, бутылки, но не сочетается с обозначениями веществ. 121 С. С. Сай То, что в обеих изафетных конструкциях именная группа реферирует именно к контейнеру, проявляется среди прочего и в том, что среди рас- сматриваемых конструкций только эти две могут использоваться и то- гда, когда контейнер в момент наблюдения пуст, как в примерах (20) и (22). Сказанное не означает, что изафетные конструкции не могут ис- пользоваться в том случае, когда содержимое в момент наблюдения на- ходится внутри контейнера: такая возможность для второй изафетной конструкции проиллюстрирована примером (23). Итак, в обеих изафетных конструкциях вершина (контейнер) харак- теризуется через какое-то отношение к зависимому (содержимому), в соответствии с общей логикой использования изафетных конструкций. Видимо, и выбор между вторым и третьим изафетом здесь тоже соот- ветствует общим закономерностям устройства башкирской именной группы (см. раздел 2), т. е. зависит от референтности «посессора» (в данном случае — содержимого). Это весьма сложный вопрос, который здесь можно очертить лишь очень осторожно: собранный материал не противоречит идее о том, что третья изафетная конструкция использу- ется в том случае, если содержимое референтно (независимо от того, находится ли оно внутри контейнера в момент наблюдения или находи- лось раньше), а вторая — при нереферентном содержимом (также нахо- дящемся или не находящемся внутри контейнера в момент наблюде- ния). Действительно, предложение (20), содержащее третью изафетную конструкцию, уместно тогда, когда в дискурсе упоминалось чаепитие, так что слушающий знает о существовании чая; несмотря на то, что в момент мытья чашки были уже пустыми, они характеризуются через отношение к тому чаю, который из них пили. Напротив, в предложении (22) идет речь о стрельбе по пивным бутылкам (в тире); бутылки, надо думать, также пусты, однако они характеризуются не как бутылки, в которых до этого были какие-то определенные «порции» пива, а просто как бутылки, относящиеся к определенному классу, — такие, в которых продают пиво. 4.4. Промежуточное обобщение В разделах 4.1–4.3 были рассмотрены наиболее распространенные типы структур именных групп, в которых, как и в нумеративных конст- рукциях, обсуждавшихся в разделе 3, одновременно присутствуют обо- значения контейнера и содержимого11. Было показано, что эти структу- 11 Некоторые периферийные типы остались за рамками рассмотрения, на- пример, именные группы, которые устроены примерно так, как в русском языке 122 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке ры значительно различаются по своему формальному устройству — начиная от того, который из элементов оказывается синтаксической вершиной (морфосинтаксическим локусом), и кончая наличи- ем/отсутствием посессивных показателей. Что касается семантических контрастов между конструкциями, то, как уже говорилось, здесь они были представлены в несколько гипертрофированном виде: для каждой конструкции приводились либо наиболее частотные типы употребле- ний, либо такие, в которых затруднено использование других конструк- ций. Для некоторых типов контекстов консультанты довольно едино- душно утверждали, что в них возможны сразу несколько структур; на- пример, при переводе стимула ‘на столе стоит стакан пива’ разными консультантами предлагались (или признавались приемлемыми) и ну- меративная, и комитативная, и обе изафетных конструкции. Возмож- но — и даже скорее всего — выбор между конструкциями в таком кон- тексте отражает различия в концептуализации внешней действительно- сти, однако на данном этапе рассуждения об этом неизбежно оказались бы спекулятивными12. В любом случае собранных сведений о различиях между конструкциями оказывается достаточно для того, чтобы утвер- ждать, что все пять конструкций, рассмотренных в настоящей статье, занимают не (полностью) совпадающие функциональные ниши, т. е. выбор той иной синтаксической формы конструкции диктуется семан- тическими соображениями. 5. Заключение В башкирском языке представлено несколько — по крайней мере пять — регулярно используемых типов именных групп, в которых так или иначе задействованы отношения между контейнером и содержимым, например, между ‘стаканом’ и ‘молоком’, ‘ведром’ и ‘яблоками’ и т. д. Таким образом, эта семантическая зона оказывается семантически очень тонко разработана: здесь могут играть роль не вполне тривиальные нюан- устроены именные группы чашка для кофе — т. е. включающие в свой состав целевой адлог — или кофейная чашка — т. е. с эксплицитным словообразова- тельным маркером (адъективизатором), присоединяемым к названию субстан- ции. 12 Возможность нейтрализации противопоставления между псевдопартитив- ной интерпретацией и интерпретацией, предполагающей присутствие рефе- рентного контейнера, заполненного субстанцией («direct content construction»), в неинкрементальных контекстах упоминается на другом языковом материале в [Vos 1999]. 123 С. С. Сай сы значений. При этом выбор между конструкциями во многом подчиня- ется иконической логике: в случае если (говорящий хочет представить ситуацию, так что) в действие вовлечен в первую очередь контейнер, со- ответствующее имя оказывается в позиции вершины именной группы; если контейнер и содержимое участвуют в ситуации вместе, используется комитативная конструкция; если же предикат семантически сочетается (ср. понятие «semantic selection») с содержимым, именно оно оказывается и синтаксической вершиной в именной группе13. Среди всех рассмотренных конструкций особняком стоят конструк- ции, в которых название контейнера используется в псевдопартитивной функции, т. е. для обозначения количества некоторой заранее не кван- тованной сущности. В таких случаях название контейнера обычно не реферирует ни к какому конкретному объекту, при этом синтаксически занимает позицию немаркированного приименного модификатора (близкие стратегии организации псевдопартитивных конструкций отме- чались и для ряда других языков, см., например, [Koptjevskaja-Tamm 2009]). В таких случаях названия контейнеров теряют и большинство грамматических свойств, ожидаемых от полноценных имен, например, способность присоединять показатели падежа, числа и принадлежности, а также сочетаться с большей частью типичных приименных зависи- мых. Получается, что при таком — «нумеративном» — употреблении названия контейнеров уподобляются по своим свойствам другим сло- вам, используемым для квантификации, в частности, числительным14. Как и во многих других языках, употребляться в составе псевдопар- титивной конструкции в принципе может любое существительное, обо- значающее контейнер (как, впрочем, и многие другие слова, значение которых подходит для квантификации — ‘килограмм’, ‘кусок’, ‘класс’ и 13 Известно, что в других языках признаки вершины и зависимого очень час- то распределяются между компонентами партитивных и псевдопартивных кон- струкций нетривиальным образом, см. об этом [Lander 2001]. 14 Точнее, в качестве функционального аналога числительного выступают не сами имена контейнеров, а их сочетания с числительными: ‘один стакан’, ‘две корзины’ и т. д. (использование числительных при именах контейнеров в соста- ве нумеративной конструкции обязательно). Такие счетные комплексы и обыч- ные числительные оказываются дополнительно распределены относительно квантифицируемых сущностей: обычные числительные используются для кван- тификации дискретных счетных объектов (‘три человека’, ‘пять яблок’), а счет- ные комплексы, включающие названия контейнеров, создают счетные единицы для сущностей, дискретизация которых невозможна (‘вода’, ср. ‘две бутылки воды’) или контекстно затруднена (‘яблоки’, ср. ‘три корзины яблок’). 124 Конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке т. д.). Интересно при этом то, что, «встраиваясь» в нумеративную кон- струкцию, все эти слова, включая названия контейнеров, радикальным образом меняют свои грамматические свойства, теряют самые базовые именные признаки15. Другими словами, система башкирского языка характеризуется не столько двойственностью природы отдельных лек- сических единиц, сколько продуктивным механизмом, позволяющим «перевести» конкретную единицу в нужный грамматический класс. По всей видимости, здесь мы имеем дело с проявлением не вполне формализуемого, но очень важного общего свойства башкирской грам- матики: в этом языке грамматическое поведение единиц, включая самые базовые свойства, определяется не столько словарно заданной часте- речной принадлежностью, сколько функцией и синтаксической позици- ей в конкретном высказывании, «конфигурацией». Наряду с рассмот- ренными в этой статье случаями «нумеративных» употреблений имен контейнеров, к числу проявлений этого общего свойства можно, види- мо, отнести и линейную фиксированность морфосинтаксического локу- са в большинстве типов составляющих (независимо от их внутренней структуры); и то свойство, которое часто трактуется как наличие омо- нимических или конверсивных отношений между многими существи- тельными и прилагательными; и слабую дифференциацию послелогов и локативных существительных; и способность неглагольных сказуемых присоединять предикативные согласовательные показатели; и способ- ность «словообразовательных» показателей взаимодействовать с со- ставляющими, имеющими глубокую внутреннюю структуру. Сокращения 1, 2, 3 первое, второе, третье лицо NEG отрицание ABL аблатив NMLZ номинализация ACC аккузатив P притяжательный аффикс ADJ адъективатор PC причастие CAUS каузатив PL множественное число COND кондиционал PRS настоящее время 15 Некоторые исследователи, особенно формального толка, указывают, что обозначения меры (в частности, контейнера) теряют синтаксические свойства полноценных существительных даже в таких языках, где по внешней форме псевдопартитивные конструкции устроены точно так же, как посессивные кон- струкции с именными вершинами, например, в английском (ср. a box of choco- lates ‘коробка конфет’) [Stickney 2007]. 125 С. С. Сай DAT датив PST прошедшее время GEN генитив Q вопросительность IPFV имперфектив SG единственное число LOC локатив Литература Гращенков 2004 — П. В. Гращенков. Изафетная конструкция: многофакторный анализ // Е. А. Лютикова, К. И Казенин, В. Д. Соловьев, С. Г. Татевосов (ред.). Мишарский диалект татарского языка: очерки по синтаксису и семан- тике. Казань: Магариф, 2007. С. 83–114. Дмитриев 2008 — Н. К. Дмитриев. Грамматика башкирского языка. Москва: Наука, 2008. Koptjevskaja-Tamm 2001 — M. Koptjevskaja-Tamm. “A piece of the cake” and “a cup of tea”: Partitive and pseudo-partitive nominal constructions in the Circum- Baltic languages // Ö. Dahl, M. Koptjevskaja-Tamm (eds.). Circum-Baltic lan- guages. Vol. II. Grammar and typology. Amsterdam–Philadelphia: John Benja- mins, 2001. P. 523–568. Koptjevskaja-Tamm 2009 — M. Koptjevskaja-Tamm. “A lot of grammar with a good portion of lexicon”: Towards a typology of partitive and pseudo-partitive nominal constructions // J. Helmbrecht, N. Yoko, S. Yong-Min, S. Skopeteas, E. Verhoeven (eds.). Form and function in language research. Berlin: Mouton de Gruyter, 2009. P. 329–346. Lander 2001 — Yu. Lander. Austronesian partitives // V. B. Kassevitch (ed.). 6th In- ternational conference on the languages of Far East, South-East Asia and West Africa: Proceedings and abstracts of papers. St. Petersburg: St. Petersburg State University, 2001. P. 263–272. Stickney 2007 — H. Stickney. From pseudopartitive to partitive // A. Belikova, L. Meroni, M. Umeda (eds.). Proceedings of the 2nd conference on generative ap- proaches to language acquisition North America (GALANA). Somerviile: Casca- dilla Proceedings Project, 2007. P. 406–415. Vos 1999 — R. Vos. A grammar of partitive constructions. Ph.D. Dissertation. Tilburg University, 1999. 126 А. А. Сюрюн ЗАМЕТКИ О ТОФАЛАРСКОМ ЯЗЫКЕ: ЯЗЫКОВАЯ СИТУАЦИЯ Мое знакомство с тофаларским языком началось в 2007 году благо- даря стараниям Елены Всеволодовны, которая предложила мне съездить в Нижнеудинский район Иркутской области вместе с Марией Смолиной. Тофалария, условное название мест расселения тофаларов, состоит из поселков Алыгджер, Нерха и труднодоступной Верхней Гутары. В ию- ле-августе 2007 года нам удалось собрать аудио- и видеоматериалы по нерхинскому говору тофаларского языка. В апреле-мае 2011 года была проведена полевая работа в поселке Алыгджер. Третья поездка1 в Тофа- ларию состоялась в ноябре 2013 года в поселок Верхняя Гутара. По классификации Н. А. Баскакова, современный тофаларский язык относится к уйгуро-тукюйской подгруппе уйгуро-огузской группы вос- точно-хуннской ветви тюркской семьи языков [Баскаков 1969]. По дан- ным Всероссийской переписи 2002 г., численность тофаларов — 837 человек, из которых 699 человек — сельское население. На владение тофаларским языком указали 378 человек [Перепись 2002]. Данные пе- реписи, к сожалению, не могут дать объективной информации о степени владения тофаларским языком каждого участника опроса. Население поселка Нерха в 2007 году составляло 211 человек. Из 14 компетентных носителей тофаларского языка, указанных главой адми- нистрации А. И. Фабер, по нашим наблюдениям, свободно говорили на нем 7 человек в возрасте 67–76 лет. Население поселка Алыгджер в 2011 году составляло 529 человек. По данным главы администрации В. А. Лобченко, половозрастной со- став группы тофаларов следующий: мужчины от 0 до 15 лет — 37 чело- век, от 16 до 59 лет — 89 человек, от 60 лет — 6 человек; женщины от 0 до 15 лет — 53 человека, от 16 до54 лет — 78 человек, от 55 лет — 10 человек. Социолингвистическая анкета была собрана у 11 человек; так- же была проведена работа по лексической и грамматической анкете. Небольшие тексты на свободную тему были зафиксированы у 3 пожи- 1 Экспедиция проводилась при поддержке гранта РГНФ 13-04-00416 «Язы- ковые изменения в идиомах, не имеющих письменной традиции (на материале алтайских, палеоазиатских и уральских языков)». 127 А. А. Сюрюн лых информантов. В Алыгджере большинство носителей тофаларский язык понимают, но не говорят на нем. В современном тофаларском язы- ке наблюдаются различные изменения, по-видимому, обусловленные ситуацией языкового сдвига: тенденция к исчезновению фарингализо- ванных гласных, нейтрализация оппозиции «фарингализованные – не- фарингализованные гласные», порядок слов SVO вместо SOV при пере- воде с русского на тофаларский язык, исчезновение посессивных пока- зателей (миим аът «мой конь» вместо ожидаемого миим аъдым «мой конь»). Население поселка Верхняя Гутара в 2013 году составляло 422 чело- века. В детский сад ходят 23 ребенка (21 — тофалар, 2 — русские). В школе учатся 73 школьника (62 — тофалары, 11 — русские). Военно- обязанные мужчины (до 28 лет) — 39 тофаларов, 9 русских. Юноши (с 14 до 18 лет, призывники) — 14 тофаларов, 2 русских. В отсутствие гла- вы администрации района, данную информацию любезно предоставила мне Наталья Николаевна Тутаева, инспектор военно-учетного стола администрации поселка. В ходе работы выяснилось, что население по- селка Верхняя Гутара говорит только по-русски. Русский язык занимает доминирующее положение во всех сферах общения, в том числе и во внутрисемейном общении. По словам информантов, на момент моего приезда среди тех, кто владеют своим этническим языком, четверо мужчин находились на охоте в тайге, одна носительница языка вылете- ла в Алыгджер к родственникам, еще одна потенциальная носительница жила в Нижнеудинске с сыном-студентом. Таким образом, в ходе рабо- ты мне удалось собрать только социолингвистическую информацию, а попытки собрать информацию по лексической и грамматической анкете не увенчались успехом. Из лексики чаще всего вспоминали слова тус «соль» и пишек «нож», а также кое-кто неправильно (с ударением на первый слог) произносил слово ирезаң «медведь». Тофаларский язык преподается в школе во всех трех поселках. Эти занятия ведутся только в начальной школе (например, в Верхней Гутаре со 2 по 4 классы). На преподавание тофаларского языка выделяется один час в неделю, 34 часа в учебном году, 102 часа за все время обуче- ния тофаларскому языку. В связи с отсутствием компетентных носите- лей, которые могли бы преподавать язык, занятия носят факультатив- ный характер. На уроках учат наизусть отдельные слова, переводят с тофаларского на русский, а обучения грамматике не ведется. Ученики чаще рисуют или ходят на экскурсии, чем изучают собственно язык. Кроме того, некоторые родители после начальной школы отправляют 128 Заметки о тофаларском языке: языковая ситуация своих детей в школы Нижнеудинска или Красноярска, где дети учатся и живут у своих родственников. В ходе неформальных бесед тофалары признавали, что причиной ут- раты языка явилась в первую очередь смена хозяйственного уклада то- фаларов, которая была проведена насильственным методом. Свой вклад внесли и детство в интернатах и детских домах. Приезжие русские, в том числе учителя, запрещали тофаларам пользоваться своим языком. Таким образом, население в поселках Алыгджер, Нерха и Верхняя Гутара разговаривает почти во всех случаях на русском языке. Русский язык доминирует и во внутрисемейном общении, что отчасти обуслов- лено большим числом смешанных семей. В речи тех, кто свободно го- ворит на тофаларском, широко представлено смешение и переключение кодов, заметна также интерференция с русским на синтаксическом уровне [Муслимов, Сюрюн 2009]. Молодежь по-тофаларски не говорит. В Алыгджере, например, тофалары не видят будущего для тофаларского языка: с кем разговаривать и зачем учить тофаларский, если есть рус- ский язык? В Верхней Гутаре встречались молодые люди, которые же- лали бы знать и сохранять свой этнический язык, но уже нет той среды, которая могла бы обеспечить функционирование языка. Литература Баскаков 1969 — Н. А. Баскаков. Введение в изучение тюркских языков. М.: Высшая школа, 1969. Муслимов, Сюрюн 2009 — М. З. Муслимов, А. А. Сюрюн. Тофаларско-русское смешение кодов в пос. Нерха // Проблемы монголоведных и алтаистических исследований. Материалы международной научной конференции, посвя- щенной 70-летию профессора В. И. Рассадина. Элиста: Изд-во КалмГУ, 2009. С. 126–128. Перепись 2002 — Всероссийская перепись населения 2002 года. 129 Н. Б. Вахтин РУССКО-ЭСКИМОССКАЯ ИНТЕРФЕРЕНЦИЯ В РАННИХ ПИСЬМЕННЫХ ТЕКСТАХ 1. Введение За последние двадцать лет в лингвистике произошло несколько важ- ных изменений. По-видимому, все они связаны с одним общим процес- сом: угасанием интереса к генеративной грамматике (ГГ), осознанием серьезности проблемы языкового сдвига с последующим массовым вы- ходом лингвистов «в поле» и, соответственно, массовым столкновением лингвистов с реальным функционированием реальных языков в реаль- ных обстоятельствах, прежде всего — в обстоятельствах дву- и много- язычия. Сегодня многие серьезные лингвисты пишут о том, что они в какой- то степени перестали понимать, где проходит граница между языком А и языком Б у двуязычного говорящего. И речь здесь не идет о «смешан- ном характере всех языков» (Бодуэн де Куртене) или о «языке с двумя терминами» (Щерба): дело обстоит «гораздо хуже». Осознание этого факта пришло прежде всего как результат исследования смешения и переключения кодов. Пока ГГ занимала в лингвистике лидирующее положение, эти во- просы не стояли. Хомский [Chomsky 1986: 19-22] эксплицитно разделял два разных объекта лингвистики: E-language (внешний язык) и I-language (внутренний язык), и определял E-language как «совокуп- ность высказываний, которые могут быть произведены в речевом сооб- ществе» (totality of utterances that can be made in a speech community), и I-language как «некоторую составную часть сознания человека, знающе- го язык, приобретенную говорящим и используемую говорящим- слушающим» (some element of the mind of the person who knows the lan- guage, acquired by the speaker, and used by the speaker-hearer). При этом он исключал из рассмотрения как «нечистые» (not pure in the relevant sense) такие E-languages, которые представляют собой смешения двух языков, поскольку они не представляют собой единого набора выборов между возможностями, представляемыми универсальной грамматикой, 130 Русско-эскимосская интерференция в ранних письменных текстах а скорее включают противоречивые выборы для некоторых из таких возможностей [Chomsky 1986: 17]1. Однако парадигма лингвистики меняется, и после работ Питера Майскена [Muysken 2000] о переключении и смешении кодов пришло осознание того, насколько разрушительным для современной лингвис- тической теории оказывается широкое распространение смешения ко- дов и существование смешанных языков. Если язык — это не крепость с прочными стенами, если языковая система оказывается проницаемой для фрагментов другой языковой системы, если постоянное смешение и переключение кодов, которое мы наблюдаем в речи билингвов — это норма, то перестает работать привычное представление о языке [Auer 2007]: вместо взгляда на язык как на замкнутую систему мы вынуждены принять подход к языку как к деятельности по использованию налич- ных языковых ресурсов [Heller 2007]. Эти ресурсы оказываются соци- ально распределены, организованы говорящими (как индивидуально, так и коллективно), и они совершенно не обязаны соответствовать ка- ким-то замкнутым языковым системам, поддающимся описанию как цельные. Более того, двуязычный говорящий, находясь в состоянии, которое Франсуа Грожан [Grosjean 2008] называет bilingual mode, то есть в ситуации, когда активированы оба его языка, двуязычный гово- рящий постоянно переключает и смешивает коды, варьирует акценты, демонстрирует сильную степень интерференции и т. п. Это — подход к двуязычию не как к «двойному одноязычию», а такой, который сам Грожан называет «холистическим». Наука ХХ века знала, конечно, про заимствования из языка в язык и про то, что люди часто говорят на других языках с ошибками, но оба эти явления (заимствование на уровне языковой системы и интерферен- ция на уровне индивидуального владения языком) рассматривались так, что вопрос о существовании и автономии двух контактирующих языков не ставился под сомнение. Это было возможно, потому что молчаливо предполагалось, что отдельные языки — английский, немецкий, латынь 1 В более поздних работах по теории ГГ делались попытки инкорпорировать материал двуязычной речи, создав так называемую Optimality Theory for Bilin- gual Use (см., например, [Bhatt, Bolonyai 2011], и многие другие). Оказалось, что полное совпадение между I-language и E-language есть не всегда, и особенно это относится к речи двуязычного человека, «внешний язык» которого часто пред- ставляет собой сочетание элементов (модулей) разных языковых систем — а это заставляет задуматься и об устройстве его «внутреннего языка», то есть — язы- ковой системы I-language. 131 Н. Б. Вахтин или французский — существуют и могут быть аккуратно (и непротиво- речиво) отделены друг от друга и описаны отдельно. Однако, говоря словами Робин Тернер, «Верно, что разные коды преобладают в разных областях коммуникации, однако это не означает, что между ними есть четко определенная граница»2 [Turner 1997/2004]. Работы Питера Майскена, Франсуа Грожана, Питера Ауэра, Моники Хеллер и других показали, что исследования двуязычия, и прежде всего таких явлений, как переключение и смешение кодов, ставит перед лин- гвистикой серьезнейший вопрос: почему мы принимаем на веру утвер- ждение, что отдельные языки должны описываться отдельно? Двуязыч- ная коммуникация, пишет Ауэр [Auer 2007: 320], стирает грань между языком А и языком Б, и понятие «язык» нельзя более считать аксиома- тичным и использовать в лингвистическом анализе как данность. Основной вывод, ради которого я привожу все эти соображения — что в наблюдаемом тексте на языке А, если этот текст произнесен (или написан) двуязычным носителем, вполне может оказаться более одной грамматической системы. Это — та теоретическая рамка, в пределах которой строится данная статья. 2. Письменные эскимосские тексты Исследования двуязычия обычно оперируют преимущественно ма- териалом устной речи. Однако высказанное выше утверждение верно и в отношении речи письменной. В качестве иллюстрации возьмем не- сколько примеров из в прошлом бесписьменного языка, на который в начале 1930-х годов «обрушилась» письменность. Речь идет о языке азиатских эскимосов3. В 1930-е годы в нескольких поселках на Чукотке существовало до полутора десятков говоров, всего примерно полторы тысячи носителей (см. [Богораз 1949: 3–24, 27–36; Рубцова 1954: 9–18; Меновщиков 1962: 3–14]). До начала 1930-х годов эскимосские языки не имели письменности; при создании письменности за основу стандартного языка был взят чаплинский (уназикский) говор. Первая книга (букварь) на этом языке была издана в 1932 году, в 1930–50- е, кроме школьных учебников, издавалось много переводных художест- 2 It is true that different codes prevail in different environments, but that does not imply a definite boundary between them 3 Реально, конечно, речь идет не об одном, а о нескольких языках — как минимум трех, однако малая изученность этих языков в доконтактный период и пресловутая проблема «диалект — язык» не позволяет надежно подсчитать их количество и относительную близость или удаленность. 132 Русско-эскимосская интерференция в ранних письменных текстах венных и публицистических книг; в 1970-е появилось и несколько ориги- нальных книг, в основном стихотворные сборники. Всего с 1932 по 2000 год на этом языке было опубликовано 93 книги [Vakhtin 2005]. О совре- менной языковой ситуации см. [Вахтин, Лярская 2004]. Значительная часть вновь издаваемой литературы была переводной. Переводы с русского осуществлялись переводчиками-эскимосами под руководством специалистов-лингвистов и под пристальным надзором редакторов: в советское время, в особенности в 1930–50-е годы, цензура печатного слова доходила до абсурдной тщательности. Текст на «младо- письменном» языке должен был быть скрупулёзно проверен на предмет соответствия русскому оригиналу; не допускались никакие отклонения от «канона», причем не только смысловые, но и формальные. В оправдание редакторов следует напомнить, что любая ошибка и даже простая опечат- ка могла быть опасна для благополучия, а то и жизни всех к этой ошибке причастных. Особенно это касалось общественно-политических текстов и того, что можно без всякой натяжки назвать «сакральными» для этого времени текстами: биографиями вождей. 3. Материал Большинство примеров, которые я привожу в этой статье, взяты из двух таких переводных «сакральных» книг: [Байдуков 1939] и [Ульянова 1990]; один пример — из детской переводной книги [Носов 1989]. Первая книга — рассказы летчиков о встрече со Сталиным; вторая — известные всем советским школьникам «Детские и школьные годы Ильича». Я покажу на нескольких примерах, как переводчики пытаются со- хранить канонический текст, по возможности не отступая от норм грамматики языка азиатских эскимосов (далее — ЯАЭ). Пример (1) — первое предложение из второй книги. (1) Наш вождь Владимир Ильич Ульянов (Ленин) родился 10 (22) ап- реля 1870 года на Волге, в городе Симбирске, переименованном теперь в честь его в Ульяновск. Хўан'кута вождывут Владимир Ильич Ульянов (Ленин) алъхыг'умак' 10 (22) апрелыми 1870 уксюми ыснанилн'уг'ни Волгам Симбирскими, атик'ами ылън'ан апалъянын' Ульяновскымын'. Переводчик старается не отступать от текста: проблему передачи со- четания на Волге, в городе Симбирске он решает, написав ‘в находя- щемся на берегу Волги Симбирске’ — вполне адекватная для ЯАЭ за- 133 Н. Б. Вахтин мена. Чуть сложнее с переименованном теперь в честь его — пришлось написать ‘названный из-за него’: (1а) ати-к'а-ми ылън'а-н апалъя-нын' Ульяновскы-мын' называть-PART-3SG он-ERG причина-INSTR ульяновск-INSTR Кроме этих двух замен, все остальное — слово в слово, включая по- рядок слов, который в обоих языках свободный. Проблема числитель- ных (о которой чуть позже) решена с помощью цифр. Особенно это заметно на сочетании ‘наш вождь’: (1б) хўан'кута вожды-вут наш вождь-1Pl.POSS. В ЯАЭ притяжательные значения выражаются суффиксально, а не ме- стоимениями, как в русском. Слова вождывут было бы вполне достаточно, чтобы выразить притяжательность, местоимение хўан'кута ‘мы/наш/нас/нам’ можно было бы не добавлять — но по-русски оно есть, и переводчик покор- но его вписывает. Грамматически это не ошибка, просто избыточность. (2) В гимназию Володя поступил девяти с половиной лет, в первый класс. Гимназиямун Володя пимак' стаманын' ин'люлык авнылиг'люку уксюк'лъюни, сивулиг'мун классымун. гимназия-мун володя пи-ма-к' стаманын' ин'люлык гимназия-DAT володя делать-PAST-3SG девять авнылиг'-лю-ку уксюк'-лъю-ни сивулиг'-мун классы-мун половина-CONV-3SG лет-CONV-3SG первый-DAT класс-DAT Слово в слово. Сохранена инверсия, порядок частей. Глагол посту- пил передам многозначным служебным глаголом от основы пи-, кото- рый обычно заменяет полнозначные глаголы речи и движения (‘гово- рить’ или ‘идти’). Единственная сложность — некоторая громоздкость эскимосской системы числительных (стаманын' ин'люлык — это и есть ‘девять’). Счет возраста, времени, да и всего прочего в фольклорных текстах, естественно, другой: о растущем мальчике скажут ‘уже силь- ным стал’, ‘уже охотиться стал’, о времени — ‘уже осень наступила’, о стаде — ‘большое’ или ‘очень большое’. Считать годы, дни или пред- меты никому не приходило в голову. Но — справились и тут. 134 Русско-эскимосская интерференция в ранних письменных текстах (3) Иосиф Виссарионович рассказал нам, как много лет тому назад царские жандармы заслали его в ссылку в Сибирь. Иосиф Виссарионовичым ун'ипамсюгутинкут хўан'кута натын тагани царим жандармын'ита лъиляматху пах'к'илн'уг'мун Сибиримун. …ун'ипамсюгут-ин-кут хўан'кута натын тагани цари-м …рассказывать-3SG-1PL нам как давно царь-ERG жандармы-н'ита лъиляма-т-ху жандармы-POSS.ERG посылать-3PL.Ag-3SG.Ob пах'к'илн'уг'-мун Сибири-мун пустынный-DAT Сибирь-DAT Здесь переводчик допустил две вольности: не стал слово в слово пе- реводить много лет тому назад, передал значение наречием тагани, которое именно это и значит; и вместо заслали его в ссылку в Сибирь написал буквально ‘послали в безлюдную Сибирь’. Однако это не спас- ло: в двух местах текст все-таки получился странный: а) ун'ипамсюг-ут-ин-кут хўан'кута рассказывать-BENEF-3SG.Ag-1PL.Ob нам В ЯАЭ существует сложная система согласования глагола с субъектом и объектом по лицу и числу. Форма глагола здесь именно и означает ‘он нам рассказал’, и слово хўан'кута ‘нам’ тут лишнее. Но в русском оригина- ле это слово есть, и переводчик вставляет его в эскимосский текст. б) натын — действительно значит ‘как’, но по-эскимосски это наре- чие, а не союз: его можно поставить в предложение типа ‘как ты жи- вешь?’ или ‘как тебя зовут?’ — но никак не сюда. Синтаксис ЯАЭ тут нарушен ради сохранения «лексической прозрачности» — не исключаю, что по требованию редактора, заглянувшего в словарь и потребовавше- го вставить недостающее слово. Очевидно, что чем ближе реалии и события русского текста к при- вычной эскимосской жизни, тем переводчику проще — и наоборот. Ка- жется, что именно это является причиной того, что перевод некоторых фраз получился совершенно адекватный: Пример (4) — хрестоматийная история о том, как Сталин чуть не по- гиб, убегая из ссылки. (4) Посредине реки он вдруг провалился под лед. Иўын киўым к'уканун лъиг'ак'ук', сюна калывк'ахсималг'и сикум асин'анун. иўын киўы-м к'ук-а-нун лъиг'-ак'-у-к' и вот река-ERG середина-POSS-DAT становиться-PRES-INTR-3SG 135 Н. Б. Вахтин сюна калывк'ахс-има-лг'и сику-м аси-н'а-нун вдруг проваливаться-PAST-PART лед-ERG низ-POSS-DAT (Буквально: «и вот посередине реки оказавшись, вдруг провалился под лед»). Фраза вполне могла бы стоять в любом фольклорном тексте: ритм, ис- пользование вводного слова иўын «и вот», разделение одной русской преди- кации (провалился посередине реки) на две эскимосские (‘оказавшись посере- дине, провалился’) — это предложение явно далось переводчику легко. Однако следующая фраза его явно разочаровала: (5) Но ловкость и сила помогли ему ухватиться за край проруби. Ивырн'а авынахкынка амма кынугругыхкынка каюсимакан'ат л'н'а акук'ал'ыхк'анун мыхтаг'вигым снын'акун. Ивырн'а авынахкы-нка амма кынугругыхкы-нка Однако ловкость-3SG.POSS и сила-3SG.POSS каюс-има-кан'ат л'н'а акук'ал'ых-к'а-нун помогать-PAST-3PL.Ag.3SG.Ob он/ему хватать-PART-DAT мыхтаг'виг-ым снын'а-кун прорубь-ERG край-VIAL Синтаксис здесь для ЯАЭ странный. Во-первых, избыточно слово л'н'а ‘ему’, поскольку лицо объекта уже выражено в глаголе. Во-вторых, персонализация качеств (ловкость и сила) и постановка их в позицию агенса действия традиционным текстам на этом языке не свойственна: гораздо естественнее было бы сказать ‘он был ловкий и сильный, и су- мел ухватиться…’. Не говоря уж о том, что — эскимосу ли не знать! — вся история крайне сомнительная: ведь дело происходит на реке, и не просто на реке, а на Енисее, где сильное течение… Да будь ты какой угодно ловкий и сильный — унесет под лед, охнуть не успеешь. Но с сакральными текстами не спорят, и переводчик, вздохнув, переводит слово в слово: ‘но ловкость-его и сила-его помогли-ему-они ему ухва- тившемуся проруби за-ее-край’. При этом в ЯАЭ есть специальный каузативный суффикс со значе- нием «помочь V», и вместо неуклюжего ‘помогли-ему-они ему ухва- тившемуся’ можно было выразиться гораздо изящнее. Пример (6) — снова из второй книги, о Ленине: (6) Учился он легко и охотно. Игамак' ылън'а ук'ын'аг'ьюглюни сяма тыг'игьюглюни. Ига-ма-к' ылън'а ук'ын'аг'ьюг-лю-ни учиться-PAST-3SG он легко-CONV-3SG 136 Русско-эскимосская интерференция в ранних письменных текстах сяма тыг'игьюг-лю-ни и весело-CONV-3SG Сохранена инверсия, особенно странно выглядящая по-эскимосски из-за совершенно избыточного здесь местоимения ылън'а ‘он’. Глагол охотно переведен ближайшей по смыслу формой весело. 4. Обсуждение В проанализированных примерах из двух письменных текстов мы име- ем дело с глубоким языковым смешением. Фонологически и морфологиче- ски письменные тексты обсуждаемого типа, несомненно, представляют собой тексты на ЯАЭ. Лексически это тексты на двух языках, с большим количеством слов, заимствованных из русского (часто — так называемые nonce borrowings). Синтаксически тексты в основном построены по рус- ским моделям, с нечастыми вкраплениями «нормального» синтаксиса ЯАЭ. Однако меня более всего интересует следующий уровень — его можно назвать «риторическим», или «жанровым». Перед нами язык, которому приходится решать совершенно новую для него задачу: порождать связный повествовательный текст, аналогов которому в его жанровом репертуаре не было. Новым является, во- первых, то, что текст должен быть письменным, а не устным. Поэтому многие аргументы в пользу изменения эскимосского синтаксиса пись- менных предложений с «русско-подобного» на более привычный, кото- рые мог бы высказать переводчик, легко отбиваются редактором, да и самому переводчику вполне могут показаться неубедительными. Не- трудно представить себе такой, например, внутренний монолог перево- дчика: «По-эскимосски так не говорят» — «Конечно не говорят, но, мо- жет быть, по-эскимосски именно так пишут? Откуда мы знаем, как пи- шут по-эскимосски, если мы никогда раньше на этом языке не писали? Пишут же так по-русски». Новым, далее, является повествовательность текста, причем повест- вовательность не фольклорная: она жестко привязана к изложению со- бытий жизни конкретного человека, реально случившихся в реальной жизни некоторое время назад. Никаких аналогов в традиции переводчик найти не может. Наконец, новое здесь и то, что оба текста в каком-то смысле являют- ся сакральными: за абсолютной точностью передачи смысла следит це- лый штат строгих редакторов, и если в русском тексте сказано расска- зал нам, то и в эскимосском тут должно быть два слова. 137 Н. Б. Вахтин Впрочем, то же самое происходит и с текстами далеко не сакраль- ными. Один короткий пример из переводов детских рассказов Николая Носова: (7) Дай-ка я спрошу, — ответил он. Ынтак'ун апнъак'ак'а, — акитамалг'и лън'а. ынтак'ун ап-нъак'-а-к'а ну-ка спрашивать-FUT-3SG.OB-1SG.AG акита-ма-лг'и лън'а отвечать-PAST-PART.3SG он Здесь сразу четыре проявления русской интерференции: 1. порядок частей предложения (по фольклорной норме было бы на- оборот: акитама-лг'и: ынтак'ун ап-нъак'-а-к'а отвечать-PART.3SG ну-ка спрашивать-FUT-3 SG.Ob.-1SG.AG 2. порядок слов (VS) во второй части; 3. избыточное употребление местоимения 3 лица в конце предложения: глагол и без того явным образом согласован с 3 л. ед. ч.; 4. форма будущего времени является буквальным переводом русской формы спрошу, хотя по-русски дай-ка спрошу — это несомненный императив 1 лица [Володин, Храковский 1986], и соответствующая форма по-эскимосски есть: естественнее здесь звучало бы: акитама-лг'и: ынтак'ун ап-лъа-кун отвечать-PART.pSG ну-ка спрашивать-IMP-1SG.Ag.3SG.Ob (морфонологически апт-ла-кун) Однако, на мой взгляд, просто перечислить случаи интерференции и констатировать, что норма эскимосского языка нарушена под влиянием русского, здесь явно недостаточно. Строго говоря, о «нарушении нор- мы» ЯАЭ тут вообще сложно говорить, поскольку никакой нормы для этого жанра в языке в момент создания переводов практически не бы- ло. Оценивать «правильность» синтаксиса письменного литературного текста на ЯАЭ на основе сходства или несходства его с синтаксисом фольклорного текста вряд ли оправданно — это как если бы мы отверг- ли как неправильное русское словосочетание «красивая девушка» на том основании, что правильно сказать «красна девица». Здесь приходится касаться незнакомой мне области: заимствования жанров. Многие жанры, особенно письменные, заимствованы во многих языках, и, в частности, национальные особенности жанров сакральных 138 Русско-эскимосская интерференция в ранних письменных текстах текстов не изобретены каждой традицией заново. Те, кто знают этот материал, легко вспомнят, откуда, как и когда приходили в русский язык формы летописи и повести, новеллы и романа, эпиграммы и драмы и как они обживались в новом для себя языке, менялись, адаптирова- лись к обстановке и друг к другу и становились «русским романом», «русской летописью» или «русской драмой». Здесь перед нами тот же механизм, но касающийся не конкретного литературного жанра, но жанра письменного текста вообще. Этот меха- низм очевиден: переводчик переводит иноязычный текст, текст начина- ет тем или иным образом функционировать в рамках новой культуры, при удачном стечении обстоятельств аналогичные тексты, уже ориги- нальные, возникают на новом языке, сохраняя языковые особенности языка-источника, и впоследствии для подобных текстов закрепляются те или иные языковые особенности, которые превращаются в «свои» жанровые особенности. Если бы процесс формирования эскимосской письменной нормы не оказался прерванным — закрепился ли бы в ЯАЭ для письменных тек- стов другой порядок слов? Другие правила употребления местоимений? Новые значения наречий? И последнее: считать ли проступающие сквозь письменный текст на языке L1 особенности текста на языке L2 интерференцией? заимствова- нием? порчей? ошибкой? Стремиться ли к чистоте письменной нормы литературного языка (что в данном случае означает — ее близости к фольклорной норме), отвергая все замеченные влияния (и неизбежно пропуская незамеченные)? Или признать, что для многих языков, в осо- бенности тех, в которых письменность или литературная норма не ухо- дит корнями в толщу тысячелетий, а появилась сравнительно недавно, продуктивнее современный лингвистический подход к языку не как к замкнутой системе, а как к деятельности [Heller 2007], как к набору ре- сурсов, которыми дву- или многоязычный говорящий пользуется по мере надобности, часто даже не осознавая, что использует в своей речи, устной или письменной, гораздо более богатые средства, чем просто «систему языка L1»? Литература Богораз 1949 — В. Г. Богораз. Материалы по языку азиатских эскимосов. Л.: Учпедгиз, 1949. Вахтин, Лярская 2004 — Н. Б. Вахтин, Е. В. Лярская. Языковая ситуация и про- блемы образования // В. А. Тишков, ред. Современное положение и перспек- 139 Н. Б. Вахтин тивы развития малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока: Независимый экспертный доклад [Глава 8]. М.: ИАЭ, 2004. С. 133-148. Меновщиков 1962 — Г. А. Меновщиков. Грамматика языка азиатских эскимо- сов. Часть 1. М.–Л.: Изд-во АН, 1962. Рубцова 1954 — Е. С. Рубцова. Материалы по языку и фольклору эскимосов (Чаплинский диалект). Часть 1. М.—Л.: Изд-во АН, 1954. Храковский, Володин 1986 — В. С. Храковский, А. П. Володин. Семантика и типология императива. Русский императив. Л.: Наука. 1986. Auer 2007 — Peter Auer. The monolingual bias in bilingualism research, or: why bilingual talk is (still) a challenge for linguistics // Monica Heller (ed.). Bilingual- ism: A social approach. Palgrave: Macmillan, 2007. P. 319-339. Bhatt, Bolonyai 2011 — R. M. Bhatt, Á. Bolonyai. Code-switching and the optimal grammar of bilingual language use // Bilingualism: Language and Cognition 14, 3, 2011. P. 1–25. Chomsky 1986 — Noam Chomsky. Knowledge of language: Its nature, origin, and use. New York: Praetor. 1986. Grosjean 2008 — F. Grosjean. Studying bilinguals. Oxford: Oxford University Press. 2008. Heller 2007 — M. Heller. Bilingualism as ideology and practice // Monica Heller. (ed.). Bilingualism: A social approach. Palgrave: Macmillan. 2007. P. 1–22. Muysken 2000 — P. Muysken. Bilingual speech: A typology of code-mixing. Cam- bridge: Cambridge University Press. 2000. Turner 1997/2004 — Robin Turner. Who is a native speaker and what is it they speak? http://www.sensiblemarks.info/native.html (access 28.09.2013) Vakhtin 2005 — Nikolai Vakhtin. Two approaches to reversing language shift and the Soviet publication program for indigenous minorities // Inuit Studies, 29, 1–2, 2005. P. 131–147. Источники Байдуков 1939 — Г. Байдуков. Схасюхвал'ыт илямнын' Сталинмын' [Встречи с товарищем Сталиным]. Изд-во Главсевморпути. Л., 1939. Носов 1989 — Николай Носов. Натын пилъх'ит Толям Клюквиным [Приключе- ния Толи Клюквина]. Магаданское книжное издательство, 1989. Ульянова 1990 — А. И. Ульянова. Таг'нух'амалъх'а сяма игалх'а Ильичым [Дет- ские и школьные годы Ильича]. Л.: Просвещение. 1990. 140 Evgeny V. Golovko RUSSIAN AS A MINORITY LANGUAGE: A CASE FROM ALASKAN OLD-SETTLER COMMUNITIES1 1. Introduction This paper stems from the field materials collected by the author in the summers of 2008 and 2009. The two fieldtrips were undertaken in the framework of the project “Documenting Alaskan and Neighboring Languag- es” funded by the U.S. National Science Foundation (project leader Dr. Mi- chael Krauss). Russian does not belong to Alaskan Native languages. Of the two lan- guage categories covered by the Project, “Alaskan“ and “Neighboring“, it should evidently fall into the second one. However, even within this catego- ry, it occupies a special place, as, unlike other “neighboring“ languages (Chukchi, Naukan Yupik, Itelmen, etc.), it is spoken not only in the “neigh- borhood“, across the Bering Strait, but in Alaska as well. As was stated by Michael Krauss in a preliminary note (unpublished) and in oral communica- tion before the project was launched, there are at least three groups of Rus- sian speakers in Alaska: 1. Russian-speaking newcomers. They arrived in Alaska in the 1990s and, for the most part, reside in two largest Alaskan cities — Anchorage and Fairbanks. This group is a dispersed one, and it does not form a clear-cut community. However, a small Russian-speaking community densely settled in Delta Junction, in the Fairbanks vicinity, can be treated as an exception. It was formed by “new“ Russian speaking immigrants who, after the disintegra- tion of the Soviet Union, left their newly established countries (Russia, Ukraine, and Belorussia in the first place) in the 1990s for a variety of rea- sons, the two most important of which being search for economic stability and religious freedom. From a linguistic perspective, this group is not of pri- mary interest, as the immigrants’ Russian is just a variety of Standard Rus- sian, and the interaction between Standard Russian and American English has been studied extensively, see works by Morton Benson [Benson 1957, 1960], David Andrews [Andrews 1997], Maria Polinsky [Polinsky 1994, 1995, 1 Some basic facts presented in this paper were previously discussed in [Golovko 2010a, 2010b]. 141 Evgeny Golovko 1997, 2010]; see also publications on diaspora Russian in Australia by Lud- mila Kouzmin [Kouzmin 1973, 1982, 1988], Mark Garner [Garner 1985], in Harbin by Juha Janhunen [Janhunen 1987], in France by Golubeva- Monatkina [Golubeva-Monatkina 1993, 1994], in Germany by Ekaterina Pro- tassova [Protassova 1996], in Finland by Larissa Leisio [Leidio 2001] and Ekaterina Protassova [Protassova 1994], in Israel by Kopeliovich [Kopelio- vich 2006, 2010] and many others. 2. Old Believers. Historically, they are an offspring of the Trans- Baikalian Old Believers community that moved to Manchuria during the con- struction of the East Chinese railroad and the city of Kharbin. After the Rus- sian communist revolution of 1917, many of the Siberian Old Believers es- caped over the border to China to join the already existing communities in remote areas of Manchuria and Sinkiang. Another communist revolution, one of 1949 in China, again, caused disturbance among Old Believers, often with tragic results. By the late 1950, a minority of them, with an assistance from international organizations, were relocated (via Hong Kong) to other coun- tries, at their choice. The largest groups went to Brazil and Australia. Old Believers began their immigration to North America in the mid-1960s, most of them settled down in Oregon (the first families arrived from Brazil). In the course of time, in order to avoid cultural assimilation, several families from Oregon moved to a more isolated area, Alaska. Today there are Old Believer communities in Kenai Peninsula (Nikolaevsk) and on Kodiak Archipelago (Afognak, Raspberry Island). Despite certain controversies (due to different views of religious conduct) between some groups, the on-going globalization keeps Old Believers in different continents in close touch – by the internet and cell phones. Relatives from South America come to Alaskan communi- ties to make money as seasonal workers in fishing industry. There is a num- ber of publications studying Old Believers from an ethnographic and linguis- tic perspective, e.g., [Dolitsky and Kuzmina 1986; Dolitsky 2007 (1991); Nikitina 1998]. In the early 2000s, there was a project at St. Petersburg State University studying Russian Old Believers’ traditions and language in South America [Gonobobleva 2010]. 3. Descendents of Russian colonists. As is well known, Alaska was a Russian colony from the mid-18th century till 1867. Despite a relatively small number of Russians in Alaska at all times (barely more than one thousand), the one hundred year Russian presence has had a tremendous impact on Na- tive Alaskan cultures. In connection with this project, it should be, first of all, mentioned that, among all other lands colonized by Russia, Alaska occupies a special place as regards the imposed social structure. Unlike any other part of Russia, the newly colonized land was ruled by a non-governmental forma- 142 Russian as a minority language: Alaskan old-settler communities tion, called the Russian-American Company (RAC). After a certain time of service, promyshlenniki (white people in service), Creoles, and the Aleut had right to retire. Those who wanted to stay in the “colonies”2 could settle down in one of the two specially designed villages — Ninilchik in Kenai Peninsula, and Afognak in Kodiak Archipelago. (It should be noted that both “Creole” and “Aleut” had little to do with ethnic labels, but rather designated social status, see, e.g., [Black 1980; Black 1990; Luehrmann 2008; Golovko 2009]). After Alaska was purchased by the USA, the addiction to the Russian language and Russian ways became an important identity marker for the Alaskan population. It is known that it was as late as the 1950s that old people of the Aleutian Islands could still speak Russian [Hudson 2007: 47]. By the end of the 20th century, there were, however, only two places left in which Russian speakers still remained, Ninilchik and Kodiak. Unlike the vil- lage of Afognak that suffered the effect of a disastrous tidal wave, Ninilchik has been kept intact since the1840s. Maybe this is the reason why there has been more scholarly attention paid to Ninilchik compared to former residents of Afognak. In the 1960s, Conor Daly, a student at the University of Califior- nia Berkeley, collected linguistic material in Ninilchik. Later he quit linguis- tic career; there are two unpublished papers by Daly [Daly 1985, 1986] stored in the Alaska Native Languages Archive, University of Alaska Fairbanks. These two papers contain valuable observations on the structure of Ninilchik Russian, but unfortunately they contain very little lexical information. This gap was bridged by Andrej Kibrik and Mira Bergelson who, in 1998, spent two weeks in Ninilchik collecting information on nominal vocabulary of Ni- nilchik Russian; Kibrik also published a short paper [Kibrik 1998] on the structure of this idiom. Later, the nominal vocabulary collected by Bergelson and Kibrik was expanded considerably by Wayne Leman, a trained linguist who was born in Ninilchik, though not a speaker of Russian himself. Now there is a “checking copy“ of the dictionary Ninilchik Russian: The First Language of Ninilchik, Alaska (2009) stored in the Alaska Native Languages Archive. Some years later, Kibrik and Bergelson, in collaboration with Leh- man, proceeded with their work on the Ninilchik variety of Russian, see [Bergelson, Kibrik 2010; Bergelson, Kibrik, Raskladkina 2013]. Before the summer 2008 no linguistic work has ever been done on the Russian language of the descendants of Afognak village who, after the tsu- 2 To my knowledge, so-called Russian America was the only part of Russia re- ferred to as “colonies” in official documents. 143 Evgeny Golovko nami, had to move to a newly built village of Port Lions3. Some people went to Ouzinkie (from the Russian word uzen’koye ‘narrow (place)’, and some settled down in Kodiak and elsewhere. At the time of my field work with the descendents of Afognak community (in Anchorage, Port Lions, Ouzinkie and Seattle), 12 to 14 people could con- verse Russian at least to some extent — 2 in Anchorage, 4 in Kodiak City, 7 in Port Lions. There is a handful of Alaskan Russian speakers dispersed in the ‘lower forty eights’ — Seattle WA, Bellevue WA, Los Angeles CA, etc. At least twenty five Alaskan residents are not fluent speakers but remember dozens of words and conversational formulas. Youngest language consultants were in their late 60s, oldest in their late 90s. Generally speaking, the degree of fluency shows an evident correlation with age. People in their 80s and 90s demonstrated a most natural way of using the language (free conversation), people in their 70s could converse, though with difficulty and with a consid- erable influence of English, especially in syntax. Besides the above men- tioned elders, many other people served as language consultants; the material received from these individuals may range from a short narrative to some phrases and words. 2. Methods of fieldwork As conversing in Russian was no more part of my language consultants’ customary verbal behavior, the method used during the field work was conti- nuous recording. The digital recorder was normally switched on at the begin- ning of conversation (if the consultants gave their consent) and it was stopped when the session was over. As speaking Russian was an unusual practice for my language consultants, each session was a combination of an anthropologi- cal interview and of a linguistic questionnaire. It usually started with a free talk about biography and old traditions. In the course of talk, questions about Russian names for various subjects and activities were asked. After that I asked my consultant to “say something with this word in Russian” — this simple method turned out to be surprisingly effective. Translation method (from English into Russian) was completely rejected, as it could have only provided corrupted phrases, a “word for word” translation from English into Russian. In the same fashion, I never spoke Russian to my consultants not to make them feel embarrassed, as they perceive Standard Russian as a superior (“correct”) language compared to their own. In the course of time, as I ma- 3 The name comes from the Lions Club which helped (together with the U.S. gov- ernment) build the village. 144 Russian as a minority language: Alaskan old-settler communities naged to acquire some “Old Russian” language (this is my consultants’ defi- nition), I started carefully using some short “Old Russian” phrases just to push conversation forward. There were only three individuals with whom I conducted routine field work in full accordance with widely used linguistic field methods. Ninilchik materials of Daly, Kibrik, Bergelson, and Leman were helpful during this work, they served as a starting point to get new information on the lexicon, as well as helped get a comparative perspective of the two idioms of “Old Rus- sian”. In 2009 I managed to take several short trips from Anchorage to Ninil- chik to collect some linguistic and anthropological material and get a first- hand impression of this variety of Russian. In order not to miss any valuable information, all field sessions were writ- ten down by hand in note-books (parallel with audio-recording). Recordings were only made after the consent of the people interviewed was received. All language consultants were photographed (with their consent). Copies of all digital recordings and of all visual images were saved on an external hard drive. After the field work was finished, copies of all the materials, including paper copies of all the notebooks, depending on the type of consultants’ con- sent, were stored in the Alaska Native Languages Archive. 3. Russian language and traces of Russian cultural influence in Alaska today 3.1. Language and Identity. Most consultants call their language “Old Russian”, some of them prefer the label “Slavonic” which is obviously asso- ciated with the language used during Orthodox Church services. There was not a single person who used the label “Creole Russian” or even mentioned the word “Creole” just for once. Moreover, the term “Creole” is only known as a word with a routine meaning rendering mixed ethnicity. It does not re- vive any memories about a social label introduced under the Russian- American Company in the 19th century. Kodiak “Old Russian” speakers nev- er call themselves Russian, though they admit (some of them know it for sure) that among their forefathers there were Russians (rusaki). Answering the question about their place of origin, they point out to “Siberia”, some can even provide a name of the town. When asked about their ethnicity, they say that they are Alaskan which means “a mixture of everything“ (which is prob- ably true). The most important ingredients of this “mixture”, in my consul- tants’ view, are Aleut (the local term for Alutiiq, or Sugpiat — in other words, Pacific Eskimo, the Native population of Kodiak), Russian, and Scan- dinavian (there was a noticeable wave of migration from Scandinavian coun- 145 Evgeny Golovko tries during an economic decline at the turn of the 19th and 20th centuries). Another component that has been acquiring more and more significance dur- ing the last 15–20 years is immigrants from the Philippines. In Kodiak City, “Old Russian” can be rated as occupying the last place in the following hierarchy (based on the number of speakers) of locally spoken languages: English, Tagalog, Spanish, Turkish, Polish, Alutiiq, “Old Rus- sian” (though Turkish and Polish are spoken mostly in the summer by sea- sonal cannery workers). A remarkable thing about “Old Russian” is that its speakers have never been in contact with speakers of Standard Russian. Contacts only occurred starting the early 1990s: Russian ships anchored in the Kodiak harbour from time to time, two or three Russian girls married Kodiak men and settled down in Kodiak City. However, all these contacts were sporadic and did not influ- ence “Old Russian”4 (and in Port Lions and Ouzinkie there was no contact at all). “Old Russian” speakers complain that, during these occasional contacts (or when listening to scraps of Russian speech in TV news interviews), they could hardly understand anything at all (“just separate words”, “they talk too fast”). “Old Russian” stopped to be a vehicle of communication long time ago. According to my consultants, their parents would speak only Russian at home, while today people are only able to exchange some phrases when meeting each other in town and to call each other by their Russian names. “Old Russian” serves as an important identity marker, along with other cul- tural practices: Orthodox religion, cuisine (pirog), some games (lapta, card games), dances (kadril’), songs and rituals5. In Kodiak, there is a number of words known to all the people, including white Americans: banya ‘steam house’, chay ‘tea’, pirog ‘pie’, balik ‘smoked fish’, solyona ‘salted fish’, spa- sibo ‘thanks’, gorko ‘the word cried out by guests at a wedding party to make a newly married couple kiss each other’, and even nuzhnik ‘outhouse’ and zhopa ‘ass’. For people identifying themselves as having Russian ancestry, a 4 There is one exception. A Moscow girl named Katya (she married an American man who worked in Kodiak City as an icon painter for a while) was a very sociable person and made friends with some “Old Russian” speakers. She used to speak Rus- sian to them oftentimes, and also taught their new friends “correct Russian words”. For example, I was stunned when I heard one of my consultants say Otlichno!, a mod- ern Russian word for ‘Excellent!, Nice!’. 5 It should be noted, however, that today people rather prefer talking about these practices than realizing them in everyday life on a regular basis — there has been a shift from “culture as lived” to “culture as declared” (for these concepts, see [Ingold 2000]). 146 Russian as a minority language: Alaskan old-settler communities typical set of self-identification phrases (all these are recorded from people who are not fluent speakers) is as follows: prahadi ‘come in’; sadis’ ‘sit down’; uwidimsa ‘see you later’; zdrawstwuy tawarishch ‘hi friend’; kak pazhivaesh ‘how is it going?’; kak sebia chustvuesh ‘how are you doing?’; na zdarovye ‘to your health’; kak dela ‘how are things going?’; kak tibya zavut ‘what is your name?’; kak zdarovye ‘how is your health?’; puskay / pushchay ‘I do not care’; zamalchi ‘shut up’; pasuda (sometimes pol) vymay ‘wash dishes (the floor)’; stupay na ulitsu ‘go out’; kushat’ nada ‘time to eat’; ma- mai kapat’ nada ‘time to dig for mussels’; hudoy (haroshiy) pagoda ‘fine (bad) weather’; layda ‘beach’; dozh(d)ik sivodn’a ‘it is raining today’; darum (ty darum chilavek) ‘you are good for nothing’; lafka ‘store’; kwashnia ‘sour- dough’; sluzhba ‘church service’; para stawat’ ‘time to get up’; iswini ‘sor- ry’; spasiba — ne stoit ‘thanks — you are welcome’; pamoynik vytashchi ‘take the bin out’; also of importance are diminutive forms of first names — Ivashka (from Ivan), Aleksashka (from Aleksey), Marfusha (from Marfa), Styopka (from Stepan), etc. Names play an important role as an identity marker. Last names are not of much importance in this respect, as, firstly, they show up in all kinds of doc- uments and IDs, and, secondly, such Russian last names as Sheratin, Lukin, Malutin cannot be easily identified as Russian ones, especially against an extremely diverse American name pool. However, some last names are iden- tified as Russian due to the specific ending -off, e.g., Pestrikoff, Chichenoff, Chernikoff, Squartsoff (sic!). More important for self-identification are first names. People of all generations in each family have two names that mark their “double identity” — an “American name” and a “Russian name”. The latter is received in Orthodox Church as a Christian name. Usually these two names resemble each other at least by their initial sounds — Larry and Illa- rion, Fred and Fyodor, Aleksandr (or Alexei) and Sonny, Zack and Zakhar, Peter and Pyotr, John and Ivan, Gladys and Glafira, Helen and Yelena, Paul and Pavel, Mary and Maria, Steven and Stepan, etc. Some elders remember about the practice of using patronymics (based on father’s name) after the first name. When greeting each other, they can jokingly call each other ‘Ivan Petrovich’, ‘Fyodor Aleksandrovich’, etc. In most cases, the initial letter of the Russian patronymic turns into a middle name initial in the American name, e.g., John P. Pestrikoff (from Ivan Petrovich Pestrikoff). To conclude this section, it should be mentioned that today “Old Russian” is a language without literacy. None of my consultants know the Cyrillic al- phabet, and they cannot read Russian. However the ability (in the past) to read “Slavonic” is still considered prestigious. People never miss an opportu- nity to mention that either their fathers or other relatives were readers in 147 Evgeny Golovko church (salomchik, from the Standard Russian psalomshchik), they also like to demonstrate old papers (certificates and the like) written in Russian. 3.2. “Old Russian” and Alutiiq. According to my oldest consultants, in their young years, Alutiiq-Russian bilingualism was a wide-spread phenome- non in the three villages under consideration6. At the same time, in old days, there was a clear (social) distinction between the Aleut people and the Rus- sians even in Ouzinkie, not to mention the division of the village of Afognak into “Aleut Town” and “Russian Town” (another name — Derevnia, see, e.g., [Harvey 1991]), with sporadic young men’s fights in the “neutral zone”. There is linguistic evidence that “Old Russian” modified many of its original words in accordance with Alutiiq7 phonetic models. In all Russian words, the Standard Russian phoneme /v/ is always realized as the bilabial sonorant /w/, which can only be explained by the Alutiiq influence (Alutiiq has /w/ and does not have /v/, cf. Alutiiq witruuq ‘bucket’, wiilkaaq ‘fork’, see [Leer 2003 (1978)]). The phonetic shape of many Russian words provides evidence that they re-entered “Old Russian” from Alutiiq substituting the correspond- ing Russian words — for example, these are the words with the loss of pala- talization after /r/: trapka ‘rag’, pranik ‘cookie’, and many others — these words sound exactly like the corresponding Russian borrowings in Alutiiq. In other cases, the reflex of Russian palatalization is kept as /j/: “Old Russian” /pryamoy/ vs. Standard Russian /pr’amoy/, etc. In some idiolects, the initial /b/ in Russian words is replaced for /p/ which may also be the effect of Alu- tiiq-Russian contact, cf. Alutiiq pasmakiik ‘shoes’ (du.). The cases presented above are just random samples, more evidence of phonetic influence of Alu- tiiq can be easily presented. The close interaction of Alutiiq and Russian in old times causes lexical diffusion and makes it difficult for modern “Old Russian” speakers to distinguish between lexical items. For example, most of them are confident that the words piwa ‘beer’ (cf. Alutiiq piiwaq), chufli ‘slippers’ (cf. Alutiiq cuuflik), tachka ‘wheelbarrow’ (cf. Alutiiq taackaa), lapta (cf. Alutiiq laptuq), aladiks ‘pancackes’, and many others are of Alutiiq 6 Today only one individual is a fluent speaker of three languages (including Eng- lish), though some other Russian-speaking consultants can express themselves in Aleut (i.e., Alutiiq, an Eskimo language by scientific classification) or at least know quite a number of words and phrases. Some elders, though not fluent speakers of Alu- tiiq, can perform old songs in three languages, English, Russian and Alutiiq — there is a number of songs that, traditionally, were supposed to be performed, verse by verse, in these three languages. 7 There are over 500 Russian loanwords in Alutiiq. 148 Russian as a minority language: Alaskan old-settler communities origin. Strictly speaking, they are right, as all these words, shaped as they are presented above, are part of Alutiiq lexicon. 3.3. What is the origin of “Old Russian”? This is obviously a dialectal form of Russian that has preserved many archaic words and colloquialisms: rusak ‘a Russian’; dozhiday sperva ‘wait first’; tamaka ‘up there’; tiperia ‘now’; chistiy/chisto ‘pure’, ‘just’ (e.g., on lenitsa — chistiy king ‘he is so lazy, just like a king’); plut ‘fraud’; fabrika ‘plant’, ‘cannery’; shipka ‘very much’; pustyanka ‘flat cake with sugar and cinnamon on top’; kalidor ‘en- trance’; kavaler ‘boy friend’; sera chafkat’ lit. ‘to chew sulphur’; ivonniy (yonniy) ‘his’; salomchik ‘reader’; tikolka ‘a stick with a sharp (metal) end’; galik ‘broom’; patret ‘picture’; chiwo ‘what’; chio-nibut’ ‘something’; agde ‘where’; ahto ‘what’; razhden’ye ‘birthday’; s angelom ‘congratulation on an angel day’; dikay ‘crazy (man)’; dichayka ‘crazy (woman)’; stolon’ka ‘salt shaker’; drowyanik ‘wood shed’; fchiras’ ‘yesterday’; samandrawniy ‘des- potic and willful person’; atwerni ‘turn away, open’; zabratsa naniz ‘get downstairs’; zhoga ‘heartburn’; dohtor ‘doctor’; pil’u’li ‘pills’; t’at’a ‘dad’; mater’ ‘mother’; t’ot’ka ‘aunt’; dit’atko ‘baby’; dasadnay ‘disappointing’; nad’ozhno ‘for sure’; shipoynik ‘dog rose’; s’afka ‘killer whale; mezgir ‘spid- er’; chishkat’ ‘to pee’; warnak ‘thief’; saldat ‘sailor’; dObyt’ (etot baba saf- sem beremannyj, khtota iyo dObyl ‘this woman is really pregnant, somebody got her’); strop ‘belt’, diminutives in first names (see above). Some specific words of “Old Russian” are also found in Russian Old Sett- ler dialects of Siberia: puchki ‘wild parsley’, naweska ‘garret’, ‘upstairs’, iwrashka ‘land squirrel’, and some others [Vakhtin, Golovko, Schweitzer 2004]. “Old Russian” underwent its own development, cf. the innovation letuch- ka ‘plane’ (lit. ‘the one flying’), and adapting words from other languages, not only from Alutiiq, but also from English, kara ‘car’, chaypot ‘tea-pot’, rababutsi ‘rubber boots’; gazalin ‘gasoline’; bos ‘boss’, stampa ‘post stamp’, etc. Also, cf. an interesting case of double Russian-English etymology: push- ka/pushochka ‘a sniff of tobacco’. 3.4. Kodiak “Old Russian” vs. Ninilchik Russian. There is no doubt that these two idioms stem from one root, or rather, this is one idiom with minor differences found, for the most part, in the lexicon. Initially, that was one dialectal form of Russian modified under the influence, first, of Alutiiq, and later, of English. Spoken in two different communities, the two idioms devel- oped certain distinctive features which are found, most naturally, not in the grammar, but in the lexicon. The Ninlchik words struzh ‘plane’ (instrument), 149 Evgeny Golovko krasnaya br’ushka ‘robin’, marskoy chayka ‘kind of fish (numbfish?)’, birlo- ga ‘den’, ‘lair’, alen’ ‘deer’, kazna ‘lynx’, krolik ‘rabbit’, sahat ‘moose’, nushki ‘women’s breast’, d’uym ‘inch’; lotka ‘boat’, and some others are not known by Kodiak speakers. While the absence of some words in the other idiom can be easily explained by the differences in fauna and flora, other discrepancies remain unclear. 3.5. What kind of language is “Old Russian”? As was noted earlier by Daly, Kibrik and elsewhere, it is often hard to distinguish between language changes that became part of (modified) language system and the process of language attrition. Here are some features that can be treated as most typical of language attrition in Alaskan Russian: 1) corruption of gender and number agreement: yevonay mat’ ves’ noch’ television karaulil ‘His mother watched television all night’ [Daly 1985], belay chashka ‘white cup’, etot vorona chornyj ‘this crow is black’, belay chashki ‘white cups; dva den’ ‘two days’, mnoga den’ ‘many days’); 2) unification in morphology: plakait ‘weeps’, sosait ‘sucks’, stukait ‘knocks’, parusy ‘sails’. While gender and number agreement was first noticed by Daly, unifica- tion in morphology, as well as some other irregularities, is not found in Da- ly’s examples from the early 1980s; they seem to become widespread in to- day’s speech due to a certain degradation of language proficiency. Contemporary “Old Russian” shows a considerable degree of variability depending on a particular idiolect. Still, there are common features characte- ristic of all idiolects. As was mentioned above, those are, first of all, ones in the phonological system. However, as regards specific features in common found in the grammar, they are not so obvious. Even the famous loss of gender agreement (ivonyj mat’ ‘his mother’, zabawnyj defchonka ‘pretty girl’, moj zerkalo ‘my mirror’, swiatoj vada ‘holy water’, nashij lajda krasivyj ‘our beach is beautiful’, varionyj kuritsa ‘cooked chicken’, and the like), first reg- istered by Daly, and later confirmed by Kibrik, leaves a lot of room for doubt. During the first period of field work, I was absolutely convinced that the ob- servations made by Daly and Kibrik are also confirmed by my material. However, in the course of time I noticed that this “loss of gender agreement” does not come up in the speech of some of my consultants (all of them best speakers!), or, to put it more carefully, it does not ALWAYS come up. Presum- ably, this fact indicates that “the loss of agreement” is rather an effect of lan- guage attrition, than part of a modified grammatical system. On the other hand, one can admit that the “sum” of individual language attrition acts will eventually provide a system language change. What is clear, however, is that 150 Russian as a minority language: Alaskan old-settler communities the “loss of gender agreement” is number one on the list of individual lan- guage attrition phenomena. Undoubtedly, this problem requires more scholar- ly attention, but we should expect to encounter all processes typical of lan- guage attrition in general — reduction (unification) in phonology, morpholo- gy, syntax, styles (see above). 4. Conclusion To conclude, it should be mentioned that Alaskan “Old Russian” provides a very interesting, if not unique, material that allows a better understanding of what a linguistic map of Alaska looks like. It also gives new evidence of what happens with the structure of Russian when it becomes a minority language, specifically in close contact with languages, so different structurally and so- cially, as Alutiiq and English. Another important result of this preliminary analysis is that Alaskan “Old Russian” does not show any common structural features at all with the fam- ous Mednyj Aleut language spoken on the Commander Islands (Golovko 1996). While there is no doubt that the Russian speakers, who “invented” Mednyj Aleut in the late 19th century, spoke the same Russian language as was spoken all around Alaska (we can make this judgment based on the com- parison of certain dialectal Russian words), the Aleut-Russian mixed lan- guage (Mednij Aleut) emerged not in Alaska, but at a different location, pre- sumably on Attu Island or on Mednij Island. There are even fewer reasons to believe that “Old Russian” show any common features with Russian-based pidgins, such as Russenorsk, Russian-Chinese pidgin, or Govorka of the Taimyr Peninsula (see [Perekhvalskaya 2008] for the most sophisticated analysis of Russian pidgins). References Andrews 1997 — Д. Эндрюс. Пять подходов к лингвистическому анализу языка русских эмигрантов в США // Славяноведение 13, 2, 1997. P. 18–30. Benson 1957 — M. Benson. American influence on the immigrant Russian press // American Speech 32, 4, 1957. P. 257–263. Benson 1960 — M. Benson. American-Russian speech // American Speech 35, 3, 1960. P. 163–174. Bergelson et al. 2008 — М. Б. Бергельсон, А. А. Кибрик, У. Леман. Словарь ни- нилчикского говора русского языка. Draft. 2008. Bergelson, Kibrik 2010 — M.B.Bergelson, A. A. Kibrik. The Ninilchik Variety of Russian Linguistic Heritage of Alaska // A. Mustajoki, E. Protasova, N. Vakhtin 151 Evgeny Golovko (eds.). Instrumentarium of Lingusitics: Sociolinguistic Approaches to Non- Standard Russian (Slavica Helsingiensia 40). Helsinki, 2010. P. 299-313. Bergelson, Kibrik and Raskladkina 2013 — М. Б. Бергельсон, А. А. Кибрик, М. К. Раскладкина. Русское языковое наследие Аляски: в поисках родного языка // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. Бюллетень 1(70). 2013. C. 158-168. Black 1980 — L. T. Black. Introduction. The Journals of Iakov Netsevetov: The Atk- ha Years, 1828-1844. Translated, with an Introduction and Supplementary Ma- terial by L. T. Black. Kingston, Ontario: The Limestone Press, 1980. Black 1990 — L. T. Black. Creoles in Russian America // Pacifica: A Journal of Pa- cific and Russian Studies, vol. 2: 2 (Russian America: The Forgotten Frontier), 1990. P. 142–155. Daly 2010 — C. Daly. Russian language death in an Alaskan village. Paper presented at the University of California Berkeley linguistics colloquium. Ms., 2010, 10 p. (a copy stored in Alaska Native Languages Archive, University of Alaska Fair- banks). Daly 1986 — C. Daly. ‘Evonaj mat’ ves’ noch’ television karaulil’: His mother watched TV all night long: On the loss of gender as a grammatical category in Alaskan Russian. Ms. 1986, 31 p. (a copy stored in Alaska Native Languages Archive, University of Alaska Fairbanks). Dolitsky, Kuz’mina 1986 — A. B. Dolitsky, L. Kuz’mina. Cultural Change vs. Persis- tence: A Case from Old Believers Settlements. Arctic 39, 3, 1986. P. 223-231. Dolitsky 2007(1991) — А. Б. Долицкий. Старая Россия в современной Америке: Русские старообрядцы на Аляске. Джуно: Исследовательский центр Аляска- Сибирь, AKSRC, 2007. Dolitsky 1998 — A. B. Dolitsky. Old Russian in Modern America: A case from Rus- sian Old Believers in Alaska. Juneau: AK, 1998. Harvey 1991 — L. Harvey. Derevnia’s Daughters: Saga of an Alaskan Village. Yu- ma, Manhatten, Kansas: Sunflower University Press, 1991. Garner 1985 — M. Garner. A study of the Russian and Swedish speech communities in Melbourne in the context of developing an integrated theory of the ecology of language in immigrant communities. Doctoral Dissertation. The University of Melbourne. Department of Russian and Language Studies, 1985. Golovko 1996 — Е. В. Головко. Медновских алеутов язык // А. П. Володин (ред.). Языки мира: Палеоазиатские языки. М.: Индрик, 1996. С.117–125. Golovko 2005 — E. Golovko. The making of identity, the making of a language: On some linguistic consequences of the Russian colonization in Siberia // N. Crawford and N. Ostler (eds.). Creating outsiders: Endangered languages, mi- gration and marginalisation. Proceedings of the Ninth Foundation for Endangered Languages Conference. Stellenbosch, South Africa, 18–20 November, 2005. P. 31-36. 152 Russian as a minority language: Alaskan old-settler communities Golovko 2009 — E. Golovko. Review of S. Luehrmann. Alutiiq Villages under Rus- sian and U.S. rule. Fairbanks: University of Alaska Fairbanks, 2008. 204 p. // Ан- тропологический форум 10, 2009. P. 349-356. Golovko 2010a — Е. В. Головко. Русский язык на Аляске (по материалам экспе- диций 2008 и 2009 гг.) // Труды объединенного научного совета по гумани- тарным проблемам и историко-культурному наследию 2009. СПб.: Наука, 2010. C. 73-81. Golovko 2010b — E. Golovko. 143 years after Russian America: The Russian lan- guage without Russians. Paper read at the 2010 Conference on Russian America. Sitka, AK. August 20, 2010. Golubeva-Monatkina 1993 — Н. И. Голубева-Монаткина. Об особенностях рус- ской речи первой русской эмиграции во Франции // Русский язык за рубе- жом 2, 1993. С. 100-105. Golubeva-Monatkina 1994 — Н. И. Голубева-Монаткина. Грамматические осо- бенности русской речи потомков эмигрантов «первой волны» // Филологи- ческие науки 4, 1994. Gonobobleva 2010 — С. Л. Гонобоблева. Трансграничная диаспора русских ста- роверов в Южной Америке: история, язык и культура (стендовый доклад) // Русское зарубежье в мировом культурном пространстве. Международная научная конференция. Санкт-Петербург. Институт русской литературы (Пушкинский Дом). 20-22 сентября 2010. Hudson 2007 — R. L. Hudson. Family after all: Alaska’s Jesse Lee home. Vol. 1 (Unalaska, 1889-1925). Walnut Creek, Ca.: Hardscratch Press, 2007. Ingold 2000 — T. Ingold. Perception of the environment: Essays in livelihood, dwel- ling and skill. London: Routledge, 2007. Janhunen 1987 — J. Janhunen. Harbinin venäläiset // Kina sanoin ja kuvin 4. P. 10- 14. Kibrik 1998 — А. А. Кибрик. Некоторые фонетические и грамматические осо- бенности русского диалекта деревни Нинилчик (Аляска) // В. Ф. Выдрин и А. А. Кибрик (ред.). Язык. Африка. Фульбе. Сборник научных статей в честь А. И. Коваль. СПб.: Европейский дом, 1998. С. 36–52. Kopeliovich 2006 — S. Kopeliovich. Reversing language shift in the immigrant fami- ly: A case study of a Russian-speaking community in Israel. Ph.D. Thesis. Bar- Ilan University, Ramat Gan, 2006. Kopeliovich 2010 — S. Kopeliovich. The variety of Russian as a heritage language in Israel: Hebrew-induced changes at the abstract level // A. Mustajoki, E. Protasova, N. Vakhtin (eds.). Instrumentarium of lingusitics: Sociolinguistic approaches to non-standard Russian (Slavica Helsingiensia 40). Helsinki, 2010. P. 403–417. Kouzmin 1973 — L. Kouzmin. The Russian language in an Australian environment: A descriptive analysis of English interference in the speech of bilingual Russian migrants. Doctoral dissertation. The University of Melbourne, 1973. Kouzmin 1982 — L. Kouzmin. Grammatical interference in Australian Russian. In R. Sussex (ed.), Slavic languages in the emigration, Current inquiry into language, 153 Evgeny Golovko linguistics and human communication 42, Carbondale. USA – Edmond, Canada: Linguistic Research, Inc., 1982. P. 73–87. Kouzmin 1988 — L. Kuzmin. Language use and language maintenance in two Rus- sian communities in Australia // International Journal of the Sociology of Lan- guage 72, 1988. P. 51–65. Leer 2001 — J. Leer. The Alutiiq language // A. L. Crowell, A. F. Steffian and G. L. Pullar (eds.). Looking both ways: Heritage and identity of Alutiiq people. Fairbanks: University of Alaska Press, 2001. P. 31–33. Leer 2003 (1978) — J. Leer. Conversational Alutiiq Dictionary: Kenai Peninsula Alutiiq, 2003 (1978). Leisio 2001 — L. Leisio. Morphosyntactic convergence and integration in Finland Russian. Doctoral dissertation. Tampere: University of Tampere Press, 2001. Luehrmann 2008 — S. Luehrmann. Alutiiq villages under Russian and U.S. rule. Fairbanks: University of Alaska Fairbanks, 2008. Nikitina 1998 — С. Е. Никитина. Языковое самосознание молокан и старообряд- цев США: судьбы русского языка // Русистика 1, 1998. Perekhvalskaya 2008 — Е. В. Перехвальская. Русские пиджины. СПб.: Алетейя, 2008. Polinsky 1994 — M. Polinsky. Structural dimensions of first language loss // Papers from the 30th Regional Meeting of the Chicago Linguistic Society (CLS 30). Vol. 2, 1994. P. 257–76. Polinsky 1995 — M. Polinsky. Cross-linguistic parallels in language loss // Southwest Journal of Linguistics 14, 1-2, 1995. P. 87–123. Polinsky 1997 — M. Polinsky. American Russian: Language loss meets language acquisition // Wa. Browne, E. Dornisch, N. Kondrashova, D. Zec (eds.), Annual Workshop on Formal Approaches to Slavic Linguistics (Michigan Slavic Mate- rials, vol. 39). Ann Arbor: Michigan Slavic Publications, 1997. P. 370–406. Polinsky 2010 — М. С. Полинская. Русский язык первого и второго поколения эмигрантов, живущих в США // A. Mustajoki, E. Protasova, N. Vakhtin (eds.), Instrumentarium of Lingusitics: Sociolinguistic Approaches to Non-Standard Russian (Slavica Helsingiensia 40). Helsinki, 2010. P. 314–328. Protassova 1994 — Е. Протасова. Финско-русское двуязычие и русский язык: опыт Финляндии // Славяноведение 4, 1994. P. 44–52. Protassova 1996 — Е. Ю. Протасова. Особенности русского языка у живущих в Германии // Русистика сегодня 1, 1996. P. 51–71. Vakhtin, Golovko, Schweitzer 2004 — Н. Б. Вахтин, Е. В. Головко, П. Швайтцер. Русские старожилы Сибири: Социальные и символические аспекты само- сознания. М.: Новое издательство, 2004. 154 До Бамбалюмы: языки Африки Е. Л. Кушнир ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ДЕЙКСИС В ЯЗЫКЕ ЯУРЭ1 1. Введение Система пространственного дейксиса — это языковое распределение объектов относительно дейктического центра, которым обычно являет- ся говорящий (см. [Diessel 1999]). В разных языках мира представлены различные дейктические системы, обычно включающие в себя как ми- нимум два элемента. Например, в английском или французском дейкти- ческое пространство делится на две части (соответственно, this и that для английского и celui-ci и celui-là для французского), в зависимости от степени удалённости от говорящего. Подобная ситуация наблюдается во многих европейских языках, однако в некоторых можно встретить и три дейктических слова. Например, в сербском языке имеются три ме- стоимения оваj, таj и онаj, выбор которых также зависит только от сте- пени удалённости от говорящего. Язык яурэ относится к южной группе семьи манде, на нём говорят ок. 25 тыс. человек в центральной части Кот-д’Ивуара. В языках манде системы пространственного дейксиса оказываются несколько более раз- ветвлёнными, однако на данный момент существует только одно пол- ноценное описание такой системы, сделанное Е. В. Перехвальской для языка муан [Perekhvalskaya 2013]. В языке муан дейктическое простран- ство включает шесть элементов разных частей речи, и при выборе одно- го из них учитываются следующие параметры: • наличие/отсутствие контакта с телом говорящего; • расстояние от говорящего; • расстояние от слушающего • видимость объекта В яурэ система состоит из пяти элементов, также принадлежащих к разным грамматическим классам. Для выбора демонстратива использу- ются несколько иные, хоть и во многом сходные параметры: 1 Исследование выполнено в рамках гранта РГНФ № 13-34-01015 «Глагольные системы языков манде в контексте типологических и ареальных исследований». 155 Е. Л. Кушнир • видимость объекта; • расстояние предмета от говорящего и слушающего; • показывает ли говорящий на предмет или нет. Для изучения пространственного дейксиса использовалась методика, разработанная участниками группы по изучению когнитивных свойств языка Института психолингвистики им. Макса Планка [Wilkins 1999], представляющая собой иллюстриованный опросник из 25 предложений, описывающих разные предметы в разном положении от говорящего и слушающего. 2. Семантика Дейктическое пространство для видимых объектов разделяется на три части. Для объектов, находящихся в непосредственной близости от локуторов, используется демонстратив gʋ́ɛ:́ (1) á̰ pɛ̏ wɛ́lɛ́ gʋ́ɛ ́ è ya̋a-̋ ɓà.̰ 1SG.NSBJ рука зерно этот 3SG.SBJ болеть-IPFV ‘Этот палец болит’ {имея в виду свой собственный палец}. (2) wɛ́t̰ ɛ́-̰ wɛ́t̰ ɛ̰́ gʋ́ɛ ́ è sèpá ɓɛ́.̰ комар этот 3SG.SBJ мешать.IPVF 1SG.DAT ‘Этот комар меня раздражает’ }комар находится на столе прямо перед говорящим}. Для не очень далёких объектов, не находящихся в непосредственной близости от говорящего и слушающего, используется демонстратив ɓɛ́: (3) à̰ fúlúbá ɓɛ́ ȁ tàvɩ ́. 1SG.SBJ книга там 3SG.NSBJ читать.PFV ‘Я прочитал эту книгу’ {книга находится на столе рядом с говоря- щим, но не в непосредственной близости}. И, наконец, для самых далёких объектов используется демонстра- тив ɓiɛ̰̏̀ :̰ (4) tàlàlɛ́ ɓiɛ̰̏̀ ̰ è à fɛ̀ya̋.̰ рубашка там 3SG.SBJ COP красивый ‘Эта рубашка красивая’ {рубашка висит на верёвке во дворе}. В яурэ учитывается примерное расстояние одновременно и от гово- рящего, и от слушающего. Таким образом, по классификации [Diessel 1999], система пространственного дейксиса в яурэ является пространст- 156 Пространственный дейксис в языке яурэ венно-ориентированной — в отличие от языка муан, где пространствен- ный дейксис, согласно данным работы [Perekhvalskaya 2013], является ориентированным на говорящего (speaker-oriented)2. Кроме того, если говорящий показывает на данный объект, то ис- пользуется специальный показатель lá, который не употребляется от- дельно. Его необходимо сочетать с соответствующими демонстратива- ми в зависимости от расстояния: (5) á̰ yìɓa̰̋ lá bɛ́ ȁ vɩ ́. 1SG.SBJ дерево вот там 3SG.NSBJ видеть.PFV ‘Я вижу вот это дерево’. В том случае, если объект невидим, можно использовать наречие ɓɛ́ (нейтральное) или lṵ̀ (более отдалённое), что означает возможность раз- деления невидимого дейктического пространства только на две части. Кроме того, в данном случае нельзя использовать показатель lá (что оправдано прагматическими ограничениями): (6) kɔ̰́ ɓɛ́ è à tɛ́d̰ ɛ́.̰ дом там 3SG.SBJ COP красный ‘Этот дом красный’ {речь идёт о доме, находящемся вне поля зрения говорящего и слушающего}. (7) á̰ fálá à lṵ̀. 1SG.NSBJ деревня COP там ‘Моя деревня там’ {далеко, не видно ни говорящему, ни слушающему}. 2. Синтаксис Как уже было сказано, дейктическая система в яурэ включает пять элементов: gʋ́ɛ,́ ɓɛ́, ɓiɛ̰̏̀ ,̰ lṵ̀ и lá, и они имеют разную природу. В первую очередь следует отметить, что ни одно из этих местоимений не является местоимением-прилагательным, как в большинстве европейских язы- ков. Дейктические слова не могут употребляться в атрибутивной пози- ции после существительного, которая является основной для прилага- тельных в яурэ. 2 В пространственно-ориентированных системах главным релевантным па- раметром является расстояние от дейктического центра, а в системах, ориенти- рованных на говорящего — расстояние от говорящего [Diessel 1999:39]. 157 Е. Л. Кушнир В качестве модификаторов имени они обычно употребляются внутри относительного предложения, однако релятивизатор lɛ̰̀ в данном случае факультативен. Однако даже при отсутствии релятивизатора в дейкти- ческой конструкции необходимо употребление резумптивного место- имения, дублирующего объект, положение которого характеризуется данной конструкцией: (8) à̰ kɔ́lɔ́gɔ́lɔ́ (lɛ́)̰ gʋ́ɛ ́ ȁ tɛ̏. 1SG.SBJ муравей (REL) этот 3SG.NSBJ убить.PFV ‘Я убил этого муравья’ (букв. ‘Я муравья этого его убил’). Вышесказанное не относится к слову lṵ̀, которое в норме встречается только в наречной позиции, а в качестве именного модификатора требу- ет обязательного употребления релятивизатора, и такие фразы воспри- нимаются носителем как несколько более искусственные и переводятся соответственно: (9) kɔ̰́ *(lɛ̀)̰ lṵ̀ è à fʋ́vʋ́. дом REL там 3SG.SBJ COP белый ‘Дом, который там, белый’. Дейктические слова могут употребляться также в наречной позиции, однако демонстратив gʋ́ɛ ́ встречается в этой позиции в форме gʋ ́ 3. (10) á̰ lá̰ púú sɔ̀-̰ á̰ gʋ́ (*gʋ́ɛ)́ . 1SG.NSBJ жена маниока толочь-IPFV здесь ‘Моя жена толчёт маниоку здесь’. Остальные демонстративы встречаются в этой позиции без измене- ний формы. Хотелось бы заметить, что позицию наречия для демонстративов (а соответственно, и наречную форму gʋ́), видимо, стоит считать исход- ной. Дело в том, что случаи употребления дейктических слов в качестве модификаторов существительных скорее похожи на описательные оп- ределения, которые можно буквально перевести как ‘тот, который нахо- дится здесь’ или ‘тот, который находится там’. Можно также предположить, что gʋ́ɛ ́ — это результат слияния gʋ́ с каким-то показателем. Не исключено, что этим показателем является 3 То, что в данном случае речь идёт о двух вариантах одного слова, под- тверждается и языковым чувством носителей языка. 158 Пространственный дейксис в языке яурэ наречие ɓɛ́, которое может употребляться после gʋ́ɛ ́ (или gʋ́) (11) и ɓiɛ̰̏̀ ̰ (12). Кроме того, в истории языка яурэ уже имелись случаи слияния с ɓɛ́ — в местоименной системе, в результате чего образовалась фокали- зованная серия [Hopkins 1987]. Конечно, на данный момент это объяс- нение может рассматриваться только как предположение, однако час- тотность слова ɓɛ́ в текстах и его способность к редукции свидетельст- вуют в пользу правдоподобности такой интерпретации. (11) ɓɛ̏d̰ à gʋ́ɛ ́ ɓɛ́ è à tíídí. банан здесь там 3SG.SBJ COP тёмный ‘Этот банан зелёный’ {банан находится в руке говорящего}. (12) yíɓà ɓiɛ̰̏̀ ̰ ɓɛ́ è à kȁ. река там там 3SG.SBJ COP сухой ‘Та река (очень отдалённая от локуторов) сухая’. Из примеров (11) и (12) мы видим, что в первом случае при добавлении ɓɛ́ значение предложения не меняется по сравнению с тем, что было без него, во втором же примере объект, определяемый дейктической группой, становится ещё более отдалённым, чем при употреблении одного ɓı̰ ̀ ɛ̰̏ . Как уже было сказано раньше, показатель lá не может употребляться самостоятельно, и, таким образом, не является наречием. Скорее всего его можно считать частицей, поскольку другую частеречную принад- лежность для него найти достаточно затруднительно. Ещё одним свойством lá является то, что оно сочетается только с gʋ́ɛ,́ ɓɛ́ и ɓiɛ̰̏̀ ,̰ но не с lṵ̀: (13) *lȍɓi ̰́ à lá lṵ̀ птица COP вот там (Ожидаемое значение: ‘Птица вот там’) Эта особенность частицы lá, а также возможность употребления в позиции именного модификатора без релятивизатора, как нам кажется, выделяет gʋ́ɛ,́ ɓɛ́ и ɓiɛ̰̏̀ ̰ в особую группу, противопоставленную lṵ̀. Судя по всему, lṵ̀ является прототипическим наречием, тогда как три других демонстратива следует считать либо представителями другой части ре- чи (возможно, эту часть речи можно и назвать демонстративами), либо их стоит выделить в отдельную подгруппу наречий. 159 Е. Л. Кушнир Заключение Попытка систематизировать имеющиеся у нас сведения о дейктиче- ских конструкциях в яурэ сделана в Таблице 1. Таблица 1. Дейктические конструкции в яурэ gʋ́ɛ/́ gʋ́ bɛ́ ɓiɛ̰̏̀ ̰ lṵ̀ видимые + + + – невидимые – + – + близкие + + – – далёкие – + – – очень далёкие – – + + объекты, на которые указывают (сочетаемость + + + – с показателем lá) Система пространственного дейксиса в яурэ требует дальнейшего изучения, и в данной работе представлены скорее предварительные ре- зультаты исследования. Дейктические конструкции крайне частотны в текстах и играют там важную роль, и поэтому для дальнейшего их изу- чения необходим, прежде всего, корпус текстов, над которым сейчас ведётся работа. Сокращения COP — копула PFV — перфектив DAT — дативная местоименная PL — множественное число серия REL — релятивизатор IPFV — имперфектив SBJ — субъектная местоименная NSBJ — несубъектная местоимен- серия ная серия SG — единственное число Библиография Perekhvalskaya 2013 — E. Perekhvalskaya. L’espace déictique dans la langue mwan // Mandenkan, 50, 2013. P. 103-116. Diessel 1999 — H. Diessel. Demonstratives: Form, function and grammaticalization. Amsterdam: John Benjamins, 1999. Hopkins 1987 — E. B. Hopkins. Aperçu sur le systeme pronominal du yaouré (mande-sud). Les pronoms personnels. Abidjan: S.I.L.-I.L.A. 7, 1987. 160 Н. В. Макеева ТАКСИС В ЯЗЫКЕ КЛА-ДАН1 1. Основные сведения о языке кла-дан Кла-дан входит в южную группу языковой семьи манде. Число его носителей составляет порядка 25000 человек в Кот-д’Ивуаре (по оценке 2001 года) и 20000 в Гвинее (по оценке 2012 года). Кла-дан распростра- нён в следующих четырёх районах: — 25 деревень префектуры Туба в Кот-д’Ивуаре; — деревня Зузуплё в префектуре Бьянкума в Кот-д’Ивуаре; — 4 деревни в Гвинее вблизи границы с Кот-д’Ивуаром; — около 30 деревень в Гвинее между Бейла и Сенко2. Выделяются четыре диалекта кла-дан: санта, годуфума, зузуплё, джуланингбэ. В работе использованы данные диалекта санта. 2. Теоретическая база При описании таксисных значений мы будем пользоваться термино- логией, предложенной в [Храковский 2009]. Под таксисом здесь пони- мается функционально-семантическая категория, которая реализуется в бипропози- тивных (и шире полипропозитивных) конструкциях, где различными грам- матическими средствами маркируется временная локализация (одновремен- ность / неодновременность: предшествование, следование) одной ситуации P1 относительно другой ситуации P2, чья временная локализация характери- зуется относительно времени речи [Храковский 2009: 20]. Ситуация P1 прототипически выражается зависимой глагольной формой, тогда как ситуация P2 прототипически выражается независимой формой. Если учесть все логические возможности следования одной 1 Исследование выполнено в рамках гранта РГНФ № 13-34-01015 «Глагольные системы языков манде в контексте типологических и ареальных исследований». 2 Артём Давыдов, личное сообщение. 161 Н. В. Макеева ситуации за другой на хронологической оси, а также все логические возможности заполнения двумя ситуациями одного периода времени, то образуются девять следующих значений (по [Храковский 2009: 29–31]): — дистантное предшествование: «ситуация P2 следует за ситуацией P1 через какой-то интервал после её естественного завершения»; — контактное предшествование: «ситуация P2 следует непосредст- венно за ситуацией P1 после её естественного завершения»; — прерываемое предшествование: «ситуация P1 перестаёт иметь ме- сто под воздействием ситуации P2, а не прекращается естественным об- разом»; — неполная одновременность1: «ситуация P2 локализуется в рамках временного периода, занимаемого ситуацией P1»; — полная одновременность1: «ситуация P1 занимает тот же времен- ной период, что и ситуация P2»; — неполная одновременность2: «ситуация P1 локализуется в рамках временного периода, занимаемого ситуацией P2»; — прерывающее следование: «ситуация P2 перестаёт иметь место под воздействием ситуации P1, а не прекращается естественным обра- зом»; — контактное следование: «ситуация P1 следует непосредственно за ситуацией P2 после её естественного завершения»; — дистантное следование: «ситуация P1 следует за ситуацией P2 че- рез какой-то интервал после её естественного завершения». Данные значения образуют шкалу, которая предполагает, что сосед- ние значения на ней являются наиболее семантически близкими и, как следствие, в случае, если таксисный показатель (форма/конструкция) полисемичен, то он выражает соседние таксисные значения, а прерыв- ные участки на шкале исключаются. 3. Выражение таксиса при помощи неспециализированных видо- временных конструкций Значения предшествования, одновременности и следования переда- ются в кла-дан преимущественно при помощи сложноподчинённых предложений, в зависимой и главной частях которых используются раз- личные неспециализированные видо-временные конструкции. Также таксисные значения могут выражаться при помощи сложносочинённых предложений, которые в этой работе рассматриваться практически не будут. 162 Таксис в языке кла-дан 3.1. Оформление зависимой части Зависимая часть находится в препозиции к главной части. Её зави- симый статус обеспечивается употреблением в ней оптативной или од- ной из сопряжённых конструкций3. Оптативная конструкция строится по схеме (S — ) Aux{OPT} — (DO) — V. Сопряжённых конструкций имеется четыре типа: — нейтральновидовая (S — ) Aux{JNT} — (DO) — V{JNT}; — ретроспективная (S — ) Aux{JNT} — kà — (DO) — V{JNT}; — имперфективная (S — ) Aux{JNT} — (DO) — V-ká; — имперфектная (S — ) Aux{JNT} — kɯ̰̀ — (DO) — V-ká. В вершине сопряжённых конструкций находятся спрягаемые преди- кативные показатели (СПП) сопряжённой серии, которые оказываются в некотором роде аналогами СПП экзистенциальной серии: сопряжённые конструкции являются синтаксически зависимыми коррелятами соот- ветствующих независимых конструкций — нейтральновидовой, ретро- спективной, имперфективной и имперфектной. Зависимая часть, как правило, оформляется показателем à/ɛ̀/àà/ɛ̀ɛ4̀ . Этот показатель функционирует в качестве показателя топика при вы- несенных в начальную позицию обстоятельственных послеложных и глагольных группах, а также факультативно оформляет вынесенные именные группы с показателем топика dʌ̏. Кроме того, он факультатив- но оформляет все препозитивные зависимые клаузы — коррелятивные клаузы, временные, условные и уступительные придаточные. Это обу- словлено, по-видимому, тем, что все препозитивные обстоятельствен- ные предложения являются топикальными [Givón, 1990: 826]. 3.2. Оформление главной части В главной части используются, как правило, следующие конструкции: 3 Употребление сопряжённых конструкций в независимом предложении имеет место в простых предложениях, исторически восходящих к зависимым клаузам сложноподчинён- ных предложений: это случаи фокализации с выносом фокализованной составляющей в крайнюю левую позицию, а также случаи употребления сопряжённой имперфективной конструкции в хабитуальном квалитативном значении. Независимое употребление опта- тивной конструкции (при наличии союза kɤ̀) возможно только в значении пожелания. 4 Если предшествующая маркеру стопа назализованная, тогда он тоже может получать факультативную назализацию. Тон показателя расподобляется с предшествующим тоном: после ультранизкого, высокого и ультравысокого тона он получает низкий тон, а после низкого тона — высокий. 163 Н. В. Макеева перфектная (S — ) Aux{PRF} — (DO) — V; имперфективная (S — ) Aux{EXI} — (DO) — V-ká; имперфектная (S — ) Aux{EXI} — kɯ̰̏ — (DO) — V-ká; конструкция будущего времени-2 (S — ) Aux{PROSP} — (DO) — V. Перфектная конструкция передаёт не только свойственные перфекту значения, такие, как акциональный перфект, результатив, экспериен- циалис, но и значения из зоны перфектива. В главной части может использоваться один из трёх коррелятивных союзов tó, kɤ̀, yèlɛ̀,̰ каждый из которых требует употребления опреде- лённых видо-временных конструкций в главной клаузе. Рассмотрим бессоюзные сложноподчинённые конструкции, а также сложноподчи- нённые конструкции с различными коррелятивными союзами по от- дельности. 3.2.1. Бессоюзные конструкции. В бессоюзных конструкциях харак- тер таксисных отношений определяется видо-временными значениями конструкций, используемых в зависимой и главной частях. Как в глав- ной, так и в зависимой части временная локализация ситуации указыва- ется относительно момента речи: (1) Fȁtű á Sȉgí ȁ sàŋ̰ ́ pʌ̏ Фату 3SG.JNT Сиги POSS подарок вещь\REF yè á yèé Sȉgí ɓȁ-̰ wɔ̏-̰ tó. видеть\JNT TOP 3SG.PROSP Сиги поверхность-дело-оставлять ‘Как только Фату увидит подарок от Сиги, она тут же его простит’. (2) Sȉgí á kɯ̰̀ sɛ́ɛl̏ ɛ̋ wȍ pɤ̀-ká Сиги 3SG.JNT быть.PST\JNT бумага голос говорить-INF à Fȁtű à ɓɔ̰́ kɔ́ɔ ́ lɤ̀. TOP Фату 3SG.PRF входить дом.внутренность в ‘Когда Сиги читал книгу, Фату вошла в комнату’. (3) Dɔ́ɔl̏ è á kɯ̰̀ sɛ̀ɛ̰ l̰̋ ʌ̰́ à̰ ò Доле 3SG.JNT быть.PST\JNT маленький TOP 3PL.CNTR ɓàa̰ ̰̏ dʌ̀ lṵ̏ ȍ kɯ̰̏ yȁ-ká и>3SG.NSBJ отец PL 3PL.EXI быть.PST\NTR жить-INF Pɤ́dȅȅgɯ́ lɤ̀. Кпо.2 в 164 Таксис в языке кла-дан ‘Когда Фату была маленькой, она жила со своей семьёй в Кпо 2’. 3.2.2. Конструкции с союзом tó. Союз tó требует употребления пер- фектной конструкции, вне зависимости от времени и характера проте- кания описываемой в главной клаузе ситуации. Таким образом, харак- тер таксисных отношений между ситуациями, описываемыми в зависи- мой и главной частях, а также временной план оказывается выражен только в зависимой части. В главной части все противопоставления нейтрализованы, ср. длительную ситуацию (полная одновременность) (4) и мгновенную ситуацию (неполная одновременность1) (5) в про- шлом: (4) Fȁtű á kɯ̰̀ sɔ̀ zű-ká yáa̰ ĺ̰ e̋ Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT одежда мыть-INF вчера à tó ȁ lú à gìàa̋ zɔ̀.̰ TOP то 3SG.NSBJ дочь 3SG.PRF маниока толочь ‘Пока Фату стирала одежду, её дочь толкла маниоку’. (5) Sȉgí á kɯ̰̀ sɛ́ɛl̏ ɛ̋ wȍ pɤ̀-ká Сиги 3SG.JNT быть.PST\JNT бумага голос говорить-INF à(à) tó se̋ à lűű kɔ́ɔ ́ lɤ̀. TOP то огонь 3SG.PRF гаснуть дом.внутренность в ‘Когда Сиги читал книгу, свет в доме погас’. При этом из-за полисемичности сопряжённых конструкций часто оказывается неясным, к какому временному плану относится ситуация, описываемая в зависимой (а следовательно, и в главной) части, является ли она единичной (6) или хабитуальной (7): (6) Là bà̰ sɯ̏ le̋ á kɯ̰̀ áa̰ ̰́ дождь лить NMLZ перед 3SG.JNT хватать\JNT TOP tó ɓáálá-kʌ̀ ɓi ̰̏ lṵ̏ gbʌ̰̀ wà lṵ̀ то работа-делать человек\REF PL все 3PL.PRF приходить gɯ̰̋ ŋ̋ lɤ̀. двор в ‘Как только пошёл дождь, все работники вернулись домой’. (7) Sȉgí ȁ glű pìèȅ lɛ̏ (y)á Сиги POSS живот гнуться TOP 3SG.JNT 165 Н. В. Макеева le̋-kɯ̰̀ á̰ tó yà ló lɔ̏ɔt̏ rɔ̀ɔp̏ ɤ̏ lɤ̀. перед-хватать\JNT TOP то 3SG.PRF идти больница в ‘Как только у Сиги заболевает живот, он идёт в больницу’. 3.2.3. Конструкции с союзом kɤ̀. Союз kɤ̀ требует употребления од- ной из двух конструкций — перфектной (8) или имперфективной (9) — в зависимости от характера протекания ситуации, описываемой в глав- ной части. Сравните выражение в главной части мгновенной ситуации (8) и длительной ситуации (9) в прошлом: (8) Là bà̰ sɯ̏ le̋ á kɯ̰̀ áa̰ ̰́ дождь лить NMLZ перед 3SG.JNT хватать\JNT TOP kɤ̀ ɓáálá-kʌ̀ ɓi ̰̏ lṵ̏ gbʌ̰̀ wà lṵ̀ то работа-делать человек\REF PL все 3PL.PRF приходить gɯ̰̋ ŋ̋ lɤ̀. двор в ‘Как только пошёл дождь, все работники вернулись домой.’ (9) Fȁtű á kɯ̰̀ ta̋-̰ ɓò-ká Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT песня-осуществлять-INF yáa̰ ĺ̰ e̋ à kɤ̀ɤ̏ zʌ̰̋lʌ̰́ yȅ вчера TOP то>3SG.NSBJ младший.брат 3SG.EXI ta̋-̰ kʌ̀-ká. танец-делать-INF ‘Когда Фату вчера пела, её младший брат танцевал’. 3.2.4. Конструкции с союзом yèlɛ̀.̰ Союз yèlɛ̰̀ требует употребления одной из двух сопряжённых конструкций — нейтральновидовой (10) или имперфективной (11) — в зависимости от характера протекания ситуации, описываемой в главной части. Сравните выражение в главной части мгновенной ситуации (неполная одновременность1) (10) и дли- тельной ситуации (полная одновременность) (11) в прошлом: (10) Fȁtű á kɯ̰̀ gìàa̋ zɔ̀-̰ ká à Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT маниока толочь-INF TOP yèlɛ̰̀ ȁlṵ̏ yȁyőő ɓȁ gbɛ̰́ lʌ̰́ á то 3PL.NSBJ сосед POSS собака ребёнок 3SG.JNT ɓɔ̰̀ gɯ̰̋ ŋ̋ lɤ̀ bɛ̏ŋ̏ ká. входить\JNT двор в бег с ‘Когда Фату толкла маниоку, во двор вбежала соседская собака’. 166 Таксис в языке кла-дан (11) Kòpá á kɯ̰̀ yɛ̀ kʌ̀-ká bɯ̋ lɤ̀ Копа 3SG.JNT быть.PST\JNT работа делать-INF поле в á, yèlɛ̀ɛ̰ ̰̏ bɔ́ɔ ́ á ya̋ kpȁ-ká gɯ̰̋ ŋ̋ lɤ̀. TOP то>3SG.NSBJ жена 3SG.JNT еда готовить-INF двор в ‘Когда Копа работал в поле, его жена готовила дома еду’. Что касается распределения коррелятивных союзов, то можно отме- тить, что союз yèlɛ̰̀ склонен употребляться при описании событий, отно- сящихся к прошлому. Что же касается двух других союзов, каких-либо более или менее отчётливых корреляций пока что найти не удаётся. Продемонструем особенности употребления различных конструкций при союзах tó, kɤ̀, yèlɛ̰̀ при помощи следующих двух примеров. В при- мерах (12а–в) и (13а–в) представлены сходные сложноподчинённые предложения, в зависимой и главной клаузах которых описываются длительные ситуации в прошлом, а таксисные отношения могут быть охарактеризованы как полная одновременность. В зависимой клаузе употребляется сопряжённая имперфектная конструкция, тогда как глав- ная клауза получает различное оформление в зависимости от наличия в ней того или иного коррелятивного союза. Если союз отсутствует, тогда клауза содержит независимую имперфектную конструкцию (12а), если она вводится союзом tó, тогда она описывается перфектной конструкци- ей (12б, 13а), при наличии союза kɤ̀ — независимой имперфективной конструкцией (12в, 13б), а при наличии союза yèlɛ̰̀ — сопряжённой им- перфективной конструкцией (13в): (12а) Fȁtű á kɯ̰̀ sɔ̀ zű-ká à Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT одежда мыть-INF TOP ȁ lú yȅ kɯ̰̏ 3SG.NSBJ дочь 3SG.EXI быть.PST\NTR tȁ-ɓò-ká. поверхность-осуществлять-INF (12б) Fȁtű á kɯ̰̀ sɔ̀ zű-ká tó Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT одежда мыть-INF то à lú àȁ tȁ-ɓò. TOP дочь 3SG.PRF>3SG.NSBJ поверхность-осуществлять (12в) Fȁtű á kɯ̰̀ sɔ̀ zű-ká à Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT одежда мыть-INF TOP 167 Н. В. Макеева kɤ̀ɤ̏ lú yȅ ȁ то>3SG.NSBJ дочь 3SG.EXI 3SG.NSBJ tȁ-ɓò-ká. поверхность-осуществлять-INF ‘Когда Фату стирала одежду, её дочка ей помогала’. (13а) Fȁtű á kɯ̰̀ sɔ̀ zű-ká yáa̰ ĺ̰ e̋ Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT одежда мыть-INF вчера à tó ȁ lú à gìàa̋ zɔ̀.̰ TOP то 3SG.NSBJ дочь 3SG.PRF маниока толочь (13б) Fȁtű á kɯ̰̀ sɔ̀ zű-ká yáa̰ ĺ̰ e̋ Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT одежда мыть-INF вчера à kèȅ lú yȅ gìàa̋ zɔ̀-̰ ká. TOP то>3SG.NSBJ дочь 3SG.EXI маниока толочь-INF (13в) Fȁtű á kɯ̰̀ sɔ̀ zű-ká yáa̰ ĺ̰ e̋ Фату 3SG.JNT быть.PST\JNT одежда мыть-INF вчера àà yèlɛ̰̀ ȁ lú á gìàa̋ zɔ̀-̰ ká. TOP то 3SG.NSBJ дочь 3SG.JNT маниока толочь-INF ‘Пока Фату стирала одежду, её дочь толкла маниоку’. Имперфективная конструкция при союзах kɤ̀ и yèlɛ̰̀ употребляется анафорически (см. (12в) и (13б–в)), т.е. интерпретируется не относи- тельно момента речи, как это происходит при её независимом употреб- лении, а относительно временного дейктического центра, совпадающего с точкой отсчёта, заданной в первой — зависимой — части конструкции [Никитина 2009]. Союз kɤ̀ может маркировать также относительную временную интерпретацию перфектной конструкции, что встречается в сложноподчинённых предложениях данного типа не часто. В таком слу- чае мы имеем дело с конструкцией следования: (14) Sȉgí á wȍ ya̋ȁ kɔ́ɔ ́ Сиги 3SG.JNT выходить\JNT наружу дом.внутренность lɤ̀ á kɤ̀ yɛ́ɛ̰ ̰̏ à wȍ. в TOP то солнце 3SG.PRF выходить ‘Когда Сиги вышел из дома, солнце уже встало’. Следует сказать о том, что противопоставление между контактным и дистантным предшествованием отсутствует, однако характер следова- 168 Таксис в языке кла-дан ния может быть конкретизирован при помощи лексических средств: ср. контактное предшествование (15) и дистантное предшествование (16): (15) Fȁtű áȁ gɔ̰̏ gà wɔ̰̏ Фату 3SG.JNT>3SG.NSBJ муж смерть дело\REF ɓà̰ á̰ yèé tó ɓɯ̰̀ yȅ gbő-bɔ̀. слышать TOP 3SG.PROSP оставаться там 3SG.OPT плач-посылать ‘Как только Фату услышит о смерти мужа, она тут же заплачет’. (16) Ó lṵ̀ Ɓa̋a̰ ̰̋ lɤ̀ yɛ̰ɛ́ ̰̏ dò á 2SG.JNT приходить\JNT Ман в день один 3SG.JNT gȉȅ à tó kó ló проходить\JNT TOP то 1INCL.MIN.PRF идти yùàá-kʌ̀ dʌ̀ lṵ̏ ká pɤ́ lɤ̀. приветствие-делать отец PL с деревня в ‘Через день после того как ты приедешь в Ман, мы поедем в дерев- ню приветствовать родителей’. 3.3. Конструкция с союзом sa̰ɓ̋ àa̰ ̰̀ ‘когда; прежде чем’ Оптативная конструкция совместно со специализированным таксис- ным союзом sa̰ɓ̋ àa̰ ̰̀ ‘когда; прежде чем’ передаёт значения следования и неполной одновременности2, являющиеся соседними на шкале таксис- ных значений. Зависимая часть находится в препозиции к главной части и факультативно оформляется показателем топика à/ɛ̀/àà/ɛ̀ɛ.̀ Главная часть вводится коррелятивный союзом kɤ̀ ‘то’, который требует анафо- рического употребления перфектной и имперфективной конструкций, выбираемых в зависимости от характера таксисного значения — следо- вание (17, 18) или неполная одновременность2 (20). В наших материалах при выражении предшествования ситуация может относиться как к пла- ну будущего (17), так и к плану прошлого (18), а также иметь хабиту- альный характер (19). При выражении одновременности ситуация отно- сится к плану будущего (20). (17) Sa̋ɓ̰ àa̰ ̰̀ ŋ́ ló pɤ́ lɤ̀ á kɤ̀ ɓá̰ когда 1SG.OPT идти деревня в TOP то 1SG.PRF sɛ́ɛl̏ ɛ̋ kʌ̀ ŋ̀ dʌ̀ ɓȁ.̰ бумага делать 1SG.NSBJ отец на ‘Прежде чем поехать в деревню, я напишу письмо отцу’. 169 Н. В. Макеева (18) Sa̋ɓ̰ àa̰ ̰̀ ŋ́ yȍȍ gáálí gɯ́ lɤ̀ когда 1SG.OPT приезжать вокзал внутренность в kɤ̀ ɓɔ́ɓ̰ í à ló. то автомобиль 3SG.PRF идти ‘Машина уехала, прежде чем я приехал на вокзал’. (19) Sa̋ɓ̰ àa̰ ̰̀ Fȁtű yȅ wȍ ya̋ȁ когда Фату 3SG.OPT выходить наружу kɔ́ɔ ́ lɤ̀ á kè yà kùláŋ̏ lűű. дом.внутренность в TOP то 3SG.PRF электричество гасить ‘Прежде чем выйти из дома, Фату гасит свет’. (20) Sa̋ɓ̰ àa̰ ̰̀ ɤ́ lṵ̀ gɯ̰̋ ŋ̋ lɤ̀ kɤ̀ ɓɛ̰̀ когда 2SG.OPT приходить двор в то человек gbʌ̰̀ wȍ pʌ̀ ɓɤ̏-ká. весь 3PL.EXI вещь есть-INF ‘Когда ты придёшь домой, все будут есть’. 4. Выражение таксиса при помощи специализированных видо- временных конструкций Специализированные средства используются в кла-дан для выраже- ния таксисного значения следования. 4.1. Конструкции следования с глаголом pɤ̀ ‘говорить’ Конструкция с глаголом pɤ̀ ‘говорить’ употребляется в препозитив- ной зависимой клаузе и передаёт таксисное значение следования. Эта конструкция, в свою очередь, является полипредикативной и строится по следующей схеме: (S — )Aux{JNT} — ȁ pɤ̀ — [Aux{PROSP} — (DO) — V]. Конструкция будущего времени-2 вложена в нейтральнови- довую сопряжённую конструкцию с глаголом pɤ̀ и является сентенци- альным актантом, к которому отсылает эксплетивное несубъектное ме- стоимение 3 ед., занимающее при глаголе pɤ̀ позицию прямого допол- нения. Буквально эта конструкция может быть переведена как ‘говоря, что сделает что-л.’. На синхронном уровне СПП сопряжённой серии в данной конструкции составляют с несубъектным местоимением 3 ед. единую неразложимую форму, поэтому можно говорить о них как о СПП отдельной консекутивной серии. На происхождение этой серии СПП указывают конструкции следования с глаголом pɤ̀ в сопряжённой 170 Таксис в языке кла-дан ретроспективной и в сопряжённой имперфективной конструкциях: (S — )Aux{JNT} — kà ȁ pɤ̀ — [Aux{PROSP} — (DO) — V], (S — )Aux{JNT} — kɯ̰̀ ȁ pɤ̀-ká — [Aux{PROSP} — (DO) — V], где несубъектное местоимение 3 ед. оказывается отделено от СПП со- пряжённой серии показателем ретроспективного сдвига kà и глаголом kɯ̰̀ ‘быть.PST’ соответственно. Зависимая часть, как правило, оформля- ется показателем топика à/ɛ̀/àà/ɛ̀ɛ.̀ В наших материалах нейтральновидо- вая конструкция следования описывает, как правило, хабитуальную си- туацию (21) или ситуацию, относящуюся к плану будущего (22), ретро- спективная конструкция описывает ситуацию в прошлом (23), а импер- фективная — хабитуальную ситуацию в прошлом (24). Поскольку кон- струкция является бессоюзной (впрочем, иногда в главной части встре- чается союз yèlɛ̀)̰ , в главной части используются независимые конст- рукции, в которых имеется указание на временную локализацию отно- сительно момента речи и характер протекания ситуации. Приведём примеры: (21) Ŋ́ŋ̏ pɤ̀ ɓàa̰ ̰́ ló yì-zʌ̀ʌ̏ 1SG.CONS говорить 1SG.PROSP идти сон-бить.SUP à, ŋ̀ sʌ́ʌ-̏ ɓò-ká. TOP 1SG.EXI сон-бить-INF ‘Прежде чем пойти спать, я молюсь’. (22) Kóȍ pɤ̀ kòó ló 1INCL.MIN.CONS говорить 1INCL.MIN.PROSP идти lɔ̋ɔk̋ úɤ́ɤ̏ lɤ̀ á kòó pʌ̀ flɤ̋ɤ̋ lṵ̏ рынок в TOP 1INCL.MIN.PROSP вещь посуда PL gɯ́ -zű. внутренность-мыть ‘Прежде чем пойти на рынок, мы с тобой помоем посуду’. (23) Wó kàȁ pɤ̀ wòó 3PL.JNT RETR>3SG.NSBJ говорить\JNT 3PL.PROSP gìè ŋ̀ tȁ à ȍ kà проходить 1SG.NSBJ на TOP 3PL.EXI RETR yùàá-kʌ̏ ŋ̀ ká. приветствие-делать\NTR 1SG.NSBJ с ‘Прежде чем пройти мимо меня, они меня поприветствовали’. 171 Н. В. Макеева (24) Fȁtű á kɯ̰̀ ɯ̰̏ pɤ̀-ká Фату 3SG.JNT быть.JNT>3SG.NSBJ говорить-INF yèé ló yì-zʌ̀ʌ̏ à yȅ kɯ̰̏ 3SG.PROSP идти сон-бить.SUP TOP 3SG.EXI быть.PST\NTR kűɛ̋ɛ ̋ li ̋-tà-ká lȁkle̋e ̋ ká. дверь рот-закрывать-INF ключ с ‘Прежде чем пойти спать, Фату закрывала дверь на ключ’. 4.2. Конструкция следования с показателем -lȁ̰ Данная конструкция передаёт значения прерывающего (25, 27, 29) и контактного (26, 28, 30) следования. В отличие от конструкций с глаго- лом pɤ̀ ‘говорить’ и конструкции с союзом sa̰ɓ̋ àa̰ ̰̀ ‘когда; прежде чем’, она используется во второй клаузе сложного предложения. В данном подразделе речь пойдёт как о сложноподчинённых (26), так и сложно- сочинёных (25, 27-30) предложениях, т. е. первая клауза может быть как независимой, так и зависимой. Во втором случае в ней употребляется нейтральновидовая сопряжённая конструкция и она оформляется пока- зателем топика à/ɛ̀/àà/ɛ̀ɛ.̀ Вторая клауза вводится одним из трёх коррелятивных союзов tó, kɤ̀, yèlɛ̰̀ ; соответственно, конструкция следования имеет следующий вид: yèlɛ̰̀ — (S — ) Aux{JNT} — kɯ̰̀ -lȁ̰ — V{SUP}; kɤ̀ — (S — ) Aux{OPT} — kɯ̰̀ -lȁ̰ — V{SUP}; tó — (S — ) Aux{PRF} — kɯ̰̀ -lȁ̰ — V{SUP}. При союзах tó и kɤ̀ встречаются также отрицательные конструкции с показателем lȁ:̰ kɤ̀ — (S — ) Aux{NEG.IPFV} — kɯ̰̀ -lȁ̰ — V{SUP} tó — (S — ) Aux{NEG.IPFV} — kɯ̰̀ -lȁ̰ — V{SUP} Просматривается корреляция между выбором коррелятивного союза и временем протекания ситуации: союз yèlɛ̰̀ употребляется при описа- нии событий в прошлом (25, 26), союз kɤ̀ — при описании событий в будущем (27, 28), а союз tó — при описании хабитуальных событий в настоящем (30) и прошлом (29): (25) Yȅ kɯ̰̏ bɛ̏ŋ-̏ sɯ́ -ká yèlɛ̰̀ á 3SG.EXI быть.PST\NTR бег-брать-INF то 3SG.JNT kɯ̰̀ -lȁ̰ pɤ̏. быть.PST-FUT падать.SUP ‘Он бежал, пока не упал’. 172 Таксис в языке кла-дан (26) Kòpáȁ á sʌ́ʌ-̏ ɓò á Копа 3SG.JNT молитва-осуществлять\JNT TOP yèlàa̰ ̰́ kɯ̰̀ -lȁ̰ lóȍ yì-zʌ̀ʌ.̏ то.3SG.JNT быть.PST-FUT идти.SUP сон-бить.SUP ‘Копа помолился, прежде чем пойти спать’. (27) Ɓàa̰ ̰́ tó ɓáálá-kʌ̀ sɯ̏ ká kɤ̀ 1SG.PROSP оставаться работа-делать NMLZ с то bi ̰̋ yȅ kɯ̰̀ -lȁ̰ ɓɔ́ɔ̰ .̰̏ ночь 3SG.OPT быть.PST-FUT наступать.SUP ‘Я буду работать, пока не наступит ночь’. (28) Ɓàa̰ ̰́ sɛ́ɛl̏ ɛ̋ kʌ̀ ŋ̀ dʌ̀ ɓȁ̰ kɤ̀ 1SG.PROSP бумага делать 1SG.NSBJ отец на то ɓáa̰ ̰́ kɯ̰̀ -lȁ̰ lóȍ pɤ́ lɤ̀. 1SG.NEG.IPFV быть.PST-FUT идти.SUP деревня в ‘Прежде чем поехать в деревню, я напишу письмо отцу’. (29) Sȉgí yȅ kɯ̰̏ bɛ̏ŋ-̏ sɯ́ -ká gȉȅȅ Сиги 3SG.EXI быть.PST\NTR бег-брать-INF маска le̋ tó gȉȅȅ áá kɯ̰̀ -lȁ̰ kɯ̰́ ɯ̰̏ . перед то маска 3SG.NEG.IPFV быть.PST-FUT хватать.SUP ‘Сиги бежал, пока его не догоняла маска’. (30) Fȁtű yȅ se̋ lűű-ká tó yà Фату 3SG.EXI огонь гасить-INF то 3SG.PRF kɯ̰̀ -lȁ̰ wȍ ya̋ȁ kɔ́ɔ ́ lɤ̀. быть.PST-FUT выходить.SUP наружу дом.внутренность в ‘Прежде чем выйти из дома, Фату гасит свет’. Отдельного внимания заслуживает вопрос о происхождении показа- теля -lȁ.̰ В диалекте санта этот показатель фигурирует также в конст- рукции будущего времени-1, которая строится по схеме (S — ) Aux{EXI} — (DO) — V-lȁ:̰ (31) Kiá̰́ a̰ ̰̏ yȅ kʌ̀-lȁ̰ ɤ̀ pe̋. правда 3SG.EXI становиться-FUT 2SG.NSBJ в ‘Ты будешь прав’. Конструкция с показателем -lȁ̰ восходит, по-видимому, к конст- рукции с нефинитной формой глагола, а показатель lȁ̰ к пра- 173 Н. В. Макеева южномандейскому слову *ɗà̰ ‘место’ [Выдрин 2012: 617]. В близкород- ственном идиоме дан-бло конструкция с показателем nâ выражает зна- чение прогрессива, маркируя при этом преимущественно начальную фазу процесса (в особенности при стативных глаголах, чья семантика плохо сочетается с семантикой прогрессива) [Эрман 2012]. Кроме того, с глаголами движения nū ‘приходить’ и ɗó ‘идти, уходить’ конструкция с показателем nâ может выражать интенциональное значение (при на- личии соответствующих темпоральных обстоятельств или контекста) [Эрман 2012]. В [Выдрин 2012] отмечается также наличие у этой конст- рукции значения прогрессива в будущем. Наличие вторичных футу- ральных значений у прогрессивной конструкции в дан-бло говорит в пользу возможности развития семантики соответствующей конструкции в кла-дан в направлении плана будущего времени. В [Выдрин 2012] предполагается, что данная конструкция в кла-дан была вытеснена из зоны прогрессива новообразованной имперфективной конструкцией с инфинитивом на -ká. В дан-гуэта, по-видимому, рефлексом этой конструкции является конструкция зависимого прогрессива JNT — (O) — V-ɗȁa̰ /̰̏ -ŋ̏ [Выдрин 2012: 574]. Этот же показатель используется, как и в кла-дан, в таксис- ных конструкциях следования: а) OPT gṵ̄ — (O) — V\INF-ɗȁa̰ ̰̏ /-ŋ̏ ; б) OPT gū-̰ ɗȁa̰ ̰̏ — (O) — V\INF [Выдрин 2012: 575]. Сомнения в едином происхождении показателя будущего времени и показателя следования в кла-дан вызывает, однако, их формальное не- совпадение в диалекте зузуплё, где, с одной стороны, в конструкции будущего времени-1 лексический тон глагола меняется на ультранизкий (32) (ср. с примером (31) из диалекта санта), а с другой стороны, показа- тель относительного следования имеет вид lȁa̰ ̰̏ (33): (32) Trɛ̀ŋ́ yȅ lȍ-lȁ̰ ɓidìȉ ̰̏ ká поезд 3SG.EXI отправляться\NTR-FUT полдень с ‘(По расписанию) поезд отправится в полдень’. (33) Ɓȍ ya̋ak̋ ȉ-yȁ kɤ̀ɤ́ kɯ̰̀ -lȁa̰ ̰̏ 2SG.IMP мысль-сажать чтобы.2SG.OPT быть.PST-SUBS lìàŋ́-zʌ̀. речь-бить.SUP ‘Думай, прежде чем говорить’. 174 Таксис в языке кла-дан 5. Заключение Основным средством выражения таксисных отношений в кла-дан является сложноподчинённое предложение, в зависимой и главной час- тях которого используются различные неспециализированные видо- временные конструкции. При этом полисемичность сопряжённых кон- струкций, используемых в зависимой клаузе, а также употребление раз- личных коррелятивных союзов, накладывающих значительные ограни- чения на употребление тех или иных конструкций в главной клаузе, влечёт за собой порой довольно размытую интерпретацию временной отнесённости ситуаций, описываемых в зависимой и главной частях, и таксисных отношений между ними. Специализированные средства используются в кла-дан для выраже- ния таксисного значения следования. Во-первых, имеется специализи- рованный таксисный союз sa̰ɓ̋ àa̰ ̰̀ ‘когда; прежде чем’, выражающий со- вместно с оптативной конструкцией значения следования и неполной одновременности2. Во-вторых, имеются специализированные конструк- ции следования с глаголом pɤ̀ ‘говорить’ и показателем будущего вре- мени -la̰.̏ Список сокращений Aux — спрягаемый предикативный показатель (СПП) CNTR — контрастивная серия местоимений CONS — консекутивная серия СПП DO — прямое дополнение EXI — экзистенциальная серия СПП FUT — будущее время IMP — императивная серия СПП INCL.MIN — минимальный инклюзив INF — суффикс инфинитива JNT — сопряжённая серия СПП; мена лексического тонального контура глагола в сопряжённых конструкциях NEG.IPFV — имперфективно-отрицательная серия СПП NMLZ — показатель фразовой номинализации NSBJ — несубъектная серия местоимений NTR — мена лексического тонального контура глагола в нейтральнови- довой конструкции OPT — оптативная серия СПП PL — множественное число, показатель множественного числа 175 Н. В. Макеева POSS — посессивная серия местоимений PRF — перфектная серия СПП PROSP — проспективная серия СПП PST — план прошлого REF — замена лексического тона существительного ультра-низким, по- казатель референциального сдвига RETR — показатель ретроспективного сдвига S — подлежащее SG — единственное число SUBS — показатель относительного следования SUP — супин TOP — показатель топика V — глагольное сказуемое Литература Выдрин 2012 — В. Ф. Выдрин. Аспектуальные системы южных манде в диа- хронической перспективе // Н. Н. Казанский (ред.). Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. 8, Ч. 2. СПб.: Наука, 2012. С. 566–647. Никитина 2009 — Т. В. Никитина. Таксис в языке уан // Типология таксисных конструкций. М., 2009. С. 731–749. Храковский 2009 — В. С. Храковский. Таксис: семантика, синтаксис, типоло- гия // Типология таксисных конструкций. М.: Знак, 2009. С. 11–113. Эрман 2012 — А. В. Эрман. Прогрессив в дан-бло // Н. Н. Казанский (ред.). Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. 8, Ч. 2. СПб.: Наука, 2012. С. 648–661. Givón 1990 — T. Givón. Syntax. A functional-typological introduction. Vol. 2. Amsterdam: Benjamins, 1990. 176 Т. В. Никитина НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ УПОТРЕБЛЕНИЯ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ-МЕРОНИМОВ В ЯЗЫКЕ УАН 1. Введение В своей статье «Body parts and their metaphoric meanings in Mwan and other South Mande languages», Елена Всеволодовна описывает, на примере языка муан, любопытную особенность западноафриканских языков: во многих из них названия частей тела употребляются гораздо шире, чем в европейских языках, и могут в равной степени отсылать к частям расте- ний и частям неодушевленных объектов. Елена Всеволодовна описывает эту особенность как предрасположенность носителей таких языков к «ан- тропоморфному» описанию окружающей действительности: Европейским языкам не свойственно представлять объекты как обладающие человеческим телом. Однако в языках Западной Африки такое встречается часто. Выражения такого рода основаны на метафорической концептуализа- ции животных, растений и неодушевленных предметов как обладателей той же физической структуры, что и человек. При этом они не персонифициру- ются, как в европейских языках. В то время как европейцам свойственно приписывать человеческие мысли, чувства и переживания предметам и аб- страктным сущностям, африканцы представляют все [окружающее] как об- ладающее человеческим телом. [Perekhvalskaya ms.: 2; перевод мой — Т. Н.]1 В этой статье на материале языка уан (родственника и ближайшего соседа языка муан) рассматривается проблема, имеющая, как мне ка- жется, прямое отношение к вопросу о причинах широкого употребления названий частей тела в языках манде, а именно — неожиданно высокая, с европейской точки зрения, частотность употреблений в языках манде меронимов, т.е. существительных, обозначающих части предметов. В 1 «It is not characteristic of European languages to present objects as having hu- man bodies. However, it is a common thing in the languages of West Africa. Expres- sions of this type represent basic metaphoric concept of animals, plants and inanimate objects as having the same physical structure as humans. At the same time they are not personified, as in European languages. While Europeans tend to ascribe human thoughts, feelings and emotions to objects and abstract notions, Africans view every- thing as having the human body». 177 Т. В. Никитина текстах на языке уан существительные-меронимы встречаются в кон- текстах, не предполагающих упоминание частей объекта в русском или английском языках. Общие характеристики таких существительных и их связь с названиями частей тела описываются в разделе 2. В разделе 3 обсуждаются основные типы контекстов, в которых в языке уан упот- ребляются существительные-меронимы. В разделе 4 высказывается ги- потеза о возможной природе различий в употреблении существитель- ных-меронимов в языках манде и европейских языках. Раздел 5 содер- жит, в очень кратком виде, некоторые дополнительные соображения. 2. Два типа меронимов: локативные существительные и существи- тельные, отсылающие к форме части объекта или ее функции Как и во многих других языках манде, меронимы языка уан можно разделить на два типа: (i) локативные существительные, обозначающие поверхности и час- ти предметов в соответствии с их расположением в пространстве отно- сительно остальных частей; (ii) существительные, происходящие в основном от названий частей тела (реже — от названий частей растений) и обозначающие части предметов в соответствии с их формой или (реже) функцией. Примеры (1а-е) иллюстрируют употребление локативных существи- тельных (все приведенные ниже выражения выступают в языке уан в качестве именных групп, т. е. употребляются в типично именных син- таксических позициях; о синтаксических различиях между послелогами и существительными, см. [Nikitina 2009a]). (1) Локативные существительные: (1а) ɔ̄ mì gblɔ̀ŋ̄ рука + внешняя поверхность + кольцо ‘браслет’ (1б) cɛ̰́ mì pɔ̄ нога + внешняя поверхность + предмет ‘ножной браслет’ (1в) pɛ́ŋ gó pɔ̄ ухо + внутренняя часть+ предмет ‘серьга’ (1г) wlāŋwā lē krō рубашка + край + пуговица ‘пуговица рубашки’ (1д) lɛ́ tā pɔ̄ глаз + верхняя поверхность + предмет ‘очки’ (1е) ɔ̄ní trāgá ɔ̄ní палец + середина + палец ‘средний палец’ Именные группы, приведенные выше, представляют собой более или менее устоявшиеся выражения, описывающие определенный тип пред- мета, и употребление в их составе локативного существительного мож- но считать результатом процесса лексикализации. Однако те же лока- тивные существительные встречаются повсеместно за пределами лекси- 178 Особенности употребления существительных-меронимов в языке уан кализованных выражений; некоторые примеры несомненно спонтанно- го употребления будут рассмотрены ниже. Примеры (2)–(3) содержат меронимы, происходящие от обозначений частей тела (2) или частей растений (3). В этих примерах перенос значе- ния с частей тела на часть неодушевленного предмета происходит на основании сходства по форме (вход в здание является отверстием и на- поминает рот человека; кисть руки напоминает лист дерева и т. п.). (2) Существительные, описывающие части объекта, обладающие опре- деленной формой, и происходящие от названий частей тела челове- ка: (2а) kú lāgá дом + рот ‘вход в здание’ (2б) wlāŋwā lāgá рубашка + рот ‘ворот рубашки’ (2в) wlāŋwā ōlí рубашка + шея ‘воротник рубашки’ (2г) wlāŋwā ɔ̄ рубашка + рука ‘рукав рубашки’ (2д) gbɔ̄ sà горшок + зад ‘основание горшка’ (2е) cɛ̰́ lóŋ̀ нога + глаз ‘надколенная кость’ (2ж) kú káò здание + живот ‘комната’ (3) Существительные, описывающие части объекта, обладающие опре- деленной формой, и происходящие от названий частей растений: (3а) ɔ̄ lāŋ рука + лист ‘кисть руки’ (3б) cɛ̰́ lāŋ нога + лист ‘стопа’ (3в) ɔ̄ yrɛ̄ рука + ствол ‘часть руки от запястья до плеча’ (3г) tɔ́-ɓálè gbɛ̄ река + ветка ‘приток реки’ При этом, в отличие от локативных существительных, существи- тельные, описывающие части определенной формы (а также части с определенной функцией, о которых речь пойдет ниже), могут описывать одновременно несколько различных частей одного и того же предмета: у дома может быть несколько входов («ртов»), и, как правило, жилища состоят из нескольких комнат («животов»). В то же время у предмета не может быть более одной верхней или внешней поверхности, т. е. упот- ребление локативных существительных предполагает единственность описываемых частей (хотя, как мы увидим ниже, при изменении ориен- тации предмета в пространстве обозначения некоторых его частей могут меняться). В примерах (4)–(5) части предмета описываются на основании их главной функции: хотя колеса отличаются по форме от ног человека, и те и другие служат для передвижения в пространстве (4). В примерах (5а–д) описываются разного рода оболочки, способные защитить со- 179 Т. В. Никитина держимое от внешнего воздействия. Это редкий случай меронима, опи- сывающего часть объекта на основании его функциональности, однако не происходящего от названия части тела человека: сам по себе человек не окружен — согласно языковой картине мира уан — единой защитной оболочкой, хотя отдельные его органы такой оболочкой обладают (ср. пример (7а)). (4) nàa̰ ̰̀ sógò cɛ̰́ é kpāgā 1SG.ALN велосипед нога DEF застревать ‘У моего велосипеда застряло колесо’. (5а) yrɛ́ klōŋ дерево + оболочка ‘кора дерева’ (5б) dèŋnèlí klōŋ улитка + оболочка ‘панцирь улитки’ (5в) kpɔ́ klōŋ рыба + оболочка ‘рыбья чешуя’ (5г) ɓlè klōŋ змея + оболочка ‘змеиная кожа’ (5д) blàŋ̰ klōŋ банан + оболочка ‘банановая кожура’ Важно отметить, что отнюдь не все обозначения частей тела могут употребляться в языке уан для обозначения частей неодушевленных предметов. Прежде всего такое употребление свойственно частям, по- ложение которых на теле человека соответствует наиболее востребо- ванным значениям пространственных послелогов (‘вверху’ = голова, ‘внизу’ = ноги и зад, ‘позади’ = спина, ‘впереди’ = лицо, ‘внутри’ = жи- вот; подробнее о системе локативных существительных языка уан и происходящих от них послелогах ср. [Nikitina 2008, 2009b]). Эту корре- ляцию можно объяснить тем, что грамматикализации существительных в пространственные послелоги подвержены в первую очередь названия наиболее концептуально выделенных частей тела, и эти же названия оказываются вовлеченными в процессы синхронного метафорического переноса. Примеры (6а–б) иллюстрирует основное отличие меронимов, обра- зованных от названий частей тела, от локативных существительных (уже упоминавшееся выше). Локативные существительные отсылают к частям предмета в соответствии с их положением относительно других частей, и, как следствие, одно и то же существительное может отсылать к разным частям одного и того же предмета, в зависимости от того, ка- ким образом этот предмет расположен. Так, в примере (6а) описывается ситуация, в которой в качестве верхней поверхности дерева выступает часть, обычно расположенная у дерева сбоку. При употреблении суще- ствительных, описывающих части предметов в соответствии с их фор- мой или функцией, напротив, ориентация предмета в пространстве не 180 Особенности употребления существительных-меронимов в языке уан учитывается: так, изменение расположения предмета в примере (6б) никак не влияет на интерпретацию такого существительного-меронима. (6а) yrɛ́ é tā ligī дерево DEF верхняя.поверхность сгорела ‘Верхняя поверхность дерева сгорела’. (дерево лежит на боку; обгорела верхняя поверхность его гори- зонтально расположенного ствола) (6б) yrɛ́ é pēŋ ligī дерево DEF верхушка сгорела ‘Верхушка дерева сгорела’. (обгорела макушка дерева, независимо от того, вертикально или горизонтально расположено дерево) 3. Контексты употребления существительных-меронимов Наиболее важной особенностью употребления существительных- меронимов в языке уан является их обязательность. Так, меронимы ре- гулярно встречаются в случаях, когда в действие вовлечен не весь объ- ект целиком, а лишь его часть, а также в случаях, когда описываемое состояние или свойство характеризуют только отдельную часть объекта. В европейских языках такие описания обычно не предполагают упот- ребления специальных слов-меронимов, и привносимая ими информа- ция воспринимается как «избыточная»: во многих случаях подразуме- ваемая часть объекта однозначно и без труда восстанавливается из кон- текста, в других же она не представляет интереса и не воспринимается как заслуживающая специального упоминания. Вследствие этого, меро- нимы языка уан часто встречаются там, где носитель европейского язы- ка не предполагает их встретить, ср. примеры (7a-г) и их переводы на русский. (7а) lɛ́ yí á à lɛ́ klōŋ gó глаз вода COP 3SG глаз оболочка в ‘В ее глазах слезы’. (Букв. «Слезы находятся в оболочке ее глаза».) (7б) blàŋ̰ é tā bī tētē ɓé озеро DEF верхняя.поверхность PAST спокойный и à tā á ɓlī lé 3SG верхняя.поверхность COP блестеть PROG ‘Озеро было спокойным и блестело’ (букв. «верхняя поверхность озера была спокойная и его верхняя поверхность блестела»). 181 Т. В. Никитина (7в) gbɔ̄ kɛ̄ é mì glɔ̀gɔ̀ má̰ горшок этот DEF внешняя.поверхность гладкий PRED ‘Этот горшок хорошо отполирован’ (букв. «внешняя поверхность этого горшка гладкая»). (7г) é gà ɓé lā plɛ̄tī mū é IMPER идти и 2SG тарелка PL DEF gò gò внутренняя.часть чистить ‘Иди мой тарелки’ (букв. «иди чисти внутреннюю поверхность тарелок»). (7д) yrɛ̄ gó yí á pa дерево внутренняя.часть вода COP падать(о дожде) lé trɔ̄ mì PROG земля на ‘Вода капает с дерева’ (букв. «вода внутренней части дерева па- дает на землю»). (7е) à ɔ̄ lāŋ lé klɛ́ drà 3SG рука кисть плоская.поверхность кожа холодный má̰ PRED ‘У него холодные руки’ (букв. «кожа поверхности его кисти руки холодная»). Во всех этих примерах описание на языке уан оказывается более точным, чем его русский или английский эквивалент: во всех описы- ваемых ситуациях мы — носители русского языка — отсылаем к пред- мету в целом, в действительности подразумевая лишь отдельную его часть; предложения на языке уан показались бы нам «избыточными», хотя в действительности они более точны. Список примеров можно продолжить описанием ситуаций, в кото- рые оказываются вовлечены одушевленные участники: носители евро- пейских языков описывают такие ситуации как имеющие отношение ко всему участнику в целом, даже если в действительности речь идет ис- ключительно о его сугубо «физиологической» составляющей; носите- лям языка уан это свойственно в меньшей степени (ср. примеры (8а–б)). (8а) à klɛ́ gó té bī 3SG кожа внутренняя.часть жар EXIST 182 Особенности употребления существительных-меронимов в языке уан ‘У него жар’ (букв. «внутренняя часть его кожи горячая», т.е. его кожа нагревается изнутри.). (8б) à mì sɛ́ ɔ́ 3SG внешняя.поверхность повреждать NEG ‘Он не ранен’ (букв. «его внешняя поверхность невредима»). Как описать различие в использовании существительных-меронимов в языке уан и европейских языках? В заключительных разделах этой статьи я попытаюсь предложить объяснение, в основе которого лежит представление о предикатно-аргументной семантической структуре. Мое предположение состоит в том, что в языке уан — а возможно, и в других языках манде — выражение предикатно-аргументных отноше- ний более обязательно, чем в европейских языках. С этим связано то, что в языке уан обязательное выражение получают как различного рода аргументы (прямые дополнения, аргументы послелогов, «неотчуждае- мые» посессоры), так и предикаты семантических отношений, в том числе предикаты отношений «часть-целое». 4. Общие особенности выражения предикатно-аргументных отношений в языке уан Интересной особенностью языка уан — по-видимому, характерной и для некоторых других языков манде — является тенденция к экспли- цитному выражению всех элементов предикатно-аргументной структу- ры. Так, подлежащее и прямое дополнение нередко выражаются имена- ми с неопределенно-обобщенным значением, однако даже в этих случа- ях опускаться они, как правило, не могут. (9а) à̰ séŋgè klā tābālí é tā 3PL нож положили стол DEF на ‘Нож положили на стол’ {неважно, кто его положил}. (9б) Dèlɔ̀tɔ́ á pɔ̄ lɔ́ lé Д. COP нечто есть PROG ‘Делото ест’ {неважно, чтó он ест} В языке уан отсутствуют конструкции, которые позволяли бы опус- кать кореферентное подлежащее или прямое дополнение. Так, в приме- рах (10а–б) — в отличие от переводов тех же примеров на русский — все аргументы глаголов должны быть выражены (ср. также (7б)): 183 Т. В. Никитина (10а) è zō ɓé è gé 3SG пришел и 3SG сказал ‘Он пришел и сказал…’ (10б) è lā glā ɓé è lā lɔ̄ 3SG 3SG взял и 3SG 3SG съел ‘Он взял его и съел’. Столь же обязательным — или почти обязательным — является вы- ражение аргументов послелогов и аргументов относительных имен, ср. примеры (11а–б). (11а) è yí-tɛ̄ é dè kú wā 3SG ночевал REFL отец дом под ‘Он ночевал в доме отца’. (11б) è lōŋā̰ pɔ̄ dō tā é ōlí mì 3SG горло предмет один надела REFL шея на ‘Она надела на шею цепочку’. Представляется, что обязательность выражения аргументов семан- тических отношений (аргументов глаголов и послелогов, а также аргу- ментов отношений «отец — сын» и «часть тела — человек» в примерах 11а-б) соотносится в языке уан с обязательностью выражения предика- тов этих отношений, и в том числе — с обязательностью выражения предикатов отношений «часть — целое». С семантической точки зре- ния, относительные существительные — в том числе существительные- меронимы — объединяет с глаголами и послелогами то, что все они описывают разного рода отношения, связывающие между собой объек- ты реальности (последние выступают в роли аргументов предикатного отношения). В частности, существительными-меронимами описываются отношения, связывающие между собой целое и его части. В языке уан все отношения такого рода получают максимально пол- ное выражение: и предикату, и аргументу отношения, как правило, со- ответствует некая лексическая единица. Там, где носитель европейского языка позволяет себе опустить «за ненадобностью» предикат отношения «часть-целое» (точно так же, как он позволяет себе опускать аргументы других семантических отношений, включая аргументы предикатов род- ства и т. п.), носитель языка уан предпочтет употребить существитель- ное-мероним. Возможно, именно этим различием и объясняется та не- привычно высокая частотность употреблений существительных-меро- 184 Особенности употребления существительных-меронимов в языке уан нимов, с которой мы сталкиваемся в языке уан, а возможно, и в некото- рых других языках манде. 5. Заключение Число участников этого сборника столь велико, а объем, отведенный на каждую конкретную статью, столь невелик, что в рассуждениях о различных способах выражения предикатных отношений мне прихо- дится ограничиться лишь очень краткими и поверхностными наблюде- ниями. Важно отметить, что особо трепетное отношение к выражению от- ношений «часть — целое», возможно, играет определенную роль в про- цессе слияния существительных-меронимов с глаголом, то есть в обра- зовании превербов и морфологически сложных глаголов, которыми столь богаты южные манде. Так как некоторые глаголы описывают си- туации, в которые вовлечены лишь отдельные части объектов, в силу своей семантики такие глаголы оказываются предрасположены к соче- танию с определенным типом существительного-меронима. При этом обязательность выражения семантического отношения «часть — целое» будет неизбежно способствовать в таком языке лексикализации подоб- ных сочетаний («существительное-мероним + глагол»). Кроме того, высокая степень обязательности выражения отношения «часть — целое», возможно, связана с высокой степенью абстрактности значений слов, обозначающих части тела. Именно эта высокая степень абстрактности позволяет названиям частей тела столь широко сочетать- ся с неодушевленными предметами: при стремлении к эксплицитному описанию отношений «часть — целое», перенос меронимических отно- шений с частей человека на части самых разнообразных неодушевлен- ных предметов может оказываться особо востребованным. Я надеюсь, что дальнейшее исследование языков манде, в сочетании с исследованиями по типологии выражения меронимических отноше- ний, поможет нам лучше разобраться в том, какую роль играют в этих языках существительные-меронимы, и в частности — названия частей тела человека, использование которых — «экзотическое» с европейской точки зрения — описывает в своей статье Елена Всеволодовна. Список сокращений ALN посессивное местоимение «неотчуждаемой» серии COP глагол-связка 185 Т. В. Никитина DEF показатель определенности EXIST предикат существования IMPER императивное местоимение NEG показатель отрицания PAST форма прошедшего времени PL множественное число PRED предикативный показатель PROG прогрессив REFL возвратное местоимение 3SG единственное число Литература Nikitina 2008 — T. Nikitina. Locative terms and spatial frames of reference in Wan // Journal of African Languages and Linguistics 29, 1, 2008. P. 29–47. Nikitina 2009a — T. Nikitina. The syntax of postpositional phrases in Wan, an “SOVX” language // Studies in Language 33, 4, 2009. P. 910–933. Nikitina 2009b — T. Nikitina. Subcategorization pattern and lexical meaning of motion verbs: A study of the Source/Goal ambiguity // Linguistics, 47, 5, 2009. P. 1113–41. Perekhvalskaya ms. — E. Perekhvalskaya. Body parts and their metaphoric meanings in Mwan and other South Mande languages. Доступно на сайте: http://mandelang.kunstkamera.ru/files/mandelang/perexval_metaph.pdf 186 Д. А. Паперно О МОБИЛЬНОМ ТОНЕ В БЕН 1. Введение Язык муан замечателен довольно сложной системой тональной ком- бинаторики, в которой морфемы характеризуются как лексическим то- ном, так и моделью изменения тона в зависимости от тонального кон- текста: наряду с константной, имеются две подвижные модели. В языке бен тональное поведение морфем не столь разнообразно; и все же в бен обнаруживается аналог одной из подвижных моделей тонального пове- дения слов языка муан. Настоящая заметка представляет собой обсуж- дение подвижного тонального поведения ряда показателей в языке бен. Высказывается и развивается гипотеза о происхожении суффиксов под- вижного тона в бен из существительных в посессивной синтагме, с по- пыткой структурной реконструкции. 2. Тональные модели в муан и бен 2.1. Муан В языке муан тон каждой морфемы определяется довольно сложны- ми правилами [Перехвальская, рук.; Perekhvalskaya 2004], учитываю- щими грамматическую форму, синтаксические связи, и в частности тон предшествующего элемента. В отношении последнего фактора лишь часть морфем следует так называемой константной модели и несут по- стоянный тон, не зависящий от контекста. Остальные несут мобильный тон, т. е. зависящий от тона предшествющего элемента согласно одной из двух моделей — контрастивной или координативной: Таблица 1. Контрастивная модель Тон предыдущего слова Тон последующего слова высокий высокий средний лексический (средний или низкий) низкий высокий 187 Д. А. Паперно Таблица 2. Координативная модель Тон предыдущего слова Тон последующего слова высокий высокий средний лексический (средний или низкий) низкий низкий Нетривиальные, т.е. отличные от константной, модели изменения тона встречаются только в словах некоторых грамматических классов, включая относительные существительные, послелоги и глаголы, обра- зующие с предшествующим элементом (посессором, объектом послело- га или глагольным актантом) определенное грамматическое единство. Пример слова с координативной подвижной моделью — drẁànɛ̀ ‘сын сестры’, меняющий тон начального слога в зависимости от тона посес- сора: Gɔ̄ɔ̄nɛ̄ drẁànɛ̀ ‘племянник Гонэ’, но ŋ́ drẃànɛ̀ ‘мой племянник’ [Перехвальская, рук.]. 2.2. Бен В языке бен не обнаруживается такого разнообразия тональных мо- делей, какое документировано в муан. Более того, ни одно слово бен не обнаруживает признаков мобильного тона: за вычетом случаев автома- тических сандхи и грамматических чередований, тон каждого слова по- стоянен. И все же случаи тональной мобильности в бен зафиксированы, но не для полнозначных слов, а для аффиксов. Сравнительно полное описание соответствующего репертуара суффиксов см. в работе [Па- перно 2011: 33-39]. Часть суффиксов принадлежат к константной модели: — высокий тон: имя деятеля -lí, квазисуффиксы -lá, -ló; — средний тон: перфект -na̰ ̄ , суффикс профессий -dēŋ̄, непродуктив- ный суффикс причастия -lē; — низкий тон: статив -lɛ̀, деепричастие цели движения -yà, суффикс отрицательного перфекта -sà. Морфем, подчиняющихся контрастивной модели муанского типа, в бен нет, но тональное поведение ряда суффиксов соответствует коорди- нативной модели. Таковы суффиксы номинализации -lɛ, имени места и времени -ya, имени средства -pɔ и атрибутивизатор -na̰ . Эти аффиксы несут высокий тон после высокого или восходящего и низкий в осталь- ных случаях. Приведу примеры на сочетание этих показателей с гла- гольными основами разного лексического тона. 188 О мобильном тоне в бен Таблица 3. Тональное поведение некоторых суффиксов в бен имя действия имя места имя средства drɛ̰̄ wō ‘работать’ drɛ̰̄ wō-lɛ̀ drɛ̰̄ wō-yà drɛ̰̄ wō-pɔ̀ wálí gblí ‘дать wálí gblí-lɛ́ wálí gblí-yá wálí gblí-pɔ́ денег’ bɛ́ɛ̄ ‘большой’ bɛ́ɛ̄-lɛ̀ ‘величина’ kɛ́nɛ́ ‘здоровый’ kɛ́nɛ́-lɛ́ ‘здоровье’ tòna̰ ̀ ŋ̀ ‘молодой tòna̰ ̀ ŋ̀-lɛ̀ > tòna̰ ̀ nɛ̀ человек’ ‘молодость’ sùà ‘деньги’ blū ‘колдовство’ gbě fɛ̰̄ káá ‘эта деревня’ sùà na̰ ̀ ‘богач’ blū na̰ ̀ ‘колдун’ gbě fɛ̰̄ káá na̰ ́ ‘житель этой деревни’ Если муан допускает слова мобильной тональной модели лишь в грамматических классах слов, связанных с предшествующим элементом тесной грамматической связью, то бен демонстрирует аналогичное ог- раничение в более жесткой форме, ограничиваясь аффиксами, связан- ными с предшествующим элементом связью морфологической. 3. К вопросу о происхождении координативной модели в бен 3.1. Посессивная синтагма как локус тональной мобильности Хотя синхронно координативная тональная модель характерна в бен только для суффиксов, можно предположить, что исторически эти суф- фиксы восходят к именам. Действительно, все бенские суффиксы мо- бильного тона образуют имена: отглагольные существительные или же прилагательные на -na̰ , которые, впрочем, зачастую употребляются в позиции существительного. Следуя обычному допущению теории грамматикализации, именные суффиксы должны восходить к независи- мым именам. Если это так, то мобильная тональная модель в бен могла историче- ски характеризовать имя-обладаемое в посессивной конструкции. Это один из типичных контекстов, где реализуются нетривиальные тональ- ные явления, в том числе, например, неконстантные модели изменения тона в муан. 3.2. Именной статус первого элемента Гипотеза о посессивной конструкции как источнике морфологиче- ских образований с тональной мобильностью аффикса подразумевает 189 Д. А. Паперно именной статус первого элемента конструкции. В случае атрибутивиза- тора -na̰ это допущение не вызывает вопросов, так как он присоединяет- ся к существительным (или же к целой именной группе, выступая в ро- ли фразового аффикса). Другие суффиксы мобильного тона на первый взгляд кажутся проблематичными для нашего предположения, так как присоединяются обычно не к именным (или не только к именным), но к глагольным основам. Таким образом, приходится предположить далее, что глагольная основа в составе отглагольных имен по происхождению является отглагольным существительным, иначе говоря, формально немаркированной номинализацией. К счастью, существование в прошлом немаркированной отглаголь- ной номинализации имеет в случае бен независимые подтверждения, внешнее и внутреннее. Во-первых, немаркированная номинализация засвидетельствована в родственных языках, например, в составе отно- сительных оборотов в дан-гуэта; в западных языках манде, таких как бамана, немаркированная номинализация (конверсия) распространена очень широко [Выдрин 2008]. Во-вторых, следы немаркированной но- минализации можно усмотреть в футуральной конструкции при пред- положении типологически обоснованной эволюции «номинализация — прогрессив — футурум». Будущее время в бен выражается сочетанием стативной серии субъ- ектных местоимений с немаркированной глагольной основой, т. е. той самой формой глагола, которая присутствует и в интересующих нас отглагольных именах. Происхождение формы будущего времени из прогрессива типологически нормально; в случае же бен в пользу такой эволюции есть дополнительный аргумент. Дело в том, что футуральная конструкция в бен имеет значение будущего времени в независимых предложениях. В контексте же временного придаточного предложения она может передавать значение не будущего времени и не временной последовательности, а одновременности действия в придаточном и в главном предложениях. Эта функция, странная для граммемы будущего времени и естественная для прогрессива, служит реликтом прогрессив- ного употребления современного футурума, вытесненного из большин- ства контекстов прогрессива новыми конструкциями. Если футуральная конструкция в бен имела исходное значение про- грессива, то она должна была включать в себя отглагольное имя. Дейст- вительно, практически все формы прогрессива в языках мира происхо- дят из перифрастических конструкций с отглагольным именем действия и внутренней формой вроде «быть в делании». Такова в том числе про- грессивная конструкция в современном бен, ср. бен ŋó yā-lɛ̀-ló ‘я иду’, 190 О мобильном тоне в бен включающая в себя суффикс номинализации -lɛ̀ и послелог ló ‘на’, бук- вально ‘я на ходьбе’. Подведем итог настоящего раздела. Можно считать достаточно обоснованным существование на каком-то историческом этапе немар- кированной номинализации глаголов в бен. Такая немаркированная но- минализация и служила первым элементом тех синтагм, которые позже грамматикализовались как суффиксальные модели отглагольного сло- вообразования. 3.3. Происхождение суффиксов мобильного тона в бен Предыдущий раздел обосновывал первоначальный именной статус тех элементов, к которым присоединяются суффиксы мобильного тона в бен. Настал черед обсудить происхождение и самих этих суффиксов. Если эти суффиксы действительно происходят от вторых элементов именных словосочетаний, то исходно они должны были быть существи- тельными. В современном языке лишь один из этих суффиксов имеет несомненное соответствие среди существительных. Это суффикс -pɔ, соответствующий существительному pɔ̄ ‘вещь’. Таким образом, отгла- гольные существительные типа drɛ̰̄ wō-pɔ̀ ‘инструмент для работы’, klàŋ̀trá-pɔ́ ‘совок’ восходят к словосочетаниям со значениям ‘вещь для работы’, ‘вещь для собирания мусора’. Другие суффиксы отглагольных существительных не находят на- дежных соответствий среди современных имен, но совпадают с гла- гольными основами. Суффикс имени действия -lɛ можно сопоставить с глаголом lɛ̄ ‘происходить, становиться, делать’. В предыдущем разделе приводились аргументы в пользу существования в праязыке формально немаркированных отглагольных имен. Основа lɛ̄ также должна была выступать в функции такого отглагольного имени со значением «бытие, делание, событие», которое в сочетании с прилагательными и глаголами дает фактически значение номинализации, напр. *gɛ̄ŋ̄ lɛ ‘бытие краси- вым’ > gɛ̄nɛ̀ ‘красота’. Менее вероятно отождествление суффикса имени действия -lɛ с функционально аналогичным суффиксом -lē в муан, так как для послед- него в бен находится другой когнат, фонетически идентичный и функ- ционально сходный непродуктивный суффикс причастия -lē. Суффикс имени времени и места действия -ya можно сопоставить с глагольной основой yā ‘идти (пешком)’. Ниже я привожу параллели такой этимологии из европейских языков. Другая версия происхожде- ния суффикса -ya предложена в работе [Выдрин 2012], которая выводит -ya из сочетания реконструируемого для пра-южных манде суффикса 191 Д. А. Паперно номинализации *-ɗɩ̄ и послелога *ɓa̰ ̀ с фонетическим развитием *-ɗɩ̄ ɓa̰ ̀ > *-yɩ̄ ɓa̰ ̀ > *-yèà > -yà. Современные функции суффикса -ya объясняются метонимическим переносом. В сочетании с глагольной основой (О) -ya дает имя со зна- чением ‘место, где делается О’, ‘когда делается О’, ср. деривацию blī ‘хоронить’ – blī-yà ‘кладбище.’ Одна из синтаксических функций таких имен – обстоятельство времени со значением одновременности двух действий, фактически в функции деепричастия. В свете предлагаемой этимологии суффикса -ya такое употребление имен на -ya находит точ- ный типологический эквивалент в европейских языках, где существи- тельные со значением движения могут участвовать в конструкциях со значением одновременности двух действий, ср. выражения типа нем. im Laufe des Interviews, итал. nel corso del colloquio, рус. в ходе интервью ~ ‘во время интервью’, где нем. Laufe < laufen ‘бежать’, ит. corso < лат. cursus, существительное, производное от глагола curro ‘бежать’, а рус- ское ход производно от глагола идти. Предложенная этимология показателя -ya совместима также с осо- бым значением, которое этот суффикс приобретает в сочетании с суще- ствительными, обозначающими социальные отношения: dālɛ́ŋ́-yá ‘в со- ответствии с отношениями родства’, gúɛ̄-yà ‘по дружбе’. В отличие от сочетаний с глаголами, такие имена не предполагают событийной ин- терпретации, и метонимический перенос « действие — место и время действия » не был для них семантически естественен. Вместо метони- мического был осуществлен метафорический семантический сдвиг: dālɛ́ŋ́-yá ‘идя по братьям’, ‘по ходу братьев’ > ‘в соответствии с отно- шениями родства’ (ср. gbě yā ‘идти по деревне’). Несколько менее про- зрачно употребление суффикса -ya с прилагательными в значении локу- са реализации признака, которое естественно связать со значением мес- та действия, передаваемого этим суффиксом при глагольных основах (blɛ̀ŋ̀ ‘много’ – blɛ̀ŋ-yà ‘большинство’, букв. ‘там, где много’, mɔ̄-yà ‘моя доля’, букв. ‘там, где мое’). Другие возможные этимологии суффикса -ya могут связывать его со словом yrâ ‘момент’, хотя семантика -ya в сочетаниях с существитель- ными остается в этом случае загадкой, или же с муанским yrɛ̄ ‘место’, что представляется более вероятным с семантической точки зрения; возможно соотнесение и с номинализирующими суффиксами -ya (му- ан), -wa (уан) [Perekhvalskaya 2011; Nikitina 2009]. Наименее ясно происхождение атрибутивизатора -na, производяще- го отыменные прилагательные. На основе формального совпадения в современном бен его можно предположительно соотнести с глаголом na̰ ̄ 192 О мобильном тоне в бен ‘прислонить’ или же с существительным na̰ ̄ ‘жена’, хотя оба варианта представляются довольно сомнительными. 4. Заключение В настоящей статье впервые проводится параллель между мобиль- ными тональными моделями в муан и в бен. Я развиваю гипотезу о про- исхождении суффиксов мобильной тональной модели от существитель- ных в посессивной синтагме — одного из основных контекстов, в кото- рых проявляется тональная мобильность в муан. Я привожу аргументы в пользу существования в праязыке конверсии глаголов в существи- тельные, которая привела к образованию суффиксов отглагольных су- ществительных на основе посессивных синтагм. Наконец, для каждого тонально мобильного элемента в бен предлагается этимология на основе существительного (в некоторых случаях образованного от глагола кон- версией). Замечательно, что все вероятные этимологические источники суф- фиксов мобильного тона в бен имеют средний лексический тон. Это указывает, что замена лексического тона на контекстно обусловленный была в бен достаточно регулярным процессом, и, следовательно, кон- текстно-обусловленные тональные чередования в определенных син- таксических позициях образовывали в бен систему, подобную муан- ской. В дальнейшем все основы среднего лексического тона выровня- лись по константной модели, а следы мобильной модели сохранились только в суффиксах — т. е. в тех употреблениях лексемы, которые ото- рвались от основного значения слова вследствие процесса грамматика- лизации. 193 Д. А. Паперно Литература Выдрин 2008 — В. Ф. Выдрин. Стратегии релятивизации в языках манде (на примере дан-гуэта и бамана) // В. Ф. Выдрин (ред.). Африканский сбор- ник-2007. СПб.: Наука, 2008. С. 320–330. Выдрин 2012 — В. Ф. Выдрин. Аспектуальные системы южных манде в диа- хронической перспективе // Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН / Отв. редактор Н. Н. Казанский. Т. VIII. Ч. 2. СПб.: Наука, 2012. С. 566–647. Паперно 2011 — Д. А. Паперно. Грамматический очерк языка бен // Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. VII. Ч. 2. СПб.: Наука, 2011. С. 14–117. Перехвальская рук. — Е. В. Перехвальская. Язык муан. Рукопись. Nikitina 2009 — T. Nikitina. The function and form of action nominalization in Wan // Mandenkan 45, 2009. P. 17–27. Perekhvalskaya 2004 — E. Perekhvalskaya. La morphologie verbale du mwan (Côte- d'Ivoire) // Mandenkan 39, 2004. P. 69–85. Perekhvalskaya 2011 — E. Perekhvalskaya. Nominalization in Mwan // Mandenkan 47, 2011. P. 57–75. 194 М. Л. Федотов ФОКУС, ЗАГЛАГОЛЬНЫЕ ЗАВИСИМЫЕ И ЭНДОКЛИТИКИ В ГБАН1 1. Введение В языке гбан (< южные манде < манде < нигер-конго)2 существует несколько грамматикализованных средств маркирования фокуса. В статье будет дан обзор этих средств и описаны их основные свой- ства (раздел 2). Затем будет более подробно описан показатель, исполь- зуемый для фокализации заглагольных (линейно следующих за глаго- лом) зависимых. Будут рассмотрены его энклитический (=lìwò ) и ин- фиксальный (<lì> ) варианты, их распределение и происхождение (раз- дел 3). 2. Фокус и средства фокализации в гбан 2.1. Определения. Фокус предложения, вслед за Кнудом Ламбрехтом, мы будем пони- мать как «тот семантический компонент … [выражаемой в предложе- нии] пропозиции, посредством которого ассерция отличается от [праг- матической] пресуппозиции»3 [Lambrecht 1994: 213 и далее]. Соответст- вующий этому компоненту синтаксический домен, независимо от того, маркирован он какими-либо формальными средствами или нет, называ- ется доменом фокуса. Под фокализацией (focus marking по [Lambrecht 1994: 218]) мы будем понимать далее именно формальное маркирование каких-либо синтакси- ческих составляющих в языке как являющихся частью домена фокуса. Рассмотрим следующий пример из русского языка: 1 Исследование выполнено в рамках гранта РГНФ, проект 13-34-01015 «Гла- гольные системы языков манде в контексте типологических и ареальных иссле- дований». Автор хотел бы поблагодарить своего информанта, Таки Ойю Робера. 2 В статье будет обсуждаться говор бово́. 3 При этом сознательно объединяются понятия «ремы» и «нового», разводи- мые, к примеру, в [Тестелец 2001: 441–457]. 195 М. Л. Федотов (1) {— Что случилось?} — Иванов Петрову РУ́КУ сломал! [Тесте- лец 2001: 448–449]. В приведённом примере фокусом является вся пропозиция — это случай так называемого тетического предложения, или предложения с «широким» фокусом. Синтаксическим доменом фокуса (здесь и далее в русских переводах он будет подчёркнут) в этом случае является всё предложение. При этом формально маркирована (= фокализована) лишь включённая в него составляющая руку, на которую падает фразовый акцент. Налицо, таким образом, необязательность совпадения домена фокуса и фокализованной составляющей. При этом аналогичное пред- ложение может быть, конечно же, и ответом на вопрос Что Иванов сломал Петрову? — то есть обозначать «узкий» фокус, включающий только компонент ‘[это была] рука’. Мы также прибегнем к понятию контрастивного фокуса — опреде- лим его здесь как такую разновидность фокуса, при которой осуществ- ляется выбор единственно правильного варианта из контекстно задан- ного закрытого множества возможных вариантов, ср. следующий скон- струированный пример: (2) {— Кто там пришёл, Петя или Маша?} — ПЕ́ТЯ пришёл. Следует отметить, что при контрастивном фокусе находящийся в фокусе референт всегда является активированным («данным»), в отли- чие от неконтрастивного фокуса. 2.2. Средства фокализации в гбан В гбан существует пять грамматикализованных средств маркирова- ния фокуса: суффиксальные предикативные показатели -lí и -lè, постпо- зитивные частицы =lì и =lìwò ~ <lì>, а также глагольная конструкция с частицей =lì и вспомогательным глаголом wò. Ниже приведены примеры употребления всех пяти средств (коммен- тарии к примерам даются в следующих подразделах): (3а) Sɔ̀kȕ ∅-lí nù Соку 3SG-FOC_SBJ[PST] приходить[PFV.HOD] ‘Это СОКУ пришёл’. (3б) tȍȍké, i-lè-ke̋ ̰̀ ȁ le̋ gȍ нет 1SG-FOC_SBJ_CN-NEG\PST его рот открывать[PFV.HOD] ‘Нет, это не Я его [окно] открыл’. 196 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан (4) Mɔ̈bì ɛ́ Sɔ̀kȕ lì yòwa̰̋ Монби 3SG\PST Соку FOC_OBJ видеть[PFV.HOD] ‘Монби видела (именно) СОКУ’. (5) ... ɛ̏ gɔ̰̏ wűbɛ̈ lìwò / wű<lì>bɛ̈ 3SG[NPST] IPFV\оставаться Уме FOC_PV Уме<FOC_PV> {Твой брат собирается остаться жить здесь? — Нет, в следующем году} ‘он будет жить в УМЕ’. (6а) Sɔ̀kȕ ɛ́ nù lì wö Соку 3SG\PST приходить FOC_OBJ класть\PFV.PHEST ‘[Итак], Соку ПРИШЁЛ’. (6б) y [ä zè ] lì wò 3SG\PST его говорить FOC_OBJ класть[PFV.HOD] ‘Он это [только] СКАЗАЛ [но не сделал]’. 2.2.1. Субъектные фокализаторы — предикативные показатели -lí и -lè (примеры (3а) и (3б)) употребляются при фокализации подлежаще- го. Два показателя распределены по типам предложений: -lí <FOC_SBJ> используется в утвердительных неусловных предложениях (‘Это ПЕТЯ пришёл’), а -lè <FOC_SBJ_CN> в отрицательных и/или условных (‘Это ПЕТЯ не пришёл’4; ‘Если это ПЕТЯ не пришёл…’; ‘Если это ПЕТЯ при- шёл…’). Эти показатели фокуса в гбан можно считать наиболее грамматика- лизованными. Они входят в расположенный между подлежащим и пря- мым дополнением комплекс связанных морфем — «предикативных по- казателей», выражающих сентенциальные грамматические значения. Показатели -lí и -lè находятся во втором «слоте» этого комплекса, где они парадигматически противопоставлены друг другу и ещё двум пока- зателям — презентативному показателю -lè(è) <PRSV> (ср. пример (7)) и нулевому «нейтральному» показателю -∅ <NEUTR>. Вместе показатели 4 Отметим интересную особенность взаимодействия показателей отрицания и показателя фокуса подлежащего -lè в гбан: примеры типа (3б) получают по две возможных интерпретации. В первой в сфере действия показателя отрица- ния находится тематический предикат (‘Это ПЕТЯ не пришёл’), а во второй — находящееся в фокусе подлежащее (‘Это не ПЕТЯ пришёл’). 197 М. Л. Федотов этого слота образуют, по-видимому, единую грамматическую катего- рию «коммуникативного статуса подлежащего». (7) Sɔ̀kȕ ∅-lèè kià̰̀ ̰ ȁ í kɛ̋ nɛ̏ yɔ̰̏ Соку 3SG-PRSV[NPST] IPFV\искать его GEN мотыга этот здесь ‘Вот Соку (который) ищет свою мотыгу’. 2.2.2. Прямообъектно-генитивный фокализатор, частица =lì <FOC_OBJ>, употребляется при фокализации прямого дополнения (при- мер (4)) и при фокализации неглагольных зависимых (по крайней ме- ре зависимых при послелогах и именах — примеры (8а) и (8б)). (8а) i ̰̋ zi ̰̏ [Sɔ̀kȕ yȅ ] lì yɛ̋ 1SG\PST видеться[PFV.HOD] Соку мать FOC_OBJ с ‘Я виделся (именно) с матерью СОКУ [а не с другим человеком]’. (8б) i ̰̋ zi ̰̏ Sɔ̀kȕ lì yȅ yɛ̋ 1SG\PST видеться[PFV.HOD] Соку FOC_OBJ мать с ‘Я виделся с матерью (именно) СОКУ [а не с чьей-то другой матерью]’. 2.2.3. Заглагольный фокализатор — частица =lìwò <FOC_PV>, имеющая инфиксальный вариант <lì> употребляется при фокализации всех остальных зависимых глагола (оба варианта частицы продемонст- рированы в примере (5)). Поскольку зависимые глагола, не являющиеся подлежащим или прямым дополнением, линейно располагаются после глагольной словоформы, мы будем называть их заглагольными зави- симыми. 2.2.4. Глагольная фокализующая конструкция «V=lì wo» использу- ется при фокализации глагольного сказуемого (примеры (6а) и (6б)). Она имеет следующую структуру: «смысловой глагол в немаркированной форме + частица =lì + вспомогательный глагол wò ‘класть, делать’»5. Смысловой глагол в ней является нефинитным — с синтаксической точки зрения он выступает (фокализованным) прямым дополнением при вспомогательном глаголе. 5 Был также отмечен вариант этой конструкции со стяжённым показателем lo, следующим сразу за смысловым глаголом: ɛ̏ lé ka̋ lő mɛ́ḭ ̰́ <3SG[NPST] CTNV падать IPFV\FOC_OBJ:класть может_быть> ‘Он [дождь] всё ещё идёт, наверное’. 198 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан 2.3. Выражение узкого vs. широкого фокуса и связанные явления Все приводившиеся выше примеры являются примерами выражения узкого фокуса. А именно, при совпадении домена фокуса с какой-либо одной дочерней составляющей предложения (глагольным сказуемым или одним из его зависимых) эта составляющая маркируется в гбан со- ответствующим показателем — одним из пяти перечисленных выше6. Для выражения широкого фокуса (при котором доменом фокуса яв- ляется всё предложение) в гбан могут задействоваться те же формаль- ные средства. Так, широкий фокус может формально проявляться в фокализации глагольного сказуемого — ср. (9). (9) — wɛ̰̏ bé lé yɛ̀kɛ̋ lìì? мол что CTNV делать[PFV.HOD] Q — Záa̰ ̰́ ɛ́ vȉ lì wò dȉ òò Жан 3SG\PST бросать FOC_OBJ класть[PFV.HOD] низ батюшки ‘— Что случилось? — ЖАН упал!’ (vȉ dȉ <бросать низ> ‘падать’) Формальным коррелятом широкого фокуса может быть и фокализа- ция зависимых глагола, причём как актантов, так и сирконстантов. Ср. примеры на фокализацию подлежащего (9′), прямого дополнения (10), а также заглагольного сирконстанта (11)7: (9′) — wɛ̰̏ bé lé yɛ̀kɛ̋ lìì? — Záa̰ ̰́ ∅-lí vȉ dȉ Жан 3SG-FOC_SBJ[PST] бросать[PFV.HOD] низ ‘— Что случилось? — ЖАН упал!’ 6 Узкий фокус также может сопровождаться эллипсисом остальной части предложения (по крайней мере, при фокализации заглагольных зависимых) — ср., к примеру, предложение lɛ̏ Wűbɛ̈? в первой реплике в примере (22). 7 Строго говоря, последние два примера демонстрируют не чистый широкий фокус, а скорее «фокус глагольной группы» (VP focus). Тем не менее, показа- тельно, что фокализатор в этих случаях может оформлять не глагольную вер- шину, а её зависимое. Ср. также маркирование фокуса у «сложных глаголов» типа sȍkó bò <бег удалять> ‘бежать’, которое происходит при помощи фокали- зации прямого дополнения (sȍkó lì bo ) — ср. пример (27) в разделе 2.4. 199 М. Л. Федотов (10) yȅ-è flűa̋ (lì ) klɛ̀ 3SG[NPST]-IPFV.HEST бумага FOC_OBJ IPFV\писать {Что Ваш брат делал вчера после того, как вы поужинали?} ‘Он писал ПИСЬМА’. (11) mɛ̀ ɛ̀ dɔ̰̀ yë, ɛ̀ɛ-̀ kȅ wȍ 1SG[NPST] ты IPFV\ждать здесь 2SG-COND[NPST] PSTR gȕa̰ = ̰̏ ȅ tìtìì di ̋ lìwò è IPFV\теряться=LOC чёрный под FOC_PV может.быть ‘Я буду ждать тебя здесь, [на случай] если ты потеряешься в ТЕМНОТЕ’. Отметим также, что при узком фокусе, домен которого захватывает только глагольную словоформу, такое «перемещение» оформления с глагольной вершины на её зависимое, как кажется, невозможно — ср. пример (27) в разделе 2.4 ниже. 2.3.1. Верификативные предложения (в которых в фокусе оказыва- ется не сама пропозиция, а утверждение о её истинности) в гбан не по- лучают специального оформления. В них возможно использование фа- культативной эмфатической частицы ké (которая используется и в дру- гих контекстах), использование же фокализаторов запрещается: (12) — Mɔ̈bì ∅-ke̋ glȉ wà nɛ́ gȍ Монби 3SG-NEG\PST быть_толстым\PFV.HEST время этот в — bé lɛ̌ ső? ɛ́ gli ̋ (ké ) что дело ну_ка 3SG\PST быть_толстым\PFV.HOD EMPH /*ɛ́ gli ̋ lì wò 3SG\PST быть_толстым FOC_OBJ класть\PFV.HOD ‘— Монби в последнее время не пополнела. — Почему же? Она ПОПОЛНЕЛА’. 2.3.2. Прогрессивное значение у показателей фокуса. В некоторых случаях в гбан фокализация глагольного сказуемого (а также, как ка- жется, фокализация прямого дополнения) в сочетании с конструкцией непрошедшего времени передаёт семантику не фокуса, а актуальности действия, прогрессивности8 — ср. примеры: 8 Это согласуется с типологическими данными, указывающими на связь ме- жду глагольным фокусом и семантикой прогрессива — ср. [Güldemann 2003]. 200 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан (13) Sɔ̀kȕ ∅ [lȉ kɔ́ ]̰ lì wò Соку 3SG[NPST] поворачиваться ладонь FOC_OBJ IPFV\класть ‘Соку возвращается [сейчас]’ (фр. …en train de…) (lȉ kɔ̰́ <поворачиваться ладонь> ‘возвращаться’). (14) ... w à mɔ́ bȅa̋ lì wò yȅ 1PL[NPST] его для работа FOC_OBJ IPFV\класть здесь {Для того, чтобы у народа гбан был словарь,} ‘мы [сейчас] и дела- ем эту работу’ (фр. …en train de…). 2.4. Обязательность /факультативность показателей при контрас- тивном и неконтрастивном фокусе Если говорить о (неконтрастивном) широком фокусе, то при нём вообще наличие какого-либо из рассмотренных выше видов фокали- зующего оформления не является обязательным. Ср. следующие приме- ры: (15) wö ù mɔ́ mű kpa̋ȁ zɛ̏ 3PL\PST мы для человек большой убивать\PFV.HEST {А: Ты слышал новости? Б: Нет, а что случилось? А:} ‘[Нашего] КОРОЛЯ [вчера] УБИЛИ!’ (отсутствие маркирования). (16) ɛ̀ɛ-̀ kȅ gɛ̌ wő sȅfṵ̋ yɛ̋, ɛ̏ wȍ 2SG-COND[NPST] игра IPFV\класть кот с 3SG[NPST] IPFV\кричать /… ɛ̏ wò lì wò 3SG[NPST] кричать FOC_OBJ IPFV\класть ‘Когда ты гладишь кошку, она МЯУКАЕТ’. В случае узкого фокуса степень грамматической обязательности различается для разных показателей. Мы приведём здесь некоторые предварительные выводы, основанные на данных устного анкетирова- ния (элицитации) и наблюдениях за употреблением фокализаторов в текстах. Подлежащные фокализаторы -lí и -lè, как кажется, всегда исполь- зуются, если домен фокуса (неконтрастивного или контрастивного) сов- падает с подлежащим — то есть обладают обязательностью. Ср. в том числе невозможность их опущения при вопросительном слове в пози- ции подлежащего в частном вопросе: (17) de̋ ∅-lí mà yi ̰̀ sɔ̏?̰ кто 3SG-FOC_SBJ[NPST] еда готовить сегодня ‘КТО будет готовить сегодня еду?’ (опущение lí было запрещено) 201 М. Л. Федотов Прямообъектно-генитивный фокализатор =lì и заглагольный фокализатор =lìwò ~ <lì> (при совпадении домена фокуса с соответст- вующими составляющими), по-видимому, не являются строго обяза- тельными. Они однозначно факультативны, хотя и возможны, при не- контрастивном фокусе — ср. примеры (18)–(21) ниже: (18) i ̰̀ tő kpɔ̋ [sà nɛ̀ɛ ̀ 1SG[NPST] ухо IPFV\раскладывать песня который ɛ̏ lȉȅ i ̰̀ gbi=ɛ́ ̰́ ]̰ (OKlì ) nɛ̏ 3SG[NPST] IPFV\быть_хорошим я лёгкое=на FOC_OBJ на {Что ты слушаешь?} ‘Я слушаю МУЗЫКУ, которая мне нравится’. (19) ɛ́ Sɔ̀kȕ dɔ̈=lé fò? 3SG\PST Соку знать=NMLZ где ‘ГДЕ он познакомился с Соку?’ (отсутствие маркирования). (20) — Sɔ̀kȕ ‶ yȅȅ fò? — ɛ̏ yȅȅ Mà (lìwò ) Соку 3SG[NPST] IPFV\быть где 3SG[NPST] IPFV\быть Ман FOC_PV ‘— ГДЕ живёт Соку? — Он живёт в МАНЕ’. (21) ɛ́ yà lɔ́kɔ́=là (OKlìwò ) 3SG\PST уходить[PFV.HOD] рынок=на FOC_PV ‘Он ушёл на РЫНОК’ (по оценке информанта, при ответе на вопрос «Куда он ушёл?» лучше использовать вариант без lìwò). При контрастивном фокусе употребление этих фокализаторов (по крайней мере заглагольного) оказывается более желательным, прибли- жаясь к обязательности — ср. пример (22): (22) — Sɔ̀kȕ ‶ yȅȅ fò zigő, ̰̋ Mà lìì? lɛ̏ Wűbɛ̈? Соку 3SG[NPST] IPFV\быть где сейчас Ман Q тогда Уме — ɛ̏ yȅȅ Mà lìwò 3SG[NPST] IPFV\быть Ман FOC_PV ‘— Где сейчас Соку, в Мане или в Уме? — Он в МАНЕ’ (опущение lí wò было запрещено). Можно также отметить, что использование неподлежащных фокали- заторов (по крайней мере заглагольного) иногда привносит в семантику предложения дополнительные компоненты, выходящие за рамки про- стого маркирования информационной структуры — ‘именно’, ‘хоть’ ~ ‘всего (лишь)’ ~ ‘только’: 202 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан (23) ɛ́ Sɔ̀kȕ dɔ̈=lé fò lìwò? 3SG\PST Соку знать=NMLZ где FOC_PV ‘Где именно он познакомился с Соку?’ (фр. où exactement) (вариант примера (19) выше) (24) ȁ bȅ kléèni ̋ lìwò! его есть[IMP] маленький FOC_PV {Гостю, отказывающемуся от угощения:} ‘Поешь хоть немного!’ (фр. un peu seulement). (25) ɛ̏ yȅȅ tȁ<lì>tlɛ̰́ (òò ) 3SG[NPST] IPFV\быть пока<FOC_PV> батюшки ‘Это всего лишь временно’ (фр. seulement pour le moment). Глагольная фокализующая конструкция «V=lì wo» как при некон- трастивном, так и при контрастивном фокусе является факультативной: (26) — ɛ̀ɛ ̀ bé lì yɛ̀kɛ̏ dȅ? 2SG[NPST] что FOC_OBJ IPFV\делать здесь — i ̰̀ bȅa̋ wő kpȅ 1SG[NPST] работа IPFV\класть здесь ‘— Что ты делаешь здесь? — Я здесь РАБОТАЮ’ (отсутствие маркирования). (27) — Záa̰ ̰́ bɛ̏, ɛ̏ ta̋ lì wò lìì, Жан этот 3SG[NPST] ходить FOC_OBJ IPFV\класть Q lɛ̏ ɛ̏ sǒkó lì bò? тогда 3SG[NPST] бег FOC_OBJ IPFV\удалять — ɛ̏ ta̋ lì wò / OKɛ̏ tȁ 3SG[NPST] ходить FOC_OBJ IPFV\класть 3SG[NPST] IPFV\ходить /*ɛ̏-lí tá 3SG-FOC_SBJ[NPST] IPFV\ходить ‘— Этот Жан, он ИДЁТ или БЕЖИТ? — Он ИДЁТ’. Заметим наконец, что в простом предложении гбан может быть од- новременно употреблён, по-видимому, только один фокализатор. Ср. следующий пример: (28) — dé ∅-lí kwà dȍ кто 3SG-FOC_SBJ[PST] рука бросать[PFV.HOD] dé (*lì ) nɛ̏ te̋te̋? кто FOC_OBJ на раньше 203 М. Л. Федотов — Záa̰ ̰́ ∅-lí á dò Жан 3SG-FOC_SBJ[PST] его рука бросать[PFV.HOD] Sɔ̀kȕ (*lì ) nɛ̏ te̋te̋ Соку FOC_OBJ на раньше {После драки:} ‘— КТО КОГО первым ударил? — ЖАН ударил СОКУ’. 3. Фокализация заглагольных зависимых В этом разделе будет более подробно рассказано о свойствах загла- гольного фокализатора =lìwò ~ <lì>. Будут рассмотрены типы «загла- гольных» зависимых, фокализуемых при помощи этого показателя (раз- дел 3.1), распределение двух вариантов заглагольного фокализатора (раздел 3.2) и его эндоклитический статус (раздел 3.3), а также гипотезы о происхождении этих двух вариантов (раздел 3.4). 3.1. Заглагольные зависимые Ниже перечислены зафиксированные в гбан типы заглагольных за- висимых — зависимых глагола, линейно располагающихся после гла- гольной словоформы. Как видно из примеров, зависимые всех этих ти- пов (причём как актантные, так и сирконстантные) фокализуются при помощи показателя =lìwò ~ <lì>. а) Именная часть сказуемого — существительное, прилагательное или числительное при связке yè(è) ‘быть’: (29) ɛ̏ yȅȅ gȁg̰ ȁa̰ ̰̏ lìwò /OKgȁ<̰ lì>gȁ̰ 3SG[NPST] IPFV\быть длинный FOC_PV длинный<FOC_PV> ‘Он [и правда] ВЫСОКИЙ’. (30) ɛ̏ yȅȅ sűű lìwò 3SG[NPST] IPFV\быть пять FOC_PV ‘Это [именно] ПЯТЬ’. б) Наречия и прилагательные в обстоятельственной функции (ср. также пример (24) в предыдущем разделе): (31) ɛ̏ yɛ̏kɛ̏ gbɛ̋ɛg̋ bɛ̋ɛ ̋ lìwò / gbɛ̋<lì>gbɛ̋ 3SG[NPST] IPFV\делать тихо FOC_PV тихо<FOC_PV> ‘Он делает [это] ТИХО’. в) Локативные имена — существительные, способные выступать без послелога в функции обстоятельства места: 204 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан (32) sǎ̰ ‶ tlȍ nɔ̀dȍ lìwò птица 3SG[NPST] IPFV\летать высота FOC_PV ‘Птица летает [именно] в ВЫШИНЕ’. (33) i ̰̀ yà bȅȁműɛ̋d̰ ȉà lìwò 1SG[NPST] IPFV\идти больница FOC_PV ‘Я иду [именно] в БОЛЬНИЦУ’. (34) ... ɔ̏ sȍ=è Ge̋sȁbó lìwò / Ge̋sȁ<lì>bó 3PL[NPST] проходить[OPT]=LOC Гесабо FOC_PV Гесабо<FOC_PV> {Чтобы добраться до Далоа, нужно} ‘чтобы ты проехал [именно] через ГЕСАБО’. г) Собственно послеложные группы (в том числе безвершинные по- сессивные выражения с послелогом mɔ́ ‘для’): (35) Sɔ̀kȕ ‶ yȅȅ bȅȁműɛ̋d̰ ȉà gɔ̏gɔ̏ nɛ̏ lìwò Соку 3SG[NPST] IPFV\быть больница старый в FOC_PV / bȅȁműɛ̋d̰ ȉà gɔ̏gɔ̏ lì nɛ̀ больница старый FOC_OBJ в ‘Соку [сейчас] — в старой БОЛЬНИЦЕ’. (36) kɛ̋ nɛ́ ‶ yȅȅ i ̰̀ mɔ́ lìwò / i ̰̀ lì mɔ́ мотыга этот 3SG[NPST] IPFV\быть я для FOC_PV я FOC_OBJ для ‘Эта мотыга — МОЯ’ (досл. «Эта мотыга — для МЕНЯ»). д) Инфинитивные клаузы при глаголах движения и в проспективной конструкции с глаголом nù ‘приходить’: (37) i ̰̀ yà i ̰̀ blɛ̋ i ̰̀ kwɛ̏sɛ̋ lìwò 1SG[NPST] IPFV\идти я REFL я ранить[INF] FOC_PV / i ̰̀ blɛ̋ i ̰̀ kwɛ̏<lì>sɛ̋ я REFL я ранить[INF]<FOC_PV> ‘Я иду [именно] (чтобы) себя ПОРАНИТЬ’. (38) ɛ̏ nȕ blè lìwò 3SG[NPST] IPFV\приходить гулять[INF] FOC_PV ‘Он собирается ГУЛЯТЬ’. е) Маргинальные типы зависимых — «группа меры» (measure phrase) при качественных глаголах и прилагательных (пример (39)) и «назва- ние» (пример (40)): 205 М. Л. Федотов (39) yűkwȉ nɛ́ ‶ zȍȁ mɛ̋tlɛ̏ sɛ̋fɛ̋ḭ ̰̋ lìwò дерево этот 3SG[NPST] IPFV\быть_длинным метр семь FOC_PV /mɛ̋tlɛ̏ sɛ̋<lì>fɛ̋ḭ ̰̋ метр семь<FOC_PV> ‘Это дерево высотой семь МЕТРОВ’ (досл. «Это дерево высокое СЕМЬ МЕТРОВ», ср. англ. This tree is seven metres high). (40) wȁ á kpó Gwa̋ lìwò 3PL[NPST] его IPFV\звать Гуа FOC_PV ‘Её [деревню] называли ГУА́’. 3.2. Распределение энклитического и инфиксального вариантов за- глагольного фокализатора Как уже говорилось выше, у заглагольного фокализатора в гбан име- ется два варианта — =lìwò и <lì>. Вариант =lìwò присоединяется справа к оформляемой составляю- щей. При этом он может оформлять целую синтаксическую группу, бу- дучи отделённым от её вершины другим словом: (41) ɛ̏ yȅȅ gȁg̰ ȁa̰ ̰̏ sɛ̌ lìwò 3SG[NPST] IPFV\быть длинный немного FOC_PV ‘Он [просто] немного высокий’. Другое свойство =lìwò, отличающее эту морфему от связанных морфем, — её транскатегориальность, то есть сочетаемость с лексемами самых разных частеречных классов (ср. предыдущий раздел). Отдели- мость и транскатегориальность =lìwò говорят в пользу трактовки этой морфемы как клитики9 или группового аффикса. Вариант <lì> присоединяется внутрь последнего (или единственно- го) слова в оформляемой составляющей10, если это слово является мно- госложным (точнее, многостопным) — ср. примеры (29), (37), (39) в предыдущем разделе. Примечание. Для фонологии языка гбан релевантно понятие стопы — кон- ституирующей просодической единицы более высокого уровня, чем слог (см. [Выдрин 2008]). Стопы в гбан могут иметь структуру |V|, |CV|, |ClV|, |CV.V| или 9 В морфосинтаксическом, а не просодическом понимании. 10 Как кажется, только в том случае, если это слово является вершиной соот- ветствующей синтаксической группы (эта гипотеза требует проверки). 206 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан |ClV.V|. Именно стопа, а не слог, является в гбан тононосителем. Также стопы ведут себя как цельные единицы в отношении различных процессов разрывания фонологических структур. Так, только структуры из целых стоп (одной или более) могут редуплицироваться в интенсивной конструкции с (частичной) ре- дупликацией и вставкой элемента ma̋a.̰̀ Ср. двустопные sö|kó ‘бег’ → sökó<ma̋a>̰̀ sòkȍ ~ sö<ma̋a>̰̀ sòkȍ ‘настоящий бег’, gü|ù ‘круглый’ → güù<ma̋a>̰̀ gùȕ ~ gü<ma̋a>̰̀ gùȕ ‘действительно круглый’ и одностопное ki.a̋ ̰̋ ̰ ‘перец’ → kia̰̋̋ <̰ ma̋a>̰̀ kià̰̀ ̰ / *ki<̰̋ ma̋a>̰̀ kià̰̀ ̰ ‘настоящий перец’. Внутрисловная позиция инфикса <lì> также ограничена стопной структурой — он может быть помещён только между двумя стопами, но не внутрь стопы. Отметим, что на его позицию накладывается ещё одно ограничение — инфикс не может быть помещён перед неприкрытой стопой вида |V|. Вследствие этого запрещаются не только комбинации типа *ki<̰̋ lì>a̋,̰ но и типа *gü<lì>ù, а возможными остаются только ком- бинации типа sö<lì>kó. Из сказанного с неизбежностью следует, что при присоединении за- глагольного фокализатора к одностопным словам (а также к двустоп- ным с зиянием) инфиксальный вариант оказывается невозможен и вме- сто него всегда используется энклитический: (42) ɛ̏ yȅȅ nɔ̀ lìwò 3SG[NPST] IPFV\быть здесь FOC_PV ‘Он (именно) ЗДЕСЬ’. (43) ɛ̏ yȅȅ güù lìwò 3SG[NPST] IPFV\быть круглый FOC_PV ‘Он КРУГЛЫЙ [а не плоский]’. Для многостопных слов возможны оба варианта фокализатора (ср. примеры (5), (31), (37) и (39) выше), однако предпочтительным, по сло- вам информанта, обычно является инфиксальный: (44) ɛ̏ yȅȅ ni ̋gbȅli ̋ lìwò 3SG[NPST] IPFV\быть бегемот FOC_PV /ni<̋ lì>gbȅli ̋ /OKni ̋gbȅ<lì>li ̋ бегемот<FOC_PV> бегемот<FOC_PV> ‘Это БЕГЕМОТ’ (второй вариант признан наиболее удачным). Выбор конкретной позиции инфикса <lì> внутри словоформы длиной в три и более стоп оказывается практически свободным — как для морфологически простых, так и для сложных слов. В материалах по многостопным словам, собранных методом устного анкетирования 207 М. Л. Федотов (элицитации), иногда фиксировались запреты на ту или иную позицию, однако каких-либо закономерностей в подобных запретах обнаружить не удалось. В большинстве же случаев допускалась вставка инфикса внутрь любой пары стоп в составе многостопной словоформы. Ср. следующие примеры простых и сложных слов (символом «⇓» обозначены возможные позиции инфикса; первый порождённый ин- формантом вариант выделен жирным): (45) Gbɔ̏mlɛ̏-dȁ 11 ‘Гбоменеда (название деревни)’ → Gbɔ̏⇓ mlɛ ̏⇓ dȁ = {Gbɔ̏<lì>mlɛ̏dȁ, OKGbɔ̏mlɛ̏<lì>dȁ }; Kȁlȅfú ‘Карефур (название хутора)’ (< фр. carrefour ‘перекрёсток’) → Kȁ⇓lȅ⇓fú ; gbǎsɔ́li ̋a̋sɔ́ ‘птица (вид)’ → gbǎ⇓sɔ́⇓ li ̋a̋ ⇓ sɔ́; Sɛ̋f̰ ȅtɛ̏ɛs̏ ȉbùù ‘Санкт-Петербург’ → Sɛ ̋ ̰⇓ fȅ⇓tɛ̏ɛ ̏⇓ sȉ⇓bùù ; gȁ-̰ wli ̋-di ̋-gbṵ̋ <горло-косточка-низ-кость> ‘лопатка’ → gȁ ̰ ⇓ wli ⇓̋ di ⇓̋ gbű ̰ ; gwȁ-wò-gwà-wȍ <камень-класть-камень-класть(?)> ‘птица (вид)’ → gwȁ⇓wò⇓gwà⇓wȍ . Приведём также два примера случаев, где по неясным причинам по- становка инфикса в фонологически, казалось бы, оправданную позицию была запрещена: (46) kpȁḭ dɛ̈ ̰́ dɛ̏ ‘бабочка’ → kpȁḭ ⇓́ ̰ dɛ ̈⇓dɛ ̏ (*kpȁḭ dɛ̈ ̰́ <lì>dɛ ̏ ); kȍ-mi ̋a̋-̰ zǎk̰ i ̰̋ <горб(?)-раскалывать-мангуста> ‘мангуста (вид)’ → kȍ⇓mi ̋a̋ ̰ ⇓ zǎ ̰ ⇓ ki ̋ ̰ (*kȍ<lì>mi ̋a̋z̰ ǎk̰ i )̋ ̰ . 3.3. Заглагольный фокализатор в гбан как эндоклитика Итак, в гбан мы наблюдаем две сущности с идентичной грамматиче- ской функцией, которые при этом имеют неидентичный фонологиче- ский облик и разные морфологические свойства: вариант =liwo претен- дует на статус клитики, вариант <li> — на статус инфикса. Подобное явление в типологии получило название «эндоклитик». Эндоклитика — такой показатель, который в одной части употреблений 11 Компонент -dȁ встречается в названиях многих деревень местности. 208 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан можно признать самостоятельным словом (клитикой), а в другой — свя- занной морфемой, разрывающей другое самостоятельное слово (инфик- сом). Показатели с такими свойствами засвидетельствованы в удинском (< лезгинские < нахско-дагестанские) [Harris 2002; Ganenkov et al. 2011], пушту (< восточно-иранские < индоевропейские) [Kopris, Davis 2005; Kopris 2009] и дегема (< эдоидные < нигер-конго) [Kari 2002, 2003]. Так, в удинском сентенциальные показатели лица и числа подлежащего (а также некоторые другие) присоединяются справа к той составляющей, которая находится в домене фокуса или совпадает с ним (пример (47а)). При присоеди- нении к глаголу эти показатели могут инфигироваться, разрывая его на две час- ти (пример (47б)). (47а) oša padčaʁ=e tac-i naχɨrči-n kːoj-a затем царь=3SG идти-AOR пастух-GEN дом-DAT ‘После этого ЦАРЬ пошёл к пастуху’ [Ganenkov et al. 2011: 2]. (47б) oša padčaʁ ta<ne>c-i naχɨrči-n kːoj-a затем царь идти<3SG>-AOR пастух-GEN дом-DAT ‘После этого царь пошёл к пастуху’ [там же]. По-видимому, в гбан мы также можем говорить об эндоклитике — показателе =lìwò ~ <lì>. Различие плана выражения показателя при ин- фиксации и энклитизации можно описать как варьирование алломор- фов — /lìwò/ на конце и /lì/ в середине некоторого просодического единства (фонетического слова?)12. Похожее явление было также обнаружено в родственном гбан языке яурэ. Там инфиксации подвергается показатель топика =le̋ (по-видимому, этимоло- гически связанный с =lì в гбан) при присоединении к некоторым локативным именам в заглагольной позиции. При этом с другими локативными именами всегда используется постпозитивный составной показатель =le̋ na̋ <TOP место> [Кушнир, в печати]. 12 По словам информанта, в другом говоре гбан, да, энклитический вариант заглагольного фокализатора имеет вид =lì. Следовательно, в да он будет внеш- не совпадать с инфиксальным вариантом (если в говоре да действительно воз- можна, как и в бово, инфиксация заглагольного фокализатора; информации об этом пока нет). 209 М. Л. Федотов 3.4. Предполагаемые пути развития двух вариантов заглагольного фокализатора По поводу происхождения двух вариантов заглагольного фокализа- тора можно сделать следующие предположения. Энклитический вариант =lìwò можно возвести к глагольной фо- кализующей конструкции «V=lì wo» (раздел 2.2.4). На это предполо- жение наводит (частичная) омонимия этих показателей — при большей связанности и идиоматичности первого13. Случаи, в которых предложение с первым и предложение со вторым показателем могут быть полностью омонимичными — это случаи фока- лизации инфинитивной клаузы. Так, пример (38) из раздела 3.1 может, в принципе, иметь две интерпретации: (48а) [ɛ̏ nȕ [blè ] INF lìwò ] 3SG[NPST] IPFV\приходить гулять[INF] FOC_PV ‘Он собирается ГУЛЯТЬ’. (фокализация заглагольного зависимого в рамках главного пред- ложения) (48б) ɛ̏ nȕ [blè lì wò ] INF 3SG[NPST] IPFV\приходить гулять FOC_OBJ класть[INF] (фокализация глагола внутри инфинитивной клаузы) Возможно, именно в таких употреблениях глагольная фокализующая конструкция подверглась реанализу и переосмыслению в заглагольный фокализатор (с потерей внутренней структуры). Инфиксальный вариант <lì> мог возникнуть при переосмыслении некоторых употреблений прямообъектно-генитивного фокализатора =lì (раздел 2.2.2). Речь идёт об использовании =lì в случаях, когда он оформляет зависимое имя при другом имени или при послелоге. В неко- торых таких сочетаниях фокализация зависимого оказывается прагма- тически равнозначной фокализации всей именной или послеложной группы — ср. примеры: 13 Закрепление низкого тона на финальном элементе …wò может быть объ- яснено тем, что для вспомогательного глагола wò ‘класть, делать’ в глагольной фокализующей конструкции низкий тон является самым частотным. Это одно- временно и его лексический тон, и тон формы имперфектива (заимствуемый с находящейся слева низкотоновой частицы lì ). 210 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан (49) ɛ́ yà [kpȉ lì gbődi ]̋ 3SG\PST идти[PFV.HOD] гора FOC_OBJ бок ‘Он пошёл [именно] на склон ГОРЫ’. (50) ɛ́ yà [kȁsȁbá lì di ]̋ /[kȁsȁbá di ]̋ lìwò 3SG\PST идти[PFV.HOD] лес FOC_OBJ под лес под FOC_PV ‘Он пошёл [именно] в ЛЕС’. (51) Sɔ̀kȕ ‶ yȅȅ [bȅȁműɛ̋d̰ ȉà lì nɛ ̀] Соку 3SG[NPST] IPFV\быть больница FOC_OBJ на /[bȅȁműɛ̋d̰ ȉà nɛ ̏ ] lìwò больница на FOC_PV ‘Соку находится сейчас [именно] в БОЛЬНИЦЕ’. Как видно из этих примеров, в гбан в некоторых случаях возможна постановка фокализатора не после, а «внутрь» именной или послелож- ной группы без изменения смысла (прагматики) высказывания. Можно предположить, что такая возможность была переосмыслена как более общая — как возможность вставки элемента lì внутрь любого длинного заглагольного зависимого, включая однословные. 4. Выводы В статье рассмотрены средства маркирования фокуса в гбан — суф- фиксальные предикативные показатели -lí и -lè (фокализация подлежа- щего), постпозитивные частицы =lì (прямого дополнения и неглаголь- ных зависимых) и =lìwò ~ <lì> (заглагольных зависимых), а также гла- гольная конструкция «V=lì wo» (глагольного сказуемого) (раздел 2.2). Широкий фокус может факультативно маркироваться всеми пятью средствами. В верификативных предложениях фокализаторы не исполь- зуются. В некоторых случаях фокализация может передавать семантику прогрессива (раздел 2.3). Показатели имеют различную степень обязательности использова- ния. На обязательность их использования также оказывает влияние то, используются ли показатели в контексте узкого или широкого, контра- стивного или неконтрастивного фокуса (Таблица 1). Одновременно в предложении может быть употреблён только один фокализатор (раз- дел 2.4). 211 М. Л. Федотов Таблица 1. Степень обязательности фокализаторов при различных типах фокуса (предварительные данные) широкий (некон- узкий неконтра- узкий контра- трастивный) стивный стивный -lí, -lè +/− + + (подлежащее) (подлежащее) =lì +/− +/− +/− (прямое дополне- (прямое дополне- ние и неглаголь- ние и неглаголь- ные зависимые) ные зависимые) =lìwò ~ <lì> +/− +/− +(/−) (заглагольные (заглагольные зависимые); зависимые) возможны доба- вочные семанти- ческие компоне- нты V=lì wo +/− +/− +/− (глагол) (глагол) Заглагольный фокализатор в гбан имеет два варианта — энклитиче- ский и инфиксальный. Энклитический (отделимый и транскатегориаль- ный) вариант =lìwò присоединяется к оформляемым словам (в первую очередь к одностопным) справа. Инфиксальный вариант <lì> присоеди- няется внутрь многостопного слова. В общем случае он может занимать позицию между любыми двумя стопами (за исключением пар с зияни- ем) (раздел 3.2). Исходя из его морфосинтаксических свойств, заглагольный фокали- затор можно отнести к эндоклитикам (раздел 3.3). Энклитический вариант =lìwò можно возвести к некоторым упот- реблениям глагольной конструкции «V=lì wo», а инфиксальный вари- ант <lì> — к прямообъектно-генитивному фокализатору =lì (в тех слу- чаях, когда он оформляет зависимое имя при другом имени или при по- слелоге) (раздел 3.4). Условные обозначения и глоссы (*a) — вставка элемента запрещена =a — энклитика <a> — инфикс 212 Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан ‶ — «плавающий» сверхнизкий тон (один из вариантов показателя 3SG) 1/2/3 — первое/второе/третье лицо AOR — аорист (в удинском) COND — условность CTNV — континуатив DAT — датив (в удинском) FOC_OBJ — прямообъектно-генитивный фокализатор FOC_PV — заглагольный фокализатор FOC_SBJ — подлежащный фокализатор (в утвердительных предложениях) FOC_SBJ_CN — подлежащный фокализатор (в отрицательных и/или условных пред- ложениях) GEN — генитив (суффикс в удинском и послелог в гбан) HOD — сегодняшнее прошедшее (hodiernal) IMP — императив HEST — вчерашнее прошедшее (hesternal) INF — инфинитив IPFV — имперфектив LOC — локативная актантная деривация, вводящая актант с пространственным значением NEG — отрицание NEUTR — «нейтральный» коммуникативный статус подлежащего (не фокус и не презентативность) NMLZ — номинализация NPST — непрошедшее OPT — оптатив PFV — перфектив PHEST — пред-вчерашнее прошедшее (pre-hesternal) PL — множественное число PRSV — презентатив PST — прошедшее PSTR — следование Q — интеррогатив REFL — показатель, образующий возвратные местоимения SG — множественное число TOP — топик (в яурэ). 213 М. Л. Федотов Литература Выдрин 2008 — В. Ф. Выдрин. Метрическая стопа в языках манде // А. В. Архипов и др. (ред.). Фонетика и нефонетика. К 70-летию Сандро В. Кодзасова. М.: Языки славянских культур, 2008. С. 308–317. Кушнир, в печати — Е. Л. Кушнир. Особенности топикализации в языке яурэ (южные манде) // Acta linguistica Petropolitana. Труды Института лингвисти- ческих исследований РАН. СПб.: Наука, в печати. Ganenkov et al. 2011 — D. Ganenkov, Y. Lander, T. Maisak. The ordering of ‘endoclitics’ and the structure of verbal roots in Nij Udi / Paper presented at 3rd Vienna Workshop on Affix Order: Advances in Affix Order Research. Vienna, 15–16 January 2011. Доступно на сайте: http://homepage.univie.ac.at/stela.manova/Abstract_ Ganenkov_Maisak_Lander.pdf. Güldeman 2003 — T. Güldeman. Present progressive vis-à-vis predication focus in Bantu: A verbal category between semantics and pragmatics // Studies in Language 27, 2. 2003. P. 323–360. Harris 2002 — A. C. Harris. Endoclitics and the Origins of Udi Morphosyntax. Oxford: Oxford University Press, 2002. Kari 2002 — E. E. Kari. On endoclitics: some facts from Degema // Journal of Asian and African Studies. No. 63. 2002. Kari 2003 — E. E. Kari. Clitics in Degema: A meeting point of phonology, morphology, and syntax. Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia and Africa, 2003. Kopris 2009 — C. Kopris. Endoclitics in Pashto: Can they really do that? / Paper presented at CAASL3: Third Workshop on Computational Approaches to Arabic- Script-based Languages / MT Summit XII. Ottawa, 26–30 August 2009. Доступ- но на сайте: http://www.mt-archive.info/MTS-2009-Kopris.pdf. Kopris, Davis 2005 — C. A. Kopris, A. R. Davis. Endoclitics in Pashto: Implications for lexical integrity / Paper presented at Fifth Mediterranean Morphology Meeting. Fréjus, France, September 15–18, 2005. Lambrecht 1994 — K. Lambrecht. Information structure and sentence form: topic, focus, and the mental representations of discourse referents. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. 214 М. Б. Коношенко КЕЛЬТСКИЕ ЯЗЫКИ И ЯЗЫКИ МАНДЕ: ДИАЛОГ ГРАММАТИК1 1. Введение Когда я училась на первом курсе отделения теории языкознания фи- лологического факультета СПбГУ, меня заинтересовало объявление о спецсеминаре по ирландскому языку. Этот семинар очень увлекательно и весьма иронично вела Елена Всеволодовна. Через несколько месяцев после начала занятий Елена Всеволодовна предложила мне поехать в Африку. Вскоре я забросила ирландский и взялась за гвинейский кпел- ле, которым продолжаю заниматься до сих пор. Тем не менее, я часто думаю об известных сходствах между кельтскими языками и языками западноафриканской семьи манде, куда входит и кпелле. Поэтому мне хотелось бы преподнести Елене Всеволодовне эту зарисовку, в которой я рассуждаю о двух похожих явлениях в кельтских языках и в манде. Речь пойдет о грамматически обусловленных начальных чередованиях согласных и спрягаемых адлогах (предлогах и послелогах). *** Статья организована следующим образом. В разделе 2 обсуждаются начальные чередования согласных, а раздел 3 посвящен спрягаемым адлогам. В обоих разделах сначала представлен материал кельтских языков, а затем – данные языков манде. В заключении подводятся неко- торые итоги. 2. Начальные чередования В работе [Иосад 2007] дается такое определение грамматикализо- ванных начальных чередований согласных: «изменение признакового состава первого согласного словоформы, контекст для которого нельзя задать в терминах произносимых единиц фонологического анализа» [Иосад 2007: 3]. Иными словами, имеются в виду такие чередования, 1 Выражаю благодарность Марии Шкапе за ценные уточнения. Разумеется, все ошибки и неточности остаются на совести автора статьи. 215 М. Б. Коношенко которые объясняются не фонологическим, а морфологическим или син- таксическим контекстом. Грамматикализованные начальные чередования согласных (в лите- ратуре их также называют мутациями) встречаются во многих языках мира — подробнее см. в [Иосад 2007], в том числе во всех без исключе- ния живых кельтских языках и многих языках манде, главным образом, в юго-западной группе. 2.1. Систему кельтских чередований можно показать на материале современного ирландского языка. Ирландское слово bád ‘лодка’ имеет два варианта, образованных в результате чередований: bhád [βaːd]: a bhád ‘его лодка’ и mbád [maːd]: a mbád ‘их лодка’. Первый тип изме- нений представляет собой фрикативизацию смычных и называется ле- ницией или аспирацией, а второй процесс – это назализация, или эклип- сис. Таким образом, в ирландском есть два типа консонантных чередо- ваний, которые изменяют исходный вариант префикса или корня у гла- голов, существительных и прилагательных, и каждая такая морфема имеет три алломорфа — исходный и два производных. Аналогичные системы чередований представлены в других гойдельских языках – шотландском и мэнском. В бриттских языках — валлийском, бретон- ском и корнском — чередования устроены сложнее: в валлийском вы- деляют три типа чередований, в бретонском и корнском — по четыре, подробный обзор см. в [Иосад 2007]. Кроме того, разница между гой- дельскими и бриттскими языками обнаруживается в фонологическом наполнении аналогичных чередований: если звонкие смычные могут спирантизоваться в обеих ветвях (/b d g m/ → /β ð ɣ ṽ/, то глухие смыч- ные спирантизуются в гойдельских языках (/p t k/ → /f θ x/) и озвонча- ются в бриттских (/p t k/ → /b d g/). Таблица 1. Некоторые контексты чередований в ирландском языке Мужской род Женский род Именительный падеж an fear ‘мужчина’ an chloch ‘камень’ Родительный падеж an fhir ‘мужчины’ na cloiche ‘камня’ Контексты, в которых в кельтских языках возникают начальные че- редования, представляют собой сложную комбинацию лексических и морфологических условий. Например, в ирландском языке лениции подвергаются после артикля имена существительные женского рода в именительном падеже и мужского рода в родительном падеже. Это представлено в Таблице 1. 216 Кельтские языки и языки манде: диалог грамматик Сложность систем мутаций в кельтских языках можно также проил- люстрировать на примере сочетаний существительных с притяжатель- ными местоимениями, ср. ирландское cat и валлийское cath ‘кошка’ в Таблице 2 по [Иосад 2007; Ball, Müller 2009]. Таблица 2. Чередования после притяжательных местоимений в ирланд- ском и валлийском Ирландский Валлийский Место- Тип чере- Местои- Тип чере- Пример Пример имение дования мение дования назальная mo ‘мой’ mo chat fy ‘мой’ fy nghath мутация лениция do ‘твой’ do chat dy ‘твой’ мягкая dy gath a ‘его’ a chat ei ‘его’ мутация ei gath спирант- исходн. a ‘ее’ a cat ei ‘ее’ ная мута- ei chath форма ция ár ‘наш’ ár gcat ein ‘наш’ ein cath bhur исходн. эклипсис bhur gcat eich ‘ваш’ eich cath ‘ваш’ форма a ‘их’ a gcat eu ‘их’ eu cath Таблица 2 показывает, что внутри одной парадигмы притяжательные местоимения по-разному влияют на существительное. Более того, есть случаи, когда местоименные формы различаются исключительно типом чередования, которое они вызывают: ср. a chat, a cat, a gcat в ирланд- ском, ei gath, ei chath в валлийском. Помимо различий внутри парадиг- мы, видны межъязыковые расхождения, из-за которых невозможно сформулировать некоторое единое правило для аналогичных местоиме- ний ирландского и валлийского языка — и дело тут не только в упомя- нутом количественном различии — наличии двух типов чередований в ирландском и трех в валлийском. Например, в ирландской парадигме местоимение 3 л. ед. ч. ж. р. не вызывает никакого чередования, а в вал- лийском оно требует спирантной мутации. Обобщить сказанное можно следующим образом: в кельтских язы- ках есть три ряда согласных и больше, а контексты, в которых происхо- дят чередования, имеют очень узкую спецификацию вплоть до конкрет- ных лексических единиц и грамматических форм внутри одной пара- дигмы. 217 М. Б. Коношенко Таблица 3. Начальные чередования в юго-западных манде менде локо банди лоома кпелле кпелле 'Либерия( 'Гвинея( p w,š p b p v p w,v, b p b p š t l t l t l t l d t d t k g,w k g k w,… k w, …, g k g k ÷, ™ gw kw gw kw kp gb kp gb kp § kp § gb kp gb kp f v f h, hã f h f v,š v f v hw s j s h s z z s j h mb b, § mb wš mb w,y b w, š m § m § nd l nd l nd l d l n l n l nj y nj y nj y z y ™ y ™ y ng w,y ng õ,y ng w,y g w, …, ÷ w, … ÷w w ÷, ™ gw w gw w m wë, ÷ m w, yË m wë ™ yË 2.2. Переходя к обсуждению начальных чередований в манде, нужно прежде всего сказать несколько слов о слоговой структуре этих языков. Слог (и слово целиком) в манде может заканчиваться либо на гласный, либо на носовой. Таким образом, начальный согласный следующего слова может идти либо после гласного, либо после носового. Начальные чередования встречаются в различных языках манде, на- пример, в сонинке [Grégoire 1987]. Однако в наибольшей степени на- чальные чередования представлены в языках юго-западной группы (менде, локо, банди, лоома, кпелле, зиало), именно о языках этой груп- пы пойдет речь дальше. В отличие от кельтских языков c тремя и более рядами мутаций, в юго-западных манде (ЮЗМ) есть всего два ряда че- редующихся согласных. При этом сами чередования в манде, как и в кельтских, исторически обусловлены контекстами после носового или после гласного. Системы начальных чередований в ЮЗМ достаточно единообразны и представлены в Таблице 3 по [Выдрин 2006a: 101-102], также [Коношенко 2011a: 9]. В Таблице 3 для каждого языка даны два ряда согласных. Левый член во всех языках называется «сильным», а 218 Кельтские языки и языки манде: диалог грамматик правый «слабым». Сильные согласные встречаются в позиции после носового, а слабые — после гласного и в начальной позиции. При этом исторически во всех языках, кроме кпелле, согласный после носового сохранялся, а после гласного и в начальной позиции подвергался ослаб- лению (утрачивал смычность, озвончался). В кпелле после носового все согласные подвергались ассимиляции (озвончались, назализовались), а после гласного и в начальной позиции ослаблялись только звонкие со- гласные, глухие же сохранялись в исходном виде. Подробнее о реконст- рукции начальных согласных в ЮЗМ см. [Выдрин 2006a], о фонологи- ческой интерпретации чередований в ЮЗМ в [Иосад 2007]. Все контексты морфосинтаксических чередований в ЮЗМ так или иначе связаны с назальным префиксом *ŋ. Например, во всех ЮЗМ на- чальное чередование является экспонентом несубъектного местоимения 3 л. ед. ч.: ср. гвин. кпелле Pépèè kɔ́ɣɔ́ ‘нога Пепе’, gɔ̀ɣɔ́ ‘его нога’; гвин. лоома Fòlòmò wɔ̀wɔ̀y ‘нога Фоломо’, kɔ́wɔ̀y ‘его ступня’, а также опреде- ленного или референтного артикля: ср. гвин. кпелле pɛ́lɛ́ ‘дом’, bɛ̀lɛ́ ‘(определенный) дом’, гвин. лоома ʋɛ́lɛ́y ‘дом’ (dósó ʋɛ́lɛ́y ‘охотничий дом’), но pɛ́lɛ́y ‘(референтный) дом’ [Мищенко рук.]. Таким образом, начальные чередования согласных в ЮЗМ обнару- живают относительное единообразие как в инвентаре чередований, так и в морфологических контекстах, где происходят эти чередования. 3. Лично-числовое маркирование на адлогах В этом разделе нас будет интересовать феномен лично-числового маркирования на адлогах (предлогах и послелогах), которое также на- зывают спряжением — по аналогии с глагольным изменением по лицу и числу. Имеются в виду те случаи, когда адлоги присоединяют синтагма- тически несамостоятельные маркеры лица и числа — это могут быть аффиксы или синхронно не членимые морфологические элементы в составе морфемы-портманто. Согласно работе [Bakker 2011], лично-числовое маркирование на предлогах и послелогах обнаруживается примерно в четверти языков мира, в том числе в кельтских языках — на предлогах. Встречается это явление и в языках манде (на послелогах), хотя для манде это скорее редкость, поэтому неудивительно, что языки манде, имеющие спрягае- мые адлоги, не попали в выборку Баккера. 3.1. Спрягаемые предлоги есть во всех кельтских языках (и бритт- ских, и гойдельских), см. [Ball, Müller 2009]. Они образуют парадигмы 219 М. Б. Коношенко синхронно не членимых форм (портманто), которые исторически воз- никли в результате фузии предлогов и личных местоимений. В Таблице 4 в качестве примера послеложных парадигм представле- ны формы предлогов le ‘c’ и ag ‘в’ в стандартном ирландском (по [Ó Baoill 2009: 184; Acquaviva 2001]). Таблица 4. Спрягаемые предлоги le и ag в ирландском le ‘c’ ag ‘в, у’ liom ‘со мной’ agam ‘у меня’ leat ‘с тобой’ agat ‘у тебя’ leis ‘с ним’ aige ‘у него’ léi ‘c ней’ aici ‘у нее’ linn ‘с нами’ againn ‘у нас’ libh ‘с вами’ agaibh ‘у вас’ leo ‘с ними’ acu ‘у них’ Обычно кельтские послелоги выступают в спрягаемой форме в ана- форических контекстах, т. е. лично-числовой маркер в составе послело- га выполняет функцию местоимения. Рассмотрим следующие примеры из ирландского языка: (1) Bhí mé ag caint le Máire inné. быть.PST я в говорение с Мойра вчера ‘Я разговаривал с Мойрой вчера’. (2) Bhí mé ag caint léi inné. быть.PST я в говорение с.3SG.F вчера ‘Я разговаривал с ней вчера’ [Brennan 2009]. В (1) послеложная группа выражена предлогом le и его зависимым Máire, а в (2) — особой спрягаемой формой послелога léi, которая ана- форически выражает значение 3 л. ед. ч. ж. р. Как было сказано выше, спрягаемые предлоги используются в ана- форической (местоименной) функции во всех кельтских языках. Кроме того, во всех кельтских языках спрягаемый предлог не может сочетаться с полной именной группой, выраженной существительным (с возмож- ными зависимыми)2. Так, в ирландском неграмматично сочетание léi Máire cо спрягаемым предлогом в форме 3 л. ед. ч. ж. р. и одновременно 2 О некоторых исключениях из этого правила для двух ирландских послело- гов le и thrí см. в [Acquaviva 2001]. 220 Кельтские языки и языки манде: диалог грамматик полной именной группой, то же верно для всех остальных кельтских языков. Однако кельтские спрягаемые предлоги обнаруживают различную сочетаемость со свободными местоимениями. В ирландском и боль- шинстве кельтских языков спрягаемые предлоги не сочетаются с место- имениями — см. пример (3) из ирландского. В валлийском (особенно разговорном) такое сочетание возможно — со специальными дубли- рующими местоимениями [Borsley et al. 2007; Шкапа рук.], см. пример (4) из валлийского. (3) uirthi (*sí) на.3SG.F она ‘на ней’ (4) arni hi на.3SG.F она ‘на ней’ [Borsley et al. 2007: 199] Способность личных местоимений дублировать спрягаемые формы в валлийском распространяется не только на послелоги, но также на гла- гольные формы, притяжательные конструкции и некоторые другие кон- тексты [Borsley et al. 2007: 198–222]. Итак, спрягаемые предлоги во всех кельтских языках способны употребляться анафорически, не сочетаются с полными именными группами, но имеют различную дистрибуцию с личными местоимения- ми: в валлийском такие сочетания возможны, в других кельтских язы- ках — нет. 3.2. В языках манде подавляющее большинство адлогов следуют за своим зависимым, т. е. являются послелогами. Как было сказано выше, лично-числовое маркирование послелогов предполагает два типа случаев — маркирование при помощи аффиксов или наличие синхронно не членимых морфологических элементов в составе морфемы-портманто. В большинстве языков манде нет ни того, ни другого — в анафорических употреблениях послелог сочетается со свободным местоимением, ср. бамана: ń mǎ ‘ко мне’, à mǎ ‘к нему’ [Вы- дрин 2008]. В таких языках синтетического лично-числового маркиро- вания нет. В то же время, в языках манде (главным образом, в языках юго- западной группы) есть и случаи синтетического лично-числового мар- кирования — как при помощи аффиксов, так и путем образования пара- дигмы нечленимых послеложных форм-портманто. 221 М. Б. Коношенко Аффиксальное маркирование послелогов встречается только в юго- западных манде. В этих языках к послелогам могут присоединяться так называемые полифункциональные местоименные префиксы (или индек- сы). Они считаются аффиксами, потому что в составе парадигмы этих показателей есть такие, которые выражаются только начальным чередо- ванием (sic!) и префиксальным тоном3. Парадигма местоименных пре- фиксов для языка кпелле представлена в Таблице 5 (по [Коношенко 2011b]). Таблица 5. Местоименные префиксы в гвинейском кпелле 1 ед. 2 ед. 3 ед. 1 экскл. 1 инкл. 2 мн. 3 мн. мн. мн. чередование чередование +высокий é- + низкий gǔ- kú- ká- dǐ- тон тон В Таблице 6 представлена парадигма послелога pɔ́ ‘к’ с местоимен- ными префиксами в гвинейском кпелле. Таблица 6. Лично-числовая парадигма послелога pɔ́ ‘к’ в кпелле 1 ед. 2 ед. 3 ед. 1 экскл. мн. 1 инкл. мн. 2 мн. 3 мн. bɔ́ é-pɔ́ bɔ̀ gǔ-pɔ́ kú-pɔ́ ká-pɔ́ dǐ-pɔ́ Как и в большинстве кельтских языков, в юго-западных манде пре- фиксальные лично-числовые маркеры при послелоге способны упот- ребляться только анафорически, т. е. не сочетаются с полными именны- ми группами. Это показано в примерах (5–6) из кпелле. (5) É yá tɛ̀ɣɛ̀ nɛ̀ápɛ̀lɛ̀ɛ ̀ (*dǐ-)pɔ́. 2SG.AFF вода давать\L DEF\ребенок.PL к ‘Ты дал воды детям’. (6) É yá tɛ̀ɣɛ̀ dǐ-pɔ́. 2SG.AFF вода давать\L 3PL-к ‘Ты дал им воды’. 3 В целом определение линейно-синтагматического статуса конкретных еди- ниц в манде является проблемным, так как и знаменательные, и служебные сло- ва в этих языках обладают слабой автономностью и отделимостью. 222 Кельтские языки и языки манде: диалог грамматик Другой способ послеложного маркирования, а именно наличие син- хронно не членимых послеложных форм, маркированных по лицу и числу и возникших в результатате фузии послелогов и местоимений, очень редко встречается в языках манде. На сегодняшний день это яв- ление обнаружено только в двух языках манде – в кпелле (юго-западные манде) и яурэ (южные), причем в обоих языках нечленимые формы имеет только один послелог – ɓà ‘на’ в кпелле [Коношенко 2011] и lɛ̀ ‘к’ в яурэ [Выдрин 2006]. Парадигма послелога ɓà ‘на’ в кпелле представлена в Таблице 7. Таблица 7. Парадигма послелога ɓà ‘на’ в гвинейском кпелле Исходная 1ед. 2ед. 3ед. 1 экскл. 1 инкл. 2 мн. 3 мн. форма мн. мн. ɓà ‘на’ máà / mà yɛ̂ gùô kúô káà dìê míì / mì Как видно из Таблицы 7, послеложные формы плохо поддаются чле- нению — в них хорошо «просматривается» местоименный корень (ср. Таблицу 5) и совсем плохо выделяется послеложный корень. Дистрибутивные свойства спрягаемых форм послелога ɓà в кпелле совсем не тривиальны. Если он используется с локативной семантикой, то в спрягаемой форме может использоваться только анафорически: (7) Shíŋgɔm̀ -ɣàà káá làŋánì жвачка-PL быть прилипать.PCSTAT nɛ̀ápɛ̀lɛ̀ɛ-̀ ɣàà dǐ-mààhéɣé-ɣàà ɓà / *dìê. DEF\ребенок.PL-PL 3PL-одежда-PL на 3PL.на ‘К одежде детей приклеены жвачки’. Если послелог ɓà используется с более абстрактной дативной семан- тикой (при предикатах со значением речи, мысли, в т. ч. в идиоматиче- ских выражениях, при модальных предикатах и др.), тогда в 3 л. ед. ч. его спрягамая форма по-прежнему может использоваться только анафо- рически, а вот в 3 л. мн. ч. она дублирует полную именную группу — подобно спрягаемым предлогам в валлийском. В (8–9) это показано на примере глагола hváá … ɓà ‘отругать’: (8) Ŋàǎ hváá ǹókòlò ɓà. 1SG.RES говорить DEF\ребенок на ‘Я отругал ребенка’. 223 М. Б. Коношенко (9) Ŋàǎ hváá nɛ̀ápɛ̀lɛ̀ɛ ̀ dìê. 1SG.RES говорить DEF\ребенок.PL 3PL.на ‘Я отругал детей’. Однако подобное дублирование в кпелле возможно только с сущест- вительными, т. е. полными именными группами, но не с местоимениями (в отличие от валлийского). Насколько нам известно, спрягаемые формы послелога lɛ̀ ‘к’ в яурэ не могут сочетаться с полной именной группой и употребляются только анафорически. Подводя итог разделу 3, можно сказать, что во всех кельтских язы- ках лично-числовое маркирование адлогов (предлогов) реализуется в виде нечленимых словоформ, а в языках манде лично-числовое марки- рование на адлогах (послелогах) осуществляется за счет лично- числовых префиксов и лишь в редких случаях — в составе нечленимых словоформ. Тем не менее, дистрибутивные свойства спрягаемых адло- гов в кельтских и манде аналогичны — обычно спрягаемые формы употребляются только анафорически. Отклонения от этого, однако, раз- личны: в валлийском спрягаемые послелоги могут сочетаться с место- имениями, а в кпелле — с существительными. 4. Заключение В этой статье мы рассмотрели грамматикализованные начальные че- редования согласных и лично-числовое маркирование послелогов. Оба эти феномена встречаются и в кельтских языках, и в языках манде (осо- бенно в юго-западных манде). Основные результаты сравнения сводятся к следующему. И чередо- вания согласных, и лично-числовое маркирование послелогов встреча- ются во всех кельтских языках, а для манде эти явления в целом огра- ничены юго-западной группой. Чередования согласных в кельтских языках имеют неизменно сложное, но разнообразное фонологическое и грамматическое устройство, в юго-западных манде чередования в целом похожи друг друга и встречаются в однотипных контекстах. Что касает- ся спрягаемых адлогов, то, помимо тривиальной позиционной разницы (предлоги в кельтских, послелоги в манде), для кельтских языков харак- терны парадигмы синхронно не членимых предложных словоформ, а в манде чаще встречается префиксальное маркирование послелогов без фузии. И в кельтских языках, и в манде лично-числовые маркеры в со- 224 Кельтские языки и языки манде: диалог грамматик ставе адложной словоформы употребляются анафорически, исключения есть в валлийском и в кпелле. Разумеется, предположения о генетической или ареальной связи ме- жду кельтскими языками и юго-западными манде абсурдны, поэтому можно говорить лишь о типологическом сходстве. Тем не менее, срав- нение данных таких далеких языков позволяет лучше понять пределы варьирования конкретных грамматических явлений, их типичные и ред- кие черты. Список сокращений гвин. – гвинейский диалект L – грамматический низкий тон AFF – утвердительный показатель PCSTAT – стативное причастие ART – артикль PL – множественное число DEF – определенный артикль POSS – посессивный F – женский род SG – единственное число. Литература Выдрин 2006a — В. Ф. Выдрин. К реконструкции фонологического типа и именной морфологии пра-манде // Acta linguistica Petropolitana. Труды Ин- ститута лингвистических исследований. Т. II. Ч. 2. СПб: Наука, 2006. С. 9– 252. Выдрин 2006b — В. Ф. Выдрин. Личные местоимения в южных языках манде // Acta linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследова- ний. Т. II. Ч. 2. СПб: Наука, 2006. С. 327–413. Выдрин 2008 — В. Ф. Выдрин. Язык бамана: Учебное пособие. СПб., 2008. Иосад 2007 — П. В. Иосад. Грамматикализованные чередования начальных согласных. Типология, теория, диахрония. Дипломная работа. Москва, 2007. Коношенко 2011a — М. Б. Коношенко. Тональные системы диалектов языка кпелле // Acta linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований. Т. II. Ч. 2. СПб.: Наука, 2011. С. 118–173. Коношенко 2011b — М. Б. Коношенко. Базовые грамматические категории гви- нейского кпелле. Выпускная квалификационная работа магистра лингвисти- ки. СПб., 2011. Мищенко рук. – Д. Ф. Мищенко. Язык лоома. Рукопись. Шкапа рук. – М. В. Шкапа. Анафорические местоимения в валлийском языке. Рукопись. Acquaviva 2001 — P. Acquaviva. Irish prepositional agreement and autonomous morphology. Ms. Dublin: University College Dublin, 2001. Bakker 2011 — D. Bakker. Person Marking on Adpositions // M. Dryer, M. Haspelmath (eds.). The world atlas of language structures online. Munich: Max Planck Digital Library. Chapter 1, 2011. 225 М. Б. Коношенко Ball, Müller 2009 — M. J. Ball, N. Müller (eds.). The Celtic Languages, 2nd edition. London–New York: Routledge, 2009. Borsley et al. 2007 — R. D. Borsley, M. Tallerman, D. Willis. The syntax of Welsh. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. Brennan 2009 — J. Brennan. Pronouns, inflection, and Irish prepositions // NYU Working Papers in Linguistics. Vol. 2. 2009. P. 1-32. Grégoire 1987 — Cl. Grégoire. Morphophonologie et morphologie nominales en soninké // Mandenkan 13, 1987. P. 1–59. Ó Baoill 2009 — D. P. Ó Baoill. Irish // M. J. Ball, N. Müller (eds.). The Celtic languages, 2nd edition. London–New York: Routledge, 2009. P. 163–229. 226 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ НАБРОСКИ К ДИАЛЕКТОЛОГИИ КАКАБЕ1 1. Введение До самого начала XXI века язык какабе оставался неизвестным лин- гвистам. Сам термин «какабе», впрочем, встречался иногда в публика- циях о населении Фута-Джаллона как название низшей социальной группы не-фульбского происхождения и, во всяком случае, был хорошо известен фуланистам, но информация о том, что эта группа говорит на каком-то особом языке (помимо пулар), в научной литературе отсутст- вовала2. В 2001 году один из авторов осуществил двухдневную поездку в дер. Сокоторо, в ходе которой были записаны несколько сотен слов какабе. После этого стало ясно, что мы имеем дело с особым языком (а не с диалектом манинка), входящим в одну группу с коранко, леле и мого- фин (микифоре), причём к последнему языку какабе оказался особенно 1 Данная работа выполнена при поддержке гранта фонда ELDP, IGSO197 “Description and the documentation of the Kakabe language”. This work has been partially financed by the Labex EFL (ANR/CGI), Strand 3. К сожалению, у нас не было возможности учесть в этой статье данные, соб- ранные А. В. Выдриной в ходе экспедиции, проходившей с ноября 2013 г. по январь 2014 г. Отметим лишь, что они в целом подтвердили основные выводы статьи, внеся важные уточнения (в частности, граница зоны распространения какабе существенно сдвинулась на юг, практически сомкнувшись с зоной вуре- каба-манинка). 2 Это обстоятельство особо подчёркивает А. И. Коваль, ведущий российский фуланист (устное сообщение). Отметим в этой связи, что иногда в литературе попадаются упоминания о какабе как о фута-джаллонской подгруппе манинка [Voeltz 1996]; впрочем, подобные формулировки не очень проясняют ситуацию. Дополнительную путаницу вносит также тот факт, что в этой же зоне встреча- ются и деревни, население которых действительно говорит на манинка, лишь минимально отличающемся от «стандартного манинка» Гвинеи. Без анализа языковых данных, основываясь лишь на этнонимах/лингвонимах и суждениях жителей соседних деревень, нередко оказывается практически невозможно понять, когда речь идёт о диалекте какабе, носители которого называют себя «манинка», а когда перед нами — «настоящий» диалект манинка. 227 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин близок. Тогда же была собрана информация о распространении языка какабе, отражённая на электронной карте [Vydrin, Bergman, Benjamin 2000–2012]. Какабе оказался довольно крупным языком — на нём гово- рят в нескольких десятках деревень; другое дело, что во многих из них этот язык находится под угрозой исчезновения. Такая «невидимость» языка какабе объясняется его низким социальным статусом3 и практи- чески полным двуязычием его носителей (по крайней мере, в зоне Кан- калабе и Сокоторо), которые при контактах с посторонними нередко называют себя «фульбе», не вдаваясь в дальнейшие подробности. Следует отметить, что примерно в это же время языком какабе заин- тересовался и специалист по пулар Абдурахман Диалло. Им были запи- саны данные по нескольким диалектам, которые, к сожалению, не были опубликованы (насколько нам известно, автор, не будучи специалистам по языкам манде, не был уверен в точности своих записей и проявил осторожность; ср. его публикацию об особенностях варианта пулар, на котором говорят какабе [Diallo 2008]). В сентябре 2007 состоялась краткая поездка Е. В. Перехвальской и В. Ф. Выдрина в дер. Сокоторо, в ходе которой были собраны дополни- тельные языковые данные и изучены возможности для полномасштаб- ного исследовательского проекта4. В 2008 году началось систематиче- ское изучение языка какабе, при этом опорными стали говоры дер. Со- которо («юго-восточный диалект») и дер. Саджойя («северо-западный диалект»). Некоторые результаты были опубликованы в работах [Вы- дрина 2007, 2009a, 2009b, 2009c, 2011a, 2011b, 2012; Vydrina 2008a, 2008b, 2013; Vydrin, Vydrina 2010]. Идёт работа над словарём, ком- плексным грамматическим описанием и корпусом текстов. В ходе поездок в Гвинею в 2008–2011 годах мы собирали данные по разным идиомам манде Фута-Джаллона. В результате обнаружились ещё два идиома, которые оказались довольно близки к какабе, при этом их носители себя к какабе не причисляют. Речь идёт о куру-манинка и 3 Само слово «какабе» — фульбское по происхождению (kakkaɓe), оно озна- чает ‘сервильное население нефульбского происхождения’. Иного самоназвания у какабе, можно сказать, нет; свой язык они называют yɔ̀nkule или jɔ̀nkule, букв. ‘язык рабов’; когда они говорят на манинка, то называют себя fúlajɔn ‘фульб- ские рабы’. 4 Надо сказать, что это — не единственный эпизод, когда Е. В. Пере- хвальская имела дело с языками группы моколе. В том же сентябре 2007 года она участвовала в поездке к леле; собранные ею материалы были включены в предварительный очерк этого языка [Vydrine 2009]. 228 Предварительные наброски к диалектологии какабе вурекаба-манинка (см. карту)5. Кроме того, в рамках проекта по диалек- 5 Несмотря на манинканскую самоидентификацию носителей куру-манинка и вуре-манинка, мы не будем считать их диалектами манинка, исходя из лин- гвистического критерия (при этом те диалекты, носители которых причисляют себя к какабе, мы будем для краткости называть «ядерными какабе»). Отметим, 229 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин тологии манден в Гвинее А. В. Давыдова, осуществляемого с начала 2012 года (см., в частности, работу [Давыдов 2012], где частично отражены результаты начального этапа этого проекта) на востоке Фута-Джаллона были найдены идиомы, которые также близки к какабе или являются переходными вариантами, совмещающими черты какабе и манинка. Речь идёт, в частности, об идиомах, обнаруженных А. В. Давыдовым (личное сообщение) в дер. Фелло-Ламо (супрефектура Джалакодо, префектура Дингирае) и в дер. Джамбала Силала (супрефектура Бисикрима, префек- тура Дабола), жители которых называют свой язык fúta màninkakan ‘язык манинка Футы’. Эти идиомы совмещают морфологические особенности какабе (в частности, наличие сегментного артикля, представленного пе- редним гласным) с преобладанием лексики, характерной для манинка. С другой стороны, в зафиксированном примерно в той же зоне говоре уэ- эдакунда (дер. Уатагала, супрефектура Джалакода, префектура Дингирае) черты манинка преобладают, так что его можно считать скорее диалектом манинка с субстратом какабе [Давыдов 2014]. Таким образом, получается, что диалектный континуум какабе, пере- ходящий на востоке в такой же континуум манинка, охватывает чуть ли не всю юго-восточную четверть нагорья Фута-Джаллон и приближается к зоне переходных говоров между манинка и коранко. Есть все основания предполагать, что до XVIII века, когда этническая карта Футы радикально изменилась в результате джихада, носители пра-какабе составляли весьма значительную часть населения региона, а зона распространения языков моколе представляла собой неразрывное пространство6. 2. Диалектные зоны и контекст сбора материалов В данной статье мы представим комментированные списки слов, со- бранных на основе 100-словного списка М. Сводеша, для четырёх себя к какабе, мы будем для краткости называть «ядерными какабе»). Отметим, что свою близость к манден хорошо осознают и носители других языков моколе (особенно коранко и леле), которые в каких-то ситуациях могут полностью идентифицировать себя с манинка. 6 По словам Самба Кейта («д’Артаньяна»), жителя дер. Саджоя и одного из наших основных информантов (интервью 27.01.2010), в отношении этнического состава Фута делится на две части: к северу от дер. Фатако (самый северный населённый пункт какабе зоны Канкалабе) — «Фута-Джаллон», земля джаллон- ке, а к югу (и до нынешнего г. Маму) — просто «Фута», где живут фульбе и какабе. Не вполне понятно, как в таком представлении совмещается ретроспек- тивный и синхронный взгляд на ситуацию, тем не менее, можно предполагать, что такое видение отражает некоторую реальность. 230 Предварительные наброски к диалектологии какабе идиомов, которые мы отнесли к числу диалектов какабе в качестве предварительной гипотезы: центральный (представленный говором деревни Сокоторо); северозападный (зона Канкалабе; представлен дву- мя говорами: дер. Саджойя и дер. Насурулаи), куру-манинка (который можно было бы также назвать западным) и вурекаба-манинка (южный). Для сравнения будут даны также аналогичные списки по могофин (лек- сика которого, по-видимому, подверглась значительно меньшему влия- нию со стороны манинка и пулар), а также по «стандартному манинка» (диалекту г. Канкан и окрестностей). Будут также даны некоторые све- дения о фонетических и морфологических особенностях диалектов. Но прежде всего — некоторые сведения о каждой из диалектных зон, в которых были собраны анкеты, а также о контексте, в котором происхо- дил сбор данных. 2.1. Центральный диалект В наших материалах этот диалект представлен исключительно гово- ром дер. Сокоторо, где проводились предварительные записи в 2001 и 2007 годах (информант — Абдулай Бари, председатель дистрикта) и с жителем которой Альфой Бакаром Думбуя (1986 г. рожд.) велась работа в течение первого года основного проекта. Данные по этому диалекту достаточно полны и надёжны. Деревня Сокоторо находится на трассе Конакри — Канкан, что объясняет большую мобильность её жителей, а также и ярко выраженный языковой сдвиг в пользу пулар: значительная часть населения Сокоторо (особенно молодёжь) языком какабе владеет плохо или не владеет совсем. Некоторые обширные семантические поля (например, названия растений) оказываются заняты почти исключи- тельно фульбскими заимствованиями. Судя по свидетельствам жителей Сокоторо, утрата языка характерна для всей центральной зоны; это же обстоятельство подтверждает А. В. Давыдов, который посетил в 2012 году дер. Сарамусайа (к северо-востоку от Сокоторо): «Все говорят на пулар, просто так какабе не услышишь, но многие его знают». Отметим также, что многие какабе центральной зоны владеют, в какой-то мере, языком манинка. При этом центральная зона оказывается самой обширной, она вклю- чает в себя несколько десятков деревень (см. карту выше). 2.2. Северо-западный диалект В супрефектуре Канкалабе основная работа проводилась с говором дер. Саджойа (7 км к северо-востоку от Канкалабе). С 2009 г. этот говор стал основным объектом изучения в рамках нашего проекта, поэтому 231 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин данные по нему достаточно полны и надёжны. Основными информан- тами были Самба Джума Кейта (учитель начальной школы, 1960 г. рожд.) и Мамаду Сайду Конде (крестьянин, сын школьного учителя, 1987 г. рожд.). В 2009–2010 гг. нами были собраны сравнительные списки слов, а также некоторые данные по морфосинтаксису, в боль- шинстве деревень этой диалектной зоны: Мансайа (Mànsaya), Сааджойа (Sàajoya), Селибайа (Sélibaya), Уансан (Wánsan), Мингийа (Mingiya), Борийа (Boriya), Насурулаи (Nasurullayi), Фитадала (Fítadala)7. Говоры этих деревень весьма близки друг к другу, поэтому в наш сравнитель- ный список мы включили, помимо говора Саджойа, только данные по говору дер. Насурулаи (запись 29.01.2010). Сохранность языка в северо-западной зоне, по сравнению с цен- тральной, оказалась существенно лучшей: при том, что и здесь наблю- дается сплошное двуязычие какабе-пулар (многие при этом также вла- деют манинка), какабе остаётся языком повседневного общения пред- ставителей всех поколений. 2.3. Куру манинка (западный диалект) На этом идиоме говорят в районе, называемом Kuru, примерно в 30 км к югу от Канкалабе и примерно на таком же расстоянии к северо- западу от центральной зоны какабе (см. карту). Слово kùru в какабе означает ‘камень’; в стандартном манинка Гвинеи оно значит также ‘гора’. Название этой местности восходит к расположенной здесь горе Куру; почти все деревни этой зоны (за исключением Kuren) имеют в своём названии начальный элемент Kuru: Kuru Julala, Kuru Kɛnkɛɲɛba, Kuru Pɛllali, Kuru Kurabasi, Kuru Bɔɣɔkɔ, Kuru Dantaatɔ, Kuru Jaabilafata, Kuru Katibaya, Kuru Farafɛ, Kuru Kɔɛfɛ. Впрочем, некоторые деревни, начинающиеся на Kuru, не населены куру-манинка; например, в Куру- Пампа живут какабе. Диалектная анкета по куру-манинка была собрана нами 15 января 2009 года в ходе очень короткого посещения дер. Джулала (Jùlala) от информантов Мамаду Сисе и Сиди Джаби (Mamadu Siise, Sidi Jaabi), пожилых жителей этой деревни. К сожалению, скоротечность нашего визита не позволила собрать какие-то сведения о языковой ситуации в 7 Не были собраны анкеты в деревнях какабе Мансайа (Mànsaya) и Сангара- ре (Sangarare), а также в деревне Самайа (Samaya) со смешанным населением (какабе и фульбе). Можно упомянуть также деревни на северо-восточном берегу р. Донбеле, населённые этническими какабе, практически полностью перешед- шими на пулар: Sambaya, Jataya, Kokkoya, Kɔnkɔrɛn, Niga, Wɛndu. 232 Предварительные наброски к диалектологии какабе этой зоне; очевидно только, что многие куру-манинка владеют также «стандартным» манинка, который и служил нам языком общения. 2.4. Вурекаба-манинка (южный диалект) На этом идиоме говорят в районе Вуре (Wùre), центром которого яв- ляется большая деревня Каба (или Вуре-Каба) на дороге Маму — Фара- на, в 65 км к востоку от Маму и в непосредственной близости от грани- цы со Сьерра-Леоне. По словам жителей Вуре-Каба, на вурекаба- манинка говорят в полутора десятках окрестных деревень: Sɔ̀kɔrɛyá, Sìtákɔ̀tɔ́, Báanɛkɔ̀tɔ, Júmaya Linban, Dájan, Jánjan, Càkanɔkɔlá, Pɔ̀rtɔfíta, Séeliyà, Bántàamayá, Sɛ́bɛkɔ̀tɔ, Bɔ́gɔritɔ̀, Nínagbɛ̀, Sándankɔ̀rɔ. Вурекаба- манинка не причисляют себя к какабе (несмотря на очевидную языко- вую близость). Такое неприятие названия «какабе», очевидно, объясня- ется историческими причинами. В соответствии с устной традицией, вурекаба-манинка являются потомками тех, кто во время джихада в XVIII в. не захотел подчиниться господству фульбе-мусульман и миг- рировал на юг; тех, кто остался в подчинении у фульбе, стали называть «какабе». По-видимому, схожими причинами объясняется и то, что некоторые жители Вуре-Каба в разговоре с нами отрицали владение местным населением языком пулар — при том что другие этот факт подтвердили (по их словам, во всех деревнях района Вуре живёт много фульбе, а также лимба). Впрочем, такое двуязычие, по-видимому, не ведёт к языковому сдвигу. В ходе краткого посещения Вуре-Каба 22 января 2010 года мы со- брали 100-словный список М. Сводеша (с фразовыми примерами). Пер- вая часть анкеты была записана от пожилого жителя деревни Вуре-Каба из клана Дуно (эквивалент Кейта), остальные слова — от 15-летней Нэнэ Курума (Nɛ́ɛnɛ̀ Kùrumá) из дер. Себекото (в 14 км к востоку от Вуре-Каба), ученице 7 класса. Таким образом, в нашем списке оказались представлены два различных говора (по-видимому, всё же достаточно близких). Некоторые лакуны, остававшиеся в списке, были заполнены в декабре 2013. 233 Таблица 1. 100-словный список М. Сводеша по диалектам какабе, в сравнении с могофин и стандартным ма- нинка Гвинеи могофин Насурулай Саджойа куру-манинка Сокоторо вурекаба манинка 1. all/ все bɛ́ɛ fɔ́ɔ ́ fɔ́ɔ ́ gbɛ́ɛ ́ fɔ́ɔ ́ bɛ́ɛ ́ bɛ́ɛ 2. ashes/ пепел bùgùtá, bùgutá bùgutá bùgutá bùgutá bùgùtáà bùudi-gbɛ́ bògòtá 3. bark/ кора wónbó wɔ̀nbɔ wɔ́nbɔ yírí wɔ́nbɛ̀ wɔ́nbɔ lɔ́gɔ́ wɔ́nbɛ̀ wɔ̀nbɔ́ 4. belly/ живот búú búu búu kɔ́nɛ̀ búu búú kɔ́nɔ́ 5. big/ большой bèlèbélè, ɓáá; báá bélebele; báá, kóló bélebele; báá, kóló, bèlebéle, kóló báá, kòlo báá, kólo bùnbáa bònba 6. bird/ птица kóndéŋ-è kɔ̀ndɛ́ɛ kɔ̀ndɛ́ɛ kɔ̀ndɛ́ɛ ̀ kɔ̀ndɛ́ɛ kùndú, kɔ̀nɔ́ kòndú 7. bite/ кусать kín kín kín kín kín kín kín 8. black/ чёрный fìn fìn fìn fìnma fìn fìnmà fìn 9. blood/ кровь básé jéli jèlí jéli jèlí jéli jèlí 10. bone/ кость kóló kóló kóló kóló kóló kóló kóló 11. breast/ грудь síngí síngí síngí síngè síngí sún sín 12. burn/ жечь bìntán bìntán bìntán jàni bìntán bìntán mɛ́nɛ, jèní, jàní 13. claw, ŋànsíŋ ŋànsín sɔ̀ɔrin bólósɔ́ɔŕ íɲɛ̀ sɔ̀ɔrin sùrín sòrín nail/ноготь могофин Насурулай Саджойа куру-манинка Сокоторо вурекаба манинка 14. cloud/ обла- lútúrú dúúlɛ dúúlɛ jútɛ̀ dúúlɛ bántá bídika, ко nírínárá mídika, mídigba; kàbá 15. cold/ холод- kímá kíma kíma kíma kíma kímá súmá ный 16. come/ при- nà nàà nàà nàà nàà nàà nà ходить 17. die/ умирать fàgá fàgà fàgà fàɣa fàgà fàká sà 18. dog/ собака wùlú wùlù wùlù wùléè wùlù wùlú wùlú 19. drink/ пить mín mìn mìn mìn mìn mǐn mìn 20. dry/ сухой bálá gbálá gbálá gbàlà, jà gbálá gbálá jàrán 21. ear/ ухо tóló tóló tóló tólo tóló tóló tóló 22. earth/ земля dùgú dùgú dùgú dùgéè dùgú dùgú, dùkú dùú 23. eat/ есть dɔ́mɔ́ dàmù dàmù dàmu dàmù dàmú dómun, dámun, dáwun 24. egg/ яйцо kélé kílí kílí kílí kílí (sììséè) kílí kílí, kílú 25. eye/ глаз ɲá, ɲáá ɲáá ɲáá ɲáa ɲáá ɲáá ɲá 26. fat/ жир kɛ́n, kɛ́ŋ-ɛ̀ kɛ̀n kɛ́n kɛ́n kɛ́n kɛ̀n kɛ́n, cɛ́n 27. feather/ перо kóndéŋ-té kɔ̀ndɛ̀ tíí kɔ̀ndɔ tíí kòndéè téè kɔ̀ndɔ tíí kɔ̀ndɛ tíí sí 28. fire/ огонь tá táá táá táá táá táá tá 29. fish/ рыба yɛ́gɛ́ yɛ́gɛ̀ yɛ̀gɛ́ yɛ́gɛ̀ yɛ̀gɛ́ yɛ́kɛ̀, yɛ̀kɛ́ jɛ́ɛ могофин Насурулай Саджойа куру-манинка Сокоторо вурекаба манинка 30. fly/ летать tún wììrɛ wíírɛ gbán wíírɛ túú gbán 31. foot/ нога kɛ̀ŋ kěn kěn kèn kěn kěn sèn 32. full/ полный fáa, fá fáá fáá fáá fáá fáá fá 33. give/ давать dí, díi díí díí dí díí dò dí 34. good/ хоро- káɲìn ɲìn ɲìn ɲúma, ɲìn ɲìn yìn ɲìn ший 35. green/ зелё- bùlulama, kútáɲɛ̀ kútáɲɛ̀ fítakɛndɛlɛma kútáɲɛ̀ yànbàkùtà fídakɛnɛlam ный yànbakuta ndáàma a nnama 36. hair/ волосы kúnsíg-è kùnsígi kùnsígi kúnsìgè kùnsígi kùnsígi kùnsíi 37. hand/ рука bóló bóló bóló bólè bóló bóló bóló 38. head/ голова kùn kùn kùn kùɲɛ́ɛ ̀ kùn kǔn kùn 39. hear/ слы- mɔ́wɛ́ mòyé mɔ́ɛ ̀ mɛ́n mɛ́n móyi mɛ́n шать 40. heart/ сердце sòndóŋ-è, jùsú jùsú jùsu jùsú jùsu sɔ̀n, jùsú jùsê 41. horn/ рог bíná bìná bìná bíɲa bíɲa búɲa/bíɲa bíɲɛ́ 42. I/ я ǹ n n n n n ń 43. kill/ убивать fàgá fàgá fàgá fàɣa fàgá fàká fàa 44. knee/ колено kúnbɛ́lɛ́n kúngbɛ́lɛ́n kúngbɛ́- (kún)gbɛ̀lɛ̀ɲɛ̀ kúngbɛ́lɛ́n kùngbélén kúnbérén lɛ́n 45. know/ знать lɔ́n lɔ́n lɔ́n lɔ́n lɔ́n lɔ́n lɔ́n 46. leaf/ лист yánbá yànbá yànbá fìta fíta yànbàkún fída 47. lie/ ложиться sá sàà sàà làà làà làà lá могофин Насурулай Саджойа куру-манинка Сокоторо вурекаба манинка 48. liver/ печень sòndóŋ-è bɛ́ccɛ́ hɛ́ɛŕ ɛ búɲa búɲa búɲá bíɲɛ́ 49. long/ длин- káyàn yan yàn jàn jàn jan jàn ный 50. louse/ вошь ɲàngá kàrán; kàrán, kàrangbáa kàrán, ɲànka ɲímin ‘го- ‘головная ɲàngá ɲàngá ɲàngá ловная вошь’, вошь’, kàranbá kàrangbá ‘платяная ‘платяная вошь’ вошь’ 51. man/ мужчи- kàyí kàyí kàyí kɛ́ɛ kàyí kàyi kɛ̌, cɛ̌ на 52. many/ много síyà, síyáa búyí búyí, síyámán búyí síyama síya síya 53. meat/ мясо sùbú, sòwo sòbó sòbó sòbo sòbó sòbo sòbó 54. moon/ луна káré káru kárí kári kárí kárrè; káru káró 55. mountain/ kɔ̀nkɔ́, kɔ̀nkɔ́ kɔ̀nkɔ́ kɔ̀nkɛ́ɛ ̀ kɔ̀nkɔ́ kɔ̀ɔǹ kɛ kɔ̀nkɛ́, kùrú гора kɔ̀nkɛ́ 56. mouth/ рот dá dáá dáá dáa dáá dáa dá 57. name/ имя tɔ́gɛ́ tɔ́gɔ́ tɔ́gɔ́ tɔ́ɣɛ̀ tɔ́gɔ́ tɔ́gɔ; tɔ́kɛ̀ tɔ́ɔ ́ 58. neck/ шея kán kán kán káɲɛ̀ kán kán kán 59. new/ новый nàmá nàmá nàmá kútá nàmá kúta kúdá 60. night/ ночь sú, sú-wé súú súú s(u)éè súú sùu sú 61. nose/ нос sún sún sún sún sún nún nún 62. not/ не bélè, má máá, bélé máá, bélé máá, bélé máá, bélé máá, bélé tɛ́, má могофин Насурулай Саджойа куру-манинка Сокоторо вурекаба манинка 63. one/ один kélén kélén kélén kélén kélén kélén kélén 64. man, person/ mɔ̀gɔ mɔ̀gɔ́ mɔ̀gɔ́ mɔ̀ɣɔ mɔ̀gɔ́ mɔ̀kɔ mɔ̀ɔ ́ человек 65. rain/ дождь sángí sángí sángí sángè sángí sáánki sán 66. red/ красный wùlèn wùlén wùlén wulen wùlén wùlende wùlén 67. road/ дорога kílà kìla kìla kílà/kìláà kìla kíla sílá 68. root/ корень líilè, líili lílí líílí líili líílí lííli lílín 69. round/ круг- rá-dìgirin- nátintande nátintand nátíntánnɛ̀ látintannɛ latintannɛ, tíndan, лый dén n en tintannɛ tíntan 70. sand/ песок mɛ̀ɲɛ́ŋɛ̀, njáárɛndi njáárɛndi kɛ̀ɲɛ́ɛ ̀ kɛ̀ɲɛ̀kɛ́ɲɛ̀ kɛ̀(ɲ)ɛ̀káà kìɲɛ́, tìɲɛ́, mɛ̀ɲɛ́ɲɛ̀ cìɲɛ́ 71. say/ говорить fɔ̀ fɔ́ɔ ́ fɔ́ɔ ́ fɔ́ɔ fɔ́ɔ ́ fɔ́ɔ ́ fɔ́ 72. see/ видеть yèn yén yén yén yén yén yé, yén 73. seed/ семя súgé súgu súgú súgu súgú súgu súu 74. sit/ садиться sígì sìgí sìgi sìgí sìgi sìí 75. skin/ кожа bòló gbòlo gbóló gbólè gbóló gbèléè; gbòló gbèlí fìlà 76. sleep/ спать kínnɔ́gɔ̀, kìnnɔ́gɔ kìnnɔ́gɔ kìndɔ́gɔ kìnnɔ́gɔ kìnnɔ́kɔ sùnɔ́ɔ, sìnɔ́ɔ kùndɔ́gɔ, kìndɔ́gɔ 77. small/ ма- mɛ̀sɛ́n, dɔ́gɔ́mán dɔ́gɔ́mán mɛsɛɲɛ, dɔ́ɣɔ́ dɔ́gɔ́mán dɔ̀kɔ̀/ dɔ̀gɔ̀ mìsɛ́n, dɔ́ɔ ́ ленький dɔ̀gɔ̀, dɔ̀gɔ̀-maŋ 78. smoke/ дым sìisé sììsí sììsí sììséè sììsí sììsí sìsí могофин Насурулай Саджойа куру-манинка Сокоторо вурекаба манинка 79.stand/ стоять sɔ́ sɔ̀ɔ ́ sɔ̀ɔ ́ lɔ̀ɔ sɔ̀ɔ ́ lɔɔ lɔ̀ 80. star/ звезда lóolo, lòlé lɔ̀ɔl̀ ɔ́ lɔ̀ɔl̀ ɔ́ lɔ́ɔĺ ɛ̀ lɔ̀ɔl̀ ɔ́ lɔ̀ɔl̀ ɔ lòló 81. stone/ камень kùrú kùrú kùrú kùréè kùrú kùrú bɛ̀rɛ́, kábá, kùrú 82. sun/ солнце tèlé tèlé tèlé tèléè tèlé tèlé tèlé 83. swim/ плыть jí másá fúbbɛ gbùgbásí kà táɣá jéè búnbán gii gbɔɛ néwun, kúmmà námun 84. tail/ хвост fɔ́ɲɔ́ fɔ́ɲɔ́ fɔ́ɲɔ́ fɔ́ɲɛ̀ fɔ́ɲɔ́ fɔ́yɛ́n kó 85. that/ тот wò kɛ̀ɛ ̀ kɛ́ɛ ́ kɛ́ kɛ́ɛ ́ kɛ́ɛ wò 86. this/ этот kɛ̀ ɲɔ́ɔ ɲɔ́ɔ ́ ɲɔ́ɔ ɲɔ́ɔ ́ ɲɔ́ɔ ́ nìn, ɲìn, mɛ̀n 87. thou/ ты í i i i i i í 88. tongue/ язык nɛ́n nɛ̀n nán nɛ̀ɲɛ́ɛ ̀ nɛ̀n ɲɛ́n nɛ̌n 89. tooth/ зуб ɲín ɲín ɲín ɲín ɲín ɲín ɲín 90. tree/ дерево lɔ́gɔ lɔ́gɔ́ lɔ́gɔ́ yírè lɔ́gɔ́ lɔ̀gɔ́ yírí 91. two/ два fìlá, fílà fìlà fìlà fìla, fùla fìlà fìlà fìlá 92. walk/ идти tágàmá tágámán tágámán táɣá tágámán tɔ́kɔ́ma, táama tɔ́gɔ́má 93. warm/ горя- bàndì gbàndí gbàndí gbandi, gbàndí káláma gbàndí, чий kalama kálaman 94. water/ вода jí/jé jíí jíí jíí jíí gíi jí 95. we/ мы mɔ̀, mɔ́ɔ ́ mɔ̀ɔ ̀ (ex) mɔ́ɔ ́ (ex.) ma (ex.) ma (ex.) mà án, ǹ (ex.) могофин Насурулай Саджойа куру-манинка Сокоторо вурекаба манинка 96. what?/ что? fén, fén-dè fɛ́n (mun) fɛ́n fɛ́n fɛ́n (mun) fɛ́n mùn (mun) 97. white/ белый bé, béé gbɛ́ɛ ́ gbɛ́ɛ ́ gbɛɛ gbɛ́ɛ ́ gbɛ́ɛ gbɛ́ 98. who?/ кто? ɲɔ́mɔ́ yɔ́n yɔ́n yɔ́n yɔ́n yɔ́n jóǹ 99. woman/ mùsú mùsú mùsú mùsu mùsú mùsú mùsó, mòsó женщина 100. yellow/ nɛ́tɛ̀mùgù- nɛ́tɛ́lama; nɛ́tɛ́lama; nɛ́tɛ́múngúlá- nɛ́tɛ́lámá nɛ́tɛ̀mùn- nɛ̀dɛ̀mùu- жёлтый làmá púútá púútá ma kù-dáàmà lámá Предварительные наброски к диалектологии какабе 3. Сравнительные списки слов и лексикостатистика В Таблице 1 приведены списки слов (собранные на основе 100- словного списка Мориса Сводеша) по пяти идиомам какабе, из которых два (Саджойа и Насурулаи) представляют одну и ту же (северо- западную) диалектную зону. Расположение колонок таблицы отражает географическую локализацию диалектов (при движении с северо-запада на юго-восток). Для внешнего сравнения приведены также формы языка могофин (ближайшего родственника какабе, на который пулар и манин- ка повлияли в меньшей степени) и «стандартного манинка» Гвинеи, который следует считать источником многочисленных родственных заимствований для какабе. Данные по могофин взяты из наших полевых записей, а также из [Lexique mɔgɔfin 2009] (этот последний источник позволил внести некоторые уточнения по сравнению со списком мого- фин, использованным в [Vydrin 2009]). Список слов для манинка иден- тичен тому, который приведён в [Vydrin 2009]. При анализе данных по остальным языкам семьи манде мы опираемся на материалы работы [Vydrin ms.]. По методике «улучшенной глоттохронологии» С. А. Старостина, сравниваемые списки должны быть очищены (насколько это возможно) от заимствований, поскольку генетическую дистанцию между языками отражают только внутренние инновации. Основные источники заимст- вований в какабе — пулар (такие заимствования, как правило, легко опознать) и манинка (эти заимствования бывает довольно трудно иден- тифицировать по причине близкого родства между группами манден и моколе). В исследуемых диалектных списках слов обнаруживаются следующие фульбские заимствования: — Саджойа (северо-зап. диалект), 4 слова: fɔ́ɔ ́ ‘все’ (пулар fow); hɛ́ɛŕ ɛ́ ‘печень’ (пулар heyre); wíírɛ ‘летать’ (пулар wiiru-gol); njáarɛ́ndí ‘песок’ (пулар njaareendi). — Насурулаи (северо-зап. диалект), 4 слова: fɔ́ɔ ́ ‘все’, wìirɛ ‘летать’; njáarɛ́ndí ‘песок’; fúbbɛ ‘плавать’ (пулар fubba-gol). — куру-манинка (зап. диалект): заимствований из пулар не обнару- живается. — Сокоторо (центр. диалект), 2 слова: fɔ́ɔ ́ ‘все’, wíírɛ ‘летать’. 241 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин — вурекаба-манинка (южный диалект): заимствований из пулар не обнаруживается8. Теперь рассмотрим все остальные случаи, когда сравниваемые языки демонстрируют расхождения. 1. all/все: в «ядерных какабе» исконное слово (присутствующее во всех остальных языках моколе и в манден) вытеснено фульбским заим- ствованием; оно сохранилось в вурекаба и в куру-манинка (в последнем случае нуждается в объяснении лабиовелярный согласный — очевидно, поздняя нерегулярная инновация). 4. belly/живот: корень búu, который мы видим во всех диалектах ка- кабе кроме куру-манинка, характерен для всех языков группы моколе, а также для ваи и коно9; очевидным образом, он является инновацией пра-языка моколе-ваи-коно. Форма куру-манинка kɔ́nɛ̀ — когнат осно- вы, представленной практически во всех языках группы манден, рекон- струируемой для пра-манден как *xɔ́nɔ и не засвидетельствованной за пределами манден. Такое распределение рефлексов позволяет предпо- ложить, что форма куру-манинка — заимствование из манинка. 5. big/большой: форма báá, представленная во всех диалектах кака- бе, по-видимому, является огментативным суффиксом и не должна учи- тываться в лексикостатистике. Корень kóló представлен во всех языках групп моколе и коно-ваи; возможно, этот же праязыковой корень отра- жён в формах сонинке xòor-é, бозо-тиеяхо xolo, бозо-келинга hùlò (впрочем, этому предположению противоречат тоновые различия). Ко- рень bélebele также представлен во всех языках группы моколе; воз- можно, он существует также в куру-манинка и вурекаба, а в наших дан- ных не представлен лишь по случайности (в таком случае анализируе- мое расхождение — фиктивное). За пределами группы он отмечен так- же в языках манден, в сусу, в бобо и в некоторых южных манде (гуро bɛ̀l̰ ɛ̀b̰ ɛ̀l̰ ɛ̰̀ ). 8 Отметим любопытную корреляцию: в тех диалектах, носители которых на- зывают себя «какабе», фульбские заимствования проникают в базовую лексику, а в диалектах, носители которых идентифицируют себя с манинка — нет, при том что и те, и другие живут в фульбском окружении. 9 За пределами этих двух близкородственных групп внешне похожие формы прослеживаются в юго-западных манде: менде kò-mbû ‘нижняя часть живота’, банди kò-mbú ‘живот’. Впрочем, здесь компонент (m)bu представляет собой, скорее всего, корень *bù ‘низ’, а собственно значение «живот» выражено пер- вым элементом (ср. пра-юго-зап. манде *kǒŋ). 242 Предварительные наброски к диалектологии какабе 9. blood/кровь: во всех диалектах какабе обнаруживается тот же ко- рень, что и в языках манден. Форма могофин básé , по-видимому, инно- вативная; при том что этот корень явно древний, он широко представ- лен в западных языках манде в значении ‘сатиновое дерево (Terminalia ivorensis10)’. Из сока сатинового дерева получают красно-коричневый или жёлтовато-красный краситель, поэтому название легко переносится на этот краситель, и далее — на кровь. Иногда при этом такое название крови воспринимается как эвфемизм и употребляется только к менстру- альной крови (как в манинка) или к крови, вытекающей из раны (как в бамана). 11. breast/(женская) грудь: представленные в какабе односложная (вурекаба sún) и двусложная (остальные диалекты) формы, возможно, являются однокоренными (в таком случае síngí является композитом, *sín-jí ‘вода груди’, т.е. «материнское молоко», с последующим сдвигом значения11; sún — результат не вполне понятного диахронического процесса дефронтализации гласных, отмеченного в вурекаба также и в некоторых других словах, ср. túú < *tí ‘летать’, dò < *dí ‘давать’). 12. ‘burn/жечь’: доминирующий в диалектах какабе корень представ- лен во всех без исключениях языках моколе (леле mìnda, коранко mìnda̰) и ваи-коно (ваи ɓìndá, коно mínda), но отсутствует за пределами этих двух групп, являясь, очевидно, инновацией их общего пра-языка12. Реф- лексы же корня, представленного в куру-манинка, встречаются исклю- чительно в языках группы манден (мандинка, хасонка, манинка jàni, бамана jèni, марка-дафин zɛ́ḭ ,̰̌ и т. д.). По-видимому, в куру-манинка мы имеем заимствование из манден (скорее всего, из манинка). 10 Так идентифицируют это дерево словари некоторых языков манде, однако вполне возможно, что эта идентификация ошибочна. Не исключено также, что это название относится к разным видам деревьев, из которых получают краситель. 11 Конкуренция двух форм, односложной (предположительно *xín) и дву- сложной (предположительно *xín-jí, <грудь-вода> — хотя нельзя полностью исключать и несоставной характер этой основы, в таком случае можно допус- тить и реконструкцию *xúngi ) наблюдается в разных группах западной ветви манде, ср.: сусу xíɲɛ́, джалонке qíɲɲé, мандинка súnju, хасонка súnji — джого cén, коранко ki,̰́ si,̰́ манинка sín, бозо-тиеяхо xen, и т. д. Косвенным свидетельст- вом в пользу составного характера рассматриваемой основы может служить форма слова какабе sángí ‘дождь’, где второй элемент (-gí ), вне всякого сомне- ния, восходит к слову jí ‘вода’. 12 Такие формы языков группы манден как мандинка mála, манинка mɛ́nɛ, бамана mɛ́nɛ, mána (и т. д.) ‘загораться, гореть; светить’, по-видимому, пред- ставляют другой корень, так же как и форма бобо mūlū ‘светиться’ (об огне). 243 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин 13. claw, nail/ноготь: корень говора Насурулаи ŋànsín хорошо пред- ставлен в моколе (могофин ŋànsín, леле ɲànsí ) и, по-видимому, должен быть реконструирован для пра-моколе; в группе-коно-ваи (коно yáansen; возможно, ваи kɛ̀njì ), а также в одном из языков группы манден — ман- динка (ŋònsiŋ, здесь же имеются формы ŋòriŋ, ŋòoriŋ, ŋòoliŋ, которые, возможно, являются следствием контаминации ŋònsiŋ с общемандинг- ской основой *SƆ̀ ƆRIŊ), где появление этого корня может быть каким- то субстратным явлением. Корень sɔ̀ɔrin, sùrín, который мы находим в остальных диалектах, также широко распространён в различных груп- пах манде: моколе (коранко sùrḭ), манден (манинка sòrín, бамана sɔ̀ni,̰́ sɔ̀ní ), возможно, сонинке jàré ‘коготь, клык’; южные манде (дан-гуэта sūʌ̋, гуро sɔ̄l̰ ɛ̄,̰ уан srɔ́ŋ̰ и др.). Для праманде более правдоподобной ка- жется реконструкция корня *SƆ̀ƆRIŊ, тогда как корень *Ɲònsiŋ может быть общей инновацией пра-языка моколе и ваи-коно (с сохранением старого корня в некоторых современных языках под влиянием манден). 14. cloud/облако: в «ядерном какабе» это значение передаёт слово dúúlɛ, которое можно было бы считать заимствованием из пулар (ср. duule-re), однако против этого говорит, во-первых, то, что она не из- вестна в фульбских диалектах за пределами Фута-Джаллона, а во- вторых, наличие форм леле dúye ‘облако’, коранко dúru ‘туман, дымка; роса’, что позволяет реконструировать этот корень для пра-моколе и полагать, что эта форма была заимствована скорее из какабе в пулар, а не наоборт. Формы куру-манинка jútɛ̀ и вурекаба bántá nírínárá являют- ся, по-видимому, инновациями этих идиомов, мы не находим их в дру- гих языках манде. Вообще, выражение этого понятия в западных манде оказывается весьма неустойчивым; отметим очевидную инновацию в могофин (lútúrú ). 20. dry/сухой: во всех диалектах какабе мы имеем корень gbálá (низ- кий тон в куру-манинка может быть результатом контекстных измене- ний). Будучи представленным почти во всех группах манде, он может быть реконструирован и для праманде. В куру-манинка обнаруживается параллельная форма jà, которую, по-видимому, следует считать заимст- вованием из манден. Корень *jà или *jàlan можно считать инновацией уровня пра-манден. 27. feather/перо: корень какабе tii, tee, широко представлен в запад- ной ветви манде. Не вполне понятно, являются ли формы sí, которые мы находим в большинстве языков манден (а также в леле) рефлексами того же корня (в таком случае приходится постулировать нерегулярное или редкое соответствие t : s). 244 Предварительные наброски к диалектологии какабе 30. fly/летать: в «ядерном какабе» это значение выражается заимст- вованиями из пулар. Корень túú, который мы находим в вурекаба, пред- ставляет архаичную основу, представленную как в моколе (леле ti,̰́ мо- гофин tún), так и в других группах западной ветви манде (коно tíŋ, джо- го ti,̰́ мандинка tíi, мау tiŋ̰́ , возможно бобо tīrē, дзуун tsɛ́n). Форма куру- манинка gbán, очевидно, заимствована из манинка, хотя нельзя исклю- чать, что она представляет общую инновацию манден и моколе (ср. леле kpan, коранко gbá̰ ). 35. green/зелёный: форма «ядерного какабе» kútán имеет исходное значение «новый, свежий», в этом последнем значении он хорошо пред- ставлен в группах манден, моколе и ваи-коно (возможно, также и за их пределами). Его значение ‘зелёный’ — по-видимому, поздняя иннова- ция. Формы куру-манинка fítakɛndɛlɛma и вурекаба yànbàkùtàndáàma, имеющие прозрачную этимологию («подобный свежему листу»), оче- видно, являются более архаичными. 39. hear/слышать: двусложные формы «ядерного какабе» представ- ляют явно тот же корень праманде, что и односложные формы куру- манинка и вурекаба, нельзя при этом исключить, что последние являют- ся результатом влияния манинка (отметим, впрочем, соответствия для слова 51. man/мужчина, где наблюдается схожее распределение вокали- ческих структур). В языках манден в рефлексах этого корня также пред- ставлены и односложные, и двусложные структуры, ср. мандинка mòyi, манинка Ньоколо móyi vs. манинка, бамана mɛ́n, хасонка mé. 46. ‘leaf/лист’: распределение корней yànbá и fíta, вопреки общей тенденции, не совпадает с разделением диалектов на «ядерный» и «не- ядреный какабе»; по-видимому, это свидетельствует о том, что оба они для какабе — исконные. Оба корня хорошо представлены в западных манде, нередко они сосуществуют в одном языке, в таком случае они обычно различаются по значению: семантика YANBA/ JANBA эволю- ционирует в «табак, индийская конопля», а семантика FIDA — в «брус- са, лес; лекарство». Ср., например, мандинка: fíta ‘лист; кустарник’, jànba ‘лист’; манинка: fída ‘лист; лекарство’, jànba ‘табак’; ваи fílá, fíá ‘лес, буш’, jànbá ‘лист; зелень’, и т. д. 48. liver/печень. Не до конца понятна природа формы Насурулаи bɛ́ccɛ. Возможно, она восходит к тому же корню, что и bíɲɛ́ в манинка и búɲá в большинстве диалектов какабе, являясь результатом деназализа- ции и оглушения серединного палатального согласного с последующей геминацией (из этого мы и исходим в нашем лексикостатистическом подсчёте), однако необычность такого исторического перехода делает допустимыми и другие интерпретации. 245 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин 50. louse/вошь. В соответствии с рекомендациями [Старостин 2013: 282], при наличии более чем одного слова для разных видов этого насе- комого, для сравнения нужно привлекать слово для головной вши. К сожалению, для куру-манинка у нас есть только одно слово, kàrangbáa, обозначающее, скорее всего, платяную вошь. Корень ɲàngá (ɲànká), присутствующий в остальных диалектах, ха- рактерен для всех языков моколе и ваи-коно, при этом за пределами этих групп он не встречается (формы хасонка ɲámi, бамана ɲími и т. п., по-видимому, представляют другой корень). 52. many/много: форма búyí отражает инновацию «ядерного какабе», она не встречается за пределами какабе. Формы куру-манинка и вурека- ба — несомненно, более архаичные, этот корень представлен во всех языках моколе и в манден13. 59. ‘new/новый’: «ядерные какабе» nàmá, куру-манинка и вурекаба kútá. Оба корня представлены в группах моколе, ваи-коно и манден14, но различаются по семантике и распределению. NAMA — основное слово для понятия «новый» в коно, ваи, могофин и «ядерном какабе»; в то же время в бамана и в манинка má-nama — сравнительно редкое слово, которое означает «новёхонький, совсем новый». Корень KUTA повсюду в манден, а также в леле и коранко выражает значение «новый», тогда как в могофин и какабе он значит «сырой, свежий; зелёный»; в ваи kú'à значит ‘сырой’ (неварёный)15. Таким образом, здесь просматривается длительная история конкуренции между этими двумя корнями, детали которой ещё предстоит изучить. 61. ‘nose/нос’: пока что остаётся непонятным, представляют ли фор- ма sún в «ядерных какабе» и форма nún в вурекаба один корень пра- манде (предположительно, *ɗúŋ, с развитием *ɗúŋ > *súŋ в пра-юго- западном, пра-джого-джери, пра-коно-ваи и пра-моколе; *ɗúŋ > *ɗúŋ̰ > nṵ́ в пра-манден) или два (соответственно *sṵ́ и*ɗṵ́ ). В данном под- счёте было принято, что это — рефлексы одного корня. В любом слу- 13 Надо сказать, что форма síya ‘быть многочисленным’ существует и в Сад- жойа, где она конкурирует с búyí, при этом обе являются употребительными. 14 Для пра-языка юго-западной группы манден реконструируется корень *nìinǎ ‘новый’, в сусу и джаллонке отмечено слово *nɛ̀ɛnɛ́, для пра-языка груп- пы джого-джери реконструируется корень *nǎn, и т. д. Пока что трудно сказать, имеем ли мы тут дело с тем же корнем, что в языках моколе и коно-ваи. 15 Возможно, к этому же корню относится форма языка дзуун (группа само- го) kyèèróŋ. 246 Предварительные наброски к диалектологии какабе чае, форма вурекаба, с большой степенью вероятности, является родст- венным заимствованием из манден. 69. round/круглый: выражение этого понятия в языках манде харак- теризуется низкой устойчивостью, часто для этого используются при- частия от глаголов со значением «скруглять» или «кружиться», что наблюдается и в какабе. Впрочем, во всех диалектах какабе мы имеем одну и ту же форму, представляющую собой причастие от глагола tíntan. Этот корень отмечен не только в моколе (леле, коранко), но и в манден (манинка), и в ваи-коно (коно tíndan), а также в юго-западных языках лоома и кпелле (гвинейский кпелле tínɛ́ŋ́ ‘поворачиваться’, ли- берийский лома tite(g) ‘поворачиваться; крутиться’, гвинейский лоома tàtì(g) ‘крутить; взбалтывать’). Отметим при этом, что в могофин мы имеем форму, которая, по-видимому, является причастием от глагола rá- dìgirin ‘закруглять’; возможно, это заимствование из сусу. 83. swim/плавать: ни в одной паре сравниваемых идиомов какабе формы не совпадают (как не совпадают они с могофин и с манинка); по- видимому, все они являются недавними инновациями. В форме Сад- жойа gbùgbásí можно попытаться выделить глагольную основу gbàsi ‘бить’, однако остаточный компонет gbù в какабе не этимологизируется. Более приемлемым представляется происхождение этого слова от оно- матопа gbùgbas ‘плюх-плюх’ (плеск воды, который производит пловец). Форму Сокоторо búnbán можно сопоставить с сонинке banbe ‘плавать (активно); плыть (пассивно), держаться на воде; плескаться в воде’ и с нуму (группа джого-джери) bùán kyɔ́ (букв. «плавание-делать»); впро- чем, в обоих случаях сопоставления не кажутся нам надёжными. В На- сурулаи мы имеем заимствование из пулар; в куру-манинка идея плава- ния передаётся выражением kà táɣá jéè kúmmà, букв. «идти по воде». Форма вурекаба gii gbɔɛ не вполне прозрачна; по-видимому, gii = jí ‘вода’, но значение глагола gbɔɛ неизвестно. 84. tail/хвост: во всех диалектах какабе мы имеем одну и ту же осно- ву, которая представлена также почти во всех других языках моколе (за исключением леле) и в ваи-коно (ваи fɛ́ɲɛ́, коно fɛ́ɛ). В группе манде она также отмечена, но только в мандинка (féɲe) и очень близком к нему манинка Ньоколо (fòɲo). Формы, которые могут быть возведены к тому же корню, имеются в сонинке, бозо, бобо и бен. Корень kó, который мы видим в манинка, представлен в языках ман- де ещё шире (в т. ч. и в группе моколе: коранко kú, леле kɔ́ɔ). Таким образом, речь идёт о двух древних корнях, конкурирующих на протя- жении всей истории развития языков манде; по-видимому, оба они 247 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин должны быть реконструированы для пра-манде (возможно, с какими-то различиями в семантике). 90. tree/дерево: форма куру-манинка представляет корень для «дере- ва», рефлексы которого имеются почти во всех группах манде, но не в моколе и ваи-коно, где конкурируют два корня: *kɔ̀n (ваи, коно, леле, коранко) и *ɗɔ́gɔ («ядерный какабе», могофин). Этот последний корень также широко представлен во многих группах западной ветви манде, но чаще всего — в значении «дрова, хворост»; впрочем, по данным семан- тической типологии, при наличии у одного корня значений «дерево» и «дрова», первое в норме является первичным, а второе — производным [Старостин 2013: 294]. То, что для корня *ɗɔ́gɔ первичным является значение «дерево», подтверждает язык бобо (sɔ̄-nó̰ ‘дерево; древесина’), а также тот факт, что в западных диалектах бамана слово dɔ́gɔ ~ lɔ́gɔ может иметь оба значения, «дрова» и «дерево». По-видимому, форму yírè в куру-манинка следует считать результатом влияния манден, а форму Саджойа lɔ́gɔ́ — исконной. 93. warm/ горячий: в диалектах какабе представлены два корня, при этом в куру-манинка они сосуществуют — так же как и в «стандартном манинка». Не исключено, что и в вурекаба, наряду с káláma, существует также форма gbàndí, не выявленная в ходе нашего блиц-опроса, однако пока что мы будем исходить из того, что её нет. 95. we/ мы: по крайней мере в «ядерном какабе» различаются формы эксклюзива (Сокоторо ma, Саджойа mɔ̀ɔ ̀ ) и инклюзива (Сокоторо ɔ́ma, Саджойа ɔ́mɔ̀ɔ ̀ ). Последние являются композитами (2PL + 1PL.EXCL), поэтому здесь учитываются только формы эксклюзива. 96. what?/что? Форма fɛ́n, которую мы находим в диалектах какабе, представляет общую изоглоссу для всех языков моколе и коно-ваи, противопоставляющую их языкам манде, где преобладает основа mùn. Весьма соблазнительно возвести эту форму к корню со значением «вещь» (в какабе также fɛ́n), постулируя простую и правдоподобную эволюцию: fɛ́n mùn? ‘какая вещь? что?’ > fɛ́n? (отметим, что в «ядерном какабе» форма fɛ́n mùn? как раз существует). Такому объяснению про- тиворечат, во-первых, несколько странная форма коранко nfḛ́ ‘что?’, и во-вторых, тот факт, что предположительно родственные формы вопро- сительных местоимений обнаруживаются в группе самого (джовулу vɛ̀,̰ банка fɔ, дуун fɔɛ, дзуун féé ); последнее может свидетельствовать о значительной древности этого корня. Представим теперь данные попарного сравнения списков в виде таб- лицы. Для каждой пары идиомов приводится процент когнатов, при 248 Предварительные наброски к диалектологии какабе этом за 100% принимается реальное количество сравниваемых слов, т. е. за вычетом лакун и идентифицированных заимствований. К по- следним, помимо упомянутых выше фульбских заимствований в «ядер- ных какабе» и одного заимствования сусу в могофин, добавились 3 заимствования из манинка в куру-манинка (kɔ́nɛ̀ ‘живот’, jénì ‘жечь, гореть’, yírè ‘дерево’) и одно — из манинка в вурекаба-манинка (nún ‘нос’). Таблица 2. Доля когнатов в 100-словном списке по диалектам какабе, в сравнении с могофин и манинка МГФ НСР СДЖ К-М СКТ В-К манинка могофин — 92 93 89 90 91 81 Насурулай — 98 93 98 94 82 Саджойа — 95 99 95 83 куру-манинка — 95 94 91 Сокоторо — 93 84 вурекаба — 82 Анализ этой таблицы позволяет сделать следующие выводы. 1) По данным лексикостатистики, диалекты «ядерного какабе» обна- руживают между собой несомненную близость — заметно большую, чем каждый из них с любым другим идиомом, включённым в подсчёт. 2) Дистанция от «ядерного какабе» до куру-манинка или вурекаба- манинка оказывается несколько меньшей, чем до могофин. Это даёт нам основания считать эти два идиома периферийными диалектами какабе. При этом дистанция между диалектами какабе (как центральными, так и периферийными), с одной стороны, и могофин, с другой, близка к 10% — цифре, которую обычно считают пороговой при наделении идиома статусом отдельного языка или диалекта другого языка16. В такой пограничной ситуации, очевидно, имеет смысл принять во внима- ние сложившуюся (пусть и не очень давнюю) традицию рассматривать могофин и какабе как два разных языка. 3) Куру-манинка выделяется повышенным процентом когнатов с ма- нинка: при том что три слова этого идиома были исключены из списка 16 В работе [Vydrin 2009a], где в качестве представителя какабе был взят диалект Сокоторо, расхождение между какабе и могофин было оценено в 12%. Такой повышенный процент объясняется тем, что из списка не были устранены все заимствования. 249 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин как очевидные манинкаизмы, обнаружилось всего 9% лексических рас- хождений (почти вдвое меньше чем у остальных идиомов). Очевидно, в списке имеются и другие заимствования из манинка. Несомненно, куру- манинка — самый манинкаизированный из всех рассматриваемых идиомов; за ним следует диалект Сокоторо. Литература Выдрина 2007 — А. В. Выдрина. Реализация референтного артикля в языке какабе // Четвёртая конференция по типологии и грамматике для молодых исследователей. Материалы. СПб, 01–03 ноября 2007 г. СПб: Нестор- История, 2007. С. 56–59. Выдрина 2009а — А. В. Выдрина. К вопросу о реализации лексического тональ- ного контура в языке какабе // Исследования по языкам Африки. Вып. 3. М.: Институт языкознания, 2009. С. 102–114. Выдрина 2009b — А. В. Выдрина. Инхоативная и пассивная лабильность в языке какабе // Материалы Международной конференции VIII по языкам Дальнего Востока, Юго-Восточной Азии и Западной Африки (Москва, 22–24 сентября 2009 г.). Тезисы докладов. М. : Ключ-С, 2009. С. 28–40. Выдрина 2009c — А. В. Выдрина. Показатель глагольной множественности в языке какабе // Африканский сборник. СПб: МАЭ РАН, 2009. С. 269–288. Выдрина 2011a — А. В. Выдрина. Показатель пассива в северо-западных диа- лектах языка какабе // Е. В. Перехвальская, А. Ю. Желтов (ред.). Le monde mandé: К 50-летию В. Ф. Выдрина. Материалы экспедиции в Западную Аф- рику (2001–…). СПб.: Нестор-История, 2011. С. 110–121. Выдрина 2011b — А. В. Выдрина. Лабильность в языке какабе // Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. VII. Ч. 2. 2011. С. 174–217. Выдрина 2012 — А. В. Выдрина. Тональное поведение предикативных макеров и соотношение лексических и грамматических тонов в языке какабе // В. Ф. Выдрин, А. Ю. Желтов (ред.). Между Нигером и Конго: Заметки на полях. К 60-летию Константина Игоревича Позднякова. СПб., Нестор- История, 2012. С. 94–122. Давыдов 2012 — А. В. Давыдов. Диалекты манден Гвинеи и литературный манинка // В. Ф. Выдрин, А. Ю. Желтов (ред.). Между Нигером и Конго: За- метки на полях. К 60-летию Константина Игоревича Позднякова. СПб.: Не- стор-История, 2012. С. 123–141. Давыдов 2014 — А. В. Давыдов. Говор манден деревни Уатагала (Гвинея). Наст. сборник. Старостин 2013 — Г. С. Старостин. Языки Африки. Опыт построения лексико- статистической классификации. Т. 1: Методология. Койсанские языки. М.: Языки славянской культуры, 2013. 250 Предварительные наброски к диалектологии какабе Diallo 2008 — A. Diallo. Language contact between Mande and Atlantic in Guinea // V. Vydrin (ed.). Mande languages and linguistics. 2nd International Conference, St. Petersburg (Russia), September 15-17, 2008. Abstracts and Papers. St. Peters- burg, 2008. P. 61–79. Lexique mɔgɔfin 2009 — Lexique mɔgɔfin–français. Version provisoire. Garama, Préfecture de Boké : Mission Évangélique Réformée Néerlandaise, Février 2009. Voeltz 1996 — E. F. K. Voeltz. Les langues de la Guinée // Cahiers d’étude des langues guinéennes, 1. Conakry: Université de Conakry, 1996. Vydrine 2009a — V. F. Vydrine. On the problem of the Proto-Mande homeland // Вопросы языкового родства — Journal of Language Relationship 1, 2009. P. 107–142. Vydrine 2009b — V. F. Vydrine. Esquisse de la langue lélé (groupe mokolé) // Man- denkan 45, 2009. P. 29–104. Vydrin ms. — V. F. Vydrin. Mande family etymological dictionary. Ms. Vydrin, Bergman, Benjamin 2000-2012 — V. Vydrin, T. G. Bergaman, M. Benjamin. Mandé language family of Western Africa: Location and genetic classification. http://www-01.sil.org/silesr/2000/2000-003/silesr2000-003.htm Vydrin, Vydrina 2010 — V. F. Vydrin, A. V. Vydrina. Impact of Pular on the Kakabe language (Futa Jallon, Guinea) // Journal of Language Contact, Thema, 2010. P. 86-105 http://eprints.soas.ac.uk/12415/1/JLC_THEMA_3_complet.pdf Vydrina 2008a — A. V. Vydrina. Vowel length in the Kakabe language // V. Vydrin (ed.). Mande languages and linguistics. 2nd International Conference, St. Peters- burg (Russia), September 15-17, 2008. Abstracts and Papers. St. Petersburg, 2008. P. 90–92. Vydrina 2008b — A. V. Vydrina. Vowel length in the Kakabe language // Mandenkan 44, 2008. P. 79–88. Vydrina 2013 — A. V. Vydrina. Le comportement tonal des marqueurs prédicatifs dans la langue kakabé // Mandenkan 50, 2013. P. 147–170. 251 А. В. Давыдов ГОВОР МАНДЕН ДЕРЕВНИ УАТАГАЛА (ГВИНЕЯ) 1. Введение 1.1. Социолингвистическая ситуация Деревня Уатагала (в официальной франкоязычной записи — Wataga- la) входит в состав супрефектуры Дьялакодо (Dialakodo) префектуры Дингирай (Dingiraye) провинции Средняя Гвинея, Республика Гвинея. Она расположена в трёх километрах от столицы супрефектуры. Лингвистическая карта супрефектуры Дьялакодо достаточно пёст- рая. Из пятнадцати деревень, входящих в её состав, шесть говорят на манинка, три — на фута-манинка (идиоме группы моколе, близком к языку какабе), прочие — на пулар. Подобное перемежение разноязыких деревень в целом характерно для восточной части Средней Гвинеи. Кроме того, в деревне Уатагала, обозначенной в заглавии настоящей статьи, сохранился говор манден, весьма отличный как от манинка-мори (наиболее престижного варианта гвинейского манинка, на основе кото- рого формируется литературная норма), так и от распространённых не- подалёку говоров манинка района Манден. Этот говор имеет название wɛ́ɛkundàkán (где -kán – ‘язык’). Этимология элемента wɛ́ɛkundà неясна; существует народная этимология, трактующая этот элемент как «терпе- ливые люди», но она не подтверждается реальными языковыми факта- ми. Заметим также, что наличие самоназваний говоров нехарактерно для верхнегвинейского ареала манден и прилегающих к нему частей среднегвинейского, но крайне распространено в ареалах манден Лесной Гвинеи и севера Республики Кот д’Ивуар.Wɛ́ɛkundàkán представляет здесь исключение. Название деревни в местном обиходе звучит как Wátàalá, наряду с этим названием существует более точное – Wátàalábwa ‘большая Уата- гала’, в противоположность двум другим деревням с названием Wátàalá, расположенным в соседних супрефектурах: Wátàalá-kònkɛ́-kàn ‘Уатаала на холме’ и Wátàalá-Wúlada (‘Уатаала [области] Вулада’). Помимо уээкундакан, в деревне говорят на двух идиомах. Основным средством общения является койне на основе манинка-мори. Оно прак- тически полностью вытеснило говор wɛ́ɛkúndàkán. Кроме того, многие жители деревни владеют в той или иной степени языком пулар. 252 Говор манден деревни Уатагала (Гвинея) В деревне зафиксированы следующие линиджи: Kàlelá, Kɛ̀mɔɔkɔ- dɔyá, Kànɛlá, Tànulá, Fóde-Àmarayá, Mòribayá. Имена основателей де- ревни (в порядке прихода в неё): Fóde Álì Dábɔ, Fóde Àmará Kóbɛɛse, Fóde Àmará Sáwanɛ. Из того, что всем трём именам предшествует му- сульманский титул fóde (человек, знающий наизусть весь Коран), мож- но сделать вывод о том, что все они были марабутами. Информанты также подтверждают марабутское происхождение основателей деревни. Наиболее распространённые в деревне джаму (клановые имена): Dábɔ, Sáwanɛ, Jállɔ̀. Уатагала — единственная деревня, в которой сохранился говор wɛ́ɛkúndàkán. Информации о том, был ли этот говор раньше распро- странён шире, нет. Сохранность говора низкая. Даже представители старшего и среднего поколений владеют им весьма ограниченно. Сбор данных по рассматриваемому говору методом элицитации на языке-посреднике (которым в Гвинее обычно служит французский) за- труднён ещё и тем, что в Уатагала нет ни одного носителя говора, кото- рый владел бы французским языком. Поэтому языком-посредником при работе с обоими информантами послужил манинка-мори, говор манден широко используемый в качестве койне в Верхней Гвинее, Лесной Гви- нее и восточных областях Средней Гвинеи. Автор отдаёт себе отчёт в том, что использование близкородственного идиома в качестве посред- ника могло негативно сказаться на качестве полученных лингвистиче- ских материалов. Возможности сбора спонтанных текстов также весьма ограничены ввиду произошедшего языкового сдвига. Однако автор на- деется, что предлагаемые данные всё же представляют некоторый инте- рес для диалектологии манден. 1.2. Информанты Все данные были получены в феврале 2013 года в Уатагала от двух информантов (совпадение имён не является технической ошибкой): 1) Màmadí Dábɔ, около 80 лет (не знает точного возраста). Родился и вырос в Watagala. Родители и жена родом оттуда же. Не учился в шко- ле, не владеет письменностью нко. Говорит на манинка и на wɛ́ɛkundàkán, понимает пулар. Земледелец, никогда не жил подолгу за пределами деревни. 2) Màmadí Dábɔ, около 50 лет (не знает точного возраста). Родился и вырос в Watagala. Родители оттуда же. Две жены, обе неместные (из соседних деревень, где говорят на манинка). Земледелец. Не учился в школе, но знает письмо нко. По мнению жителей деревни, лучше всех 253 А. В. Давыдов помнит язык (что подтверждается). Говорит на манинка и на wɛ́ɛkundàkán, понимает пулар. 2. Фонологическая система 2.1. Гласные Вокалическая система говора типична для восточных манден и со- стоит из семи гласных фонем: i u e o ɛ ɔ a Противопоставляются серии кратких и долгих гласных, а также на- зализованных и неназализованных, причём назализованность может сочетаться с вокалической долготой (fɛ́ɛn ‘лёгкий’, dòón ‘прятать’) в результате исторического выпадения интервокальных велярных. 2.2. Согласные Система согласных может быть представлена в виде следующих таблиц: Таблица 1. Согласные, допустимые в начальной позиции лаби- лабиали- ден- пала- веляр двухфо- альные зованные таль- таль- ляр- кусные ные ные ные глухие (p) t c k смыч- ные звонкие b (bw) d j (g) gb смыч- ные глухие f s h фрика- тивные сонанты w l y носовые m n ɲ сонанты 254 Говор манден деревни Уатагала (Гвинея) Таблица 2. Согласные, допустимые в срединной (интервокальной) позиции лабиальные дентальные палатальные велярные глухие смычные k звонкие b d (j) смычные глухие f s (h) фрикативные сонанты w l y носовые сонанты m n ɲ дрожащий r сонант Возможны следующие структуры стоп: CV, CVCV, CVCVCV, для экспрессивных наречий также CVC, для местоимений — V. 2.3. Тоновая система Система тонов говора Уатагала близка к системам соседних говоров манинка района Манден и манинка-мори. Имеется два основных тоно- вых класса слов: слова с восходящим тоном и слова с высоким тоном. В односложных словах тоновый контур реализуется на единственной гласной (só ‘деревня’, sǒ ‘лошадь’); в словах, состоящих из двух и более слогов, тоновый контур распределяется между гласными, причём пере- лом тонового контура происходит на последней гласной (bàmbá ‘кроко- дил’, dònsó ‘охотник, wùlú ‘собака’). Объём и характер собранной автором анкеты не позволяют дать подробное описание позиционных изменений тонов в говоре Уатагала. 2.4. Фузионные процессы Для говора Уатагала характерны фузионные процессы на стыках гласных, нехарактерные для соседних говоров манден, но роднящие его с говорами группы моколе. Слоговая структура слов такова, что контакт гласных возможен только между местоимениями и прочими словами. Это может происходить в следующих контекстах: а) при местоименном прямом объекте, который занимает в линейной последовательности позицию непосредственно за предикативным мар- кером; б) при местоименном косвенном объекте, который занимает в ли- нейной последовательности позицию непосредственно за глаголом; 255 А. В. Давыдов в) в локативных конструкциях с нулевой копулой, где косвенный ме- стоименный объект занимает в линейной последовательности позицию непосредственно после показателя фокуса dè. Сложность описания фузионных процессов в говоре Уатагала связа- на с его плохой сохранностью. Во многих полученных от информантов примерах на стыке гласных происходит не фузия, а контактная ассими- ляция по модели, типичной для большинства прочих говоров манден: первая гласная уподобляется второй и приобретает долготу. (1) Ɲá-kolo kélen dɛ́ɛ<dé à> mà. глаз-кость один FOC 3SG PP ‘У него один глаз’. (2) Í báa fén-fén dɛ́ɛ<dí à> mà, 2SG COND вещь-вещь давать 3SG PP à síi <sí í> nèni. 3SG FUT 2SG оскорблять ‘Что бы ты ни дал ему, он тебя оскорбит’. (3) Sòbó-` yá dɛ́ɛ<dí à> yé kát. мясо-ART QUAL нравиться 3SG PP очень ‘Он слишком любит мясо’ 3. Фонологические изоглоссы В настоящем очерке формы манинка-мори будут приводиться для сравнения только в тех случаях, когда формы говора Уатагала не совпа- дают с ними. Как будет видно из изложения, говор Уатагала близок фо- нологически к манинка-мори. 3.1. Согласные 3.1.1. Начальные согласные. Соответствие d:l в начальной позиции: dá ‘рот’, dɔ́ɔ ‘маленький’, dǔu ‘земля’, lá ‘класть’, lɔ́ɔ ‘хворост’. Соответствие t:c в начальной позиции: tè ‘разбивать’, tòoɲá ‘правда’ (м.-м. tùɲá). Соответствие c:k в начальной позиции: kín ‘кусать’, kɛ̌ ‘мужчина’, kìɲɛ́ ‘песок’, kɛ́n ‘животный жир’. Соответствие k:kw в начальной позиции. Лабиализация не отмечает- ся: kó ‘хвост’, kǒ ‘мыть’, kɔ̌ ‘речка’, kúda ‘новый’. Соответствие g:gb:gw в начальной позиции: gbílin ‘тяжёлый’, gbàsí ‘бить’, gbɛ́n ‘‘гнать’’ 256 Говор манден деревни Уатагала (Гвинея) Соответствие k:g:j в начальной позиции: kére ‘рог’, kèndá ‘верете- но’. Лексема ‘нить утка’ имеет форму gèsé, что роднит говор Уатагала с большинством говоров манинка Манден, где также зафиксирована фор- ма gèsé, но не с манинка-мори, где распространена форма jèsé. Соответствие gb:w в начальной позиции зафиксировано в говорах манден лишь в единичной лексеме gbòló ‘кожа’, которая в говоре Уата- гала совпадает по форме с манинка-мори и с манинка Манден. Соответствие j:y в начальной позиции: jòlí ‘сколько’, jùlú ‘верёвка’, yè ‘там’ (м.-м. yèn), yà ‘здесь’ (м.-м. yàn), jɛ́ɛ ‘рыба’, yíri ‘дерево’. Соответствие w:ŋ в начальной позиции: wánin ‘шип’, wáɲa ‘причи- нять зуд’, wúnuman ‘ходить на четвереньках’ (м.-м. wúnuma). Соответствие s:sy:ʃ:ʃy:ky:k в начальной позиции: sí ‘волосы’, sɔ̀rín ‘ноготь, коготь’, sěn ‘нога’, síla ‘дорога’, sɔ̌n ‘сердце’, sǒn ‘вор’, sìsí ‘дым’. Палатализация дентального фрикативного s не отмечается. Вы- бор k или ky, которого можно было бы ожидать, учитывая вероятный субстрат моколе и соседство говоров моколе, где он зафиксирован, так- же не отмечается. Преназализованные согласные в начальной позиции не отмечаются: sǒn ‘вор’, sàndá ‘пословица’, kàrangbá ‘вошь (платяная)’, bísi ‘крылатый термит’ (м.-м. bíri), jàadú ‘баклажан’ (м.-м. jàadó), tǐn ‘масличная паль- ма’. В лексеме bísi ‘крылатый термит’ (м.-м. bíri) обнаруживается нере- гулярное соответствие s:r. Лабиализованная bw, имеющаяся в названии деревни (Wátàalábwa), не зафиксирована ни в каких других лексемах. 3.1.2. Интервокальные согласные. Соответствие r:l:y:ø в интерво- кальной позиции. Во всех исследованных лексемах говор Уатагала сле- дует модели манинка-мори. Тенденция к падению интервокальных со- нантов не обнаруживается: sɔ̀rín ‘коготь’, síla ‘дорога’, jùlú ‘верёвка’, lóolu ‘пять’, bólo ‘рука’, kùrú ‘холм’, sòrín ‘черпать’, kúlun ‘лодка’, sérùn ‘прошлый год’ (м.-м. sáròn, форма sérùn отмечается в говорах манинка Манден), kàrá ‘индиго’. Соответствие d:r. В манинка-мори наблюдается свободное варьиро- вание формы с интервокальными d:r. Формы с интервокальной d харак- терны для говоров Манинка манден и закреплены в качестве нормы в литературном манинка традиции нко. Во всех исследованных лексемах говор Уатагала делает выбор в пользу d: kúda ‘новый’, kɔ̀dɔ́ ‘старый’, bídan ‘тесть’, bùudí ‘пепел’, sùdún ‘короткий’. Соответствие b:w в интервокальной позиции в говорах наблюдается лишь в нескольких лексемах. Во всех случаях говор Уатагала делает 257 А. В. Давыдов выбор в пользу b, что роднит его с манинка-мори: kàbá ‘крыло’, sàbá ‘три’, sɛ̀bɛ́ ‘писать’. Соответствия b:w:g и b:g:ø в интервокальной позиции отмечены в отдельных лексемах. Уатагала делает выбор в b по модели манинка- мори: sìbó ‘видеть во сне’, sòbó ‘мясо’. Падение интервокального велярного (g или k) является важной изо- глоссой, отделяющей говоры манинка, тяготеющие к манинка-мори (где произошло падение интервокальных велярных), от говоров манинка Манден, где преобладают формы с интервокальными велярными. Говор Уатагала сближается по этому признаку с манинка-мори, несмотря на географическую близость к говорам манинка Манден: dùwá ‘гриф’, jɛ́ɛ ‘рыба’, jǐi ‘надежда’, dɔ́ɔ ‘маленький’, dǔu ‘земля’, lɔ́ɔ ‘хворост’, mɔ̌ɔ ‘человек’, tɔ́ɔ ‘имя’, tɛ̌ɛ ‘резать’, sǎa ‘овца’. Падение m и n в интервокальной позиции не отмечается: dímin ‘боль’, ɲínin ‘искать’. В диалекте отмечены преназализованные интервокальные соглас- ные: kómbi ‘роса’, sàndá ‘пословица’, tàmbá ‘копьё’, sɔ̀nkɔ́ ‘цена’, bàmbá ‘носить за спиной’ (м.-м. bàmbú, bàmbá), ɲíndì ‘мышь’ (м.-м. ɲɩ ́na). В двух лексемах отмечен геминированный сонант n, отмеченный также в западных манден (манинка Киты, хасонка, мандинка): jónna ‘рано’ (м.-м. jóna, манинка Киты júnna), jìnná ‘джинн’ (м.-м. jìná,, ман- динка jínna, хасонка jínne). 3.2. Гласные Как было сказано, говор Уатагала обладает типичной для восточных манден семигласной вокалической системой. При этом зафиксирован ряд форм, характерных для западных манден: mùsú ‘женщина’ (ср. м-м. mòsó и мандинка mùsú), подобная же форма отмечается в говорах какабе и фута-манинка; jàadú ‘баклажан’ (м.-м. jàadó, манинка Киты jàgatu, хасонка jàxatu); tòoɲá ‘правда’ (м.-м. tùɲá, ср. мандинка tòoɲaa). Формы четырёх лексем имеют конечную гласную i, что также род- нит говор Уатагала с западными манден, в частности с мандинка: kári ‘луна’ (м.-м. káro, мандинка kári); màalí ‘рис’ (м.-м. màló, мандинка màani); wáli ‘сельскохозяйственные работы’ (м.-м. sɛ̀nɛ́; во многих говорах манинка Манден в том же значении употребляется форма wále); ɲíndì ‘мышь’ (м.-м. ɲínɛ), эта форма, возможно, является результатом исторического сращения именной основы с диминутивным суффиксом. 258 Говор манден деревни Уатагала (Гвинея) В нескольких лексемах зафиксировано отсутствие назальности, ха- рактерной для манинка-мори и манинка Манден: yè ‘там’ (м.-м. yèn), yà ‘здесь’ (м.-м. yàn), bànakú ‘маниок’ (м.-м. bànankú). 4. Морфология и синтаксис 4.1. Система местомений Как и в большинстве говоров манден, в говоре Уатагала выделяется две серии местоимений. Их формы представлены в таблице: Неэмфатическая серия Эмфатическая серия SG PL SG PL 1 ń ǹ 1 ndé ndéli 2 í wó 2 ile áleli 3 à ì 3 àlé ìleli 4.2. Именная морфология Множественное число выражается суффиксом -yì (-nì после назаль- ных), однако суффикс испытывает сильную конкуренцию со стороны суффикса -lù (-nù), характерного для манинка-мори. Породив формы с -lù (-nù), информанты нередко прибегали к автокоррекции, заменяя их на формы с -yì (-nì). Артикль в говоре Уатагала тональный. Следы сегментного (-о как в западных манден или -ɛ/-yɛ как в моколе) не отмечены. Формы словообразовательных именных суффиксов совпадают с та- ковыми в манинка-мори, за исключением диминутивного суффикса -nden (м.-м. -nɛn). Посессивная связка имеет вид -la (-na после носовых). Случаи её употребления с некоторыми терминами родства, нехарактерные для манинка-мори, обсуждаются в разделе 5. Для образования порядковых числительных используются два суф- фикса, -ɲɔ и -nan. Первый используется с числительными 2 и 3 (fìlá ‘два’ – fìla-ɲɔ́ ‘второй’; sàbá ‘три’ – sàba-ɲɔ́ ‘третий’, второй – с числи- тельными от 4 до 9 (náani ‘четыре’ – náani-nan ‘четвёртый’; lóolu ‘пять’ – lóolu-nan ‘пятый’). При присоединению к существительному тон по- рядковых числительных на -ɲɔ и -nan становится высоким, но остаётся лексическим в составе составных числительных. Форма числительного ‘первый’, как и в прочих манден, супплетивная (kélen ‘один’ – fɔ́lɔ ‘первый’). 259 А. В. Давыдов 4.3. Неглагольные предложения Презентативное предложение строится по схеме «именная группа + копула lè (dè после носовых) (утвердительная) или tɛ́ (отрицательная)»: (4a) Bàmbá lè. крокодил PRES ‘Это крокодил’. (4b) Bàmba tɛ́. крокодил PRES:NEG ‘Это не крокодил’. Конструкция тождества строится по схеме «подлежащее + копула yé (утвердительная) или sá (отрицательная) + непрямое дополнение + по- слелог dí»: (5a) Dábɔ tána-` yé lɛ̀-sóbo-` dí. Дабо запрет-ART EQU свинья-мясо-ART PP ‘Пищевой запрет Дабо — это свинина’. (5b) Dábɔ tána-` sá sàa-sóbo-` dí. Дабо запрет-ART EQU:NEG овца-мясо-ART PP ‘Пищевой запрет Дабо — это не баранина’. Локативное неглагольное предложение строится по модели «подле- жащее + копула yé (утвердительная) или sá (отрицательная) + непрямое дополнение + послелог». (6a) Bín-` yé síla-` lá. трава-ART LOC дорога-ART на ‘На дороге трава’. (6b) Bín-` sá síla-` lá трава-ART LOC:NEG дорога-ART на ‘Травы на дороге нет’. 4.4. Конструкции с квалитативными глаголами Показатели квалитативной конструкции имеют вид ya (аффирматив- ный) и man (негативный). Их тон противоположен тону следующего за ними слога. Схемы конструкций: «именная группа + ya + Vq» (утверди- тельная), «именная группа + man + Vq» (отрицательная). (7a) Bàmbá-` dá-` yá bòn. крокодил-ART рот-ART QUAL быть.большим ‘У крокодила большая пасть’. 260 Говор манден деревни Уатагала (Гвинея) (7b) Bàmbá-` dá-` màn dɔ́ɔ. крокодил-ART рот-ART QUAL:NEG быть.маленьким ‘У крокодила не маленькая пасть’. Квалитативный глагол ɲìn ‘быть хорошим’ отличается особым пове- дением. В утвердительной конструкции с ним употребляется показатель kɛ́. (8) Bànakú-` nìn kɛ́ ɲìn маниок-ART этот QUAL быть.хорошим ‘Этот маниок вкусный’. 4.5. Глагольные конструкции Показатель dá передаёт ряд перфектных и перфективных значений. Он используется как с переходными, так и с непереходными глаголами. Эта форма вытесняется формой báda, характерной для манинка-мори и манинка Манден. (9) Mùsú-lù dá nà lɔ́ɔ-` dí. женщина-PL PFV приходить хворост-ART давать ‘Женщины принесли хворост’. (10) Mɔ̌ɔ-lù dá sǒn mìda. человек-PL PFV вор ловить ‘Люди поймали вора’. Суффиксальный показатель -da передаёт перфективные значения. Используется только с непереходными глаголами. (11) Sánkì-bá-` nà-dá ɲìnán-` дождь-AUG-ART приходить-PFV:INTR этот.год-ART sàmá-` dɔ́. дождливый.сезон-ART в ‘В этот дождливый сезон были большие дожди’. Отрицательным эквивалентом показателей dá и -da служит показа- тель má. (12) À má nà fɔ́lɔ. 3SG PFV:NEG приходить ещё ‘Он ещё не пришёл’. 261 А. В. Давыдов Рамочная конструкция yé V-la примерно соответствует аналогичной конструкции в манинка-мори и передаёт широкий спектр имперфектив- ных значений. (13) Nùmú-` yé yíri-` lɛ́sɛ-la. кузнец-ART IPFV дерево-ART резать-INF ‘Кузнец обрабатывает дерево’. Для отрицательной рамочной конструкция sá V-la характерен широ- кий спектр значений: имперфектив, хабитуалис, футурум. Она может рассматриваться как отрицательный эквивалент конструкций yé V-la и sí V-la. (14) Kɛ̌-` nìn sá gbùndú màra-la. мужчина-ART этот IPFV:NEG секрет хранить-INF ‘Этот мужчина не умеет хранить секреты’. (15) Bǎ-` sá súluku-` mìda-la. коза-ART IPFV:NEG гиена-ART ловить-INF ‘Козы не ловят гиен’./‘Козе не поймать гиену’. (16) [Í yé mɛ́n fɔ́-la] 2SG IPFV REL говорить-INF ń s’ à mɛ́n-na 1SG IPFV:NEG 3SG слышать-INF ‘Я не слышу того, что ты говоришь’. Аналогично манинка-мори и говорам манинка Манден, отмечаются предикативные употребления результативного причастия на -len. (17) À lá-len kìɲɛ́-` kàn. 3SG лежать-RES песок-ART на ‘Он лежит на песке’. Высказывания с прогрессивным причастием на -tɔ на манинка-мори, предложенные информантам для перевода на говор Уатагала, всегда переводились ими с использованием рамочной конструкции yé V-la. Формы показателей оптатива: yé (утвердительная) и kánà (отрица- тельная). Императив выражается нулевым показателем. В собранной анкете встретилось несколько случаев употребления показателя tári (м.-м. tɛ́dɛ). Его можно предварительно охарактеризовать как показатель ретроспективного сдвига, но недостаточное количество материала не позволяет подробно обсуждать его семантику. Пример употребления: 262 Говор манден деревни Уатагала (Гвинея) (18) Bùudí-` tári kála-len. пепел-ART RETR быть.горячим-RES ‘Пепел был горячим’. 5. Лексика Говор Уатагала обнаруживает довольно большое количество лекси- ческих расхождений как с манинка-мори, так и с соседними говорами. Несмотря на соседство языка пулар и распространённое среди носи- телей говора двуязычие, развёрнутая анкета выявила лишь одно оче- видное заимствование из пулар — sàpurú ‘поле’ < пулар soppuru. Ряд форм роднит говор Уатагала с соседними говорами манинка Манден и моколе: sánkì ‘дождь’ (м.-м. sánji, аналогичные формы отме- чаются в ряде говоров манинка Манден и в фута-манинка), síisaa ‘муха’ (м.-м. límɔɔ, ср. формы súusaa, síisaa, síisa в говорах какабе и фута- манинка), gbèdé ‘двор’ (идентичная форма отмечается в фута-манинка, м.-м. lú). Ряд форм не находит параллелей ни в соседних говорах манден и моколе, ни в пулар: sìisumá ‘роса’, dídiba ‘облако’, dúdù ‘гром’. Термин родства ‘бабка’ имеет форму mɔ́mɔ̀, ср. м.-м. màmá, má и mɔ̌- в бамана. Термины родства dén ‘ребёнок’ и mùsú ‘жена’ используются как от- чуждаемые существительные, т.е. соединяются с посессором при помо- щи связки lá (ná): ń ná mùsú ‘моя жена’, ń ná dén ‘мой ребёнок’. Термин ‘жена’ также может употребляться в уточняющей форме mùsu fúdu-len (жена жениться-RES). В такой форме он тоже присоединяется к посессо- ру при помощи связки: ń ná mùsu fúdu-len ‘моя жена’. Некоторые лексемы обнаруживают семантические сдвиги по срав- нению с другими говорами манден. Лексема jùsú имеет значения ‘душа’ и ‘печень’ (ср. м.-м. jùsú ‘душа’ и bíɲɛ ‘печень’). Форма bíɲɛ носителям известна, но воспринимается как чужеродная. Подобный семантический сдвиг вполне объясним, учи- тывая, что печень считается у манден и их соседей вместилищем чувств. Лексема kùrú имеет значения ‘гора, холм’ и ‘камень’ (ср. м.-м. kùrú ‘гора, холм, камень’ и kába ‘камень’). Форма kába в значении ‘камень’ не употребляется. 263 А. В. Давыдов 6. Выводы Несмотря на то, что диалект деревни Уатагала оказывается в целом очень близок к манинка-мори, некоторые черты сближают его с говора- ми моколе и с западными говорами манден. Список сокращений м.-м. – манинка-мори 1 / 2 / 3 — 1 / 2 / 3 лицо ART – определённый артикль AUG – аугментатив COND – показатель условного наклонения EQU – показатель конструкции тождества FOC – фокализатор FUT – показатель будущего времени HAB – показатель хабитуалиса INF – показатель инфинитива INTR – непереходная форма IPFV – имперфектив NEG – негативная форма PFV – перфектив PP – послелог PRES – показатель презентативной конструкции REFL – рефлексивное местоимение RES – показатель результатива RETR – показатель ретроспективного сдвига 264 А. Ю. Желтов Полевые заметки о влиянии местных этнических языков на суахили в Кении в контексте социолингвистического статуса языка1 В данных коротких заметках о социолингвистическом статусе языка суахили в современной Кении и влиянии не него местных этнических языков представлена попытка соединить два основных направления научной деятельности Елены Всеволодовны Перехвальской: изучение языковых контактов (и связанных с этим лингвистических проблем) и полевую лингвистику. Автор хотел бы выразить свое искреннее уваже- ние к Елене Всеволодовне и ее интересной и плодотворной научной деятельности. Изложенные ниже наблюдения были сделаны в ходе короткой экс- педиционной поездки в Кению и Танзанию в октябре 2013 года. В ходе поездки удалось посетить основные исторические центры суахилийской цивилизации (остров Ламу, Момбасу, Кильву, столицы Кении и Танза- нии Найроби и Дар-эс-Салам, а также окрестности национального парка Масаи Мара — территорию, населенную масаями) и собрать интерес- ный материал о современном социолингвистическом статусе языка суа- хили и его вариативности в зависимости от владения говорящими на нем теми или иными этническими языками2. 1. Современный социолингвистический статус языка суахили Язык суахили (индекс G 42 по классификации М. Гасри [Guthrie 1967–1970]) — самый распространенный язык Африки после арабского. 1 Представленные материалы собраны в ходе работы по гранту СПбГУ, про- ект 2.38.524.2013 «Языки народов Африки южнее Сахары: от структурного морфо-синтаксического анализа к функциональному синтезу парадигматиче- ских элементов языковой картины мира». 2 Хочу выразить искреннюю благодарность нашему выпускнику и коллеге по кафедре Александру Сергеевичу Зданевичу — директору Российского центра науки культуры в Дар-эс-Саламе, а также еще одному выпускнику кафедры африканистики Артему Злобину, ныне управляющего туристической компанией в окрестностях парка Масаи Мара, которые очень помогли в осуществлении поездки. 265 А. Ю. Желтов Хотя число этнических суахили невелико — около 5 млн. человек, на нем как на втором или третьем языке говорит более 130 млн. человек в Танзании, Кении, в восточных провинциях Демократической Республи- ки Конго, Уганде и некоторых других сопредельных странах. Можно заметить, что сейчас роль суахили в Объединенной Республике Танза- нии и Республике Кения очень высока, он активно используется в са- мых разных сферах. Такой статус является уникальным для африкан- ских языков, так как полиэтнический и полиязыковой характер боль- шинства африканских государств затрудняет использование местных языков в качестве официальных. Суахили является языком начального и частично высшего образования в Танзании и Кении, на суахили издают- ся газеты, общественно-политические и научные журналы, существует многожанровая художественная литература, ведется радио- и телевеща- ние, суахили является рабочим языком Африканского Союза. Суахи- ли — один из официальных языков ЮНЕСКО. Лингвистический анализ языка суахили и уточнение его позиции среди других языков банту, вы- явление его ближайших родственных связей позволяет охарактеризо- вать этот язык как достаточно типичный язык банту с высоким процен- том общебантуского словарного фонда (44% в базовой лексике) [Аксе- нова, Топорова 1990]. Характерный для литературы колониального времени взгляд на суахили как «смешанный» язык, возникший из скре- щивания местных африканских языков с арабским в результате браков арабов и местных женщин, сочетание перегруженной бантуской грам- матики с логичной арабской, восходит к представлениям о том, что все культурные достижения африканцев являются результатом внешнего влияния. Возможно, свою роль в возникновении подобных взглядов сыграло полное (и необоснованное) отождествление языка и культуры. Убедительная критика подобного подхода к языку суахили содержится в [Мисюгин 1959; Жуков 1983, 1997], а в более широком теоретическом контексте — в [Ольдерогге 1983]. Иногда и в современной литературе встречаются определения суахили как «результата креолизации претер- певших структурное упрощение местных языков банту, испытавших сильное влияние арабского языка» [ЛЭС 1990: 497], что, также, с точки зрения автора данного текста, несколько искажает реальный статус язы- ка суахили. Суахилийская культура действительно носит синкретиче- ский характер, сочетающий элементы местной африканской и восточ- ной мусульманской культурной традиции. Язык же суахили является одним из северо-восточных прибрежных банту, относящимся к группе сабаки. Большое число арабизмов (около 40% в словаре) действительно является свидетельством культурного влияния, но, как указывается в 266 Влияние местных этнических языков на суахили в Кении [Nurse, Hinnebusch 1993], подавляющее большинство заимствований из арабского языка вошло в суахили в относительно недавний период, ко- гда важную роль в регионе играл Оманский султанат. Язык суахили был распространен на восточноафриканском побережье задолго до этого. Под структурным упрощением языка суахили обычно подразумевают отсутствие характерного для языков банту фонологически значимого тона и упрощение системы именных классов. Что касается тона, то он действительно отсутствует в суахили, но переход от тональных к ак- центным просодическим системам не является уникальным ни для Аф- рики, ни для других регионов, и, вряд ли может быть объяснен исклю- чительно пиджинизацией (креолизацией) языка, хотя использование суахили как языка межнационального общения вполне могло быть фак- тором, повлиявшим на данный процесс. Система именных классов в суахили включает 15 классов, в луганда — 21, в зулу — 13, в некоторых северо-западных языках банту сокращается до 3 (како — A 93) или ис- чезает совсем (комо - D 23) [Katamba 2003: 108]. При этом исчезновение или сильная редукциая системы классов (там, где они имеют место) мо- гут быть обусловлены далеко не только пиджинизацией. Система имен- ных классов суахили вполне вписывается в понятие «канонических» систем именных классов языков банту, (это же можно сказать и о имен- ных классах языка лингала — еще одного языка банту, выполняющего функцию языка межнационального общения [Katamba 2003]). При этом некоторые языки банту (и многие другие языки семьи нигер-конго), являющиеся вполне внутриэтническими, демонстрируют гораздо боль- шую редукцию или полное исчезновение системы именных классов. Хотя собственно язык суахили нельзя назвать пиджином, на основе суахили действительно возникают пиджинизированные варианты. В современной Кении существует два пиджинизированных варианта — шенг (Sheng) и енгш (Engsh). Шенг распространен в крупных городах Республики Кения — Найроби, Момбасе, Пакуру и др. Он описан луч- ше, чем енгш, см. [Громов, Ринканья 2004; Mazrui 1995; Shitemi 2001]. Вариант этимологии приведенный в [Громов, Ринканья 2004] — shanty- town English ‘английский бедных кварталов’, ‘трущобный английский’. Однако, как указывают авторы данной работы, английский служит лишь одним из составных элементов Sheng, значительную часть которого со- ставляют лексико-грамматические заимствования из крупных местных языков — суахили, кикуйю, камба, луо и др. Другая этимология шенг (по [Shitemi 2001: 2]) — акроним от SwaHili и ENGlish. «Sheng — в пер- вую очередь вариант «социально-возрастного» арго, изначально упот- ребляемый в массе молодежи из бедных кварталов крупных городов 267 А. Ю. Желтов Кении, нередко связанной с околокриминальной деятельностью; однако sheng используют и многие другие социальные и возрастные группы (например, учащиеся высших и средних учебных заведений), для кото- рых sheng превращается в своего рода вспомогательное средство ме- жэтнического и — в большей степени — «межсоциального» общения (поскольку главным средством межэтнического общения в Кении, как и во всей Восточной Африке, является язык суахили)» [Громов, Ринканья 2004: 3]. Употребление второй разновидности городского сленга выходит за рамки каких-либо социальных или возрастных групп. Для этой разно- видности сленга используется название engsh, т. е. «sheng наоборот». Она основывается на произвольном смешении элементов английского языка и языка суахили. Основное отличие engsh от sheng на лексико-грамматическом уровне: произвольность сочетания элементов английской и суахилийской лексики и грамматики, отсутствие устойчивых коннотаций лексем и устойчивых грам- матических элементов. Кроме того, существенно снижена доля слов из дру- гих (помимо суахили) местных языков [Громов, Ринканья 2004: 4]. 2. Суахили в Кении и Танзании Сравнивая распространение суахили и английского в Кении и Танза- нии, можно заметить, что в различных регионах обоих государств суа- хили является практически единственным средством межнационального общения. Даже на улицах Найроби английский язык можно услышать достаточно редко. Отличие Кении от Танзании состоит в том, что в ней значительно больше людей владеет и английским и готово перейти на него в случае общения с иностранцами. И в Кении, и в Танзании в неко- торых случаях суахили оказывается первым языком для детей в семьях не только с родителями из разных этнических групп, но и в моноэтнич- ных семьях. Я, например, встречался с кенийцем, оба родителя которого были носителями кикуйу, но он сам кикуйу владел в очень ограничен- ном объеме, считая своим первым языком суахили. Наличие литературного стандартного суахили и специальных орга- низаций, разрабатывающих и контролирующих нормативность языка, его изучение на всех уровнях образовательной системы могло бы пред- полагать наличие лишь культурно обусловленных региональных разли- чий в лексике, но не в грамматике. Такие лексические различия дейст- вительно встречаются. Например различные слова для обозначения по- пулярных в обоих странах маршрутных такси: daladala в Танзании и 268 Влияние местных этнических языков на суахили в Кении matatu в Кении, этимологизируемые от числительных ‘пять’ и ‘три’ со- ответственно, когда-то соответствующих тарифу на проезд в этих стра- нах (кенийский шиллинг существенно дороже танзанийского). Более интересным фактом являются выявленные отличия в граммати- ке. В ходе экспедиции были проработаны краткие базовые морфосинтак- сические анкеты со свободно говорящими на суахили носителями трех кенийских этнических языков (маасаи — язык масаев; кикуйю E 51 — язык самой крупной этнической группы Кении; миджикенда E 72 — рас- пространен на побережье) и трех танзанийских (килугулу G 35 — район Морогоро; ньамвези F 22 — вместе с близкородственным сукума самый распространенный этнический язык в Танзании, куриа E 43 — северные районы Танзании). Все языки, кроме маасаи (нилотская группа нилоса- харской макросемьи), относятся к группе языков банту макросемьи ни- гер-конго. На уровне самой базовой грамматики все танзанийцы и пред- ставитель прибрежного кенийского миджикенда демонстрировали высо- кую степень стандартизации языка — практически не выявилось систем- ных расхождений в базовом морфосинтаксисе. Это объясняется традици- онно большим распространением суахили в Танзании и в прибрежных районах Кении, в то время как проникновение суахили во внутренние районы Кении не имеет столь давней традиции. Единственное исключение — это согласование названий животных в единственном числе не по 1 классу («классу людей»), как это должно быть в современном литературном суахили, а по 9 (собственно «классу животных» в большинстве банту) у носителя килугулу. Переход обо- значений животных к согласованию по первому классу (т. е. переход от маркировки категории «личности» к маркировке категории одушевлен- ности) — явление и для самого суахили достаточно позднее: еще в тек- стах, собранных в конце 19 века, животные согласовывались по 9–10 классу. К тому же, видимо, в килугулу, как и большинстве других бан- ту, животные остаются в 9 классе не только по форме именного префик- са (он остается в 9 классе и в суахили), но и по согласованию. При предложении повторно перевести диагностическую фразу информант «исправлялся» и употреблял стандартное согласование. Ниже представим некоторые из выявленных нестандартных грамма- тических явлений в суахили у носителей языков маа и кикуйу. 1) «Выравнивание» прономинальной парадигмы у носителей маасаи и кукуйу В стандартном суахили есть два варианта субъектного местоименно- го префикса 3 лица ед. числа 1 класса а- и yu-. Первый используется во 269 А. Ю. Желтов всех видах глагольной предикации, а второй — в локативных конструк- циях именной предикации (в других типах именной предикации — идентификативная, квалификативная и т. д. — используется не согла- суемая с субъектом копула ni): (1) Mtoto a-na-kimbia. ребенок 3SG.1CL-TAM-бежать ‘Ребенок бежит’. (2) Mtoto yu-ko hapa. ребенок 3SG.1CL-loc здесь ‘Ребенок находится здесь’. Именно так и выглядели эти конструкции при опросе носителей суа- хили из Танзании и прибрежной зоны Кении. Однако носители маа и кикуйу «выравнивали» парадигму, используя и в локативной конструк- ции префикс а-, что совершенно невозможно по правилам стандартной грамматики: (3) Mtoto а-ko hapa. ребенок 3SG.1CL-LOC здесь ‘Ребенок находится здесь’. Подобное выравнивание напоминает замену «нестандартного» для единственного числа британского were в условном наклонении на при- вычное для 1 и 3 SG was в американском (более «открытом») варианте английского языка: If I were a king…  If I was a king… Выравнивание супплетивных форм, видимо, является типологически распространенным явлением при расширении числа говорящих на языке. 2) Отсутствие синтетического локатива у носителей маасаи В стандартном суахили локативная форма имени (типа «на столе», «в столе», «у стола») образуется суффиксным элементом –ni, что не яв- ляется редким для языков банту явлением, но отличается от последова- тельной трехчленной префиксной системы, проявляемой в согласовании на синхронном уровне, и реконструируется на диахронном уровне (пре- фиксы pa-, ku-, mu-): (4) Mtoto yuko nyumba-ni. ребенок находится дом-LOC ‘Ребенок находится дома (в доме/ у дома)’. В маасаи есть синтетический локативный класс, но он состоит из од- ного слова wwéjì ‘место’ [Payne 1998: 160], что напоминает и бантуские 270 Влияние местных этнических языков на суахили в Кении именные системы, где к собственно локативным по историческому пре- фиксу именам относятся единичные имена типа pa-hali ‘место’ и ku- zimu ‘загробный мир, мир духов’ (суахили), а локативные значения ос- тальных имен продуктивно выражаются суффиксом (см. пример (4)). Видимо, в маасаи такого продуктивного способа выражения локатив- ных значений не возникло, и продуктивная локативность выражается аналитическими предложными конструкциями. В этом контексте пред- ставляется мотивированным выбор носителями маасаи в принципе грамматичной, но не употребляемой в стандартном суахили конструк- ции в качестве продуктивного именного локатива, замененной на суф- фиксную синтетическую форму: (5) Mtoto ako kwa nyumba. ребенок находится LOC дом. ‘Ребенок находится в доме’. На самом деле сочетание kwa nyumba нужно воспринимать не как предложную группу ‘в доме’, а как посессивную конструкцию c эллип- сисом вершины (pahali) kwa/pa nyumba ‘(место) дома’ с показателем посессивной связи kwa/pa. Высокая степень лексикализации изначально грамматического показателя посессивной связи в суахили позволяет носителям маасаи воспринимать и использовать его как предлог и избе- гать использования синтетического суффиксного локатива, не свойст- венного их собственной грамматической системе. 3) Редукция согласовательной парадигмы именной классификации в маасаи и кикуйу Именные префиксы как более консервативные элементы граммати- ческой системы, как правило, реже подвергаются изменениям, в отли- чие от согласовательной парадигмы, особенно при согласовании с пре- дикативными элементами высказывания. Данный вариант согласования демонстрирует редукцию стандартной суахилийской системы в речи носителей языка кикуйу и еще более серьезную редукцию в речи носи- телей языка маасаи. Если оставить за скобками инфинитивный и локативные классы, об- ладающие существенной спецификой, в суахили есть 6 сингулярных и 5 плюральных классов. В суахили носителей языка кикуйу при глагольном/предикативном субъектном согласовании полностью нейтрализуется противопоставле- ние 3/4 (условный «класс растений») и 9/10 классов (условный «класс животных»). В стандартной норме 3/4 классы должны иметь сингуляр- 271 А. Ю. Желтов но-плюральную пару u-/i-, однако в реальности для слов 3/4 класса ис- пользуется та же согласовательная модель, что и для 9/10 класса, i-/zi-, при этом для самих имен и для атрибутивного согласования внутри именной группы префиксы 3/4 класса m-/mi- отличаются от алломорфов 9/10 классов 0-, n-, ny-/ 0-, n-, ny-. Cтандартный суахили: (6) M-ti m-zuri u-ko hapa. 3CL-дерево 3CL-красивое 3CL-находиться здесь ‘Красивое дерево находится здесь’. (7) Mi-ti mi-zuri i-ko hapa. 4CL-дерево 4CL-красивое 4CL-находиться здесь ‘Красивые деревья находятся здесь’. Суахили в речи ноcителя языка кикуйу: (8) M-ti m-zuri i-ko hapa. 3CL-дерево 3CL-красивое 9CL-находиться здесь ‘Красивое дерево находится здесь’. (9) Mi-ti mi-zuri zi-ko hapa. 4CL-дерево 4CL-красивое 10CL-находиться здесь ‘Красивые деревья находятся здесь’. Подобную нейтрализацию трудно объяснить, так как в кикуйу есть те же классы, что и в суахили (+ еще один отдельный диминутивный класс), включая 3/4 классы для обозначения растений [Burton, Kirk 1976]. Видимо, данная редукция связана не с влиянием кикуйу на суа- хили, а с общей тенденцией определенной пиджинизации языка в речи представителей других этносов, сопровождаемая редукцией граммати- ческих моделей согласования. Еще одно расхождение, затрагивающее как согласование внутри именной группы, так и в предикатах, связано с сохранением за назва- ниями животных согласования по 9 классу в единственном числе (во множественном числе сохраняется стандартное для суахили согласова- ние животных по 2 классу). Стандартный суахили: (10) N’-gombe m-zuri yu-ko hapa. 9CL-корова 1CL-красивая 1CL-находиться здесь ‘Красивая корова находится здесь’. 272 Влияние местных этнических языков на суахили в Кении (11) N’-gombe wa-zuri wa-ko hapa. 10CL-корова 2CL-красивая 2CL-находиться здесь ‘Красивые коровы находятся здесь’. Cуахили в речи ноcителя языка кикуйу: (12) N’-gombe Ø-zuri i-ko hapa. 9CL-корова 9CL?3-красивая 9CL-находиться здесь ‘Красивая корова находится здесь’. (13) N’-gombe wa-zuri wa-ko hapa. 10CL-корова 2CL-красивая 2CL-находиться здесь ‘Красивые коровы находятся здесь’. Однако в случае с заменой коровы на льва (simba) он будет согласо- вываться по 1, а не 9 классу и в единственном числе, как и в стандарт- ном суахили: (14) ø-simba m-kubwa a-ko hapa. 9CL-лев 1CL-большой 1CL-находится здесь ‘Большой лев находится здесь’. Этот пример может быть объяснен влиянием языка кикуйу. Как от- мечено в [Burton, Kirk 1976: 160], и в самом кикуйу лев, ввиду своего особого положения в культуре, может быть грамматически выделен из общего класса животных. Интересно, что подобное «повышение в грамматическом статусе» для льва свойственно и для носителей языка маасаи, в суахилийской речи которых редукция согласовательной сис- темы достигла еще большей степени. Среди сингулятивных классов согласовательной моделью отличают- ся только 1 (люди + лев) и 9 (все остальные имена), а остальные классы нейтрализуются: (15) M-tu/ ø-simba m-kubwa a-ko hapa 1CL-человек/ 9CL-лев 1CL-большой 1CL-находится здесь ‘Большой человек/ лев находится здесь’. (16) M-ti/ ø-chungwa/ ki-tu/ n’gombe 3CL-дерево/ 5CL-апельсин/ 7CL-вещь/ 9CL- корова i-ko hapa 9CL-находиться здесь 3 В принципе, 9 класс имеет нулевой алломорф, но в данном фонетическом контексте ожидалась бы другая форма 9 класса, n-zuri. 273 А. Ю. Желтов ‘Дерево/ апельсин/ вещь/ корова находится здесь’. Во множественном числе, где, в соответствии с идеями К. И. Позд- някова [Поздняков 2003] о большем потенциале к нейтрализации по другим признакам более маркированного (множественное число) по отношению к менее маркированному (единственное число) члена оппо- зиции, ожидалась бы еще большая нейтрализация, наблюдается почти полное сохранение стандартных согласовательных моделей, за исклю- чением нейтрализации согласовательных моделей 4 и 10 классов в пре- дикативном согласовании4: (17) Mi-ti mi-zuri zi-ko hapa. 4CL-дерево 4CL-красивое 9CL-находиться здесь ‘Красивые деревья находятся здесь’. Очевидно, что самая радикальная редукция системы согласования и могла бы ожидаться в речи носителей именно языка маасаи, так как именная классификация в этом языке состоит из двухчленной парадиг- мы мужского и женского классов (с семантическими метафорическими вариациями «женский — диминутивность/пейоративность», «муж- ской — аугментативность» + локативный класс с единственным словом wwéjì ‘место’ [Payne 1998]. В языках банту, носители которых говорят на суахили, именные системы соотносимы с суахилийской, что позволя- ет противодействовать редукции даже в условиях использования языка в условиях близких к пиджинизации. Данные наблюдения носят предварительный характер и требуют расширения как списка анализируемых языков, так и числа анкетируе- мых информантов, но концептуально данное направление исследования представляется перспективным, так как позволяет на синхронном уров- не смоделировать процессы, очевидно оказывавшие влияние на лин- гвистическую ситуацию в Африке на протяжении долгого времени. 4 Интересно, что, как и в случае с носителями языка кикуйу, именно 3/4 класс обладает наибольшим потенциалом к нейтрализации. Можно было бы предположить, что это вызвано совпадением именных префиксов 1 и 3 классов в суахили (m-), но, во-первых, в единственном числе нейтрализация в согласова- нии 3 класса происходит не с 1, а с 9 классом (см. примеры (8), (16)), а во- вторых, как раз во множественном числе именные префиксы 2 и 4 классов раз- личаются: wa- и mi-. 274 Влияние местных этнических языков на суахили в Кении Список сокращений 1 / 2 / 3 — 1 / 2 / 3 лицо 1CL / 2CL / … — 1-ый / 2-й / …-й согласовательный класс LOC — локативный элемент SG — единственное число TAM — показатели времени / вида / модальности Литература Аксёнова, Топорова 1990 — И. С. Аксёнова, И. Н. Топорова. Введение в бан- туистику. Имя. Глагол. Москва: Наука, 1990. Громов, Ринканья 2004 — М. Д. Громов, А. Н. Ринканья. «Городской сленг» как язык литературы? (О прозе Дэвида Маиллу (Кения) // Универсально- типологическое и национально-специфическое в культуре. Материалы на- учно-практической конференции (Москва, РУДН, 2002). М.: Изд. РУДН, 2004. Жуков 1983 — А. А. Жуков. Культура, язык и литература суахили. Л., 1983. Жуков 1997 — А. А. Жуков. Суахили. Язык и литература. СПб., 1997. Лингвистический энциклопедический словарь. Москва: Советская энциклопе- дия, 1990. Мисюгин 1959 — В. М. Мисюгин.. О происхождении и распространении языка суахили // Africana. Африканский этнографический сборник. Т. III, 1959. С. 36–47. Ольдерогге 1983 — Д.. А. Ольдерогге. Хамитская проблема в африканистике // Д. А. Ольдерогге. Эпигамия. Избранные статьи. Москва, Наука, 1983. С. 220-239. Поздняков 2003 — К. И. Поздняков. Микроморфология или морфология пара- дигмы? // Язык и речевая деятельность. Т. 5, Санкт-Петербург, 2003. С. 22– 58. Burton, Kirk 1976 — M. Burton, L. Kirk. Semantic reality of Bantu noun classes: the Kikuyu case // Studies in African Linguistics, 7, 2, 1976. P. 157–174. Guthrie 1967-1970 — M. Guthrie. Comparative Bantu. London, Vol. 1–4. 1967-1970. Katamba 2003 — F. Katamba. Bantu nominal morphology // D. Nurse and G. Philipp- son (eds.). The Bantu languages. London & New-York, Routledge, 2003. P. 103– 120. Mazrui 1995 — A. M. Mazrui. Slang and code-switching: the case of Sheng in Kenya // Afrikanishe Arbeitspapier, 42, Swahili Forum II, 1995. P. 168–179. Nurse, Hinnebusch 1993 — D. Nurse, J. Hinnebusch. Swahili and Sabaki. A Linguistic History. Berkeley: University of California Press, 1993. Payne 1998 — D. L. Payne. Maasai gender in typological perspective // Studies in African Linguistics, 27, 2, 1998. P. 159–176. 275 А. Ю. Желтов Shitemi 2001 — N. L. Shitemi. Piginization: Sheng, the melting-pot of the Kenyan languages // Swahili, 64, 2001. P. 1–16. 276 Из варяг: прибалтийско-финские языки М. З. Муслимов ЗАМЕТКИ О МОЛОСКОВИЦКОМ ИНГЕРМАНЛАНДСКОМ ДИАЛЕКТЕ1 1. Введение В данной статье описываются некоторые фонетические и морфоло- гические изоглоссы, отделяющие финские говоры довоенного люте- ранского прихода Молосковицы от их восточных соседей, а также друг от друга. Материал для статьи был собран в ходе экспедиций в Запад- ную Ингерманландию в 2003–2011 годах, в том числе и в двух «гатчин- ских экспедициях» студентов кафедры теоретического языкознания филологического факультета СПбГУ 2009 и 2010 годов, организован- ных Еленой Всеволодовной Перехвальской. Статья не претендует на исчерпывающее описание данных говоров, поскольку полевая работа еще не закончена. Впрочем, заметная часть локальных молосковицких говоров к настоящему времени уже исчезла в связи с уходом из жизни их последних носителей. В частности, нет никакой надежды на получе- ние новой информации о говорах дер. Сяглицы, Брюховицы, Неревицы и некоторых других. В ряде деревень (Овинцево, Смердовицы, Конохо- вицы, Ямки, Волпи) последние сравнительно компетентные (степень владения языком 1–4 по шкале Н. Б. Вахтина [Вахтин 2001]) носители местных говоров умерли в начале 2000-х годов, до того, как нам уда- 1 Работа написана при поддержке гранта РГНФ 11-04-00172а «Системное описание фонологии, морфонологии и синтаксиса прибалтийско-финских язы- ков Ингерманландии», гранта РГНФ 13-04-00416а «Языковые изменения в идиомах, не имеющих письменной традиции (на материале алтайских, палео- азиатских и уральских языков)», гранта РГНФ 12-04-00168а «Морфологиче- ский словарь водского языка и становление современной водской парадигмати- ки» и гранта ACLS «Documentation of Finnic Dialects of Ingria: Ingrian Dialectal Atlas». Пользуясь случаем, хочу поблагодарить всех информантов — носителей молосковицких говоров. Без их доброжелательной помощи эта статья не была бы написана. Особую признательность я хочу выразить пастору приходов Гат- чина и Туутари Евангелическо-лютеранской Церкви Ингрии Виктору Воронцо- ву за помощь в организации поездок по приходу Молосковицы. 277 М. З. Муслимов лось посетить эти деревни. Тем не менее, в ряде случаев даже в таких деревнях нам удавалось найти информантов, помнивших хотя бы от- дельные слова. Некоторые из опрошенных нами информантов прожи- вают в городах Эстонии и Карелии. В статье используется упрощенная система записи, аналогичная принятой в [Mullonen 2004]. Следует отметить, что фонологический статус полудолгих гласных правее первого слога в молосковицком не- ясен. Фонетически они могут реализовываться и как краткие гласные. Этот вопрос нуждается в дополнительном изучении. В данной статье мы условно обозначаем полудолгие двумя одинаковыми буквами. 2. Фонетические изоглоссы 2.1. Дифтонгизация aa и ää. Важнейшей изоглоссой, отделяющей мо- лосковицкие говоры от говоров западно-гатчинского диалекта (приходы Губаницы, Шпаньково, Скворицы и Колпаны, подробнее см. [Мусли- мов 2009]), является отсутствие дифтонгизации долгих ää и aa в первом слоге. Эта особенность характерна для всех деревень прихода Молоскови- цы, относительно которых у нас есть какая-то информация, а также для се- веро-западной части прихода Губаницы. Восточная граница этого ареала проходит восточнее линии дер. Бегуницы — Русское Брызгово — Ка- наршино — Ославье — Озертицы. По данным А. Крюкова (личное со- общение), аналогичная ситуция была представлена и в дер. Захонье. К вос- току от этой линии aa > ua, ää > iä в первом слоге (mua ‘земля’, piä ‘голо- ва’), в слогах дальше первого исторически долгие гласные не дифтонгизи- руются. В молосковицких говорах maa, pää. Эта изоглосса, а также рас- сматриваемая ниже изоглосса paŋGi/ämBär ‘ведро' являются основными для отделения нами молосковицких говоров от губаницких. 2.2. Озвончение. Другой особенностью молосковицких говоров яв- ляется переход глухих смычных в полузвонкие в позиции после сонор- ных: pelDo ‘поле’, paŋGi ‘ведро’. Это озвончение, судя по нашим мате- риалам, нефонологично и полузвонкие смычные являются не самостоя- тельными фонемами, а аллофонами глухих кратких смычных. Такого рода озвончение встречается почти во всех деревнях, относимых нами к молосковицкому диалекту, за исключением дер. Карстолово, Марко- во, Канаршино, Артюшкино, Корпия, находящихся на северной и вос- точной границах молосковицкого ареала. С другой стороны, озвонче- ние смычных в интервокальной позиции в молосковицком почти не представлено. В сойкинском, хэваском и оредежском диалектах ижор- ского языка краткие смычные озвончаются в интервокальной позиции, 278 Заметки о молосковицком ингерманландском диалекте а также а также в соседстве с сонорными (как после них, так и перед ними). В других ингерманландских финских диалектах, кроме моло- сковицкого, такое озвончение встречается нерегулярно. 2.3. Дифтонгизация долгих гласных среднего подъема. Интересной особенностью некоторых молосковицких говоров является наличие дифтонгов ua и iä вместо uo и ie, например tiä ‘дорога’, jua-n <пить- 1SG.PRES> ‘я пью’ . Это явление зафиксировано нами в дер. Пежевицы, Сяглицы, Смедово и Брюховицы, т. е. преимущественно в южной части ареала. Подобное же явление отмечается в говорах дер. Калливере, Дубровка (приход Нарвуси), Кикерицы (приход Новасолкка), Ранноло- во (приход Каттила), а также в центральной части сиверского диалекта [Муслимов 2009; Virtaranta 1953]. 2.4. Avittaa. Одной из изоглосс, отделяющих молосковицкий от за- падно-гатчинского, является глагол avittaa ‘помогать’. Характерный для молосковицкого вариант avittaa преобладает, однако и вариант auttaa также встречается в молосковицком ареале. Вариант auttaa, представленный в Центальной Ингерманландии и в литературном фин- ском языке, зафиксирован в следующих деревнях: Артюшкино, Русское Брызгово, Канаршино, Корпия, Лаговицы, Тресковицы, Брюховицы, Оровка, Карстолово. Эти деревни не образуют сплошного ареала, и в некоторых из них нам удалось зафиксировать и собственно молоско- вицкий вариант avittaa. Вариант avittaa зафиксирован также в ижор- ском и водском языках, а также в финских говорах приходов Нарвуси, Каттила, Сойккола, Новасолкка, Каприо, Тюрё. 2.5. Глагол pelästyy ‘испугаться’. В диалектах Ингерманландии пер- вый гласный в этом глаголе может быть e или ö. В молосковицком и западногатчинском в этом глаголе гласным первого слога являеся е (pelästyy), в то время как в восточногатчинском, хиэтамякском, тюрёс- ском диалектах, а также в ижорском языке первый гласный ö (pölästyy, pölästyä). В водском языке данный глагол отсутствует, вместо него представлен глагол eittüä [VKS 1 1990: 189]. 3. Морфо(но)логические изоглоссы 3.1. Suva(i)ta. Одной из важных морфонологических изоглосс явля- ется тип спряжения глагола suvata (1SG.PRES suvvaan) ‘любить’. Эта изоглосса объединяет молосковицкий диалект с водским языком, ниж- нелужским и сойкинским диалектами ижорского языка, а также с фин- скими говорами приходов Нарвуси, Каттила, Сойккола, Новасолкка. В диалектах Центральной и Северной Ингерманландии, начиная с запад- 279 М. З. Муслимов ногатчинского, данный глагол относится к другому типу: Inf suva(i)ta, 1SG.PRES suva(i)tsen. Центральноингерманландский тип представлен также в систинском поддиалекте сойкинского и в хэвасском диалекте ижорского языка [Laanest 1997: 188], хотя там встречается и западноин- германландский тип. 3.2. Основа косвенных падежей множественного числа. Другой важной изоглоссой является употребление сильноступенной основы в косвенных падежах множественного числа poik-i-l <мальчик-PL- ALL>‘мальчикам’, sikko-i-l <свинья-PL-ALL> ‘свиньям’. Это явление за- фиксировано нами для всех молосковицких деревень, в которых нам удалось записать соответствующие словоформы, при этом изредка та- кие формы встречаются и в западногатчинском. Эта изоглосса объеди- няет молосковицкий диалект с водскими говорами дер. Краколье и Лу- жицы, нижнелужским ижорским, а также с финскими говорами прихо- дов Нарвуси, Каттила и Новасолкка. 3.3. Возвратные глаголы. Интересной особенностью, характерной именно для молосковицкого диалекта, является особый тип спряжения возвратных глаголов. В Таблице 1 приведены фрагменты парадигмы глагола pessissä ‘мыться’ в разных ингерманландских диалектах: Таблица 1 Западная Восточная Северная Молоско- Ингерман- Ингерман- Ингерман- вицы ландия ландия ландия Inf pessissä pesseissä pesseijä pessissä 1SgPres pessiin pessein pessein pessisen 3SgPres pessijää pessejää pesseip pessisöö 1SgImpf pessisin pesseisin pessein pessisin 1SgCond pessijäisin pessejäisin pesseisin pessijäisin Для сравнения приведем также парадигмы глаголов levätä ‘отды- хать’, voija ‘мочь’, pessä ‘мыть’ в западногатчинском и молосковицком. Таблица 2 Inf levätä voija pessä 1SgPres leppään voin pesen 3SgPres lepäjää voip pessöö 1SgImpf lepäsin voin pesin 1SgCond lepäjäisin voisin pesisin 280 Заметки о молосковицком ингерманландском диалекте Спряжение возвратных глаголов западно-ингерманландского типа ближе всего к типу спряжения так называемых стяженных глаголов (levätä ‘отдыхать’). Западно-ингерманландский тип представлен в ниж- нелужском и сойкинском диалектах ижорского языка, а также в боль- шинстве финских диалектов Западной и Центральной Ингерманландии, за исключением молосковицкого, и, вероятно, новасолкского. В Вос- точной Ингерманландии эти глаголы относятся к тому же типу, что и в Западной, однако могут отличаться фонетически. В Северной Ингер- манландии возвратные глаголы относятся к типу voija ‘мочь’, syvvä ‘есть’, т. е. к тому же типу, к которому относятся глаголы с однослож- ной основой. В молосковицком диалекте по крайней мере некоторые из возвратных глаголов относятся к смешанному типу: презенс и импер- фект по типу глаголов pessä ‘мыть’, päässä ‘попасть’, кондиционал — по типу стяженных глаголов: pessijäisin <мыться-COND-1SG> ‘я мылся бы’. Это явление характерно почти для всех молосковицких деревень, за исключением крайней северо-восточной части молосковицкого ареа- ла. Здесь, в дер. Артюшкино, Русское Брызгово, Марково и Карстолово, зафиксирован центральноингерманландский тип спряжения возвратных глаголов. 3.4. Будущее время. Довольно широко в молосковицком диалекте представлена особая супплетивная форма будущего времени от глагола olla ‘быть’, исторически представляющая собой форму потенциального наклонения: Таблица 3 Sg Pl 1 lienen lienemmö 2 lienet lienettö 3 lienöö lienööt Эта форма зафиксирована в дер. Бегуницы, Малые Озертицы, Брю- ховицы, Артюшкино, Канаршино, Русское Брызгово, Сягло, Карстоло- во. Иными словами, деревни, в которых ее удалось зафиксировать, не образуют компактного подареала в молосковицком ареале. Вероятно, что такого рода формы употреблялись и в других деревнях, но исчезли в связи с влиянием литературного языка или аттриции. Супплетивное будущее от olla есть также в ижорском и водском языках, а также в финских говорах приходов Нарвуси, Каттила, Новасолкка. В диалектах Центральной Ингерманландии, начиная с западно-гатчинского, данная форма отсутствует, вместо нее употребляется презенс. В центральноин- 281 М. З. Муслимов германландских говорах спорадически встречается форма lienen ‘воз- можно, буду’ (с оттенком сомнения), сохранившая исходное значение потенциалиса. При этом следует отметить, что в современных цен- тральноингерманландских говорах нам не встретилось форм потенциа- лиса от других глаголов. В молосковицком диалекте данная форма имеет значение именно будущего времени. 3.5. Партитив множественного числа. Еще одной особенностью, характерной для молосковицкого диалекта, является форма PartPl с ну- левым падежным окончанием у стяженных имен и имен на *-eδa: lamBa-i ‘овца-PART.PL’, perre-i ‘семья-PART.PL’, valGe-i ‘белый-PART.PL’. Такого рода формы отмечены нами в большинстве молосковицких де- ревень, они не были зафиксированы только в дер. Брюховицы, Артюш- кино, Канаршино, Корпия, Поддубье, Финские Голубовицы, Лаговицы, Радицы, Прологи, то есть преимущественно в северо-восточной части ареала. В большинстве ингерманландских финских говоров представ- лен партитив на -i-ta (lampa-i-ta, perre-i-tä, valke-i-ta), в диалектах при- ходов Тюрё и Каприо представлен партитив на -hi (lampah-i, pereh-i, valkeh-i). В нижнелужских ижорских и водских говорах в основном представлены партитив с нулевым падежным окончанием и партитив на -t(a). В финских говорах прихода Нарвуси, а также в самых север- ных нижнелужских ижорских говорах наряду с партитивами на -i-ta и партитивами с нулевым окончанием нам также встретились партитивы на -j-a (lampa-j-a, perre-j-ä, valke-j-a). Партитивы с нулевым окончани- ем зафиксированы также в приходах Каттила и Новасолкка. 3.6. Иллатив. Интересной особенностью южных и западных моло- сковицких говоров является иллатив карельского типа на -h. Следует отметить, что в разных деревнях дистрибуция алломорфа -h по типам склонения различается, как это видно из Таблицы 4. Таблица 4 Брюховицы Красницы тип taivas taivaah taivaah тип pere perreeh perree тип kiukaa kiukaah kiukaa тип koti kottiih kottii Иллатив на -h зафиксирован нами в дер. Брюховицы, Неревицы, Сягло, Морозово, Красницы, Молосковицы, Тресковицы, Сяглицы, Ла- говицы, Малые Озертицы, Горка, Бегуницы, Марково, Корпия, хотя в северных деревнях он встречается редко или даже как исключительное 282 Заметки о молосковицком ингерманландском диалекте явление. Эти деревни находятся в основном в центральной и юго- западной части молосковицкого ареала. Примечательно, что в говорах восточной части молосковицкого ареала, в особенности в дер. Пежеви- цы, представлен центральноингерманландский тип иллатива (kyllää <деревня.ILL> ‘в деревню’, taivaa-hen <небо-ILL> ‘в небо’). 3.7. Общие черты молосковицкого и западногатчинского. Нижесле- дующие особенности объединяют молосковицкий и западногатчинский диалекты. а) Показатели 1PL -mmo, 2PL -tto. Показатели с гласным о (а не а, т.е. -mma, -tta) характерны для этих двух диалектов, однако в западно- гатчинском приходе Скворицы представлены также и показатели с гласным а. Для остальных диалектов Ингерманландии в целом харак- терны показатели с гласным а, однако в приходе Венъёки представле- ны оба типа окончаний, хотя преобладающими являются а-окончания. За пределами Ингерманландии молосковицкий и западногатчинский тип представлен в ливвиковском карельском [Бубрих и др. 1997] и в говоре Вайвара северо-восточного прибрежного эстонского диалекта [Must 1987]. b) Глагол lojjuu (1SG.PRES lojun) лежать. Этот глагол представлен в молосковицком и западногатчинском диалектах. В восточногатчинском диалекте этот же глагол имеет другой фонетический облик loikoo (1SG.PRES lojjon) ~ loikoi (1SG.PRES lojjoin) или же вместо это глагола выступает глагол lammoo ~ lammoi. c) Для двусложных одноосновных глаголов характерна форма IM- PERF.3SG с нулевым показателем toru <ругать.3SG.IMPERF> ‘он ругал’, anto <дать.IMPERF.3SG> ‘он дал’. Такого рода формы представлены также в водском языке, части нижнелужских ижорских говоров, ниж- нелужском финском. Для восточногатчинского, хиэтамякского, запад- но- и восточнотюрёсского диалектов характерными являются формы torui, antoi, аналогичные литературным формам. d) Для так называемых стяженных глаголов характерна форма IM- PERF.3SG без дифтонга puto-ś <упасть-IMPERF.3SG> ‘он упал’. Такие формы есть в водском языке, в большей части нижнелужских ижорских говоров. В восточногатчинском диалекте, а также в финских диалектах приходов Сойккола, Каприо, Тюрё, как правило, выступает вариант с дифтонгом putois~putoiś. Вариант с дифтонгом есть также в сойкин- ском диалекте ижорского языка и даже в некоторых нижнелужских го- ворах, например, в говоре дер. Орлы. В литературном финском пред- ставлен вариант без дифтонга putosi. 283 М. З. Муслимов 4. Лексические изоглоссы. 4.1. PaŋGi. Одной из важнейших лексических изоглосс, отделяющей молосковицкие говоры от западногатчинского диалекта, является лек- сема paŋGi ‘ведро’. В западногатчинских говорах, равно как и в боль- шей части других говоров Центральной Ингерманландии, представлена лексема ämBär. Восточная граница распространения варианта paŋGi проходит по линии Радицы — Ст. Бегуницы — Канаршино — Пеже- вицы. Дер. Ославье и Озертицы (прихода Губаницы) оказываются к востоку от этой линии, образуя тем самым переходную зону между мо- лосковицким и западногатчинским диалектом. В Западной Ингерман- ландии этот вариант представлен также в финских диалектах Нарвуси, Каттила, Новасолкка, в ижорском нижнелужском диалекте и во всех говорах водского языка. В сойкинском диалекте ижорского языка эта лексема отсутствует, вместо нее представлен вариант uγlu. В эстонских говорах Западной Ингерманландии преобладает вариант ämBer, вари- ант paŋG встретился в наших материалах только один раз.. 4.2. Pulmat. Другой важной изоглоссой является лексема pulma-t ‘свадьба-PL’ (Pl. tantum). Этот вариант представлен почти во всех моло- сковицких деревнях, в которых удалось зафиксировать лексему со зна- чением ‘свадьба’, за исключением дер. Бегуницы, Русское Брызгово, Финские Голубовицы, находящихся на северо-восточной границе мо- лосковицкого ареала. В Западной Ингерманландии эта лексема пред- ставлена в финских диалектах приходов Нарвуси, Каттила, Новасолкка, Сойккола, в водском языке, в сойкинском и нижнелужском диалектах ижорского языка и в эстонских говорах Ингерманландии. В западно- гатчинском диалекте представлен вариант pi(j)ot. 4.3. Polle. Еще одной изоглоссой, отделяющей молосковицкие гово- ры от западногатчинских, является лексема polle ‘передник’. Этот ва- риант представлен во всех молосковицких говорах, в которых удалось зафиксировать лексему со значением ‘передник’. В западногатчинском диалекте представлен варианты esna и eslina. Вариант polle представ- лен также в финских говорах приходов Нарвуси, Каттила, Новасолкка, Сойккола, Каприо и Тюрё, таким образом, эта изоглосса примерно со- ответствует изоглоссе дифтонгизации аа и ää. В ижорском языке также представлен этот вариант. 4.4. Kalmot. Некоторые лексемы, достаточно широко представлен- ные в говорах молосковицкого диалекта, зафиксированы также и вос- точнее, на территории распространения западногатчинского диалекта, хотя там они встречаются спорадически. К таким лексемам можно от- 284 Заметки о молосковицком ингерманландском диалекте нести в первую очередь kalmo-t ~ kalma-t ‘кладбище-PL’ (Pl. tantum). Мы зафиксировали этот вариант в дер. Бегуницы, Артюшкино, Канар- шино, Прологи, Карстолово, Пежевицы. Помимо молосковицкого диа- лекта, эта лексема известна в приходах Нарвуси, Каттила, Сойккола [Nirvi 1978: 357], Губаницы, Шпаньково и Колпаны. Самая восточная из деревень, где нам удалось зафиксировать эту лексему — дер. Пари- цы. Лексема kalmot также известна в водском и ижорском языках (включая хэвасский диалект [Laanest 1997: 60]). 4.5. Vankkuri. Другой подобной лексемой является vankkur(i) ‘теле- га’. Этот вариант зафиксирован в дер. Бегуницы, Малые Озертицы, Ар- тюшкино, Русское Брызгово, Канаршино, Сягло, Красницы, Прологи, Корпия, Пежевицы, Карстолово. Другие варианты в деревнях молоско- вицкого ареала нам не встретились. В Центральной и Северной Ингер- манландии представлен в основном вариант rattaat, однако вариант vankkuri спорадически встречается в западногатчинском диалекте и за- фиксирован даже в приходе Серепетта. В Западной Ингерманландии он представлен в приходах Нарвуси, Каттила, Сойккола, спорадически встречается в ижорском языке и, по имеющимся у нас фрагментарным полевым материалам, данный вариант представлен и в русских говорах Сланцевского района (ванкур). В водских говорах данная лексема от- мечена в дер. Краколье, Пески, Лужицы, Котлы, Маттия, Пондилово, Корветино и Ицепино [VKS 7 2011: 99]. В эстонском языке представ- лен вариант vanker. 4.6. Päivä. Еще одной такой лексемой является päivä ‘солнце’. Ли- тературный вариант aurinko в приходе Молосковицы нам удалось за- фиксировать только в трех деревнях (Малые Озертицы, Сяглицы, Лаго- вицы). В остальных деревнях молосковицкого диалекта, а также в дер. Малые Озертицы и Лаговицы, представлен вариант päivä. По видимо- му, вариант aurinko в трех молосковицких деревнях следует считать ре- зультатом влияния литературного финского языка. Вариант päivä пред- ставлен в водском и ижорском языках, а также широко распространен в финских диалектах Западной Ингерманландии. В частности, он зафик- сирован в приходах Нарвуси, Каттила, Новасолкка, Губаницы, Шпань- ково, Тюрё и изредка даже в Северной Ингерманландии. 4.7. Общие лексические изоглоссы молосковицкого и западногатчин- ского. Несколько лексических изоглосс объединяют западногатчинский диалект и молосковицкий, противопоставляя их восточногатчинскому, хиэтамякскому и тюрёсским диалектам. К таким лексемам можно отне- сти omena картофель, kovamaito ‘творог’, nästykki ‘полотенце’, retku ‘тряпка’. В восточногатчинском представлены лексемы tarttu ‘карто- 285 М. З. Муслимов фель’, rahka ~ voroku ‘творог’, silmäriepu ‘полотенце’ (лексема nästykki в восточногатчинском обычно имеет значение ‘носовой платок’), rötkö ‘тряпка’ (в западногатчинском лексема rötkö изредка встречается, од- нако имеет пейоративный оттенок). 4.8. Vihma. Существуют и такие лексемы, которые представлены только в отдельных деревнях прихода Молосковицы, например vihma ‘дождь’. Эта лексема представлена в дер. Малые Озертицы, Брюховицы и Смедово. Эти деревни находятся в западной части молосковицкого ареала. Этот вариант представлен также в нижнелужском и сойкинском ижорском, водском, эстонском, а также в финских говорах приходов Нарвуси, Каттила, Сойккола, Новасолкка. В большинстве молосковицких говоров представлен вариант veś-sae <вода-осадки>, в западногатчинском и других диалектах Центральной и Северной Ингерманландии — вариант suaje/saaje. 5. Заключение. Почти все рассмотренные особенности молосковицких говоров можно поделить на две группы. К первой из них относятся те изоглос- сы, которые объединяют молосковицкие говоры с другими финскими говорами Западной Ингерманландии и с водским языком, а в некото- рых случаях также с некоторыми ижорскими диалектами и/или с эстон- ским языком. Представляется вероятным, что большая часть или даже все изоглоссы этой группы относятся к водскому субстрату, хотя в не- которых случаях возможно и позднейшее влияние ижорского языка. Следует, однако, отметить, что нижнелужский и отчасти сойкинский диалекты ижорского языка, по-видимому, сами содержат водский суб- страт. Эстонский язык, очевидно, оказал значительно меньшее влияние на молосковицкие говоры, чем на диалекты приходов Каттила или Но- васолкка. Вторая группа изоглосс объединяет молосковицкий и западногат- чинский диалекты. Происхождение этих особенностей остается неяс- ным и нуждается в дальнейшем исследовании. Список сокращений SGединственное число ILLиллатив PLмножественное число PRESнастоящее время PART партитив IMPERF имперфект ALL аллатив COND условное наклонение 286 Заметки о молосковицком ингерманландском диалекте Литература Бубрих и др. 1997 — Д. В. Бубрих, А. А. Беляков, А. В. Пунжина. Диалектоло- гический атлас карельского языка – Karjalan kielen murrekartasto. Helsinki, 1997. Вахтин 2001 — Н. Б. Вахтин. Языки народов Севера в 20 веке: очерки языково- го сдвига. СПб., 2001. Муслимов 2009 — К классификации финских диалектов Ингерманландии // С. А. Мызников (ред.). Вопросы уралистики 2009. Научный альманах. СПб, 2009. С. 179–204. Laanest 1997 — А. Laanest. Isuri keele Hevaha murde sõnastik. Tallinn, 1997. Mullonen 2004 — М. Mullonen (toim.). Elettiinpä ennen Inkeris. Näytteitä inkerinsuomalasista murteista. Petroskoi, 2004. Must 1987 — M. Must Kirderannikumurre: Häälikuline ja gramatiline ülevaade. Tallinn, 1987. Nirvi 1978 — R. E. Nirvi. Soikkolan äyrämöismurteessa // Virittäjä 4, 1978. S. 45– 54. Virtaranta 1953 — P. Virtaranta. Näytteitä Inkerin murteista Koprinan, Iisaron ja Siiverskan kylistä // Virittäjä. 1953. S. 384–405. VKS 1 1990 — Vadja keele sõnaraamat. Tallinn, 1990. VKS 7 2011 — Vadja keele sõnaraamat. Tallinn, 2011. 287 М. А. Холодилова РАССОГЛАСОВАНИЕ В ИНГЕРМАНЛАНДСКИХ ФИНСКИХ ОТНОСИТЕЛЬНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЯХ1 1. Введение В ингерманландских говорах для релятивизации используются ме- стоимения kuka ‘кто’ и mikä ‘что’. Как видно из переводов, данные ме- стоимения различаются по одушевленности. В обычном случае, напри- мер в вопросительных предложениях, kuka используется по отношению к одушевленным объектам, mikä — к неодушевленным. В то же время, в относительных предложениях при некоторых условиях наблюдаются отклонения от этого распределения: mikä используется при одушевлен- ных вершинах или kuka используется при неодушевленных вершинах. С некоторой долей условности данное явление можно считать рассогла- сованием по одушевленности. В именительном падеже местоимения kuka и mikä различают формы числа. В то же время, в некоторых случаях при вершинах во мно- жественном числе возможно использование относительных место- имений в единственном числе, т.е. наблюдается рассогласование по числу2. 1 Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ, проект 11-04-00172а. Ста- тья основана на материалах, собранных в Центральной Ингерманландии (Гат- чинский район) в рамках экспедиций 2011–2013 гг. Настоящее исследование, как и другие исследования автора по ингерманландскому финскому, было бы невозможно без начального толчка, данного экспедициями 2009–2010 гг. под руководством Е. В. Перехвальской. Я хотела бы также поблагодарить Н. В. Кузнецову и М. З. Муслимова за по- мощь на различных этапах работы. 2 Применительно к одной из ингерманландских относительных конструкций можно говорить также о рассогласовании по падежу. Соответствующие данные не рассматриваются ниже, однако подробно обсуждаются в [Kholodilova 2013a]. 288 Рассогласование в ингерманландских финских относительных предложениях 2. Базовая информация об относительных местоимениях в ингерманландском финском Система средств релятивизации в ингерманландском финском отлича- ется от литературной. Как и в других юго-восточных финских диалектах [Pääkkönen 1988: 29–30], в качестве относительных используются только местоимения kuka ‘кто’ и mikä ‘что’ и не используется joka ‘который’. При этом местоимение kuka сочетается с именными вершинами, чего обычно не происходит в литературном финском. И в литературном финском, и в ингерманландском местоимения kuka и mikä могут выступать как вопросительные и как относительные. Кро- ме того, от тех же основ могут быть образованы неопределенные и от- рицательные местоимения. В большинстве случаев слова, образованные от этих основ, строго противопоставлены по одушевленности. Для ре- ференции к людям используется местоимение kuka (1), для референции к неодушевленным объектам — местоимение mikä (2). Как и в литера- турном финском, по отношению к животным используется чаще всего неодушевленное местоимение mikä, однако в той же функции встреча- ется и одушевленное kuka. (1) kuka / *mikä se on? кто что тот быть.3SG ‘Кто это?’ (2) mikä / *kuka se on? что кто тот быть.3SG ‘Что это?’ В относительных предложениях местоимения kuka и mikä могут ис- пользоваться как местоимения-существительные или как местоимения- прилагательные. Последнее возможно преимущественно в коррелятив- ных относительных предложениях: (3) ke-tä pojkà isä lö-i-∅ itkö̀ кто-PART мальчик.PART отец бить-PST-3SG плакать.3SG ‘Мальчик, которого побил отец, плачет’. 3. «Семантическое согласование» В некоторых случаях в относительных предложениях наблюдается «семантическое согласование», т. е. ситуация, при которой согласова- 289 М. А. Холодилова тельный показатель не соответствует формальным свойствам контроле- ра согласования, однако отвечает его семантике. В ингерманландских относительных предложениях можно отметить по крайней мере один случай «семантического согласования»: при не- которых существительных, реферирующих к одушевленным группам лиц, возможно использование одушевленного местоимения kuka ‘кто’ во множественном числе: (4) pere kutka ell-ì-t tä-s talo-s männ-ì-t pois семья кто.PL жить-PST-3PL этот-IN дом-IN идти-PST-3PL прочь ‘Семья, которая жила в этом доме, уехала’. (букв. ‘Семья, кото- рые жили в этом доме, уехали’.) В случае «семантического согласования» соблюдается иерархия (5), предложенная Г. Корбетом: в большей степени склонны к «семан- тическому согласованию» позиции, находящиеся правее на иерархии. (5) атрибутивное зависимое > предикат > относительное местоиме- ние > личное местоимение [Corbett 2006: 207] Так, слово ‘семья’ в ингерманландском финском допускает «семан- тическое согласование» для предиката, относительного местоимения- существительного и личного местоимения, но не для атрибутивного зависимого. В частности, «семантическое согласование» невозможно для относительного местоимения, если оно выступает в качестве атри- бутивного зависимого: (6) mikä / *kutka pere ell-ì-t tä-s talo-s что кто.PL семья жить-PST-3PL этот-IN дом-IN männ-ì-t pois идти-PST-3PL прочь ‘Семья, которая жила в этом доме, уехала’. Далее в статье не рассматриваются случаи «семантического согласо- вания»: у обсуждаемых ниже типов рассогласования нет очевидной се- мантической мотивации. При этом по крайней мере в части случаев та- кие расхождения между вершиной и относительным местоимением не подчиняются иерархии (5): при рассогласовании у относительных ме- стоимений сходное явление не наблюдается ни у одной из остальных позиций иерархии. 290 Рассогласование в ингерманландских финских относительных предложениях 4. Рассогласование по числу Как отмечается уже в [Porkka 1885: 86], у ингерманландских относи- тельных местоимений отсутствуют (специализированные) формы мно- жественного числа, кроме номинатива. В литературном финском языке сходная ситуация наблюдается для местоимения mikä, но не kuka [Hakulinen et al. 2004: §102]. Впрочем, согласно [Kirjavainen 2008], в разговорном языке та же особенность отличает и kuka. Отсутствие формально противопоставленных по падежам форм множественного числа не препятствует образованию структур, в кото- рых относительное местоимение занимает позицию атрибутивного за- висимого, как в (7). Для обычных атрибутивных зависимых согласова- ние по числу обязательно. (7) ke-tä laps-ì laite-ttì tüö-hön, кто-PART ребенок-PL.PART отправлять-IPS.PST работа-ILL tullò-t kottì iltasìl прийти-3PL дом.ILL вечером ‘Дети, которых отправили работать, пришли домой вечером’. Косвенные формы относительных местоимений с референцией ко множественным участникам сближаются с обычными формами множе- ственного, а не единственного числа также по распределению форм па- дежного маркирования. Как известно, в позиции прямого дополнения в литературном фин- ском языке падежное маркирование частично зависит от числа прямого дополнения. При индикативных формах глагола прямое дополнение в единственном числе допускает маркирование генитивом и партитивом, прямое дополнение во множественном числе — номинативом и парти- тивом. Это явление наблюдается и в ингерманландском финском, хотя распределение форм несколько отличается от литературного языка [Го- лубева 2009; Таран 2013: 25–28]. Косвенные формы относительных местоимений с референцией к множественным объектам сближаются в этом отношении с множест- венным числом. Так, при референции к единственному участнику в перфективной ситуации предпочтителен генитив (8), при референции к многим участникам допустимо маркирование партитивом или номина- тивом множественного числа (9). 291 М. А. Холодилова (8) kirja minkä / ??mi-tä siä ost-i-t книга что.GEN что-PART ты купить-PST-2SG miu-st ei näüti я-EL NEG нравиться ‘Книга, которую ты купил, мне не нравится’. (9) kirja-t mi-tä / mitkä / *minkä siä ost-i-t книга-PL что-PART что.PL что.GEN ты купить-PST-2SG miu-st ei näüti я-EL NEG нравиться ‘Книги, которые ты купил, мне не нравятся’. Как видно из Таблицы 1, одушевленное относительное местоимение примыкает по оформлению прямого дополнения к личным местоимени- ям, неодушевленное относительное местоимение — к существитель- ным, однако в обоих случаях существует различие между маркировани- ем при единственном и множественном числе референтов. Таблица 1. Падежное маркирование прямого дополнения в индикативе в перфективной ситуации в ингерманландском финском единственное множественное число число референтов референтов личные местоимения PART > GEN PART kuka ‘кто’ PART > GEN PART существительные GEN > PART NOM.PL / PART.PL mikä ‘что’, существи- GEN > PART NOM.PL / PART тельные В ингерманландском финском использование форм единственного числа относительного местоимения при референции к многим участни- кам возможно и в номинативе (10), в котором противопоставление по числу присутствует3. 3 Близкая ситуация наблюдается по крайней мере в венгерском (для место- имений ami, aki) [Szeredi 2012] и в армянском (or) [Dum-Tragut 2009: 156]: отно- сительное местоимение различает формы числа, однако допустимо и использо- вание формы единственного числа при вершинах во множественном числе. Еще более распространена ситуация, при которой относительное местоимение вооб- ще не противопоставляет форм числа, как, например, русское кто или англий- ское who. 292 Рассогласование в ингерманландских финских относительных предложениях (10) …ńii-tä ei kihla-ttu-kkaa, kuka eij_ те-PART NEG обручаться-PC_IPS.PST-ADD.NEG кто NEG _osà-nt lukkee уметь-PC_PST читать.INF ‘и тех не брали в жены, кто не умел читать’ (из сборника [Mullonen (toim.) 2004: 231]4) Местоимение kuka ‘кто’ свободно допускает рассогласование по числу, тогда как для местоимения mikä ‘что’ рассогласование разреша- ется не всеми носителями: (11) kirja-t mitkä / ??mikä o-vat tä-s kuapì-s книга-PL что.PL что быть-3PL этот-IN шкаф-IN o-vat kirute-ttu Suomè-ks быть-3PL писать-PC_IPS.PST финский-TRL ‘Книги, которые лежат в этом шкафу, написаны по-фински’. В отличие от косвенных форм (7), формы именительного падежа от- носительных местоимений не допускают рассогласования по числу в атрибутивной позиции: OK (12) kutka / *kuka lapse-t männö̀ -t püh-i-l’ кто.PL кто ребенок-PL идти-3PL праздник-PL-ALL pittä̀ olla sorja-t vāttè-t быть_нужным.3SG быть красивый-PL одежда-PL ‘Дети, которые пойдут на праздник, должны быть красиво оде- ты’. В случае если при вершине во множественном числе относительное местоимение стоит в единственном числе, вершинный предикат в зави- симой клаузе иногда также принимает форму единственного числа. Од- нако и в этом случае наиболее частотным и предпочтительным является маркирование множественным числом. (13) ne-i-l’ kuka pittä̀ -t / ??pittä̀ lehmä̀ те-PL-AD кто держать-3PL держать.3SG корова.PART ne-i-l’ on ain maitò те-PL-AD быть.3SG всегда молоко.PART ‘У тех, кто держит корову, всегда есть молоко’. 4 В текстовых примерах из печатных публикаций здесь и далее сохраняется транскрипция оригинала. 293 М. А. Холодилова 5. Рассогласование по одушевленности В ряде случаев неодушевленное местоимение mikä используется при одушевленной вершине или одушевленное местоимение kuka использу- ется при неодушевленной вершине. 5.1. Рассогласование с одушевленной вершиной Более распространен такой тип рассогласования по одушевленности, при котором одушевленная вершина сопровождается неодушевленным относительным местоимением. (14) Se kauppias, mikä mei-l kä-i-∅, тот торговец что мы-ALL ходить-PST-3SG se ol’ Iivan, venäläine … тот быть.PST.3SG Иван русский ‘Тот торговец, который к нам приходил, был Иван, русский …’. (из сборника [Mullonen (toim.) 2004: 193]) Согласно [Pääkkonen 1988; Mielikainen 1986: 113], сходное явление наблюдается в разговорном финском; в [Сабо 1963: 264–265] оно отме- чается для водского. В ингерманландском финском рассогласование по одушевленности ограничено релятивизуемой позицией. Так, рассогласование встречается при релятивизации (номинативного) подлежащего5 (15) и почти недо- пустимо в прочих позициях (16). (15) miä e-n tīje si-tä nais-ta я NEG-1SG знать тот-PART женщина-PART mikä / kuka tul’ что кто прийти.PST.3SG ‘Я не знаю ту женщину, которая пришла’. (16) miä e-n tīje si-tä nais-ta я NEG-1SG знать тот-PART женщина-PART 5 Возможно, что релевантный признак в данном случае — падеж, а не син- таксическая позиция. Проверить это предположение достаточно трудно. Так, еще одна позиция, допустимая для номинатива в финском — это позиция пря- мого дополнения (в индикативе только для множественного числа, в неличных формах и императиве — также для единственного числа), однако у одушевлен- ного относительного местоимения номинатив в этой функции, как правило, запрещается. 294 Рассогласование в ингерманландских финских относительных предложениях ke-tä / ??mi-tä / ??minkä siä kutsu-i-t кто-PART что-PART что.GEN ты звать-PST-2SG ‘Я не знаю ту женщину, которую ты позвал’. (17) miä e-n tīje nais-ta я NEG-1SG знать женщина-PART ?? ke-l’ / mi-l’ siä soit-i-t кто-ALL что-ALL ты звонить-PST-2SG ‘Я не знаю женщину, которой ты звонил’. Впрочем, фиксируемые в текстах случаи рассогласования не ограни- чиваются позицией подлежащего, ср.: (18) Ensimäine esi-isä miŋkä mie tiijä-n, первый перед-отец что.GEN я знать-1SG se ol’ Juoseppi тот быть.PST Йоосеппи ‘Первый предок, которого я знаю, — это Йоосеппи’ (из сборника [Mullonen (toim.) 2004: 66]). Еще одним условием, ограничивающим допустимость рассогласова- ния по одушевленности, является рестриктивность. В нерестриктивных относительных предложениях использование неодушевленных место- имений при одушевленных вершинах ограничено. Так, рассогласование допустимо в рестриктивном предложении (19) и недопустимо в нерест- риктивном (20). (19) koht tullò-t ihmise-t скоро прийти-3PL человек-PL kutka / OKmitkä minnù auttà-t кто.PL что.PL я.PART помочь-3PL ‘Скоро придут люди, которые мне помогут’. (20) koht tullò-t miu-n vanhemma-t скоро прийти-3PL я-GEN родитель-PL kutka / ??mitkä minnù auttà-t кто.PL что.PL я.PART помочь-3PL ‘Скоро придут мои родители, которые мне помогут’. 295 М. А. Холодилова Рассогласование по числу и рассогласование по одушевленности не- совместимы. Так, в (21) возможно рассогласование по одушевленности или по числу, но не сочетание этих двух типов рассогласования6. (21) miu-l ono toveri-t kutka / mitkä / kuka / я-AD быть.3SG друг-PL кто.PL что.PL кто *mikä ellä̀ -t toisè-s külä-s что жить-3PL другой-IN деревня-IN ‘У меня есть друзья, которые живут в соседней деревне’. 5.2. Рассогласование с неодушевленной вершиной Рассогласование по одушевленности возможно и при неодушевлен- ных вершинах, однако строго ограничено релятивизуемой позицией. Одушевленное местоимение допустимо при неодушевленной вершине только в том случае, если оно выступает в позиции приименного посес- сивного зависимого: (22) nurkà-s seisò kuappi kene-n / ?minkän ukse-t угол-IN стоять.3SG шкаф кто-GEN что.GEN дверь-PL o-vat auk быть-3PL открыто ‘В углу стоит шкаф, двери которого открыты’. В прочих случаях использование одушевленных местоимений при неодушевленных вершинах недопустимо: (23) kuappi mikä / *kuka seisò nurkà-s шкаф что кто стоять.3SG угол-IN ono pien’ быть.3SG маленький ‘Шкаф, который стоит в углу, маленький’. В частности, такое рассогласование невозможно в неприименных генитивных позициях: при послелогах (24) и в позиции прямого допол- нения (25). 6 Как отмечалось выше, рассогласование по числу у местоимения mikä огра- ничено и при неодушевленных вершинах, однако соответствующие примеры часто признаются допустимыми и порождаются, в отличие от примеров с фор- мой единственного числа mikä ‘что’, при одушевленных вершинах во множест- венном числе. 296 Рассогласование в ингерманландских финских относительных предложениях (24) nurkà-s seisò kuappi minkän / *kene-n piäl угол-IN стоять.3SG шкаф кто.GEN что-GEN на seisò lamppu стоять.3SG лампа ‘В углу стоит шкаф, на котором стоит лампа’. (25) nurkà-s seisò kuappi minkän / *kene-n угол-IN стоять.3SG шкаф что.GEN кто-GEN *ke-tä miä ost-i-n eilen кто-PART я купить-PST-1SG вчера ‘В углу стоит шкаф, который я купила вчера’. Сходное явление фиксируется по крайней мере в мокшанском языке, во всех южнославянских и восточнославянских языках, в английском, нидерландском и армянском, см. подробнее в [Kholodilova 2013b] и ср. следующий русский пример: (26) Это ― разбитое войнами и революциями зеркало, чьи осколки все-таки снова срослись, сохранив в глубине все, что в нем от- ражалось. [Е. Евтушенко. «Волчий паспорт» (1999)] (НКРЯ7) 6. Выводы 1. В ингерманландском финском широко распространено рассогла- сование относительного местоимения с вершиной по числу и оду- шевленности. Условия, допускающие или требующие рассогласования в относи- тельных предложениях, следующих за вершиной, отражены в Табли- це 2. Как видно из таблицы, значимыми для допустимости или недопус- тимости рассогласования оказываются по крайней мере следующие факторы: ▪ одушевленность /неодушевленность; ▪ наличие рассогласования по другой категории (иначе — исполь- зованное относительное местоимение); ▪ синтаксическая позиция (подлежащее / приименное генитивное зависимое / прочие позиции); ▪ рестриктивность относительной клаузы. 7 Национальный корпус русского языка, ruscorpora.ru. 297 М. А. Холодилова Таблица 2. Допустимость и обязательность рассогласования по числу и одушевленности в постпозитивных относительных предложениях8 рассогла- одушев- ОМ GEN прочие подлежащее (NOM) сование ленность посес- позиции рестрик- нерест- референта сора тивные рик- тивные по числу одушев- kuka + / *– +/– ?? (SG вместо ленные mikä – / *+ – / *+ PL) неодушевленные + / *– – / ??+ ?? по одушев- одушевленные –/ + +/– – / ??+ ленности неодушевленные + / ?– – / *+ 2. В коррелятивных относительных предложениях, в которых отно- сительное местоимение выступает в качестве местоимения- прилагательного, рассогласование более ограничено. В качестве зави- симых существительных во множественном числе допустимы косвен- ные формы относительных местоимений без эксплицитного числового маркирования, но не формы номинатива единственного числа. 3. Косвенные формы относительных местоимений без эксплицитно- го числового маркирования, выступающие при вершинах во множест- венном числе, близки по ряду свойств к обычным формам множествен- ного числа. Во-первых, как отмечено в предыдущем пункте, они могут быть атрибутивными зависимыми при существительных во множест- венном числе. Во-вторых, в ингерманландском финском у относитель- ных местоимений отсутствуют косвенные формы, эксплицитно марки- рованные по числу. В-третьих, падежное маркирование косвенных форм относительных местоимений в позиции прямого дополнения определя- ется числом референтов. Формы номинатива без числового маркирования, допустимые при референции к многим участникам в постпозитивных относительных предложениях, не обладают сходными свойствами. Они не могут вы- ступать в качестве атрибутивных зависимых существительных во мно- 8 В таблице знак «+» означает наличие рассогласования, «–» — отсутствие рассогласования, знаки оценки приемлемости при них обозначают степень до- пустимости соответствующих примеров. Т. е., например, «+ / *–» означает, что в данных условиях рассогласование возможно, а его отсутствие — нет. 298 Рассогласование в ингерманландских финских относительных предложениях жественном числе, а в парадигме склонения относительного местоиме- ния есть формы номинатива множественного числа9. 4. Как видно из рассмотренных выше данных, в некоторых фрагмен- тах системы релятивизации относительные местоимения утратили про- тивопоставления по числу и одушевленности. Можно предположить, что наблюдаемые признаки указывают на происходящий процесс изме- нения относительных местоимений в генерализованные неизменяемые маркеры, см. о таких изменениях [Henderey: 154–155; Lehmann 1984: 389–393]. В то же время, некоторые признаки такой «генерализации» могут сочетаться с признаками, указывающими на наличие парадигмы. Так, например, допустимость неодушевленной формы mitkä (что.PL) при одушевленных вершинах можно считать признаком, характерным ско- рее для неизменяемых показателей релятивизации, чем для относитель- ных местоимений, ср., например, использование в сходных функциях русского что или английского that. В то же время, эта форма маркиро- вана по числу, что отличает ее от обычных неизменяемых маркеров. С типичными случаями развития неизменяемых маркеров из скло- няемых местоимений (что, that) ингерманландские местоимения сбли- жает также ограниченность рассогласования по одушевленности рест- риктивными контекстами. Для некоторых из таких единиц в литературе неоднократно отмечалась недопустимость в нерестриктивных контек- стах (см., например, [De Vries 2002: 188] для английского)10. Представляется, что «промежуточные» системы, подобные ингер- манландской, могут служить важным аргументом в обсуждении таких единиц, как что и that. Как отмечается в [van der Auwera 1985; van der Auwera, Kučanda 1985], некоторые из свойств, которые исполь- зуются как доказательства союзного статуса английского that или сер- бохорватского što, встречаются и у сравнительно несомненных место- имений. Рассмотрение «промежуточных» систем позволяет уточнить список свойств, которые могут быть у единицы, еще не ставшей окон- чательно союзом. 5. Особый случай представляет собой рассогласование по одушев- ленности с неодушевленной вершиной при релятивизации позиции приименного генитивного зависимого. Такое рассогласование наблюда- 9 Некоторым сходством этих форм с формами множественного числа можно считать предпочтительность при них сказуемых во множественном числе, одна- ко этот факт допускает различные трактовки. 10 Впрочем, известно, что даже в английском языке данное правило знает исключения, см., в частности, [Jacobsson 1994]. 299 М. А. Холодилова ется в целом ряде языков, помимо ингерманландского финского, в том числе во многих славянских и в английском. Ингерманландские данные (также как мокшанские и армянские) интересны тем, что при рассогла- совании такого генитивного зависимого отсутствует всякое структурное различие между конкурирующими одушевленным и неодушевленным местоимением. Оба они входят в парадигму обычных относительных местоимений, не получают согласовательных показателей и находятся по левую сторону от именной вершины. Это позволяет предположить, что и в остальных случаях особые свойства одушевленного местоиме- ния (порядок слов, согласование, большая специализированность) не являются единственной причиной проникновения одушевленного ме- стоимения в неодушевленную зону. Список сокращений 1 / 2 / 3 — 1 / 2 / 3 лицо AD — адессив ADD — аддитивная частица ALL — аллатив EL — элатив GEN — генитив ILL — иллатив IN — инессив INF — инфинитив IPS — имперсонал NEG — отрицание NOM — номинатив PART — партитив PC — причастие PL — множественное число PST — прошедшее время SG — единственное число TRL — транслатив Литература Голубева 2009 — А. Д. Голубева. О факторах, влияющих на распределение но- минатива, генитива и партитива для обозначения прямого дополнения в ин- германландском языке. Материалы доклада, 2009. Сабо 1963 — Л. Сабо. Очерки по синтаксису водского языка. Дисс. …канд. фи- лол. наук. Ленинград, 1963. 300 Рассогласование в ингерманландских финских относительных предложениях Таран 2013 — Ю. А. Таран. Вид и время глагола в финских говорах Централь- ной Ингерманландии. Выпускная квалификационная работа магистра лин- гвистики. СПб.: СПБГУ, 2013. Corbett 2006 — G. G. Corbett. Agreement, Cambridge: CUP, 2006. Dum-Tragut 2009 — J. Dum-Tragut. Armenian: Modern Eastern Armenian. Amster- dam–Philadelphia: John Benjamins, 2009. Hakulinen et al. 2004 — A. Hakulinen, M. Vilkuna, R. Korhonen, V. Koivisto, T. Heinonen, I. Alho Iso suomen kielioppi, Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 2004. (http://scripta.kotus.fi/visk/etusivu.php). Henderey 2012 — R. Henderey. Relative clauses in time and space. Amsterdam – Philadelphia: John Benjamins, 2012. Jacobsson 1994 — B. Jacobsson. Nonrestrictive relative that-clauses revisited // Studia neophilologica. A Journal of Germanic and Romance Languages and Literature LXVI, 2, 1994. P. 181–195. Kholodilova 2013a — M. Kholodilova. Inverse attraction in Ingrian Finnish // Linguistica Uralica XLIX, 2, 2013. P. 96–116. Kholodilova 2013b — M. Kholodilova. Animacy distinction in (mostly) Slavic relative pronouns. Talk at CoQuaT 2013, Leipzig, 14.08.13. Kirjavainen 2008 — S. Kirjavainen. Relatiivilause ja relatiivipronominin valinta Helsingin puhekielessä. Pro gradu–tutkielma, 2008. Lehmann 1984 — Ch. Lehmann. Der Relativsatz: Typologie seiner Strukturen; Theorie seiner Funktionen; Kompendium seiner Grammatik. Tübingen, 1984. Mielikäinen 1986 — A. Mielikäinen. Relativipronominit nykypuhekielessä // A. Mielikäinen (toim.). Suomen kielen laitoksen julkaisua 32, 1986. S. 99–126. Mullonen (toim.) 2004 — M. Mullonen (toim.), Elletiinpä ennen Inkeris, Petroskoi: Periodika, 2004. Pääkkönen 1988 — I. Pääkkönen. Relatiivisanan valinta, Helsinki, 1988. Porkka 1885 — V. Porkka. Über den Ingrischen Dialekt mit Berücksichtigung der übrigen finnisch-ingermanländischen Dialekte. Helsingfors, 1885. Szeredi 2012 — D. Szeredi. Loss of agreement between Hungarian relative pronouns and their antecedents // University of Pensylvania Working Papers in Linguistics 18, 2, 2012. Article 17. van der Auwera 1985 — J. van der Auwera. Relative that — a centennial dispute // Linguistics 21, 1985. P. 149–179. van der Auwera, Kučanda 1985 — J. van der Auwera, D. Kučanda. Pronoun or conjunction — the Serbo-Croatian invariant relativizer što // Linguistics 23, 1985. P. 917–962. De Vries 2002 — M. de Vries. The Synax of Relativization. PhD Thesis, Utrecht, 2002. 301 Ф. И. Рожанский 1 О ФОРМЕ ЛИЧНЫХ ИМЕН В ВОДСКОМ ЯЗЫКЕ 1. Введение Данная статья посвящена исследованию личных имен водского язы- ка. С середины XIII века началась интенсивная христианизация води [Västrik 2007: 204] и в обиход вошли православные имена, которые ис- пользуются у води и в наше время. На данный момент различия между водскими и русскими именами уже стерлись. И водь, и русские исполь- зуют систему «имя-отчество-фамилия», сами имена и их внешний облик не различаются, да и водские фамилии (Петровы, Леонтьевы, Нестеро- вы и т. п.) не выглядят экзотическими на русском фоне. Однако еще недавно ситуация была другой, и те немногие представители води, ко- торые сохранили свой язык до XXI века, помнят специфическую систе- му водских имен. Во-первых, по-другому была устроена сама система именования. Вместо современных имени-отчества-фамилии в «допас- портную» эпоху (а в течение XX века и параллельно с ней) идентифика- ция людей происходила следующим образом: а) человеку давалось личное имя при крещении; б) чтобы избежать «омонимии», в обиходе личное имя часто сопро- вождалось именем предка (назовем его условно «родовым именем»). Таковым предком обычно являлся дед, но возможны были и девиации, когда использовалось имя отца2 или же представителя предшествующих поколений, особо запомнившегося односельчанам3. Например, sı̄ deri ivo ‘Сидора Иван’, jefrema senʼka ‘Ефрема Сенька (= Семен)’; в) у многих жителей деревни были прозвища. В данной статье будет рассмотрен лишь один аспект системы во- дских именований, а именно, форма личного имени. Нетрудно заметить, что водские имена часто выглядят очень непривычно с точки зрения 1 Работа выполнена при поддержке РГНФ, проект 12-04-00168а и фонда Ees- ti Teadusagentuur, проектIUT2-37. 2 Бывало и так, что использовалось имя матери. Такие случаи участились после Великой отечественной войны, когда во многих семьях не было отцов. 3 Так, например, в деревне Лужицы имя lʼevo ‘Леонтий’ использовалось как родовое имя у нескольких поколений. 302 О форме личных имен в водском языке современного русского языка, например, ivo ‘Иван’, kiko ‘Григорий’, ot’u ‘Евдокия’, voli ‘Володя’, il’o ‘Илья’. Этот факт уже привлекал внимание исследователей. В 1980 году П. Аристе опубликовал статью [Ariste 1980], где объяснил появление конечных гласных o и u в водских именах использованием прибалтий- ско-финских диминутивных суффиксов oi (в водском сократился до o) и u/ü. К сожалению, полуторастраничный объем этой статьи делает не- возможным детальный анализ материала и не раскрывает особенностей функционирования этих суффиксов. Значительно более подробное исследование было проведено в работе [Saar 2000], где рассмотрен большой список водских и ижорских имен (как зафиксированных в существующих источниках, так и собранных автором в процессе полевой работы) и проведен анализ их фонемного облика. Однако при более пристальном взгляде на систему водских имен возникает целый ряд вопросов, ответы на которые не удается найти в существующих работах. Данная статья не претендует на всестороннее исследование личных имен в водском языке. Ее задачей становится выявление тех проблем, которые возникают при анализе материала, и формулирование некото- рых гипотез, которые могли бы быть впоследствии использованы для объяснения фонемного облика водских имен. 2. Материал и методы В основу статьи положен материал, записанный автором от 5 носи- телей песоцко-лужицкого говора водского языка (западноводский диа- лект4) в 2004–2013 годах. В статье также используются данные ижорского языка. Это матери- ал, записанный в 2013 году от 4 носителей сойкинского и 4 носителей нижнелужского диалекта ижорского языка. В целях сопоставления привлекался материал из других источников: словаря [Tsvetkov 1995] (водский язык) и исследования [Saar 2000] (во- дский и ижорский языки). При работе с носителями языка применялись различные методы оп- роса: а) носителям предлагалось вспомнить, как назвали их односельчан 4 В данной работе различаются западноводский диалект (деревни Краколье, Лужицы, Межники) и центральноводский диалект (деревня Котлы и окрестные деревни), которые в традиционной водской диалектологии объединялись в один западноводский диалект. 303 Ф. И. Рожанский или жителей соседних деревень, б) спрашивалось, как звучит то или иное русское имя в их родном языке, в) предлагались имена, зафиксиро- ванные в имеющихся источниках, с целью определения, слышал или нет носитель языка такое имя (или, точнее, такую форму имени). 3. Анализ При анализе материала сразу обращает на себя внимание наличие двух очевидных групп имен. Первую группу составляют имена привыч- ные для современного русского языка (vanʼa ‘Иван’, maša ‘Мария’, tanʼa ‘Татьяна’, dunʼa ‘Евдокия’). Имена второй группы, напротив, имеют несвойственную для современного русского языка форму (ivo ‘Иван’, marʼo ‘Мария’, tatʼo ‘Татьяна’, otʼu ‘Евдокия’). Как видно из приведенных примеров, одно и то же имя может иметь варианты, отно- сящиеся и к первой, и ко второй группе. С большими или меньшими оговорками можно утверждать, что вторая группа содержит имена бо- лее архаичные, чем первая. Именно этим архаичным вариантам и будет уделено основное внимание в данной статье. 3.1. Механизмы образования гипокористических форм имени Все рассматриваемые имена существуют в православной культуре. Соотношение «официального» православного имени с разговорным (гипокористическим) именем часто оказывается нетривиальным, по- скольку последнее является результатом действия целого ряда языко- вых механизмов. Основные механизмы следующие: 1. Усечение основы. 2. Фонетические изменения (фонемные замены отдельных сегмен- тов, упрощение консонантных кластеров и пр.). 3. Суффиксация. Если обычно при анализе гипокористических имен исследователь имеет дело с действием указанных механизмов в рамках одного языка, то в нашем случае ситуация осложняется тем, что исходное полное и результирующее гипокористическое имена относятся к разным языкам. Тем самым возникает вопрос, механизмы какого языка использовались на пути преобразования исходного имени в результирующее. Теоретически переход от полного имени к гипокористическому мог происходить следующими тремя способами: — имя «обрабатывалось» еще в языке-доноре (то есть в русском) и затем заимствовалось; 304 О форме личных имен в водском языке — имя заимствовалось в его исходной форме, а затем обрабатыва- лось языком-реципиентом (то есть водским); — имя претерпевало определенные изменения в языке-доноре, а по- сле заимствования и в языке-реципиенте. Первый вариант можно сразу исключить из рассмотрения, поскольку у нас нет никаких свидетельств существования в русском языке большин- ства гипокористических имен в такой же форме, как в водском языке (а поскольку к моменту заимствования в русском языке уже имелась пись- менная традиция, такие имена не могли бы остаться незамеченными). Маловероятен и второй вариант, поскольку в этом случае следовало бы ожидать прозрачную связь между исходным православным и во- дским именами. В действительности часто ее не наблюдается, что есте- ственным образом объясняется морфологически развитой системой об- разования гипокористических имен в древнерусском языке. Эта система включала в себя не только различные виды усечения основы, но и об- ширный набор суффиксов, присоединявшихся к полученной основе, см. [Зализняк 1986: 149]. В водском же языке нет такого разнообразия суф- фиксов, образующих гипокористические формы имен. В качестве косвенного свидетельства того, что связь между офици- альным православным и гипокористическим именем не всегда была прозрачна для носителей языка, можно привести следующее изречение, процитированное носительницей ижорского языка из деревни Краколье со смешанным водско-ижорским населением (цитата приводится в кириллической записи, как ее записала носительница): Ай, кумма мейен паппи: Кайк куццута миуна5 Педо, а хян санно Пётр ‘Ай, стран- ный наш батюшка: все зовут меня Педо, а он говорит: «Пётр»’. Таким образом, наиболее вероятным представляется третий вариант: в большинстве случаев водский язык заимствовал не исходные имена, а их гипокористические русские варианты, которые впоследствии также обрабатывались и водским языком. Из трех описанных выше механизмов обработки исходного имени (усечение, фонетические изменения, суффиксация) каждый теоретиче- ски мог использоваться как русским, так и водским языком. Разнообразие способов усечения в древнерусском языке было велико [Зализняк 1986: 148]. Насколько же использовалось усечение в водском языке, остается непонятным: водские гипокористические формы имен вполне подходят и под наиболее частотные русские способы усечения. 5 Здесь, по-видимому, имеет место описка: форму партитива от личного ме- стоимения 1 лица единственного числа следовало бы записать как миннуа. 305 Ф. И. Рожанский Например, такие имена как otʼu ‘Евдокия’, varʼu ‘Варвара’, kiri ‘Кирилл’ могут описываться как усечения, образующие двусложный вокаличе- ский базис, или (в двух первых случаях) как односложный консонант- ный базис, отягощенный однофонемным гласным суффиксом. Фонетические изменения имели место и в древнерусском [Зализ- няк 1986: 147], и в водском языках. Последний налагал существенные ограничения на допустимые сегменты и их сочетания. Для водского, как и для других прибалтийско-финских языков, нетипичными являются консонантные кластеры в начале слова (за исключением звукоподража- ний), запрещены или ограничены многие сочетания согласных (так, в начале кластера редко встречаются глухие смычные, и не встречается фрикативный v [Маркус, Рожанский 2011: 28-29]). Очевидное упроще- ние консонантного кластера произошло, например, в таких именах как okʼe ‘Аксинья’ или kiko ‘Григорий’. При этом правила фонетической адаптации могли меняться с течением времени (ср. водские диалектные варианты fökl ‘свекла’ и svʼokл ‘свекла’, первый из которых является архаичным заимствованием, а второй – более новым). Поэтому наличие вариантов типа usʼo ~ ustʼo ‘Устинья’, nasʼu ~ nasto ‘Анастасия’ не должно вызывать удивления6. Суффиксация активно применялась для образования гипокористиче- ских имен в русском языке [Зализняк 1986: 149]. В водском языке, по данным [Ariste 1980] и [Saar 2000: 25], использовались диминутивные суффиксы. Таким образом, во многих случаях можно предложить сразу не- сколько путей развития водского имени из исходного. Это собственно и создает основную проблему при попытке выявить механизм образова- ния водских гипокористических имен. 3.2. Проблема конечного гласного Наиболее сложным вопросом является принцип выбора конечного гласного водского имени. В Таблице 1 приведены водские имена, окан- чивающиеся на все гласные за исключением a7. В таблицу вошли только те имена, которые помнили современные носители водского языка. 6 Впрочем, здесь нельзя однозначно определить, имеем ли мы дело с разли- чием в адаптации консонантных кластеров или с разными вариантами усечения. 7 a как конечный гласный имени типичен для русского языка (как древне- русского, так и современного), и его появление не вызывает вопросов. Нам не известны случаи возникновения конечного a в тех водских именах, русский эквивалент которых не имел бы этого гласного. 306 О форме личных имен в водском языке Таблица 1. Водские имена с различными конечными гласными Конечный Женские имена Мужские имена гласный okʼe Аксинья ondre Андрей olʼekse Алексей e mosse Моисей mı̄ tre Дмитрий onufre Онуфрий oni Анисья лari Илларион лauri Лаврентий sı̄ deri Сидор i voli Владимир kiri Кирилл matti Матфей oko Агафья pavo Павел ulʼo Ульяна ivo Иван usʼo Устинья vanʼo Иван matʼo Матрена lʼevo Леонтий domo Домна zako Захар lisʼo Елизавета jākko Яков marʼo Мария gavo Гавриил iro Ирина kiko Григорий paro Прасковья pʼeto Петр o soлo Соломония timo Тимофей fʼeko Фекла sʼemo Семен trošo Трофим proko Прокопий sozo Созон vasʼo Василий miko Михаил olʼo Александр soлo Соломон ilʼo Илья 307 Ф. И. Рожанский varʼu Варвара ortʼtʼu Артем lʼupu Люба miku Никита stʼopu Степанида oku Акулина natʼu Наталья u ogru Агриппина houru Хевронья zoju Зоя otʼu Евдокия katʼu Екатерина anʼu Аня nasʼu ~ nasto Анастасия mitʼu ~ mitʼo Дмитрий tatu ~ tatʼo Татьяна joku ~ joko Георгий o~u palʼu ~ palʼo Полина nadʼu ~ nadʼo Надежда Несмотря на относительно небольшое количество материала, данная таблица позволяется сделать ряд интересных наблюдений. Существует очевидное разнообразие в конечных гласных водских имен: среди кратких гласных заднего ряда только e̮ не был зафиксиро- ван в соответствующей позиции. В некоторых случаях появление ко- нечного гласного легко объяснимо. Например, в таких мужских именах, как ondre ‘Андрей’, olʼekse ‘Алексей’, mosse ‘Моисей’, конечное e обра- зовалось в результате отпадения второго компонента дифтонга (ср. с древнерусскими формами Андрѣи/Ондрѣи, Олексѣи, Моисѣи [Зализ- няк 2004: 836]). О том, что это отпадение произошло уже в водском языке, свидетельствует тот факт, что все эти имена образуют форму партитива при помощи показателя -tə (этот вариант показателя прибав- ляется к основам на согласный, долгий гласный и дифтонг, но не к ос- новам на краткий гласный8, см. [Маркус, Рожанский 2011: 90])9. 8 Заметим, что в современном водском языке у двух из приведенных имен наблюдается варьирование показателей партитива (чаще межидиолектное, но иногда и в речи одного и того же носителя языка). Наряду с -tə используется и показатель a, то есть имеет место выравнивание парадигмы, соответствующее современному фонетическому облику имени: mossetə ~ mossea ‘Моисей:PART’, ond(e)rʼetə ~ ond(e)rʼa ‘Андрей:PART’. Форма olʼoksea ‘Алексей:PART’ не была отмечена в нашем материале, но зафиксирована в словаре [Tsvetkov 1995: 204] наряду с формой olʼokset (в словаре приводится вариант имени со вторым глас- ным o, а не e, как в нашем материале). 308 О форме личных имен в водском языке Прозрачны также некоторое случаи, когда конечный гласный — это просто гласный основы, который оказался конечным в результате усе- чения, например, лari ‘Илларион’, kiri ‘Кирилл’, oni ‘Анисья’, okʼe ‘Ак- синья’ (древнерусское Оксѣньѩ). Однако большинство имен с основой на o и u (а таковых, заметим, существенно больше, чем имен с основой на e и i) не может быть объяс- нено подобным образом. То есть не возникает сомнений в том, что во многих случаях o и u — это не гласные основы, а некоторый присоеди- ненный к основе форматив10. Как было отмечено выше, в работе [Ariste 1980] конечные o и u ин- терпретировались как прибалтийско-финские диминутивные суффиксы, и такой же позиции придерживалась в своей работе Э. Саар [Saar 2000: 25]. Не отрицая осмысленности и правдоподобности подоб- ной интерпретации, мы не можем не обратить внимания на некоторые моменты, которые не были прояснены в указанных работах. Во-первых, существование в языке двух продуктивных суффиксов с одинаковой семантикой, не имеющих очевидного формального рас- 9 Несколько менее понятны формы mı̄ tre ‘Дмитрий’ и onufre ‘Онуфрий’. Ис- ходные имена тоже содержали дифтонг, но другой: Димитрии, Онуфрии [Зализ- няк 2004: 836]. У имени mı̄ tre ‘Дмитрий’ форма партитива mı̄ tret(ə) отмечена и в нашем материале, и в словаре [Tsvetkov 1995: 177], однако для onufre форма партитива в словаре не указана, а опрошенные носители языка либо не знали этого имени, либо образовывали партитив с показателем -a. Заметим также, что загадочно выглядят формы, отсутствующие в нашем материале, но представ- ленные в словаре [Tsvetkov 1995]: vлadime ‘Владимир, Вадим’, maksime ‘Мак- сим’, jefime ‘Ефим’, naume ‘Наум’, jefreme ‘Ефрем’, ambrame ‘Авраам’, akime ‘Еким’. Русские аналоги этих имен, по всей видимости, не содержали конечного дифтонга (к сожалению, ни для одного из этих имен в словаре не приведена форма партитива, по которой можно было бы определить тип конечного сег- мента). Не следует исключать, что появление конечного гласного в этих именах может быть связано со специфическим признаком древнерусского языка новго- родско-псковского ареала: конечным e в форме именительного падежа единст- венного числа существительных, относящихся к -*o склонению [Зализ- няк 2004: 147-149]. Все же более вероятным представляется заимствование форм звательного падежа (см. ниже). 10 В некоторых случаях, конечно, o и u все-таки могут быть гласными осно- вы, причем последний может быть не только корневым гласным, но и гласным суффикса. В связи с этим обращает на себя внимание форматив -u-, наблюдае- мый как в древнерусском (например, Ортʼ-ю-х-н-о [Зализняк 1986: 149]), так и в современном русском языке (Катюша, Андрюша, Ванюша и пр.). 309 Ф. И. Рожанский пределения и даже в некоторой степени близких по внешнему облику, всегда выглядит несколько подозрительно. В такой ситуации естествен- но было бы ожидать, что либо эти суффиксы различаются по значению, либо они находятся в отношении конкуренции, например, один из них является более архаичным, а другой инновационным (возможно, заим- ствованным из родственного языка) и вытесняющим первый. Во-вторых, как известно, в прибалтийско-финских языках категория рода отсутствует как таковая, что позволяет ожидать отсутствие у форм имен какого-либо распределения, зависящего от рода. Однако, как мож- но заметить из Таблицы 1, существует некоторая корреляция между конечным гласным имени и тем, является ли это имя мужским или жен- ским. Если количество женских имен с конечным o и с конечным u практически одинаково, то с мужскими именами ситуация совсем дру- гая: конечный o среди них существенно более частотен, в то время как конечный u представлен лишь примерами ortʼtʼu ‘Артем’ и miku ‘Ники- та’. При этом, как было сказано выше, конечный u в ortʼtʼu ‘Артем’, скорее всего, является гласным основы11. 3.3. Гипотеза о влиянии русского языка Приведенные наблюдения позволяет предположить, что конечные o и u могли появляться не только в результате использования прибалтий- ско-финских диминутивных суффиксов, но и в результате действия языковых механизмов русского языка. С нашей точки зрения, существует два таких механизма. Во-первых, это древнерусский суффикс -k-, к которому нередко присоединялось окончание o, образуя имена мужского морфологического рода. Такая модель использовалась только для мужских имен (женские имена до- пускали только женский морфологический род [Зализняк 1986: 147]) и была достаточно распространенной (из 1030 древнерусских имен, при- веденных в [Зализняк 2004: 834-839], 97 оканчиваются на ko). Поэтому нетрудно представить модель заимствования водским языком русских имен, при которой происходило упрощение консонантного кластера (а именно, отбрасывался один из согласных кластера)12. Ср. древнерусские 11 В [Saar 2000] приведено большее число мужских имен, оканчивающихся на u. Этот момент мы обсудим ниже. 12 Тот факт, что в водском языке может быть трудно отличить имена, обра- зованные при помощи прибалтийско-финского диминутивного суффикса, от имен, образованных при помощи русского суффикса -ko, отмечается в [Saar 2000: 26]. 310 О форме личных имен в водском языке имена Васько, Семко, Гавко, Мишко [Зализняк 2004: 836] с водскими vasʼo, semo, gavo, miko. Во-вторых, не следует исключать, что имена могли заимствоваться не в форме номинатива, а в форме звательного падежа. Верификация этой гипотезы непроста, прежде всего, из-за нехватки данных по истории рус- ских диалектов. В современном русском языке звательный падеж сохра- нился лишь в ряде говоров, причем в северо-западных говорах «реликты старого звательного падежа отмечаются реже, чем в других русских гово- рах» [Голубева 1998: 219]. На карте, представляющей средства выраже- ния вокатива в восточно-славянских языках (см. [Голубева 1995: 74]), территория проживания води попадает в зону, характеризующуюся нали- чием новообразований с отпадением вокального элемента (мам!, Тань! и др.). Однако эти данные относятся к XX веку и не дают представления о том периоде, когда в водском формировалась рассматриваемая система имен (в XX веке водь уже активно использовала современные варианты имен с конечным гласным a: vanʼa, tanʼa и т. п.). При этом на территори- ях, находящихся несколько восточнее (в районе Ладожского озера, а так- же между Санкт-Петербургом и Великим Новгородом) отмечаются фор- мы старого звательного падежа c окончанием о у существительных I склонения (то есть с исторической основой на -*ā)13: ма́мо! Та́нё! Ко́лё! Также обратим внимание, что в еще более восточных говорах встречают- ся и формы звательного падежа с окончанием u: ма́мy! Та́ню! Ко́лю!, а в северо-восточных и восточных говорах можно встретить и такие вариан- ты как ма́мау, ма́моу, ма́мой, ма́мэй, Ка́тькоу, Ва́ней, происхождение которых остается неясным [Голубева 1995: 74]. При этом в северо- восточных русских говорах флексии o и u обычно не встречаются в одном говоре, а образуют системы с o-унификацией или единично с u- унификацией флексий [Голубева 1998: 208]. Там же отмечается, что про- исхождение русской флексии u неясно. Если единственным обоснованием существования имен, оканчи- вающихся на u, мы считаем прибалтийско-финский диминутивный суффикс, то по меньшей мере два вопроса остаются нерешенными. Во- первых, остается непонятным, почему возникла асимметрия между мужскими и женскими именами (в частности, отмеченное выше преоб- 13 Что касается существительных, относящихся к склонению на -*o, то фор- мы их звательного падежа в русских говорах практически не сохранились [Го- лубева 1998: 297]. На этом фоне вполне логично выглядит исчезновение в XX веке мужских имен с конечным e (maksime ‘Максим’ и т. п.), который, как было отмечено, может являться рефлексом вокативной флексии. 311 Ф. И. Рожанский ладание женских имен, оканчивающихся на u). Во-вторых, оформление имен диминутивным суффиксом предполагает его продуктивность (по крайней мере, в период заимствования имен). В этом случае выглядит странным, что мы не наблюдаем очевидных рефлексов этого суффикса в существительных водского языка за пределами личных имен14. Если же допустить заимствование имен в форме звательного падежа с флексией u, то оба указанных вопроса снимаются. Однако в таком случае требуется признать, что в данном регионе имела место именно u-унификация, а не o-унификация. Существуют ли источники, которые могут подтвердить именно такой тип унификации звательных форм в данном регионе, нам не известно15. 3.4. Гипотеза о влиянии ижорского языка Помимо русского, на водский влиял родственный ему ижорский язык. Наиболее тесными водско-ижорские контакты были в районе нижнего те- чения реки Луги, где в результате сформировался нижнелужский диалект ижорского, по сути являющийся конвергентным языком. Проведенный нами опрос носителей ижорского языка показал достаточно четкую дист- рибуцию форм личных имен в зависимости от диалекта. В более архаичном сойкинском диалекте большинство имен (как мужских, так и женских) оканчивается на oi: kadoi ‘Екатерина’, ogoi ‘Агафья’, pavoi ‘Павел’, ivoi ‘Иван’, odoi ‘Евдокия’, timoi ‘Тимофей’. Имен с конечным u в нашем мате- риале по сойкинскому диалекту практически не встретилось (единственное зафиксированное исключение – ogru ‘Агриппина’). В нижнелужском диа- лекте ижорского сойкинскому oi в большинстве случаев соответствует o: katʼo ‘Екатерина’, oko ‘Агафья’, pavo ‘Павел’, ivo ‘Иван’, timo ‘Тимофей’. В отличие от сойкинского, в нижнелужском ижорском встречаются и имена, оканчивающиеся на u (как правило, это женские имена, но иногда и муж- ские): anʼu ‘Анна’, nat(ʼ)u ‘Наталья’, veru ‘Вера’, matʼu ‘Матвей’, fomu ‘Фо- ма’. Практически у каждого из таких имен также существует вариант с дру- гим конечным гласным, зафиксированный в другом населенном пункте. Таким образом, нижнелужский ижорский демонстрирует больше сходства с водским языком, нежели с сойкинским диалектом ижорского. 14 В [Mägiste 1928: 54] приводятся водские примеры, в которых, как считает- ся, диминутивный суффикс o (<*oi) перешел в u. Однако количество этих при- меров заставляет предположить лишь окказиональность такого перехода, а не существование продуктивного диминутивного суффикса u. 15 Впрочем, не следует исключать и гипотезу о чисто фонетическом перехо- де конечного o в u при заимствовании. 312 О форме личных имен в водском языке Если сравнить наш материал с данными, представленными в работе [Saar 2000], то в целом последние демонстрируют схожую, хотя и не- сколько смазанную картину. Основные отличия следующие: – в [Saar 2000] есть еще два женских имени, оканчивающихся на u в сойкинском диалекте ижорского (annu ‘Анна’, natu ‘Надежда’), тогда как в нижнелужском ижорском имен с таким конечным гласным меньше, чем в нашем материале (женские anʼu ‘Анна’, marʼu ‘Мария’, stʼepu ~ stjopu ‘Степанида’, varʼu ‘Вaрвара’и лишь одно мужское matʼu ‘Матвей’); – хотя в сойкинском материале у [Saar 2000] доминируют имена, оканчивающиеся на oi, встречается и немало имен с окончанием о. При этом все эти имена мужские и лишь одно (varʼo ‘Варвара’) – женское. В этой работе также приводятся имена, зафиксированные в цен- тральном диалекте водского (к настоящему времени этот диалект уже вымер). Так же как и в западноводских говорах в нем присутствуют мужские и женские имена, оканчивающиеся на o и на u. Количество имен на u, приведенных в [Saar 2000], не демонстрирует принципиаль- ной зависимости ни от диалекта, ни от пола (в любом случае это 7-8 имен). Однако дистрибуция имен на o зависит от диалекта. Таких муж- ских имен в центральноводском заметно меньше, чем в западноводском, а женские имена на o в центральноводском и вовсе единичны (irʼo ‘Ирина’, nasto ‘Анастасия’, parʼo ‘Прасковья’, śolʼo ‘Соломонида’)16. Это позволяет предположить, что водский конечный о либо является инновацией (не во всех, но во многих случаях), либо диалектно марки- рован, и прежде всего это касается женских имен (как было отмечено выше, мужские имена на o могут восходить к русским формам на ko). В такой ситуации естественно предположить влияние ижорского языка, который находился в тесном контакте с западноводскими говорами, но не с центральноводским диалектом. Почему в [Saar 2000] не наблюдается заметного различия между ко- личеством женских и количеством мужских имен, оканчивающихся на u, нам не совсем понятно17. Подчеркнем, что словарь [Tsvetkov 1995] 16 То есть здесь наблюдается дистрибуция имен как по диалекту, так и по по- лу: количество мужских имен на o в обоих водских диалектах существенно боль- ше, чем женских, и при этом количественное превосходство имен на u над имена- ми на o наблюдается только у женских имен центральноводского диалекта. 17 Следует подчеркнуть, что в целом в нижнелужском ареале, характери- зующемся интенсивными языковыми контактами, часто возникают проблемы с однозначной идентификацией той или иной формы как принадлежащей опреде- ленному языку. При сборе личных имен степень погрешности существенно воз- 313 Ф. И. Рожанский представляет примерно ту же картину, что и наши данные: в нем на- блюдается преобладание форм на u среди женских имен и преобладание форм на о среди мужских имен. Среди нескольких приведенных в [Tsvetkov 1995] мужских имен, оканчивающихся на u (davu ‘Давид’, merkku ‘Меркурий’, markku ‘Марк’, onʼu ‘Андрей’, ortʼtʼu ‘Артем’), merkku является очевидным усечением, сохранившим гласный корня, markku ‘Марк’, onʼu ‘Андрей’ и ortʼtʼu ‘Артем’, скорее всего, являются результатом усечения, сохранившим суффиксальный гласный (ср. с русскими формами Маркуша, Андрюша и древнерусской Ортʼюхно), и лишь в davu появление конечного u не находит очевидного объяснения. 4. Выводы Даже беглый взгляд на систему водских личных имен позволяет сде- лать вывод об отсутствии очевидного и единственного механизма, объ- ясняющего их фонемный облик. На пути от исходного православного имени к его водской форме, изменение фонемного облика имен являлось результатом действия раз- личных механизмов. Во-первых, это усечение и суффиксация, происходившие в русском языке (то есть еще до заимствования имени водским языком). Во-вторых, это возможное усечение имени уже после заимствования. В-третьих, заимствованное имя могла оформляться водским димину- тивных суффиксом. В-четвертых, могла заимствоваться форма звательного падежа рус- ского имени. В-пятых, из ижорского языка могла быть заимствована словообразо- вательная модель, использующая диминутивный суффикс, или же про- исходило заимствование уже готовой ижорской формы. Недостаток данных пока не позволяет нам ни определить, насколько часто использовался каждый механизм, ни предложить строгую иерар- хию этих механизмов. Для многих водских имен можно представить два (а иногда и более) варианта, объясняющих происхождение результи- растает из-за того, что опрашиваемый носитель языка обычно вспоминает име- на, которые ему самому приходилось слышать, не придавая значения, к какому народу относится владелец имени (во многих деревнях нижнелужского ареала было смешанное водско-ижорское население). Из этого следует, что сравнивая классы имен, содержащие единичные примеры, мы не всегда можем быть уве- рены в преобладании того или иного класса из-за возможного «шума». 314 О форме личных имен в водском языке рующего фонемного облика. Вероятно, что в ряде случаев выбрать единственно правильную интерпретацию невозможно в принципе. Также не следует исключать, что некоторые из перечисленных меха- низмов могли действовать параллельно, обеспечивая для формы имени «двойную мотивацию». Например, заимствуемая русская форма вокати- ва могла переосмысливаться как содержащая прибалтийско-финский диминутивный суффикс. На данный момент нам представляется вероятной следующая схема заимствования. Уже издавна водский язык заимствовал гипокористические формы русских имен. При заимствовании происходила фонетическая адаптация имени, состоящая, прежде всего, в упрощении консонантных кластеров. Среди заимствуемых мужских имен было немало оканчивающихся на -ko, что сформировало в водском языке класс мужских имен с конечным гласным o. Женские имена часто заимствовались в форме вокатива с конечным u, который переосмысливался как водский диминутивный суффикс (возможно, что форма вокатива оканчивалась не на u, а на o, но при заимствовании o переходило в u из-за фонетической близости этих гласных и существовавшей словообразовательной модели с диминутив- ным суффиксом u). Возможно, что у имен мужского морфологического рода тоже иногда заимствовалась форма вокатива (naume ‘Наум’, mak- sime ‘Максим’ [Tsvetkov 1995]), но чаще заимствовалась форма номина- тива (в целом, вокативная форма менее стабильна в мужском морфоло- гическом роде, и к моменту заимствования она могла уже исчезнуть). Если заимствуемое имя было слишком длинным, водский язык тоже мог усекать его, оставляя либо начальную последовательность (C)VC (в этом случае имя обрамлялось вокалическим суффиксом), либо два пер- вых слога. Интенсификация контактов с ижорским языком в районе нижнего течения реки Луги привела к заимствованию ижорского суф- фикса oi с отпадшим вторым компонентом дифтонга (вероятно, что со- кращение суффикса происходило еще в нижнелужском диалекте ижор- ского, а лишь затем имена заимствовались водским языком). Это спо- собствовало появлению в водском группы имен, оканчивающихся на o, причем среди них были как мужские, так и женские имена (ранее при- знак o был типичен только для мужских имен). При этом в водский язык проникало все больше и больше современных русских имен, то есть гипокористических форм женского морфологического рода (оканчи- вающихся на a). Они заимствовались исключительно в форме номина- тива, и их фонемный состав уже практически не изменялся в процессе 315 Ф. И. Рожанский заимствования. Таким образом сформировалась система личных имен современного водского языка. Описанная схема нуждается в дополнениях и уточнениях, которые могут быть произведены при привлечении материала как водского, так и соседствующих языков (в том числе и русских диалектологических данных). Однако очевидно, что водская система личных имен является наглядным примером, демонстрирующим нетривиальность и много- слойность языковых процессов, происходящих в зонах активных языко- вых контактов. Литература Голубева 1995 — Н. Л. Голубева. Средства выражения значения вокатива // Букринская И. А., Голубева Н. Л., Калнынь Л. Э. и др. Восточнославянские изо- глоссы. Т. В. Попова (отв. ред.). М.: Наука, 1995. С. 73–82. Голубева 1998 — Н. Л. Голубева. Флексии звательного падежа // Т. В. По- пова (отв. ред.). Восточнославянские изоглоссы. 1998. Выпуск 2. М.: ИРЯ РАН, 1998. С. 196–228. Зализняк 2004 — А. А. Зализняк. Древненовгородский диалект. 2-е издание, переработанное с учетом материала находок 1995–2003 гг. (Studia philologica). М.: Языки славянской культуры, 2004. Маркус, Рожанский 2011 — Е. Б. Маркус, Ф. И. Рожанский. Современный во- дский язык. Тексты и грамматический очерк. Том II. С-Пб.: Нестор-История, 2011. Янин, Зализняк 1986 — В. Л. Янин, А. А. Зализняк. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1977–1983 гг.). Комментарии и словоуказатель к бере- стяным грамотам (из раскопок 1951–1983 гг.). М.: Наука, 1986. Ariste 1980 — P. Ariste. Einige Ausführungen zu wotischen Personennamen // Советское финно-угроведение 2, 1980. С. 81–82. Mägiste 1928 — Ju. Mägiste. oi-, ei- deminutiivid läänemeresome keelis. Lääne- meresome nominaaltuletus I. (Acta et Commentationes Universitatis Tartuensis (Dor- pratensis) B XII.2). Tartu: Postimees, 1928. Saar 2000 — E. Saar. Slaavipärased eesnimed vadja keeles ja isuri keeles Soikkola ning Alam-Luuga murdes. Bakalaureuse töö. Tartu Ülikool, Läänemere- soome keelte õppetool. Tartu, 2000. Tsvetkov 1995 — D. Tsvetkov. Vatjan kielen Joenperän murteen sanasto. J. Laakso (toim.). (Lexica Societatis Fenno-Ugricae XXV; Kotimaisten kielten tutkimuskeskuksen julkaisuja 79). Helsinki: Suomalais-ugrilainen seura. Västrik 2007 — E. Västrik. Vadjalaste ja isurite usundi kirjeldamine keskajast 20. sajandi esimese pooleni: alliktekstid, representatsioonid ja tõlgendused. (Disser- tationes folkloristicae universitatis Tartuensis 9). Tartu Ülikool, Kirjanduse ja rahvaluule osakond. Tartu, 2007. 316 В греки: неоэллинистика, балканистика Ф. А. Елоева ОЖИВШИЕ РЫБКИ ИЛИ ПРИКОСНОВЕНИЕ БОЖЕСТВА Бог Нахтигаль, дай мне судьбу Пилада… О. Э. Мандельштам «К немецкой речи» «А я во Владивостоке на улице адм. Фокина (пешеходная улица — местный “Арбат”). Потому и хостел называется “На Арбате”. Кстати, очень милый. Потерянный рюкзак пока не получила, но до Красноярска он уже доехал. По Приморскому краю объявлено ЧП. То- пит тут, затапливает, причем как раз Тернейский район, куда я соби- раюсь. Не ходит автобус из Владивостока — отменен. А я записана на вертолет на понедельник 12-ое. Я звонила в аэропорт Агзу, вертолеты летают. Ну, буду как-то добираться. Там как раз между Дальнегор- ском и Пластуном неасфальтированный участок, возможно, его и раз- мыло. Удивительно, мост на о. Русский построили, могли бы и 20 км заасфальтировать. Хожу в библиотеку Общества по изучению Амур- ского края. Кое-что там нашла интересное. В частности издание ру- кописи Словаря ороченского (т.е. удэгейского) языка В. К. Арсеньева…» Это письмо от Елены Всеволодовны Перехвальской, написанное в ее очень узнаваемой манере, которую я бы определила как «одухотворен- ный лаконизм», я получила 12 августа этого года по электронной почте. Потом Е. В. исчезла недели на две, и я (относительно сильно) волнова- лась, пытаясь понять, где она. Казалось, что наводнение в Приморье достигло уже своего пика, но масштабы бедствия все увеличивались, страна с ужасом следила за развитием событий. Я, как это бывало уже не раз, уговаривала себя, что Лена — Великая Путешественница, и странствие — ее стихия. И когда мы, наконец, снова встретились в Пе- тербурге в начале учебного года, Лена очень спокойно в ответ на взвол- нованные расспросы моей мамы сказала, что экспедиция есть экспеди- ция, нужно было отрабатывать грант и собирать материал. Она его и 317 Ф. А. Елоева собрала, хотя коллеги во Владивостоке уверяли ее, что ни при каких обстоятельствах она до своего пункта назначения не доедет. Она, ко- нечно, добралась и все собрала. И далее она рассказала, как именно она добиралась, какой материал собрала — и что поняла в процессе сбора. И это был необыкновенно интересный рассказ. Все как всегда. И, как всегда, при общении с ней у меня возникло ощущение чуда — и сча- стья, что это чудо неизменно. «Я дружбой был, как выстрелом, разбужен». Свою дружбу с Е. В. Перехвальской я воспринимаю как невероятную удачу и драго- ценный дар судьбы. Оглядываясь назад, мы понимаем, что в наших высоких дружбах мы проживаем свою жизнь так, так нам было предназначено и, собственно, это и есть наше Γνώθι σ' αυτόν. Дружбы направляют и определяют нашу жизнь. Греки понимали это очень хорошо. У Умберто Эко есть роман «Таинственное пламя царицы Лоаны», где главный герой — книжный антиквар, потерявший после инсульта память, восстанавливает по ку- сочкам свою жизнь и собирает себя самого, рассматривая иллюстрации к книгам, прочитанным в детстве и юности. Как всегда, Эко очень точно и по-новому формулирует то, что как бы лежало на поверхности, но никем прежде не отмечалось. Мне кажется, что точно так же можно «помыслить себя», думая о близких друзьях — этим во многом и опре- деляется «роман нашей жизни» — книгами и друзьями… Я не жалею об утраченном времени, и, пожалуй, единственное, чего мне жаль, это тех чудесных мгновений, когда в наших автостопных странствиях КАМАЗ высаживал нас где-нибудь в сердце России, по дороге в Тотьму или на Великий Устюг, и, сидя на обочине, мы смотре- ли, как волнуется желтеющая нива, рассуждали на отвлеченные темы, высматривали следующую машину и были счастливы. В юности у Лены была удивительная манера думать, она думала от- дельно — говорила: «я должна подумать» — сосредотачивалась, как-то особенным образом обеими руками взъерошивала волосы — и предла- гала нестандартное решение. В этом «отдельном думании» было нечто аутентичное, нечто от экзотических культур, которые всегда ее интере- совали. Хотя не исключаю, что именно так думали и столь любимые ею кельты. Я совершенно уверена, что она и сейчас так думает. Жанр Festschrift’a предполагает похвалу, но, совершенно независимо от жанра, Е. В. — во всем необыкновенна и возвышенна. Необыкновен- ность — в наборе и яркой интенсивности качеств. 318 Ожившие рыбки, или прикосновение божества Наверное, отчасти это определяется сложными генеалогическими сплетениями. В ее жилах течет кровь авантюристов и путешественни- ков, но при этом, как это часто бывает в настоящем (прелестном) рус- ском характере, важную роль в нем играет немецкая линия, Ordnung. Именно поэтому столь уместной в качестве эпиграфа мне показалась строка из моего любимого стихотворения Мандельштама «К немецкой речи». Рационализм, пунктуальность и аккуратность Е. В., по-видимому, определяются немецкой прабабушкой Мартой Кун, говорившей по- русски с акцентом. Вольнодумство, бунтарство и отвага восходят к гордым польским предкам, а, может быть и к сибирским казакам. Красавицу прабабушку- казачку прадедушка — столбовой дворянин — увел из-под венца. Ле- нину бабушку, воспитывавшую ее, звали Ефросинья Аввакумовна, от этого имени веяло суровостью скита. Страсть к путешествиям. Дедушка Лены по материнской линии в 10 лет бежал из дома в Аме- рику, застрял в Мурманске и стал юнгой. А потом стал выдающимся изобретателем и главным инженером Адмиралтейского завода (отсюда, наверное, ее способность починить любой механизм). Любимый писатель Е. В. — Шекспир, и она явно отдает предпочте- ние англо-саксонской традиции (хотя по образованию она романист), отдельная страсть Е. В. — кельты. Она пишет детективные романы, ус- пешно занимается журналистикой и популяризацией науки, дружит со старушками и нежно заботится о них (подобно Рембрандту полагая, что нет ничего более увлекательного, чем проникновение во внутренний мир человека, прожившего долгую и насыщенную жизнь) и легко де- лится с сирыми и убогими, а в юности дружила с группой «Аквариум». Вообще, это характер, напоминающий, скорее, авантюрный Лондон эпохи создания «Глобуса», а вовсе не наш скудный век. В своем похвальном слове я ничего не пишу о научной деятельности Е. В., но мне представляется очевидным, что ее академическая манера и научные интересы (в частности, многолетний интерес к кельтологии, проблематике языковых контактов, этнолингвистике, а в последние го- ды к африканистике) почти совершенным образом отражают необыкно- венность ее индивидуальности. И здесь я поставлю точку — хотя продолжать можно очень долго. Да хранит ее бог Нахтигаль! 319 Ф. А. Елоева *** Тема данной работы косвенным образом связана со всем, о чем вы- ше шла речь — во-первых, речь идет о чуде (рыбки оживают под пер- стами божества), во-вторых, статья основана на материале полевых ис- следований, но перемежается, как во время наших с Е. В. совместных странствий, рассуждениями на отвлеченные темы и литературными от- ступлениями. Статья представляет собой попытку проследить бытование легенды об оживлении рыб в разных текстах с варьирующимися сюжетами: апокриф, связанный с церковью Богородицы Живоносный Источник (Балыклы) в Константинополе; легенду о господней рыбе, излагаемую А. И. Куприным в повести «Листригоны», а также в фольклорных бал- канских традициях и в понтийском ареале. Следует отметить, что традиционно данный сюжет разрабатывался только в связи с фольклорной традицией, существующей вокруг одной из самых знаменитых православных церквей Стамбула (Балыклы) [Politis 2010]. Данная работа вводит в научный обиход новый материал, собранный во время полевых экспедиций в ареале распространения понтийского диалекта. Легенда о господней рыбе, зафиксированная в повести Ку- прина «Листригоны», также впервые привлекается с целью интерпрета- ции исследуемого материала. Впервые сюжет о культе водоемов со священными рыбками привлек мое внимание во время экспедиций в северо-восточную Грузию, в рай- оны компактного проживания понтийского населения. У тюркоязычных понтийских греков Цалки (Восточная Грузия) мною была записана апокрифическая сказка об оживлении Христом кипящей в масле на сковороде рыбы. Считается, что у этих оживших, но успевших поджариться рыб половина брюха черная, и есть их нельзя – они ядовиты. Представляется, что речь идет о каком-то культе рыб (сохранившем- ся именно в караманской и понтийской традициях) — причем во всех рассказах рыбы пятнистые, и пятна связаны с прикосновением божест- венной руки. Ожившая рыба, с одной стороны, освящается божествен- ным прикосновением и становится предметом культа, но, с другой сто- роны, становится ядовитой и непригодной для употребления в пищу. Важно отметить, что оживление рыбы производится с целью убеждения недоверчивого собеседника, чудо является доказательством правдиво- сти высказывания. 320 Ожившие рыбки, или прикосновение божества Реликты традиции священных водоемов с рыбами еще встречаются среди понтийцев Центральной Грузии. Так, в деревне Олянк с понтий- ским населением (Восточная Грузия) имеется проточный водоем с фо- релью. Водоем и форель считаются священными. Существует поверье, что тот, кто поймает форель, непременно заболеет1. Представляется, что этот обычай можно связать с храмовыми бассейнами с рыбой в Малой Азии и Закавказье [Топоров 1980]. Через много лет мое внимание привлекли апокрифические сюжеты, рассказываемые о церкви Богородицы Живоносного Источника в Стам- буле [Carnoy, Nicolaïdès 1894: 54–68]. Эти истории напомнили мне пон- тийские сюжеты о рыбках. Балыклы — маленький монастырь и церковь Животворного источ- ника — являются и сегодня одним из важнейших христианских памят- ников Стамбула. За пределами городских стен, рядом с источником, вблизи от старинного византийского кладбища, где упокоились визан- тийские патриархи и императоры, недалеко от Силиврийских ворот. Возможно, на этом месте еще в древности существовал культ священно- го источника. С христианской традицией источник связывается с сере- дины V века. Одна из историй об оживлении рыб обычно рассказывается по пово- ду церкви Богородицы Живоносного источника в Константинополе, Η Ζωοδόχος Πηγή του Μπαλουκλί ή Παναγία (ср. тур. balıklı ‘связанный с рыбой’) или Μπαλουκλιώτισσα. Традиционное объяснение эпитета Богородицы «Рыбная» — Μπαλουκλιώτησσα, а также название церкви Балыклы объясняет это на- звание обилием рыб в этой местности2. Это объяснение кажется доволь- но странным, гораздо более вероятно, что действительно и вcя мест- ность, и сама церковь называются Балыкли — поскольку в церкви нахо- дится источник и купель с рыбками. Неясно, когда именно местность стала называться «рыбная», имеется вполне достоверное упоминание анонимного русского паломника от 1389 года о церкви Богоматери Ис- точника и рыбках в купели [Majesk 1984: 325]3. Можно предположить, 1 Полевые материалы автора (экспедиция в северо-восточную Грузию, 1990 г.). 2 Это стандартное объяснение, которое приводят путеводители и повторяют местные жители. Описание чудес церкви Живоносного Источника, ср. [Ie- reus 1886; Petropoulou 1993–1994]. 3 “You go west from St. Daniel, out of Constantinople, into the country, where the monastery called Pege is; in this monastery there are holy water and holy fishes. The sick wash themselves with this water and drink it, and healing comes”. 321 Ф. А. Елоева что турецкое название Балыклы явилось переводом старого греческого названия местности. Купель с рыбками является довольно необычным явлением в хри- стианской традиции. Кажется, что и здесь (как и в случае бассейна с культом форелей в деревне Олянк, речь о котором шла выше) мы имеем дело с реликтами традиции храмовых бассейнов с рыбами, распростра- ненных на Ближнем Востоке4. История церкви окружена легендами, связанными с чудесным ис- точником. Почитаемый источник располагался за пределами городских стен Константинополя, на некотором расстоянии от Золотых ворот. По пре- данию, этот священный источник был известен с древнейших времен. Прокопий [Procopius 1963] утверждает, что церковь была построена в VI веке и приписывает ее сооружение Юстиниану (527–565). По преданию, Юстиниан охотился в роще, и вдруг ему привиделась маленькая часов- ня, тысячи богомольцев и священник перед чудесным источником. Над источником он выстроил церковь, используя строительные материалы, предназначенные изначально для храма Святой Софии [Migne 1857– 1866: col. 592A]. По легенде, излагаемой Никифором Каллистом, будущий император Лев I Макелла (457–474), будучи еще простым воином, встретил у Золо- тых ворот слепого. Тот попросил его напиться. Когда он искал воду, голос девы Марии указал ему источник. Он дал напиться слепому и, выполняя указание Богородицы, положил ему глины со дна источника на глаза, и слепой прозрел. Голос также предсказал ему, что он станет императором и повелел построить на этом месте церковь [Kallistos 1812]. Засвидетельствовано, что в 537 году, при патриархе Мине (536–552), в Константинополе в собрании участвует и Зенон, игу- мен «τοῦ Οἴκου τῆς ἁγίας ἐνδόξου Παρθένου καὶ Θεοτόκου Μαρίας ἐν τῇ Πηγῇ» [Mansi 1759/1960–1961: VIII, 882A, 907A, 930B]. Турецкое название Балыклы ‘рыбный’ напоминает об апокрифе о взятии Константинополя. 4 «В ареале распространения мифов и преданий о потопе и особенно на его периферии (Сирия, Палестина, Малая Азия, Закавказье, Иран) хорошо сохраня- ются следы рыбьей мифологии и рыбьего культа. Известен шумерский текст, представляющий собой монолог (так называемый «дом рыбы», представляю- щий монолог Божества, которое заботится о безопасности рыбы и строит для нее специальный дом» [Топоров 1980]. 322 Ожившие рыбки, или прикосновение божества Один из вариантов истории звучит следующим образом: попадья, жарившая рыбу на сковородке, в ответ на известие о взятии Константи- нополя турками, воскликнула, что это невозможно — скорее рыба, ки- пящая в масле, оживет. И ожившие, наполовину прожаренные рыбки соскочили со сковородки — сейчас золотые рыбки с темными полоска- ми плавают в святом источнике, находящемся в приделе церкви. Имен- но эту версию чудесной истории мне рассказал церковный служка, ρωμιός5 (так в греческом мире называют константинопольских греков). Интересно, что эта история была первым, что я услышала, войдя в цер- ковный двор. Весь двор церкви вымощен намогильными мраморными плитами, перевезенными переселенцами из Каппадокии (тюркоязычными каппа- докийскими греками) с отеческих кладбищ. Язык надписей турецкий, но графика греческая с трогательной попыткой сохранения политониче- ской системы ударений и придыханий. Чудесные истории, связанные с Балыклы, и рыбки в купели часто привлекали внимание путешественников. Гюстав Флобер рассказывает в своих дневниках другую версию апокрифа. В ноябре 1850 года Флобер находится в Стамбуле. 22 ноября он по- сещает Балыклы и отмечает в своем дневнике следующее: Огромное кладбище Стамбула, кажется, ему нет конца. Бесконечные мо- гилы и кипарисы. Под ногами могильные плиты. Наши лошади пересекают это пространство, то и дело наступая на мраморные плиты.. Здесь покоятся Фанариоты, потомки Комнинов и Палеологов. Церковь Балыклы, у входа многочисленные женщины толпятся перед иконой св. Николая. Масса про- давцов свечей. Нам показывают источник. Нужно спускаться вниз, по длин- ному ряду ступенек, чтобы оказаться в маленькой подземной церкви. Под ногами — могильные плиты, нужно спуститься по длинному ряду ступенек, чтобы оказаться в маленькой подземной церкви. Нам рассказали легенду, связанную с этим источником: «Один моряк умер на корабле во время пла- вания… Перед смертью он заставил поклясться капитана, что тот привезет его мертвое тело в церковь Балыклы и трижды обнесет его вокруг источни- ка. Капитан выполнил обещание, и случилось чудо — умерший ожил и при- нял решение остаться навсегда в монастыре. Слухи об этом происшествии достигли Англии. Некто, не поверив в правдивость этой истории, отправил- ся в церковь Животворного источника, чтобы посмотреть на восставшего из 5 Буквально: житель Римской империи. 323 Ф. А. Елоева мертвых. Он нашел его спокойно жарящим рыбу неподалеку от источника. Не веря в чудо, приезжий сказал, обратившись к ожившему: — Я не верю в то, что рассказывают про тебя, так же, как и не верю, что эти зажаренные рыбы могут ожить и снова начать плавать. Сказанное осуществилось. Рыбки ожили, запрыгали на сковородке и очутились в источнике». И тут мы действительно заметили в источнике плавающих, едва замет- ных маленьких рыбок [Flaubert 1925: 251]6. По другой версии истории, неверующий в чудо был не англичанин, а соотечественник воскресшего: έβγαλε απ’ το δισάκι-του τηγανισμένα ψάρια, και κράυγασε· ‘‘Ξαναζωντανεύουν αυτά τα ψάρια;’’ Στη στιγμή έγινε ένα καινούριο θαύμα. Τα ψάρια ξαναζωντάνεψαν και πήδηξαν στην Πηγή, όπου τα βλέπει κανείς ακόμα7 [Carnoy, Nicolaïdès 1894: 54–68]. История об оживших в связи со взятием Константинополя рыбках повторяется весьма часто. Греческий поэт XIX века Георгий Визиинос написал на эту же тему стихотворение Μπαλουκλί ‘Рыбы Живоносного Источника’. В нем рыбу на серебряной сковороде жарит игумен. Τὸ Μπαλουκλί (Τὰ ψάρια τῆς Ζωοδόχου Πηγῆς)8 Σαράντα μέρες πολεμᾷ ὁ Μωχαμὲτ νὰ πάρῃ την Πόλη τὴν μεγάλη. Σαράντα μέρες ἔκαμεν ὁ ῾γούμενος τὸ ψάρι στὰ χείλη του νὰ βάλῃ. Ἀπ᾿ τὲς σαράντα κι ὕστερα, πεθύμησε νὰ φάγῃ τηγανισμένο ψάρι. — Ἂν μᾶς φυλάγ᾿ ἡ Παναγιὰ καθὼς μᾶς ἐφυλάγει, τὴν Πόλη ποιὸς θὰ πάρη; Ρίχτει τὰ δίχτυα στὸν γιαλό, τρία ψαράκια πιάνει, — Θεός νὰ τὰ βλογήσῃ! 6 Путевые заметки впервые были напечатаны в 1910. 7 Он указал на зажаренных рыбок на подносе и выкрикнул: «А эти рыбки могут ожить?» В тот же момент случилось новое чудо. Рыбки ожили и прыгну- ли в источник, где их можно видеть и по сей день. 8 Цит. по: http://users.uoa.gr/~nektar/arts/tributes/gewrgios_bizyhnos/poihmata. htm#ΤΟ_ ΜΠΑΛΟΥΚΛΙ, проверено 07.02.2014. 324 Ожившие рыбки, или прикосновение божества Τὸ λάδι βάλλει στὴν φωτιὰ μὲς στ᾿ ἀργυρὸ τηγάνι, για νὰ τὰ τηγανίσῃ. Τὰ τηγανίζ᾿ ἀπὸ τὴν μιά, καὶ πά᾿ νὰ τὰ γυρίσῃ κι ἀπὸ τὸ ἄλλο μέρος. Ὁ παραγιός του βιαστικὰ πετᾷ νὰ τοῦ μιλήσῃ, καὶ τάχασεν ὁ γέρος! — Μην τηγανίζῃς, γέροντα, καὶ μὄσχισε τὸ ψάρι στην Πόλη τὴν μεγάλη! Τὴν Πόλη τὴν ἐξακουστὴ οἱ Τοῦρκοι ἔχουν πάρει, μᾶς κόβουν τὸ κεφάλι! — Στὴν Πόλη Τούρκου δὲν πατοῦν κι Ἀγαρηνοῦ ποδάρια! Μὲ φαίνεται σὰν ψεύμα! Μ᾿ ἂν εἶν᾿ ἀλήθεια τὸ κακό, νὰ σηκωθοῦν τὰ ψάρια νὰ πέσουν μὲς στὸ ρεῦμα! Ἀκόμ᾿ ὁ λόγος βάσταγε, τὰ ψάρι᾿ ἀπ᾿ τὸ τηγάνι, τὴν μία μεριὰ ψημένα, πηδήξανε κι ἐπέσανε στῆς λίμνης τὴν λεκάνη, γερά, ζωντανεμένα. Ἀκόμ᾿ ὡς τώρα πλέουνε, κόκκιν᾿ ἀπὸ τὸ μέρος, ὅπου τὰ εἶχε ψήσει. Φυλάγουν τὸ Βυζάντιο ν᾿ ἀναστηθῇ κι ὁ γέρος νὰ τ᾿ ἀποτηγανίση. ‘Вот сорок дней Мехмед пытается сломить великий Город И сорок дней игумен держит пост и не берет в рот рыбы Проходит сорок дней и игумен решается пожарить снова рыбу — Что ж, если Богородица хранит нас так, как прежде Великий город выстоит, бессилен враг опасный. Вот бросил старец сеть в залив и выловил трех рыбок, — Благословенны будут пусть перед Господним ликом! 325 Ф. А. Елоева Льет масло, и на сковороде из серебра игумен жарит рыбок. Издалека бежит к нему посыльный с горькой вестью Игумен выслушал гонца и онемел от страха. — Ты жаришь рыбу, все вокруг вздыхает запах чудный, Меж тем наш Город взят врагом, и головы нам режут! — В наш Город турок не войдет, и сарацин не вступит Мне кажутся слова твои поклепом и наветом! Но, если это правдива речь твоя, пусть оживут все рыбки, Со сковородки пусть выпрыгнут, в купели очутятся! Он речи кончить не успел, и рыбки оживают, Запрыгали на сковородке, в потоке очутились. У рыбок красный бок один, тот что прожарил старец. Другой, что не прожарился, остался золотистым Они поныне плавают в купели освещенной И ждут — Византий оживет, игумен их дожарит На наш взгляд, история, изложенная выше, имеет некоторые утраты, сюжет не вполне выстраивается логически. Подобная эллиптичность и прерывистость сюжетной линии — достаточно привычная ситуация для балканского фольклора. Кажется, что именно алогичность придает ле- генде особенную привлекательность (ср. знаменитую, практически не- понятную и невероятно популярную и на Балканах «Песню о возвраще- нии мертвого брата», на протяжении столетий буквально гипнотизи- рующую слушателей). Лакуны и семантические провалы косвенно свидетельствуют об ар- хаичности сюжета. О «господней рыбе» рассказывается и в прелестной повести Куприна «Листригоны». Очевидно, что Куприн, живший в Балаклаве в начале 326 Ожившие рыбки, или прикосновение божества века, услышал более полный вариант нашей истории. Интересно, что в современном названии Балаклава мы встречаем все ту же тюркскую основу balık9. Куприн описывает удивительную рыбу, попавшую в его сети на рыбалке с балаклавским греком Костей Констанди: Но попалась также одна очень странная, не виданная мною доселе рыб- ка. Она была овальной, плоской формы и уместилась бы свободно на жен- ской ладони. Весь ее контур был окружен частыми, мелкими, прозрачными ворсинками. Маленькая голова, и на ней совсем не рыбьи глаза — черные, с золотыми ободками, необыкновенно подвижные. Тело ровного золотистого цвета. Всего же поразительнее были в этой рыбке два пятна, по одному с каждого бока, посредине величиною с гривенник, но неправильной формы и чрезвычайно яркого небесно-голубого цвета, какого нет в распоряжении ху- дожника. — Посмотрите — сказал Коля, — вот господня рыба. Она редко попада- ется. Мы поместили ее сначала в лодочный черпак, а потом, возвращаясь до- мой, я налил морской воды в большой эмалированный таз и пустил туда господню рыбу. Она быстро заплавала по окружности таза, касаясь его сте- нок, и все в одном и том же направлении. Если ее трогали, она издавала чуть слышный, короткий, храпящий звук и усиливала беспрестанный бег. Черные глаза ее вращались, а от мерцающих бесчисленных ворсинок быстро дрожа- ла и струилась вода. Я хотел сохранить ее, чтобы отвезти живой в Севасто- поль, в аквариум биологической станции, но Коля сказал, махнув рукой: — Не стоит и трудиться. Все равно не выживет. Это такая рыба. Если ее хоть на секунду вытащить из моря — ей уже не жить. Это господня рыба. К вечеру она умерла. А ночью, сидя в ялике, далеко от берега, я вспом- нил и спросил: — Коля, а почему же эта рыба — господня? — А вот почему, — ответил Коля с глубокой верой. — Старые греки у нас рассказывают так. Когда Иисус Христос, господь наш, воскрес на третий день после своего погребения, то никто ему не хотел верить. Видели много чудес от него при его жизни, но этому чуду не могли поверить и боялись. Отказались от него ученики, отказались апостолы, отказались жены- мироносицы. Тогда приходит он к своей матери. А она в это время стояла у 9 Балаклава иногда отождествляется с Ламосом Одиссеи, городом лестриго- нов — др.-греч Λαιστρύγονες (Одиссея. X. 80–132; у Страбона — Συμβόλων Λιμήν [География. VII. 4.2]). Куприн называет свою повесть о балаклавских греках «Листригоны». 327 Ф. А. Елоева очага и жарила на сковородке рыбу, приготовляя обед себе и близким. Гос- подь говорит ей: — Здравствуй! Вот я, твой сын, воскресший, как было сказано в Писа- нии. Мир с тобою. Но она задрожала и воскликнула в испуге: — Если ты подлинно сын мой Иисус, сотвори чудо, чтобы я уверовала. Улыбнулся господь, что она не верит ему, и сказал: — Вот я возьму рыбу, лежащую на огне, и она оживет. Поверишь ли ты мне тогда? И едва он, прикоснувшись своими двумя пальцами к рыбе, поднял ее на воздух, как она затрепыхалась и ожила. Тогда уверовала мать господа в чудо и радостно поклонилась сыну вос- кресшему. А на этой рыбе с тех пор так и остались два небесных пятна. Это следы господних пальцев. Так рассказывал простой, немудрый рыбак наивное давнее сказание. Спустя же несколько дней я узнал, что у господней рыбы есть еще другое название — Зевсова рыба. Кто скажет: до какой глубины времен восходит тот апокриф? [Куприн 1985]. «Рыбная история» многократно повторяется в фольклоре, ср. апок- риф о том, что архангел Гавриил именно таким образом (оживляя рыбу, жарящуюся на сковороде) убеждает Марию в истинности своих слов. Зевсова или «господня» рыба Куприна связана с рыбой Св. Петра (Zeus faber, солнечник обыкновенный — см. [Walrond 2012]). Легенда объясняет пятно на боку рыбы прикосновением большого пальца Св. Петра. В анализируемом выше материале налагается и переплетается не- сколько сюжетов — тема священного источника, символика рыбы, сим- волика воды с рыбами и разбираемый нами частный сюжет об оживле- нии рыб. Кажется, что истоки и специфика бытования легенды о чудесном оживлении рыбы, на боку которой остаются пятна от прикосновения перстов божества, а также возможность сохранения в понтийском ареа- ле реликтов ближневосточных храмовых колодцев со священными ры- бами представляет безусловный интерес. 328 Ожившие рыбки, или прикосновение божества Литература Куприн 1985 — А. И. Куприн. Избранные сочинения. М.: Русская литература, 1985. Топоров 1980 — В. Н. Топоров. Рыба // С. А. Токарев (ред.). Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. I–II. М.: Советская энциклопедия, 1980. С. 392–394. Camoy, Nicolaïdès 1894 — H. Carnoy, J. Nicolaïdès. Folklore de Constantinople. Paris: Emile Lechevalier, 1894. Flaubert 1925 — G. Flaubert. Voyage en Orient (1849–1851). Paris: Libraire de Fran- ce, 1925. Iereus 1886 — Α. Ιερεύς. Η Ζωοδόχος Πηγή και τα ιερά αυτής προσαρτήματα. Αθήνα [= Κωνσταντινούπολη]: Τυπογραφείον Παπαλεξανδρή, 1886. Kallistos 1812 — Ν. Κάλλιστος Ξανθόπουλος. Σύγγραμμα περί συστάσεως του σεβασμίου οίκου της εν Κωνσταντινούπολει Ζωοδόχου Πηγής, και των εν αυτή υπερφυώς τελεσθέντων θαυμάτων. Χ. τ.: Εν τω εις το Μαχμουτπασάχανι Ελληνικώ Τυπογραφείω, 1812. Mansi 1759/1960–1961 — J. D. Mansi (ed.). Acta sacrorum conciliorum, nova et amplissima collection. Vol. I. Florentiae: б. и., 1759 (Repr. 1960–1961). Migne 1857–1866 — J. P. Migne (éd.). Patrologia cursus completus Series Greca. Vol. CLXVIII. Paris: б. и., 1857–1866. Majesk 1984 — G. P. Majesk. Russian Travelers to Constantinople in the Fourteenth and Fifteenth centuries // Dumbarton Oaks Studies, 19, 1984. Petropoulou 1993–1994 — Ι. Πετροπούλου. Μανουήλ Γεδεών — Ευγένιος Ιερεύς: Η Ζωοδόχος Πηγή ή Λόγος Περί του Βιβλίου // Δελτίο Κέντρου Μικρασιατικών Σπουδών, 10, 1993–1994. P. 173–203. Politis 2010 — Α. Πολίτης. Τηγανίζοντας ψάρια στο Μπαλουκλί. Διερεύνηση ενός θρύλου // Μ. Κούση, Μ. Σαματάς, Σ. Κονιόρδος (επιμ.). Εξουσία και Κοινωνία. Δωρήματα στον Κωνσταντίνο Τσουκαλά. Αθήνα: Καστανιώτης, 2010. Σ. 393– 406. Prokopios 1963 — J. Hauri, G. Wirth (eds.). Procopii Caesariensis opera omnia, III: De aedificiis. Leipzig: б. и., 1963. Walrond 2012 — C. Walrond. Coastal Fish — Fish of the Open Sea Floor // Te Ara — the Encyclopedia of New Zealand. Доступно на сайте: http://www.TeAra.govt.nz/en/photograph/ 8827/john-dory (последнее обновле- ние 14.11.12, проверено 24.02.2013). 329 М. Л. Кисилиер ЦАКОНСКИЙ ДИАЛЕКТ: НОВЫЙ ВЗГЛЯД1 1. О Е. В. Перехвальской и новогреческой диалектологии Если бы кто-то взялся объективно описывать недолгую историю не- оэллинистики, вместо сухого научного исследования получился бы на- стоящий авантюрный роман. Кто только ею ни занимался — и филоло- ги-классики, желающие создать новый древнегреческий язык и по большей части тщетно отыскивающие по диалектам редкие архаизмы; и российские византинисты, вынужденные заняться «новой» Грецией из- за революции 1917 года; и авантюристы, стремящиеся сделать себе имя; и лингвисты, в какой-то момент поверившие, что своими исследования- ми могут изменить будущее новогреческого языка… Однако многим из них далеко до того, что сумела сделать Елена Всеволодовна Перехваль- ская: не занимаясь Грецией и ее культурой и почти не владея языком, она внесла огромный вклад в отечественную неоэллинистику. Благодаря Елене Всеволодовне появились люди, которые захотели изучать диалек- ты новогреческого языка, и новогреческая диалектология стала одним из приоритетных направлений научной деятельности Греческого инсти- тута Филологического факультета СПбГУ. Первый серьезный экспедиционный проект был посвящен грекам Приазовья. Он продолжался почти пять лет (2001–2005 гг.), и за это время при активном участии Елены Всеволодовны удалось провести более двадцати общих и точечных экспедиций и опубликовать общие результаты исследования2. Успех полевых исследований в Приазовье вдохновил на продолжение экспедиционной деятельности. Так, при 1 Исследование проведено в рамках проекта «Преобразование текста в уст- ной и письменной традиции» Программы фундаментальных исследований ОИФН РАН «Традиции и инновации в истории и культуре». Пользуясь случаем, автор хочет поблагодарить и В. В. Федченко за помощь при работе над статьей, а также всех своих информантов. 2 Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что без Е. В. Перехвальской не появилась бы коллективная монография, посвященная приазовским грекам [Ки- силиер 2009], и не был бы написан учебник урумского (греко-татарского) языка [Смолина 2008], хотя ни в одном из этих изданий ее имя не фигурирует в списке авторов. 330 Цаконский диалект: новый взгляд поддержке Фонда фундаментальных лингвистических исследований (грант № А40) в 2012 году в Южной Италии (Апулия) удалось собрать уникальный материал у носителей грико. 2. О «цаконском» проекте Начиная с 2008 года, Греческий институт Филологического факуль- тета СПбГУ организовал и провел серию экспедиций на Пелопоннес (Греция) для изучения цаконского диалекта, распространенного в неко- торых населенных пунктах округа Южная Кинурия (Аркадия). Этот диалект традиционно считается уникальным3 (см. раздел 4). Область распространения диалекта на Пелопоннесе принято назы- вать Цаконией4, а его носителей — цаконцами5. Традиционно выде- ляют два варианта диалекта: (а) северный (используется в селах Каста- ница и Ситена) и (б) южный (распространен во всех остальных насе- ленных пунктах)6. В основании этого деления лежат два принципа: 1. Географический: принято считать, что из-за разделяющих их гор жители сел Ситена и Кастаница практически не общаются с населением 3 Британский исследователь Брайан Ньютон, первым предложивший после- довательную классификацию новогреческих диалектов, даже не рассматривает цаконский [Newton 1972]. Возможно, причина «исключения» цаконского диа- лекта кроется в том, что Ньютон подходит к интерпретации диалекта как гене- ративист; подробнее см. [Кисилиер 2013a: 86–87]. 4 Сейчас в состав Цаконии входят города Леонидион (столица округа), Ти- рос, Агиос Андреас и бывшая столица Цаконии, ныне заброшенный Прастос, а также деревни Мелана, Прагматевтис, Сапунакейка, Васкина, Кастаница и Си- тена. 5 Существует множество этимологий этнонима, либо возводящих цаконцев к лаконцам, к пелазгийскому племени кавконцев, к славянам и даже к саксонцам, либо объясняющих появление этнонима разными историческими или географи- ческими особенностями региона [Vagenas 1971: 251–268]. Ни одну из версий нельзя признать удовлетворительной, и вопрос о происхождении/значении эт- нонима заслуживает отдельного рассмотрения; подробнее см. [Кисилиер, в пе- чати (a)]. 6 В XVII веке часть носителей диалекта переселилась на берега Мраморного моря, где проживала до Малоазийской катастрофы (1922 г.), результатом кото- рой стало вынужденное переселение в Грецию (в округа Козани и Кастория). Это переселение привело к середине XX века к утрате пропонтийского варианта цаконского диалекта, вытесненного общегреческим койне. Тем не менее, язык и культуру последних носителей пропонтийского говора удалось частично опи- сать [Costakis 1969; 1979]. 331 М. Л. Кисилиер других населенных пунктов Цаконии; именно этим и вызваны фонети- ческие различия, наблюдаемые между двумя вариантами (см. п. 2). 2. Языковой: между северопелопоннесским (= сев.) и южнопело- поннесским (= южн.) вариантами цаконского диалекта наблюдаются очевидные фонетические различия, например: сохранение/выпадение интервокального /-l-/: сев. áloγo ‘лошадь’ (ср. нгр. άλογο) vs. южн. áγo, отсутствие/наличие перехода /pi/ > /ki/: сев. písu ‘сзади’ (ср. нгр. πίσω) vs. южн. kísu, отсутствие/наличие перехода /ti > /ki/: сев. timú ‘уважать’ (ср. нгр. τιμώ) vs. южн. kimú, отсутствие/наличие перехода /ks/ > /c/: цак. (южн.). cáδerfo ‘двоюродный брат’ vs. цак. (сев.). ksáδerfo (пример из [Costakis 1986b: 315]). Экспедиции Греческого института до настоящего момента проводи- лись исключительно в южном ареале. Согласно распространенному мнению, именно там сохранился наиболее аутентичный вариант цакон- ского диалекта [Kontosopoulos 2001: 3–4], а само деление на севернопе- лопонесский и южнопелопонесский варианты произошло относительно поздно [Pernot, Costakis 1933: 10]. Общепринятая гипотеза предполага- ет, что фонетические различия между вариантами обусловлены влияни- ем стандартного новогреческого на севернопелопоннесский вариант цаконского, носители которого раньше вступили в контакт со стандарт- ным новогреческим. Если развивать эту точку зрения, получается сле- дующая картина: в какой-то момент по невыясненным причинам цакон- ский начал фонетически отличаться от прочих окружающих диалектов и приобрел все особенности, характерные сейчас для южнопелопоннес- ского варианта; однако позже северный ареал цаконского диалекта «от- меняет» большинство изменений и возвращается к своему предыдуще- му состоянию. Подобный «откат к предыдущему состоянию» представ- ляется маловероятным. Можно скорее предположить, что с самого на- чала фонетические изменения почему-то затронули исключительно юж- ный ареал, а севернопелопоннесский вариант всегда обладал теми же фонетическими характеристиками, которые наблюдаются и сейчас. Впрочем, данное предположение требует отдельного исследования, проблематика которого выходит за рамки этой статьи. Изначально задачи цаконского проекта исключительно сводились к лингвистическому описанию диалекта. В ходе первой экспедиции, про- шедшей в 2008 году в селе Тирос (собиратель С. В. Выдрина) была предпринята попытка проанализировать цаконскую видовременную систему [Выдрина 2008]. В дальнейшем от подобного подхода при- шлось отказаться, поскольку выяснилось, что, во-первых, для получе- ния релевантных языковых данных опрос информантов следует вести 332 Цаконский диалект: новый взгляд исключительно на диалекте, а во-вторых, необходимо учитывать многие факторы, казалось бы, совсем не связанные с собственно языковым опи- санием. Поэтому в ходе следующих экспедиций работа велась не только по лексическим (ср. [Домосилецкая и др. 1997]) и грамматическим анке- там, но и по этнолингвистическим (ср. [Плотникова 2009; Imellou, Po- lymerou-Kamilaki 1983]), а также в виде бесед с информантами на диа- лекте. 3. О собранном материале Собранный во время экспедиций лингвистический материал хранит- ся в диалектном архиве Греческого института Филологического факуль- тета СПбГУ в аудио- и отчасти в видеоформате7. Наиболее интересные нарративы были дешифрованы полностью или частично (пример нарра- тива приводится в разделе 6). Кроме аудиоматериалов, в архиве есть и письменные источники, например: автобиография одного из информан- тов, записанная им самим по-цаконски [Драгункина 2013: 33–40]. К письменным материалам, собранным в ходе экспедиций, можно отнести издания фольклорных текстов, подготовленные местными энтузиастами [Rousali-Diatsintou 1977; Tsouchlos 1993; Petakos 2003] и так называемые литературные диалектные тексты [Houpis 1990; 1992; Merkouriadou 2000; 2004; 2009]8. 7 Сейчас ведется работа по созданию онлайн каталога полевых материалов, привезенных из Цаконии. 8 К литературным текстам на цаконском можно отнести либо немногочис- ленные поэтические сборники и отдельные стихотворения, либо сборники рас- сказов, представляющих собой незначительно обработанные записи устных нарративов, с переводом. Эти сборники рассказов практически не отличаются от изданий диалектных текстов, предпринятых, например, самым знаменитым ис- следователем цаконского диалекта, уроженцем Меланы Фанасисом Костакисом [Costakis 1980]. Отдельно стоит упомянуть переводы известных сказок на цаконский — «Красная шапочка» [Manou-Georgitsi, б. г. (a)] и «Золушка» [Manou-Georgitsi, б. г. (b)]. Сказками на цаконском Елени Ману-Георгици стремилась привлечь внимание детей к родному диалекту. Тем не менее, ее работа подверглась яро- стной критике со стороны некоторых представителей местной интеллигенции, справедливо указавших на многочисленные ошибки, особенно в орфографии, которые могут составить у читателя неверное представление о цаконской фоне- тике. О цаконской диалектной литературе см. также [Kisilier 2011: 232–235]. 333 М. Л. Кисилиер Крайне интересным оказался и привезенный из экспедиций нелин- гвистический материал, важный как сам по себе, поскольку позволяет лучше понять быт, историю и культуру цаконцев, так и в комплексе с лингвистическим материалом, либо подтверждая полученные данные, либо подсказывая дальнейшее направление исследования. Нелингвис- тические материалы, собранные в городе Леонидионе в 2011 г., стали основой для документального фильма «Дом-крепость Цикалиотиса» (режиссер и оператор Д. В. Агафонова, помощник режиссера В. В. Федченко, продюсер и автор идеи М. Л. Кисилиер), выпущенного в 2012 г. В фильме подробно рассказывается об истории и архитектур- ных особенностях одной из старейших и уникальнейших построек го- рода Леонидиона. В ходе экспедиций удалось обнаружить и частично описать ряд ин- тересных обычаев. Некоторые — в частности, запуск воздушных шаров на Пасху и чтение на следующее утро определенного отрывка из «Еван- гелия от Иоанна» по-цаконски (подробнее см.: [Кисилиер, Федчен- ко 2010]) — встречаются исключительно в Цаконии. Другие имеют об- щебалканские (принесение в жертву петуха при строительстве дома или клятва умершими родителями, когда из стакана на пол выливают не- много алкогольного напитка ципуро или, иногда, воды [Федчен- ко 2010]) или даже общетипологические параллели (клятва «целýю хлеб» [Кисилиер 2013b]). Оказалось, что целом цаконская этнография в целом мало чем отличается от общегреческой, и, несмотря на активные контакты со славянами (см. также раздел 4), цаконцы не слышали о многих мифологических представлениях, распространенных славянами по Балканам (например, о мартовской старухе). 4. О цаконском диалекте (южнопелопоннесский вариант) Цаконский — один из самых необычных диалектов новогреческого языка. Он практически не учитывается в существующих классификаци- ях новогреческих диалектов (см. сн. 3) и совершенно непонятен осталь- ным грекам из-за своей необычной фонетики. Основные фонетические особенности цаконского (см. также раздел 2 и сн. 9, 10) проявляются в консонантизме. В качестве примера можно указать две такие особенно- сти, которые если и представлены в других диалектах, то крайне редко и не так ярко, как в цаконском: 1) Противопоставление велярных и невелярных сонантов в разнооб- разном фонетическом окружении. Прежде всего, имеется в виду проти- вопоставление /l/ и /lj/: psilí ‘глаза’ vs. psiljí ‘глазик’, alá ‘но’ vs. aljá ‘в 334 Цаконский диалект: новый взгляд другом месте’ [Haralampopoulos 1980: 44]. Также зафиксированы два примера, где противопоставлены /n/ и /nj/: éni <быть:PRS.3SG> vs. énji <быть:PRS.1SG> [Deffner 1881: 87]. Впрочем, это, по-видимому, единст- венная минимальная пара. 2) Варианты реализации /rj/. Вариант (А): /rji/ > /rži/ (иногда /ži/): ž ér ifo ‘козленок’ (ср. нгр. έριφος). Следует отметить, что здесь наблюда- ется географическая и, что важнее, возрастная и гендерная дистрибу- ция — произношение /rži/ женское (мужчина будет произносить исклю- чительно /rji/ — érjifo), характерное для информанток старше семидеся- ти лет (подробнее о географическом и гендерном варьировании в ца- конской фонетике см. [Кисилиер, Федченко 2011: 263–264; Fedchenko, in progress]). Вариант (Б): диахронический переход /rj/ > /š/: šínda ‘ко- рень’ (ср. нгр. ρίζα), šúkxo ‘нос’ (ср. дгр. ῥύγχος). Вариант (В): /trj/ > /č/: čia ‘три’ (ср. нгр. τρία). Варианты (Б, В) не имеют субдиалектных, воз- растных или гендерных различий. Среди необычных фонетических изменений стоит упомянуть и так называемый цитакизм, то есть переход /k/ > /c/ перед гласными /e/ и /i/: ce ‘и’ (ср. нгр. και). Цитакизм встречается и во многих других новогре- ческих диалектах [Trudgill 2003: 56f; Кисилиер 2013a: 88], однако в ца- конском цитакизму подвергается не только /k/, но и /t/: ci ‘что’ (ср. нгр. τι). Согласно распространенной точке зрения, цаконский напрямую вос- ходит к лаконскому варианту дорийского диалекта древнегреческого языка и не подвергся влиянию эллинистического койне. Действительно, в диалекте обнаруживаются определенные древнегреческие9 и дорий- ские черты10, однако они нерегулярны и большинство из них нельзя 9 Древнегреческие черты фиксируются в цаконском на уровне лексики и фо- нетики, где есть нерегулярные примеры сохранения древней дигаммы (только в двух лексемах: цак. ván[n]e ‘баран’ < дгр. Fαρνός и цак. kúvane ‘голубой’ < дгр. *κύFανος), а также древнегреческого /u/ (цак. kúe ‘собака’ < дгр. κύων), превратившегося в стандартном новогреческом в /i/. 10 Дорийские черты проявляются исключительно в фонетике. В вокализме это сохранение так называемого дорийского [a:], оказывавшегося на месте атти- ческого [ε:] (обозначавшегося графемой η) — в качестве примера можно при- вести артикль женского рода в генитиве единственного числа: цак. tar vs. атт./нгр. τῆς. В консонанизме это ротацизм (см. предыдущий пример) и переход придыхательного в спирант (/tx/ > /s/), характерный и для лаконского варианта дорийского диалекта: [énji] seríndu ‘жну’ vs. лак. σερίδδω и атт./нгр. θερίζω. 335 М. Л. Кисилиер считать исключительно цаконскими, поскольку они фиксируются и в других диалектах новогреческого языка [Кисилиер 2012]11. В цаконском диалекте встречается множество иноязычных заимст- вований — из славянских языков (cérva ‘обувь’, karíta/karúta ‘корыто для поения скота’, séka ‘лейка’, sívo ‘светлое животное с черными пря- дями’), из албанского (čúpre ‘коза/козел с маленькими ушами’, ljjare ‘черно-белый (о любом животном)’, sklépa ‘грязь/нечистота волос или тела’, vlámi ‘возлюбленный/любовник’), арумынского (maljóra ‘годова- лая незабеременевшая овца/трехлетняя овца’, strúnga ‘загон с узким выходом, через который прогоняют мелкий рогатый скот для доения’), итальянского12 (koléγa ‘друг’13, alárγa ‘далеко’, aléγro ‘подвижный’). Зафиксированные заимствования свидетельствуют о том, что цаконский диалект не развивался замкнуто, несмотря на свое географическое по- ложение14. Поэтому было бы неправильным объяснять особенности ца- конского его изолированностью [Драгункина и др., в печати]. Важно отметить, что на уровне лексики проявляется субдиалектное варьирова- ние и, как показало проведенное недавно исследование, слова итальян- ского и венецианского происхождения, в основном, связанные с мор- ской терминологией, известны жителям приморского Тироса, а пасту- шеская лексика из балканских языков более употребима в горных селах Васкина и Мелана. Грамматические особенности цаконского проявляются, прежде все- го, в глагольной системе. До сих пор остается загадкой происхождение уникальных аналитических форм презенса и имперфекта, не имеющие аналогов в других диалектах новогреческого языка. Форма образуется с помощью глагола быть в презенсе (1) или имперфекта (2)–(3) с причас- тием в соответствующем роде и числе: 11 Например, древнегреческий /u/ (см. сн. 9) сохраняется, в частности, в ста- роафинском (ksúlo ‘дерево, деревяшка’ (в Мегарах) vs. нгр. ξύλο) и кипрском (γrusós ‘золотой’ vs. дгр. χρυσοῦς), а переход /tx/ > /s/, помимо цаконского (см. сн. 10), фиксируется в каппадокийском (sélusi ‘[они] хотят’ vs. нгр. θέλουν). 12 Отдельно можно выделить заимствования из венецианского диалекта: alakápa ‘плохо’, álbure ‘мачта’, γánǯo ‘железный якорь’, timóni ‘руль’. 13 Возможно, эта лексема попала не из итальянского, а еще из латинского языка. 14 Регион окружен горами, и до 1960 года регулярное сообщение осуществ- лялось исключительно по морю. 336 Цаконский диалект: новый взгляд (1) és[i] θé-u AUX.PRS.2SG хотеть-PRT.M.SG ‘хочешь’ [Tsak_123]. (2) éma éx-a AUX.IPF.1SG иметь-PRT.F.SG ‘я имела’ [Tsak_031]. (3) ém[ai] ex-ú-nde AUX.IPF.1PL иметь-PRT-PL ‘мы имели’ [Там же]. Синтетические формы презенса и имперфекта в цаконском отсутст- вуют. Есть серьезные основания предполагать, что аналитические фор- мы уходят корнями в эллинистическое койне [Кисилиер, в печати (b)]. В этом случае следует признать, что история развития цаконского, вопре- ки общепринятой точке зрения, ничем не отличается от других диалек- тов, поскольку цаконский также подвергся влиянию со стороны эллини- стического койне. Другая яркая особенность глагольной морфологии — это наличие форм перфекта и плюсквамперфекта, почти не встречающихся в диа- лектах новогреческого языка. Исследование, проведенное С. В. Выд- риной, продемонстрировало, что цаконский перфект не отличается от стандартного новогреческого [Выдрина 2008]15. На уровне грамматики также наблюдается варьирование в зависимо- сти от субдиалекта, пола и возраста информанта [Fedchenko, in progress]. Продемонстрировать эту вариативность можно на примере употребле- ния форм генитива и замещающих их конструкций. В цаконском, как и в большинстве диалектов новогреческого языка, генитив исчезает, и его заменяет либо аккузатив (то есть лексема в большинстве случаев утра- чивает падежные окончания), либо предложно-падежная конструкция [Кисилиер, Федченко 2013]. В «Грамматике цаконского диалекта» Фа- насиса Костакиса (см. раздел 5) приводится перечень сохранившихся форм генитива [Costakis 1999: 50–56, 60–61]. Во время двух экспедиций 15 Новые данные, собранные в ноябре 2013 года, заставляют вновь обратить- ся к исследованию времен системы перфекта в цаконском и позволяют предпо- ложить, что употребляя формы перфекта, говорящий не акцентирует, когда именно произошло событие, а, скорее, прибегает к перфекту как к некому пока- зателю истинности высказывания (например: Зимой в России снег — Откуда ты знаешь? — Я туда ездилперфект). Плюсквамперфект же, вероятно, указывает на конкретное время действия [Кисилиер 2013b]. 337 М. Л. Кисилиер в Цаконию в 2013 году, выяснилось, что некоторые из указанных Кос- такисом форм и сейчас существуют в диалекте, однако известны далеко не всем носителям. Так, согласно Костакису, генитив от лексемы o vóč-e <DEF.M.SG.NOM виноград-SG.NOM> — tu vóč-u <DEF.M.SG.GEN виноград- SG.GEN>; эта форма известна и в Васкине (информант — мужчина, 1937 г. р.); в Мелане женщина 80 лет (правда, уроженка Тироса) также знает генитив, а мужчины разного возраста вообще не склоняют форму, маркируя падеж только при помощи артикля: tu vóč-e <DEF.M.SG.GEN виноград-SG>. Еще один пример — генитив от лексемы úθi ‘змея’: в Васкине, хотя и не очень регулярно, употребляют генитив uθí-u <змея- SG.GEN>, в Мелане же фиксируются три варианта: 1) аккузатив с пред- логом apó úθi-ø <от змея-NOM/ACC.SG> (мужчина, ок. 85 лет), 2) аккузатив с предлогом и артиклем мужского рода apó ton úθi-ø <от DEF.M.SG.ACC змея-NOM/ACC.SG> (женщина, ок. 80 лет, род. в Тиросе), 3) артикль генитива и неизменяемая форма tu úθi-ø <DEF.M/N.SG.GEN змея-SG> (мужчина, ок. 50 лет). Отдельный вопрос связан с сохранностью диалекта. Еще Юбер Пер- но отмечал, что в Леонидионе по-цаконски почти не разговаривают [Pernot 1934: 15]; позже эту информацию подтверждают Костакис [Cos- takis 1951: 12] и Хараламбопулос [Haralampopoulos 1980: 7], побывав- ший в Цаконии в 1971 году. По его мнению, исчезновение цаконского в Леонидионе вызвано появлением в городе населения извне (чиновни- ков, торговцев) и наплывом туристов. Это объяснение представляется неверным. Как показало исследование, проведенное в 2012–2013 годах, коренными жителями Леонидиона являются потомки переселенцев из Прастоса, покинувших родной город до 1826 года16. Это были образо- ванные и богатые люди, многие из которых получили образование в Европе. Они не говорили на цаконском, имевшем статус языка пастухов и моряков. Поэтому до середины XX века в Леонидионе цаконский практически не использовался. Ситуация немного начала меняться по- сле 60-х годов прошлого века, когда пастухи перестали гонять зимой скот в Лаконию, а в связи с улучшением экономической ситуации смог- ли позволить себе ставить загоны близ Леонидиона и проводить значи- тельную часть зимнего времени в городе, распространяя свое языковое влияние на местных жителей [Кисилиер 2013b; в печати (a)]. 16 Их дома в Прастосе заняли окрестные пастухи и принесли с собой диа- лект. 338 Цаконский диалект: новый взгляд Сейчас цаконский нередко называют умирающим диалектом17, впрочем, это говорят почти обо всех диалектах новогреческого языка независимо от степени их сохранности, именно так определяя модели их взаимодействия со стандартным новогреческим. Можно предполо- жить, что подобные утверждения часто вызваны требованиями различ- ных европейских и американских фондов, выделяющих гранты в основ- ном на описание исчезающих языков. Так или иначе, нет оснований причислять цаконский диалект к исчезающим. Диалект использует не только старшее поколение, но и среднее (мужчины пятидесяти лет). Молодежь, конечно, владеет диалектом в меньшей степени, однако и ее представители иногда демонстрируют хорошее знание цаконского. В отдельных семьях детей сознательно обучают диалекту, а в школах, несмотря на отсутствие поддержки со стороны Министерства образова- ния Греции, периодически функционируют факультативы. Естественно, цаконский сильно меняется под воздействием стандартного новогрече- ского. Хорошо заметны фонетические различия между старшим и сред- ним поколениями. Тем не менее, можно почти уверенно утверждать, что влияние стандартного новогреческого не угрожает как таковому суще- ствованию диалекта. Анализ полевого материала свидетельствует о том, что цаконский всегда находился в тесном контакте с другими языками и диалектами (см. выше), а стандартный новогреческий стал насаждаться еще в начале XX века (возможно, даже раньше) в связи с появлением школ18. Как показывает изучение других новогреческих диалектов, экс- пансия стандартного языка не угрожает их существованию, поскольку уже наработан многовековой опыт существования в ситуации много- язычия (например, с доминирующим турецким на территории Малой Азии или с доминирующим итальянским на Крите, Кипре и некоторых 17 В частности, именно такая точка зрения высказывается в фильме «Наш язык» («Α γρούσσα νάμου»), снятом в 2011 году Елисавет Лалудаки и Массимо Пиццокаро (фильм доступен в интернете с английскими субтитрами: http://www.cultureunplugged.com/documentary/watch-online/play/11552/A-Groussa- Namou--Our-Language). 18 Учителя, в основном, были неместные, они совсем не понимали диалект и сурово наказывали тех, кто говорил по-цаконски в школе. Большинство инфор- мантов рассказывают одну забавную историю о цаконском в школе: «Приезжий учитель пишет на доске по-новогречески γάτα ‘кошка’ и просит ученика про- честь вслух. Ученик читает по буквам /γ-a-t-a/, а потом и по слогам: /γa-ta/. Ко- гда же учитель просит прочитать слово целиком, ученик произносит цаконскую лексему kacúa ‘кошка’. Некоторые информанты перед рассказом уверяют соби- рателя, что лично были свидетелями этому событию. 339 М. Л. Кисилиер других островах). По-видимому, к гибели диалекта может привести пе- реезд носителей диалекта в другое место, когда сам диалект оказывается в непривычных для него условиях. Именно так произошло с большин- ством диалектов Малой Азии, носители которых были вынуждены пе- реехать в Грецию после Малоазийской катастрофы 1922 года. По этой же причине, скорее всего, исчез и пропонтийский говор цаконского диалекта (см. сн. 6). Согласно знаменитому греческому диалектологу Никосу Кондосо- пулосу (приводившему, впрочем, чужие данные), на 2001 год число но- сителей цаконского диалекта достигало 8000 человек [Kontosopoulos 2001: 3]. 5. Из истории изучения цаконского диалекта Цаконскому диалекту посвящена обширнейшая литература19. Пер- вые исследователи искали в цаконском дорийские (лаконские) черты [Deville 1866]. Не был здесь исключением и выдающийся исследователь диалекта, немецкий филолог-классик Михаил Деффнер [Deffner 1881; 1923]. Он описывал исключительно диалект Прастоса, поскольку счи- тал, что именно там сохранился аутентичный цаконский. Стоит отме- тить, что Деффнер до последнего времени оставался единственным уче- ным нецаконского происхождения, умевшим говорить и писать по- цаконски. Следующий важный этап в изучении цаконского связан с именем Юбера Перно [Pernot 1934]. В его замечательной работе есть один су- щественный недостаток — основным информантом Перно был его сту- дент, а затем и коллега, уроженец Меланы Фанасис Костакис [Haralampopoulos 1980: 11]20, у которого Перно записал спонтанные тек- сты, приведенные в первой части монографии [Pernot 1934: 23 и сл.]21. 19 Общее представление о примерном количестве исследований может дать библиография на сайте http://www.tlg.uci.edu/~opoudjis/Work/tsakbib.html, вклю- чающая и небольшой электронный каталог. 20 Хараламбопулос отмечает этот факт как одно из достоинств работы Пер- но, утверждая, что по этой причине тексты, приведенные у Перно, можно не проверять, в отличие от большинства других материалов, видимо, включая и его собственные. 21 Неизвестно, выступал ли Костакис в качестве информанта и в их общей работе [Pernot, Costakis 1933]. 340 Цаконский диалект: новый взгляд Ученик Перно — Фанасис Костакис — внес, пожалуй, наиболее зна- чительный вклад в развитие диалекта22. Ему принадлежит и наиболее полная грамматика [Costakis 1951], и орфография, отражающая фонети- ческие особенности диалекта, и трехтомный словарь [Costakis 1986a; 1986b; 1987], и множество других исследований, упомянутых в библио- графии к этой статье. В отличие от Перно, он считал, что настоящий цаконский сохранился именно в Мелане23. Хотя Костакис объездил все цаконские села и много работал с информантами, его задачей было не просто описать диалект, а создать диалектную норму, при этом крите- рием правильности была его собственная языковая компетенция. Таким образом, «Грамматика» Костакиса не дескриптивная, а прескриптивная, и многое в ней требует проверки. Для последующих исследователей диалекта Костакис оставался долгое время непререкаемым авторитетом, и лишь относительно недавно стали появляться работы, опирающиеся не только и не столько на «Грамматику…» Костакиса, сколько на собст- венные материалы и данные типологического анализа (см., например, [Liosis 2010]). Носители цаконского диалекта по-разному оценивают деятельность ученых. В Мелане, Леонидионе и отчасти в Васкине очень уважают Костакиса24, хотя почти никто из местных жителей даже не открывал его работ. Выходцы из Прастоса о Костакисе, напротив, отзываются неодобрительно, всячески превознося заслуги Деффнера — легко дога- даться, что и они о работах ученого знают лишь понаслышке. 22 Существует история о том, как Костакис стал изучать цаконский диалект. К Перно часто приезжали студенты из Греции, и он на семинарах давал им за- дания провести лингвистический анализ песни на родном диалекте. Получил такое задание и Костакис. Он не знал ни одной песни по-цаконски и написал своему отцу, школьному учителю из Меланы, с просьбой помочь и прислать хотя бы один текст. Отец тоже не смог вспомнить ни одной песни и, чтобы вы- ручить сына, сочинил ему песню сам. Это, по-видимому, так сильно воодуше- вило Перно, что он предложил Костакису не ограничиваться разбором песни, а заняться диалектом вообще [Кисилиер 2010]. 23 В 1956 году Костакис опубликовал свои исправления [Costakis 1956] к «Флоре Цаконии» Деффнера [Deffner 1922]. Анализ этих исправлений показы- вает, что Костакис заменил все формы, характерные для речи современных ему жителей Прастоса, на аналогичные из субдиалекта Меланы. 24 Информант из Меланы с гордостью рассказывал, что его в детстве пока- зывали Костакису, и тот его, якобы, похвалил. 341 М. Л. Кисилиер 25 6. Образец диалектного текста (4) émai fkján-de axanó-pit-a AUX.IPF.1PL готовить-PRT.PL капуста-пирог-PL ‘Мы готовили пироги с зеленой капустой’ (5) émai mazúkx-u-nde áxan-a áγž-a с[e] AUX.IPF.1PL собирать-PRT-PL капуста-PL дикий-N.PL и émai kóf-u-nde me to maxérži-ø AUX.IPF.1PL резать-PRT-PL с DEF.N.SG.ACC нож-SG c[e] émai kóf-u-nde c[e] émai и AUX.IPF.1PL резать-PRT.PL и AUX.IPF.1PL ván-de ái lígu ac-úl-i áci класть-PRT.PL масло немного соль-DIM-SG соль ‘Мы собирали дикую капусту и резали [ее] ножом… и резали, и кла- ли оливкого масла, соль’. (6) s[i]= émai ván-de ce líγu 3.PL.ACC AUX.IPF.1PL класть-PRT.PL и немного ártuma c[e] émai anínd-e me сыр и AUX.IPF.1PL открывать-PRT.PL с to zimáži fíli-ø fíli-ø DEF.N.SG.ACC тесто лист-SG лист-SG nj= ém[e] anínd-e 3.SG.ACC AUX.PRS.1PL открывать-PRT.PL ‘Мы клали и немного сыра и покрывали листом теста… листом [тес- та] покрываем’. (7) [é]me ván-de tá[su?] s-ton davá-ø AUX.PRS.1PL класть-PRT.PL внутрь в-DEF.M.SG.ACC противень-SG s-ton stronʒil-é davá-ø tásu в-DEF.M.SG.ACC круглый-M.SG противень-SG внутрь akatúse to fíli-ø apanúse внизу DEF.N.SG.ACC лист-SG сверху ta áxan-a ce ártuma tásu <…> DEF.N.PL.ACC капуста-PL и сыр внутрь ‘Мы кладем [это] в противень, в круглый противень; внизу — лист [теста], сверху — зелень и сыр внутрь’. 25 Отрывок (0.00–1.08 мин.) из записи [Tsak_017]. Расшифровал М. Л. Киси- лиер. Публикуется впервые. 342 Цаконский диалект: новый взгляд (8) c[e] émai ván-de tásu ce apanúse и AUX.IPF.1PL класть-PRT.PL внутрь и сверху ál-e fíli-ø ce nj= émai другой-M.SG лист-SG и 3.SG.ACC AUX.IPF.1PL ván-de tán[u] ta kárvun-a ce класть-PRT.PL сверху DEF.N.PL.ACC уголь-PL и nj= émai fkján-de ce <неразборчиво> 3.SG.ACC AUX.IPF.1PL готовить-PRT.PL и ‘И мы клали внутрь [сыр] и сверху другой лист [теста], и его (проти- вень. — М. К.) мы ставили на угли и готовили его (пирог — М. К.), и…’. (9) ce metá si= [é]mai kóf-u-nde и затем 3.PL.ACC AUX.IPF.1PL резать-PRT-PL komac-úlj-a komac-úlj-a ce s[i]= кусок-DIM-PL кусок-DIM-PL и 3.PL.ACC émai čú-nde AUX.IPF.1PL есть-PRT.PL ‘И затем мы их (пироги — М. К.) резали на мелкие кусочки и их ели’. (10) émai fkján-de ce me zimárži AUX.IPF.1PL готовить-PRT.PL и с тесто koljúr-e koljúr-e баранка-PL баранка-PL ‘Мы пекли из теста и баранки… [да], баранки’. (11) s[i]= émai zimún-de to 3.PL.ACC AUX.IPF.1PL месить-PRT.PL DEF.N.SG.ACC zimárži c[e] ém[ai] anáf-u-nde kxár-a тесто и AUX.IPF.1PL зажигать-PRT-PL огонь-SG.ACC émai ván-de é[n]a síder-e AUX.IPF.1PL класть-PRT.PL INDEF.N.SG.ACC железо-SG tánu c[e] émai fkján-de сверху и AUX.IPF.1PL готовить-PRT.PL mic-úl-i mic-úl-i étru маленький-DIM-PL маленький-DIM-PL так ‘Для них мы месили тесто и разводили огонь, ставили сверху сково- родку и таким образом [их] готовили — маленькие-премаленькие’. (12) ce akóni [é]me fkján-de éδari и еще AUX.PRS.1PL готовить-PRT.PL сейчас 343 М. Л. Кисилиер ezú é[nji] fkián-a 1.SG.NOM AUX.PRS.1SG готовить-PRT.F.SG ‘И еще сейчас мы их готовим, я готовлю’. (14) s[i]= íni čú-nde 3.PL.ACC AUX.PRS.3PL есть-PRT.PL ta kabzí-a =mi pášu DEF.N.PL ребенок-PL POSS.1.SG много ‘Их много едят мои дети’. Список сокращений атт. — аттический диалект древнегреческого языка дгр. — древнегреческий язык лак. — лаконский вариант дорийского диалекта древнегреческого языка нгр. — новогреческий язык сев. — северопелопоннесский вариант цаконского диалекта фесс. — фессалийский диалект новогреческого языка цак. — цаконский диалект новогреческого языка южн. — южнопелопоннесский вариант цаконского диалекта ACC — винительный/косвенный падеж AUX — вспомогательный глагол DEF — показатель определенности DIM — диминутив F — женский род GEN — родительный падеж INDEF — показатель неопределенности IPF — имперфект M — мужской род N — средний род NOM — именительный/прямой падеж PL — множественное число POSS — показатель посессивности PRS — настоящее время PRT — причастие SG — единственное число 1 — первое лицо 2 — второе лицо 3 — третье лицо 344 Цаконский диалект: новый взгляд Список использованных аудиоматериалов Tsak_017 — Аудиозапись. Информант: Ставрулла Х, ок. 84 лет (Прастос). Диа- лектный архив в Греческом институте Филологического факультета СПбГУ: Цакония. Собиратель: М. Л. Кисилиер. Январь, 2010. Tsak_031 — Аудиозапись. Информант: г-жа Елени, 1931 г. р. (Тирос). Диалект- ный архив в Греческом институте Филологического факультета СПбГУ: Ца- кония. Собиратели: С. В. Выдрина, М. Л. Кисилиер, В. В. Федченко. Январь, 2010. Tsak_123 — Аудиозапись. Информант: Христина, 1941 г. р. (Мелана). Диалект- ный архив в Греческом институте Филологического факультета СПбГУ: Ца- кония. Собиратели: М. Л. Кисилиер, В. В. Федченко. Октябрь, 2012. Литература Выдрина 2008 — С. В. Выдрина. Видовременная система цаконского диалекта новогреческого языка. Дипломная работа. СПб.: СПбГУ, 2008. На правах рукописи. Домосилецкая и др. 1997 — М. В. Домосилецкая, А. В. Жугра, Г. П. Клепикова. Малый диалектологический атлас балканских языков. Лексическая про- грамма. СПб.: «Наука», 1997. Драгункина и др., в печати — А. А. Драгункина, М. Л. Кисилиер, В. В. Фед- ченко. Лексические особенности цаконского диалекта новогреческого языка: предварительные наблюдения и перспективы исследования // М. Л. Киси- лиер, А. Ю. Русаков (ред.). Балканистика. Византинистика. Неоэллинистика. Сборник научных статей. Вып. 1. В печати. Драгункина 2013 — А. А. Драгункина. Цаконская лексика в синхронии и диа- хронии. Магистерская диссертация. СПб.: СПбГУ, 2013. На правах рукопи- си. Кисилиер 2009 — М. Л. Кисилиер (отв. ред.). Язык и культура мариупольских греков. Т. 1. Лингвистическая и этнокультурная ситуация в селах Приазовья. По материалам экспедиций 2001–2004 годов. СПб.: Алетейя, 2009. Кисилиер 2010 — М. Л. Кисилиер. Полевой дневник. Диалектный архив в Гре- ческом институте Филологического факультета СПбГУ: Цакония. Январь, 2010. Кисилиер 2012 — М. Л. Кисилиер. Цаконские стереотипы // А. Х. Гирфанова, С. В. Иванов, Н. Н. Казанский, Е. Р. Крючкова, А. И. Фалилеев (ред.). Homo delectans. Сборник статей к 70-летию Николая Леонидовича Сухачева. СПб.: «Нестор-История», 2012. С. 262–271. Кисилиер 2013a — М. Л. Кисилиер. Новогреческая диалектология: достижения и проблемы // Вопросы языкознания 2, 2013. С. 83–98. Кисилиер 2013b — М. Л. Кисилиер. Полевой дневник. Диалектный архив в Гре- ческом институте Филологического факультета СПбГУ: Цакония. Ноябрь, 2013. 345 М. Л. Кисилиер Кисилиер, в печати (a) — М. Л. Кисилиер. О Цаконии и цаконцах: на стыке ис- тории и филологии // Н. Н. Казанский (отв. ред.). Acta linguistica Petro- politana. Труды Института лингвистических исследований. В печати. Кисилиер, в печати (b) — М. Л. Кисилиер. Об аналитических формах презенса и имперфекта в цаконском диалекте новогреческого языка // М. Л. Кисилиер, А. Ю. Русаков (ред.). Балканистика. Византинистика. Неоэллинистика. Сборник научных статей. Вып. 1. В печати. Кисилиер, Федченко 2010 — М. Л. Кисилиер, В. В. Федченко. «Евангелие Люб- ви» (Иоанн 20: 19–25): цаконский вариант // Н. Н. Казанский (отв. ред.). Ин- доевропейское языкознание и классическая филология. Т. 14. Ч. 2. Материа- лы чтений, посвященных памяти профессора Иосифа Моисеевича Тронско- го. 21–23 июня 2010 г. СПб.: Наука, 2010. С. 47–57. Кисилиер, Федченко 2011 — М. Л. Кисилиер, В. В. Федченко. К вопросу о мяг- ких согласных в цаконском диалекте новогреческого языка // Н. Н. Ка- занский (отв. ред.). Индоевропейское языкознание и классическая филоло- гия. Т. 15. Материалы чтений, посвященных памяти профессора Иосифа Моисеевича Тронского. 20–22 июня 2011 г. СПб.: Наука, 2011. С. 259–266. Кисилиер, Федченко 2013 — М. Л. Кисилиер, В. В. Федченко. Формы генитива и замещающие их конструкции в цаконском диалекте новогреческого язы- ка // Н. Н. Казанский (отв. ред.). Индоевропейское языкознание и классиче- ская филология. Т. 17. Материалы чтений, посвященных памяти профессора Иосифа Моисеевича Тронского. 24–26 июня 2013 г. СПб.: Наука, 2013. С. 418–428. Плотникова 2009 — А. А. Плотникова. Материалы для этнолингвистического изучения балканославянского ареала. М.: Институт славяноведения РАН, 2009. Смолина 2008 — М. Смолина. Урумский язык. Урум дили. Киев: Бланк-пресс, 2008. Федченко 2010 — В. В. Федченко. Полевой дневник. Диалектный архив в Гре- ческом институте Филологического факультета СПбГУ: Цакония. Январь, 2010. Costakis 1951 — Θ. Π. Κωστάκης. Σύντομη Γραμματική της Τσακωνικής Διαλέκτου // Collection De L’Institut Français D’Athènes. T. 35. Αθήνα: Institut Français d’Athènes, 1951. Costakis 1956 — Θ. Π. Κωστάκης. Προσθήκες και διορθώσεις στη «Χλωρίδα της Τσακωνιάς» του Μιχαήλ Δέφνερ // Mélanges offerts à Octave et Melpo Merlier: à l'occasion du 25e anniversaire de leur arrivée en Grèce. T. I. Αθήνα: Institut Français d’Athènes, 1956. Σ. 133–156. Costakis 1969 — Θ. Π. Κωστάκης. Τα Τσακώνικα της Προποντίδας // Χρονικά των Τσακώνων Γ, 1969. Σ. 41–47. Costakis 1979 — Θ. Π. Κωστάκης. Βάτικα και Χαβουτσί. Τα τσακωνοχώρια της Προποντίδας. Βιθύνια 1. Αθήνα: Εκδόσεις κέντρου μικρασιατικών σπουδών, 1979. 346 Цаконский диалект: новый взгляд Costakis 1980 — Θ. Π. Κωστάκης. Δείγματα Τσακωνικής διαλέκτου. Αθήνα: б. и., 1980. Costakis 1986a — Θ. Π. Κωστάκης. Λεξικό Τσακωνικής διαλέκτου. Τ. Ι. Αθήνα: Ακαδημία Αθηνών, 1986. Costakis 1986b — Θ. Π. Κωστάκης. Λεξικό Τσακωνικής διαλέκτου. Τ. ΙΙ. Αθήνα: Ακαδημία Αθηνών, 1986. Costakis 1987 — Θ. Π. Κωστάκης. Λεξικό Τσακωνικής διαλέκτου. Τ. ΙΙΙ. Αθήνα: Ακαδημία Αθηνών, 1987. Costakis 1999 — Θ. Π. Κωστάκης. Γραμματική της Τσακωνικής διαλέκτου (περιφέρεια Λεωνιδίου-Πραστού) // Χρονικά των Τσακώνων ΙΕ΄, 1999. Deffner 1881 — M. Deffner. Zakonische Grammatik. Vol. I. Lautlehre. Berlin: Weidmannsche Buchhandlung, 1881. Deffner 1922 — Μ. Δέφνερ. Χλωρίς της Τσακωνίας // Γεωπονική βιβλιοθήκη 2, 1922. Deffner 1923 — Μ. Δέφνερ. Λεξικόν της Τσακωνικής Διαλέκτου // Λεξικογραφικόν Αρχείον της Μέσης και Νέας Ελληνικής Θ΄ (Παράρτημα), 1923. Deville 1866 — G. Deville. Étude du dialecte Tzaconien. Thèse pour le doctorat présentée à la Faculté des lettres de Paris. Paris: Imprimerie Ad. Lainé et J. Ha- vard, 1866. Fedchenko, In Progress — V. Fedchenko. Subdialectal Diversity in the Tsakonian Speaking Area of Arkadia // A. Ralli, B. D. Joseph, M. Janse (eds.). Proceedings of the 5th International Conference of Modern Greek Dialects and Linguistic Theory (MGDLT 5). Ghent: Koninklijke Academie voor Nederlandse Taal en Letterkunde. In Progress. Haralampopoulos 1980 — Α. Λ. Χαραλαμπόπουλος. Φωνολογική Ανάλυση της Τσακωνικής Διαλέκτου. Διδακτορική Διατριβή που υποβλήθηκε στη Φιλοσοφική Σχολή του Αριστοτελείου Παν/μίου Θεσσαλονίκης // Επιστημονική Επετηρίδα της Φιλοσοφικής Σχολής 30 (Παράρτημα), 1980. Houpis 1990 — Δ. Γ. Χούπης. Έτρου ενάτθε. Ιστορικό τσακώνικο διήγημα στην Τσακώνικη διάλεκτο με μετάφραση και τα παραλειπόμενα της Τσακωνιάς. Αθήνα: Έκδοση συλλόγου των απανταχού Καστανιτσιών, 1990. Houpis 1992 — Δ. Γ. Χούπης. Χώρατα και τσακωνοχώρια. Εύθυμα και διηγήματα στη τσακωνική διάλεκτο με μετάφραση. Αθήνα: Συμβολή στην διάσωση τσακωνικής διαλέκτου του γλωσσικού ιδιώματος Κ.Σ., 1992. Imellou, Polymerou-Kamilaki 1983 — Δ. Σ. Ημέλλου, Α. Πολυμέρου-Καμηλάκη. Παραδοσικός υλικός βίος του Ελληνικού λαού (ερωτηματολόγιο). Αθήνα: Ακαδημία Αθηνών, 1983. Kisilier 2011 — M. Kisilier. Η ελλινηκή λογοτεχνία στις διαλέκτους // Κ. Α. Δημάδης (επιμ.). Ταυτότητες στον ελλινηκό κόσμο (από το 1204 έως σήμερα). Δ΄ Ευρωπαϊκό Συνέδριο Νεοελληνικών Σπουδών. Γρανάδα, 9–12 Σεπτεμβρίου 2010. Πρακτικά. Τ. Γ΄. Αθήνα: ΕΕΝΣ, 2011. Σ. 227–236. Kontosopoulos 2001 — Ν. Γ. Κοντοσόπουλος. Διάλεκτοι και ιδιώματα της νέας ελληνικής. Αθήνα: Εκδόσεις Γρηγόρη, 2001. 347 М. Л. Кисилиер Liosis 2010 — N. Liosis. Counterfactuality in the Tsakonian Dialect: A Contribution to the History of ήθελα and ήμουν // A. Ralli, B. D. Joseph, M. Janse, A. Karasimos (eds.). Proceedings. 4th International Conference of Modern Greek Dialects and Linguistic Theory (MGDLT4), Chios, 11–14 June 2009. Patras: Uni- versity of Patras, 2010. P. 111–123. Manou-Georgitsi, б. г. (a) — Ε. Μάνου-Γεωργίτση. Η Κοκκινοσκουφίτσα. Α Κοτσινοσκουίθη. Ένα κλασικό παραμύθι σε απόδοση στην Τσακώνικη διάλεκτο. Χ. ε. Manou-Georgitsi, б. г. (b) — Ε. Μάνου-Γεωργίτση. Α Σποϊλιού. Η Σταχτοπούτα. Χ. ε. Merkouriadou 2000 — Α. Π. Μερκουριάδου. Ποιήματα στην τσακωνική διάλεκτο. Αθήνα: Επτάλοφος, 2000. Merkouriadou 2004 — Α. Π. Μερκουριάδου. Παρίουρ ἔνι μέ τού θύνισε. Ἔρχομαι μέ τίς ἀναμνήσεις. Αθήνα: Επτάλοφος, 2004. Merkouriadou 2009 — Α. Π. Μερκουριάδου. ’Απόλ́υμα τ̔ά Χώρα. Δῶρο στόν Πραστό. Σύμμεκτα Τσακώνικα. Αθήνα: Επτάλοφος, 2009. Newton 1972 — B. Newton. The Generative Interpretation of the Dialect. A Study of Modern Greek Phonology. Cambridge: Cambridge University Press, 1972. Pernot 1934 — H. O. Pernot. Introduction à l’Étude du Dialecte Tsakonien // Collec- tion de l’Institut Néo-Hellénique de l’Université de Paris 2, 1934. Pernot, Costakis 1933 — Ο. Περνό, Θ. Π. Κωστάκης. Σύντομος Γραμματική της Τσακωνικής Διαλέκτου. Αθήνα: Ι. Καρανάσου, 1933. Petakos 2003 — Χ. Δ. Πετάκος. Ο Τσακόνικος Χορός. Αθήνα: Ζαχαρόπουλος, 2003. Rousali-Diatsintou 1977 — Σ. Ρουσάλη-Διατσίντου. Λαογραφία Λεωνιδίου. Αθήνα: Ακαδεμία Αθηνών, 1977. Trudgill 2003 — P. Trudgill. Modern Greek Dialects. A Preliminary Classification // Journal of Greek Linguistics 4, 2003. P. 45–64. Tsouchlos 1993 — Κ. Ι. Τσούχλος. Λαογραφικά της Τσακωνιάς (Δημοτικά τραγούδια, μοιρολόγια, θρύλοι — παραδόσεις, ήθη — έθιμα — δοξασίες — δεισιδαιμονίες, ανέκδοτα, παροιμίες στην τσακώνικη και στη νεοελληνική). Αθήνα: б. и., 1993. Vagenas 1971 — Θ. Κ. Βαγένας. Ιστορικά Τσακωνιάς και Λεωνιδίου. Αθήναι: Δήμος Λεωνιδίου, 1971. 348 Anastassia Loukina PHONETIC VARIATION IN MODERN GREEK DIALECTS: NATURE, NURTURE AND LANGUAGE CONTACT1 1. Introduction A spoken word can be pronounced in many different ways. Within- speaker variation in phonetics can generally be attributed to two major reasons: the variability of the motor control system and speakers’ adjustment depending on listeners’ need for clarity of articulation (cf. for example [Perkell 1990: 266]). As a result of the latter, pronunciation of a word can be affected by a number of factors such as lexical frequency, probability of a word in a given context, position in the utterance or proximity to a prosodic boundary [Zipf 1949; Nelson 1983; Kohler 1990; Lindblom 1990; Pierrehumbert 2001; Bybee 2003; Kochanski et al. 2003; Bell et al. 2003; Aylett & Turk 2004]. What remains unclear, however, is the universality of the effects of these factors. Physiological constraints of the articulatory system as well as the need for compromise between the conflicting needs to maintain both speed and accuracy of communication in principle should apply to communication in all spoken human languages. Therefore one would expect that different languages would show similar patterns of variation. And indeed, W. Barry and B. Andreeva [Barry & Andreeva 2001] analyzed spontaneous speech processes in six European languages and found that all languages showed similar processes such as reduction of intervocalic clusters, lenition of stops, centralization of unstressed vowels and syllable loss. On the other hand, different languages show different patterns of variation and it is often claimed that some languages are more prone to reduction than others. The presence or absence of vowel reduction has even been used as one of the main criteria for rhythmic classification of different languages (cf. [Arvaniti 2012; Loukina et. al. 2013 for overview]). 1 This paper is based in part on the results of my DPhil thesis generously supported by Oxford University Clarendon Fund, UK Overseas Research Scholarship and St Cross College Paula Soans O’Brien Scholarship, but many of the ideas grew out of numerous discussions at the Department of General Linguistics at St.- Petersburg State University. Our trip to Mariupol played a crucial role in my decision to collect original fieldwork data for this research. 349 A. A. Loukina Modern Greek dialects present an interesting test case for the study of such interplay between universal and language-specific factors. Standard descriptions of Modern Greek rarely talk about phonetic variation, and in comparative studies Modern Greek is often represented as one of the languages with little reduction in connected speech (cf. for example [Barry and Andreeva 2001]). At the same time, descriptions of regional varieties of Modern Greek often talk about various reduction phenomena such as strong vowel reduction in Northern dialects or lenition of stop consonants in Cypriot Greek. Why is it then that such processes are only attested in some but not all varieties of Greek? 2. Brief description of the data Some of the experimental results presented in this paper are based on a corpus of spontaneous speech in three dialects of Modern Greek recorded in Cyprus (Nicosia), Athens, and Thessaly (Karditsa). Cypriot and Thessalian Greek represent respectively South-Eastern and Northern Greek dialects and show different treatment of most regional features (cf. for example [Newton 1972b; Kontosopoulos 2001; Trudgill 2003]). Athenian Greek was chosen in order to provide some benchmark data which would be as close as possible to a natural colloquial form of Standard Modern Greek. The corpus contains informal interviews about local history and traditions recorded from 21 speakers of the same age (70-80 years old) and social group (predominantly manual workers) who grew up in the respective areas. Each interview lasted on average 25 minutes. A study of intra-word variability requires multiple occurrences of the same words. Therefore the interviews were transcribed and the transcriptions were used to compile word frequency index for this corpus and identify the most frequently occurring content words such as ‘village’, ‘year’, ‘house’. A subset of ten words was selected for further analysis based on stress patterns and segmental properties. Acoustic analysis included all occurrences of selected words with acceptable recording quality, about 1000 samples in total (see [Loukina 2008, 2009] for further description of the corpus and sampling procedure). 3. Nature: universal aspects of phonetic variation This paper focuses on two connected speech processes: vowel reduction and consonant lenition. Changes in the quality of unstressed vowels are often attributed to physiological reasons, for example shorter duration of an 350 Phonetic variation in Modern Greek dialects unstressed vowel may lead to formant undershoot or greater assimilation of vowel to the adjacent segments (cf. [Lindblom 1963; van Bergem 1993; Moon and Lindblom 1994; Barnes 2006]). For consonants, less effortful articulation is often preferred in casual, quicker speech, leading to lenition of consonants (cf. [Kirchner 2001: 29-46; Ohala 1983]). Variation in vowel quality is a very prominent feature of Northern Greek dialects where [o] and [e] are rare in unstressed position and usually alternate with [i] and [u]; etymological high vowels /i/ and /u/ are often dropped in unstressed position (cf. [Tzartzanos 1909; Papadopoulos 1926]). Thus χωράφι ‘field’ pronounced [xorˈafi] in Athenian Greek appears as [xurˈafj] in Thessalian Greek, παιδί ‘child’ Athenian [peðˈi] corresponds to [piðˈi]. Although raising of mid-vowels is the most well-known feature of Northern dialects which may have acquired lexical status, descriptions mention that /a/ in unstressed syllables also differs in quality from its stressed counterpart (cf. for example [Chatzidakis 1892: 349-52]). Lenition of stop consonants is mentioned in some descriptions of Cypriot Greek (e.g. [Newton 1972a]). Notably, in this variety lenition only affects voiceless unaspirated stops, but there also exists a series of aspirated voiceless stops [ph], [th], [kh], traditionally referred to as “geminates” (for further discussion of the phonological status of Cypriot geminates see [Newton 1968; Arvaniti 2001b; Eftychiou 2004]). According to traditional descriptions, in Standard Greek all vowels can occur both in stressed and unstressed position without much variation in quality (cf. for example [Arvaniti 1999b]). There is also no mention of consonant lenition. Thus it may appear that the seemingly universal physiological principles underlying phonetic variation only apply in some of the regional varieties of Modern Greek. Yet one of the important features of within-word phonetic variation is that it often goes unnoticed by the speakers or listeners. And indeed experimental phonetic studies of casual speech in Standard Modern Greek showed variation both in consonant and vowel quality. Thus M. Fourakis [Fourakis et al. 1999] and K. Nicolaidis [Nicolaidis 2003] found that Standard Modern Greek shows a tendency for centralization and upward shift of unstressed vowels as well as devoicing or loss of high vowels. In one of the first experimental phonetic studies of Greek, R. Dauer [Dauer 1980] noted that intervocalic consonants (especially /s/ and /t/) in casual speech and at rapid tempo may be voiced or partially voiced. In a detailed articulatory study of spontaneous speech in Standard Modern Greek, K. Nicolaidis [Nikolaidis 2001] found variation in the degree of constriction and the overall 351 A. A. Loukina degree of contact in the pronunciation of plosive [t], depending on its duration. The analysis of my corpus showed that stressed and unstressed vowels in fact differed in quality in all three varieties [Loukina 2009, 2011]. The variation was greatest for /a/ which is rarely mentioned in studies on vowel reduction. Furthermore, in agreement with the ‘physiological’ explanation of phonetic variation, in all three varieties the quality of several unstressed vowels depended on vowel duration: shorter vowels tended to be higher or more centralized. Similarly, in all three varieties voiceless stop phonemes were sometimes pronounced as voiced fricatives. Such pronunciation was more frequent in unstressed syllable and in shorter consonants. Thus similar processes are attested in three very different dialects of Modern Greek. Shorter segments show changes in pronunciation consistent with the phonetic explanation and in agreements with the idea that reduction in spontaneous speech is a universal phenomenon. Why then are such processes consistently mentioned in impressionistic descriptions of some of the dialects but not of the others? 4. Nurture: difference between the dialects A corpus study not only allows one to establish whether a particular phenomenon occurs in a given variety, but also provides information about the frequency of the phenomenon. A probabilistic approach to linguistic phenomena has led to many recent advances in empirical linguistics (cf. [Coleman 2011] for review). Probabilities rather than rules also form the basis of most current speech technologies and natural language processing algorithms. Therefore it is hardly surprising that frequency of occurrence is also the key to differences between three Modern Greek dialects discussed in the previous section. In Athenian and Thessalian Greek, vowel quality consistently depended on duration, stress and phonetic context. In Thessalian Greek the difference between vowels was greatest. In Cypriot Greek the difference between vowels in different positions was smaller than in the other two varieties, and the correlation between vowel quality and duration much weaker (see [Loukina 2009, 2011] for details). In other words, while shorter vowels may show changes in quality in all three varieties, the probability of such change is very high in Thessalian Greek and relatively low in Cypriot Greek. For consonant lenition the situation was the reverse: almost half of voiceless stops in Cypriot Greek were pronounced without closure and with sustained voicing, while in Athenian Greek lenition affected about 20% of all 352 Phonetic variation in Modern Greek dialects consonants and in Thessalian Greek, with the exception of /k/, 90% of etymological stop consonants were pronounced as voiceless with well- defined closure and release. The difference between the dialects therefore lies not in the presence or absence of a certain feature, but rather in the extent or frequency of use of this feature, especially in quick casual speech. While variation in time and effort is generally language-independent, it may be realized differently even in several varieties of the same language. The observed differences in spontaneous speech variation between the three varieties of Greek may be juxtaposed with other traits of the sound systems of these varieties. In Cypriot Greek, consonants in general seem to be more prone to various reduction and strengthening processes than vowels or than the consonants of Athenian or Thessalian Greek. Thus, according to some descriptions, Cypriot shows (or used to show) loss of intervocalic fricatives, which can be seen as another case of lenition. On the other hand, consonant+/j/ clusters in this variety show occlusivization (that is strengthening) of /j/ to a palatal stop [c] (cf. [Drachman & Malikouti- Drachman 1996; Malikouti-Drachman 1999]). On the contrary, in Cypriot Greek there is less difference in quality between stressed and unstressed vowels than in the other two varieties, but stressed vowels also lack acoustic prominence [Loukina 2008]. In this respect Cypriot Greek differs from Thessalian and Athenian Greek where stressed vowels are consistently associated with higher amplitude and F0 peak even in casual speech [Loukina 2008]. The observed co-occurrence of consistent acoustic prominence of stressed vowels and vowel reduction on the one hand and strengthening, lenition and relatively weak prominence of stressed vowels on the other agrees with previous typological observations about lenition and vowel reduction as historical processes. Thus A. Martinet [Martinet 1952], in his classic article on lenition, links Celtic lenition to phonetically weak accent and presence of gemination. On the contrary, vowel reduction is often associated with strong accent (cf. [Van Coetsem 1996] for discussion and multiple references). It is possible that the frequent co-occurrence of these features may be a result of causal relations between them, but an exact model of such interaction has yet to be developed. 5. Language contact: the culprit? As is usually the case in historical linguistics, it is hardly possible to give a definite explanation of what caused the emergence or loss of a particular 353 A. A. Loukina phenomenon in a given variety; however, some speculations can be made as to what might have triggered or reinforced such change. One possible trigger could have been contact with neighbouring languages. Thessaly and Cyprus are not only distant geographically, but also have different history and demographics. Thessaly, located in Central Greece, has long been populated not only by Greeks, but also by Slavs and Aromanians. Cyprus, in the south-eastern part of the Mediterranean, was home to Turkish, Arab and Armenian communities and also for a long time remained under Frankish and Italian rule. The similarities between Greek dialects and the neighbouring languages suggest that language contact along with other factors may have contributed to the expansion of one of the variants which was also common to other languages involved in the contact. The phonetic systems of the contact languages for the three varieties of Greek show a clear division between what can be called ‘Balkan’ languages (Bulgarian, Macedonian, Albanian, Arvanitika, Aromanian and Judeo- Spanish) and ‘South-Eastern’ languages (Turkish, Arabic and Armenian). Most Balkan languages show vowel reduction similar to the one described for Thessalian Greek: cf. [Tilkov & Boiadzhiev 1981: 50-69; Pettersson & Wood 1985; Zhobov 2004] for eastern Bulgarian, [Sussex & Cubberley 2006: 509] for eastern Macedonian, [Caragiu-Marioţeanu 1968; Kramer 1989; Katsanes & Dinas 1990: 2930; Beis 2001] for Aromanian and [Gabinsky 1992] for some evidence of reduction in Judeo-Spanish. All these languages also distinguish between a series of voiceless unaspirated plosives [p], [t], [k] and voiced plosives [b], [d], [g], at least in word-medial position. The only exception is Arvanitika, which has lost the opposition of voiced stops and nasal+voiced stop clusters, most probably under the Greek influence (cf. [Hamp 1961: 103; Sasse 1991: 57]). Contact languages of Cypriot Greek included Cypriot Arabic, Cypriot Turkish and Armenian. Descriptions of these languages do not mention vowel reduction of the type found in Balkan languages [Borg 1985: 44-45; Saracoğlu 1989: 176; Georgiou-Scharlipp & Scharlipp 1997: 143; Gürkan 1997: 73-74; Vaux 1998]. At the same time all these languages show a contrast between voiced unaspirated stops and voiceless aspirated stops which is often described as geminates vs. singletons, and probably a lack of a distinct voicing opposition for stop consonants (cf. [Borg 1985:12] for Cypriot Arabic, [Kornfilt 1997] for Standard Turkish, [Georgiou-Scharlipp and Scharlipp 1997] for Cypriot Turkis and [Vaux 1998:16] for Western Armenian). Consequently singleton consonants in these languages are generally voiced and prone to lenition. 354 Phonetic variation in Modern Greek dialects These similarities between Greek dialects and the neighbouring languages suggest that language contact along with other factors may have contributed to the expansion of one of the variants which was also common to other languages involved in the contact. A similar mechanism was suggested by V. Friedman [Friedman 1994] to explain some syntactic similarities between Balkan languages. That is the role of language contact in the development of Modern Greek dialects was catalytic rather than causal: it enhanced the preference for one of the variants which already existed in the language. Noteworthy in this case phonetic similarities between the languages are highly localized and represent what B. Joseph calls “small pockets of convergence” [Joseph 2003: 228]. Furthermore, the boundaries of such ‘pockets’ differ at various linguistic levels. Thus, all three varieties of Greek show several well-known Balkan morphosyntactic features such as a lack of infinitive or specific formation of future tense. In terms of sound structure Cypriot Greek shows little similarity with Balkan languages, while Thessalian Greek appears to be far more “Balkan” than Athenian Greek. The different degree of “balkanization” across Greek dialects has been noticed before (cf. [Sawicka 1997]), but the data from this corpus provide firm evidence for those claims. 6. Conclusion Casual speech in three varieties of Modern Greek exhibits similar degrees of connected speech processes, but the frequency of those processes differs between the varieties. This once again shows the complexity of interaction between universal physiological principles of speech production and language-specific constraints. While speakers of all three varieties take shortcuts in their pronunciation, the exact path that this shortcut takes differs between the varieties: in Thessalian Greek vowels are subject to substantial variation, but consonants remain relatively stable, while in Cypriot Greek casual speech processes primarily affect consonants. Athenian Greek occupies the middle ground. Different processes in these varieties have probably been reinforced by contact with Balkan languages in the case of Thessalian Greek and other Mediterranean languages in the case of Cypriot Greek. Difference in extent or frequency of processes is difficult to capture in a traditional “laundry” list of dialectal features common in impressionistic descriptions. Such regional differences are best understood through large corpus studies and probabilistic approach and there has never been a better 355 A. A. Loukina time for such studies: rapid technological advances allow us to store and analyse the amounts of data that would have been unthinkable a decade ago. Finally, it is worth noting how fine grained is the nature of motor control in human speech which on one hand allows substantial variation in pronunciation and yet at the same time keeps it strictly within the boundaries determined by the linguistic competence of the speaker. References Arvaniti 1999 — А. Arvaniti. Standard Modern Greek // Journal of the International Phonetic Association 29, 1999. P. 167-172. Arvaniti 2012 — A. Arvaniti. The usefulness of metrics in the quantification of speech rhythm // Journal of Phonetics, 40, 3, 2012. P. 351–373. Aylett & Turk 2004 — M. Aylett & A. Turk. The smooth signal redundancy hypothesis: A functional explanation for relationships between redundancy, prosodic prominence, and duration in spontaneous speech // Language and Speech 47, 1, 2004. P. 31-56. Barnes 2006 — J. Barnes. Strength and Weakness at the Interface: Positional Neutralization in Phonetics and Phonology, Berlin: Mouton de Gruyter, 2006. Barry & Andreeva 2001 — W. Barry & B. Andreeva. Cross-language similiarities and differences in spontaneous speech patterns // Journal of the International Phonetic Association 31, 2001. P. 51-66. Beis 2001 — Στ. Μπέης. Το φαινόμενο της κώφωσης στα βόρεια Ελληνικά ιδιώματα και στη Βλάχικη γλώσσα // C. Clairis (ed.), Recherches en linguistique grecque: Actes du 5e Colloque international de linguistique grecque, Sorbonne, 13-15 Septembre, 2001. Paris: L'Harmattan, 2001. P. 103-106. Bell et al. 2003 — A. Bell, D. Jurafsky, E. Fosler-Lussier, C. Girand, M. Gregory, D. Gildea, Effects of disuencies, predictability, and utterance position on word form variation in English conversation // Journal of the Acoustical Society of America, 113, 2, 2003. P. 1001-1023. Borg 1985 — A. Borg. Cypriot Arabic: a historical and comparative investigation into the phonology and morphology of the Arabic vernacular spoken by the Maronites of Kormakitii village in the Kyrenia district of north-western Cyprus. Marburg: Deutsche Morgländische Gesellschaft, 1985. Bybee 2001 — J. Bybee. Phonology and Language Use. (Cambridge Studies in Linguistics, vol. 94). Cambridge: Cambridge University Press, 2001. Brendemoen 2002 — B. Brendemoen. The Turkish dialects of Trabzon: their phonology and historical development. Wiesbaden: Harrassowitz, 2002. Caragiu-Marioţeanu 1968 — M. Caragiu-Marioţeanu. Fonomorfologie Aromânâ: studiu de dialectologie structuralâ. Bucureşti: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1968. Chatzidakis 1892 — G. N. Chatzidakis. Einleitung in die neugriechische Grammatik. Leipzig: Breitkopf und Härtel, 1892. 356 Phonetic variation in Modern Greek dialects Coleman 2011 — J. Coleman. A history maker // Journal of Linguistics, 47, 1, 2011. P. 201–217. Dauer 1980 — R. Dauer. The reduction of unstressed high vowels in Modern Greek // Journal of the International Phonetic Association 10, 1980. P. 17-27. Drachman & Malikouti-Drachman 1996 — G. Drachman & A. Malikouti-Drachman. Dissimilation in Cypriot Greek: Competing analysis // Μελέτες για την Ελληνική γλώσσα. Πρακτικά της 17ης Ετήσιας συνάντησης του Τομέα Γλωσσολογίας της Φιλοσοφικής Σχολής του Αριστοτελείου Πανεπιστήμιου Θεσσαλονίκης, Θεσσαλονίκη, 22-24 Απριλίου 1996. P. 57-71. Eftychiou 2007 — E. Eftychiou. Stop vowel coarticulation in Cypriot Greek // Proceedings of the ICPhS XVI, 10-18 August 2007. Saarbrücken, 2007. P. 517- 520. Fourakis et al. 1999 — M. Fourakis, A. Botinis, M. Katsaiti. Acoustic characteristics of Greek vowels // Phonetica 56, 1999. P. 28-43. Friedman 1994 — V. Friedman. Variation and grammaticalization in the development of Balkanisms // K. Beals (ed.), CLS 30 : papers from the 30th Regional Meeting of the Chicago Linguistic Society. Chicago: Chicago Linguistic Society, 1994. P. 101-115. Gabinsky 1992 — М. А. Габинский. Сефардский (еврейско-испанский) язык: балканское наречие. Кишинев: Штиинца. 1992. Georgiou-Scharlipp & Scharlipp 1997 — K. Georgiou-Scharlipp & W.-E. Scharlipp. Some remarks on the Tukish dialect of the village of Potamya // G. Hazai, B. Kellner-Heinkele & P. Zieme (eds.). Studia Ottomanica: Festgabe für György Hazai zum 65. Geburtstag. Wiesbaden: Harrassowitz, 1997. P. 141-146. Gürkan 1997 — A. Gürkan. Kıbrıs ağizında edatlar, bağlaçlar, ve ünlemlerin kullanım özellikleri. Cyprus: K.K.T.C. Millî Eğitim ve Kültür Bakanlığı, 1997. Hamp 1961 — E. Hamp. On the Arvanitika dialects of Attica and the Megarid // Балканско езикознание/Linguistique Balkanique 3, 1961. P. 101-106. Joseph 2003 — B. D. Joseph. The role of Greek and Greece linguistically in the Balkans // D. Tziovas (ed.), Greece and the Balkans: identities, perceptions and cultural encounters since the Enlightenment. Aldershot: Ashgate, 2003. P. 223-233. Katsanes & Dinas 1990 — Ν. Κατσάνης & Κ. Ντίνας. Γραμματική της κοινής Κουτσοβλάχικης. Θεσσαλονίκη. 1990. Kirchner 2001 — R. Kirchner. An effort based approach to consonant lenition. New York: Routledge, 2001. Kochanski et. al. 2003 — G. Kochanski, C. Shih, H. Jing. Quantitative measurement of prosodic strength in Mandarin // Speech Communication 41, 4, 2003. P. 625- 645. Kohler 1990 — K. Kohler, Segmental reduction in connected speech in German: phonological facts and phonetic explanations // W. J. Hardcastle, & A. Marchal (eds.), Speech production and speech modelling, Dordrecht: Kluwer academic, 1990. P. 69-92. 357 A. A. Loukina Kontosopoulos 2001 — Ν.Γ.Κοντοσόπουλος. Διάλεκτοι και ιδιώματα της Νέας Ελληνικής. Αθήνα: Εκδόσεις Γρηγόρη, 2001. Kornfilt 1997 — J. Kornfilt, Turkish. London: Routledge, 1997. Kramer 1989 — J. Kramer. Rumänisch: Areallinguistik, II: Aromunisch/Les Aires linguistiques, II: Aroumain // G. Holtus, M. Metzeltin, C. Schmitt (eds.). Lexikon der Romanistischen Linguistik (LRL), III: Die einzelnen romanischen Sprachen und Sprachgebiete von der Renaissance bis zur Gegenwart: Rumänisch, Dalmatisch/Istroromanisch, Friaulisch, Ladinisch, Bündnerromanisch/Les différentes langues romanes et leurs régions d'implantation de la Renaissance à nos jours: Le roumain, dalmatico/istroromanzo, friulano, ladino, le romanche. Tübingen: Niemeyer, 1989. P. 423-435. Lindblom 1963 — B. Lindblom. Spectrographic study of vowel reduction // Journal of the Acoustical Society of America 35, 1963. P. 1773-1781. Lindblom 1990 — B. Lindblom. Explaining phonetic variation: a sketch of the H&H theory // W. J. Hardcastle & A. Marchal (eds.). Speech production and speech modelling. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1990. P. 403-439. Loukina 2008 —A. Loukina. Acoustic model of stress in Standard Greek and Greek dialects // A. Botinis (ed.), Proceedings of ISCA tutorial and research workshop on experimental linguistics, 25-27 August 2008, Athens, Greece. Athens: University of Athens, 2008. P. 149-152. Loukina 2009 — A. Loukina. Phonetic variation in spontaneous speech. Vowel and consonant reduction in Modern Greek dialects // E. Payne and O. Parker-Jones (eds.). Oxford University Working Papers in Phonetics 12. Oxford: University of Oxford, 2009. P. 36-56. Loukina 2011 — A. Loukina. Phonetic variation in regional varieties of Modern Greek: vowel raising // M. Janse, B. Joseph, P. Pavlou, A. Ralli, S. Armosti (eds.). Studies in Modern Greek dialects and linguistic theory. Nicosia: Research centre of Kykkos Monastery, 2011. P. 61-71. Loukina 2013 — A. Loukina, B. Rosner, G. Kochanski, E. Keane, C. Shih, The roles of text and speaker in speech rhythm. Laboratory Phonology. 4, 2, 2013. P. 339-382. Malikouti-Drachman 1999 — Α. Μαλικούτι-Drachman. Παρατηρήσεις σε διαλεκτικές υποχωρήσεις τησ Κυπριακής // Μελέτες για την Ελληνική γλώσσα. Πρακτικά της 20ης Ετήσιας συνάντησης του Τομέα Γλωσσολογίας της Φιλοσοφικής Σχολής του Αριστοτελείου Πανεπιστημίου Θεσσαλονίκης, Θεσσαλονίκη, 23-25 Απριλίου 1999. P. 292-302. Martinet 1952 — A. Martinet. Celtic Lenition and Western Romance Consonants // Language 28, 1952. P. 192-217. Moon & Lindblom 1994 — S.-J. Moon & B. Lindblom. Interaction between Duration, Context, and Speaking Style in English Stressed Vowels // Journal of the Acoustical Society of America 96, 1994. P. 40-55. Nelson 1983 — W. L. Nelson. Physical principles for economies of skilled movements // Biological Cybernetics 46, 2 1983. P. 135-147. 358 Phonetic variation in Modern Greek dialects Newton 1968 — B. Newton. Spontaneous gemination in Cypriot Greek // Lingua 20, 1969. P. 15-57. Newton 1972a — B. Newton. Cypriot Greek. Its phonology and inflections. The Hague: Mouton, 1972. Newton 1972b — B. Newton. The generative interpretation of dialect: a study of modern Greek phonology. Cambridge: University press, 1972. Nicolaidis 2001 — K. Nicolaidis. An Electropalatographic Study of Greek Spontaneous Speech // Journal of the International Phonetic Association 31, 2001. P. 67-85. Nicolaidis 2003 — K. Nicolaidis. Acoustic variability of vowels in Greek spontaneous speech // Proceedings of 15th ICPhS, Barcelona, 2003. P. 3221-3224. Ohala 1981 — J. J. Ohala. The listener as a source of sound change // C. S. Masek, R. Hendrick, M. F. Miller (eds.). Papers from the parasession on language and behaviour. Chicago: Chicago linguistics society, 1981. P. 178-203. Ohala 1983 — J. J. Ohala. The origin of sound patterns in vocal tract constraints // P. F. MacNeilage (ed.). The production of speech. New York: Springer-Verlag, 1983. P. 189-216. Papadopoulos 1926 — Α. Παπαδόπυλος. Γραμματική των βόρειων ιδιωμάτων της νέας Ελληνικής γλώσσης. Αθήναι: P.D. Sakellarios, 1926. Perkell 1990 — J. S. Perkell. Testing theories of speech production: implications of some detailed analyses of variable articulatory data // W. J. Hardcastle & A. Marchal (eds.). Speech production and speech modelling. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1990. P. 263-288. Peterson & Lehiste 1960 — G. E. Peterson & I. Lehiste. Duration of syllable nuclei in English // The Journal of the Acoustical Society of America 32, 1960. P. 693-703. Petterson & Wood 1985 — T. Pettersson & S. Wood. A spectrographic study of vowel reduction in Bulgarian // X Nordiska Slavistmötet, 13-17 August 1984. Åbo: Research institute of the Åbo Akademi Foundation, 1985. P. 173-184. Pierrehumbert 2001 — J. Pierrehumbert. Exemplar dynamics: Word frequency, lenition, and contrast // J. Bybee, & P. Hopper (eds.), Frequency and the emergence of linguistic structure. Amsterdam: Benjamins, 2001, P. 137-157. Saracoğlu 1989 — E. Saracoğlu. Kıbrıs Türk halk edebiyatı ve folkloru: bildiriler. Cyprus: K.K.T.C. Millî Eğitim ve Kültür Bakanlığı, 1989. Sasse 1991 — H.-J. Sasse. Arvanitika: die albanischen Sprachreste in Griechenland. Wiesbaden: Harrassowitz, 1991. Sawicka 1997 — I. Sawicka. The Balkan Sprachbund in the light of phonetic features. Warszawa: Wydawnictwo Energeia, 1997. Sussex & Cubberley 2006 — R. Sussex & P. V. Cubberley. The Slavic languages. Cambridge–New York: Cambridge University Press, 2006. Tilkov & Boiadzhiev 1981 — Д. Тилков, Т. Бояджиев. Българска фонетика. София: Наука и изкуство, 1981. 359 A. A. Loukina Trudgill 2003 — P. Trudgill. Modern Greek dialects: a preliminary classification // Journal of Greek linguistics 4, 2003. P. 45-64. Tzartzanos 1909 — Α.Τζάρτζανός. Περί της συγχρόνου Θεσσαλικής διαλέκτου. Αθήναι: Τυπ. Π.Α. Πετράκου. 1909. van Bergem 1993 — D. R. van Bergem, Acoustic vowel reduction as a function of sentence accent, word stress, and word class // Speech Communication, 12, 1, 1993. P. 1-23. van Coetsem 1996 — F. Van Coetsem. Towards a typology of lexical accent: 'stress accent' and 'pitch accent' in a renewed perspective. Heidelberg: Universitätsverlag C. Winter, 1996. Vaux 1998 — B. Vaux, Bert. The phonology of Armenian. Oxford: Clarendon Press, 1998. Zhobov 2004 — В. Жобов. Звуковете в българския език. София, 2004. Zipf 1949 — G. K. Zipf. Human behaviour and the Principle of least effort: an introduction to human ecology. Cambridge, Mass.: Addison-Wesley Press, 1949. 360 А. А. Новик Е. В. ПЕРЕХВАЛЬСКАЯ, ЭКСПЕДИЦИИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА К МАРИУПОЛЬСКИМ ГРЕКАМ И КОЛЛЕКЦИИ СТАРЕЙШЕГО МУЗЕЯ РОССИИ (КУНСТКАМЕРА) Музей антропологии и этнографии (Кунсткамера) РАН обладает небольшой, однако исключительно показательной коллекцией предме- тов традиционной культуры греков [Новик 2011: 243-287]. Большую роль в истории формирования данных музейных фондов сыграли экс- педиции Санкт-Петербургского государственного университета в До- нецкую область Украины, в места компактного проживания мариу- польских греков. Экспедиции, проводившиеся с 2001 г. под руково- дством Елены Всеволодовны Перехвальской, помимо сбора ценнейше- го лингвистического, этнографического и фольклорного материала, ставили перед собой задачу и сбора музейных экспонатов для МАЭ РАН (так как полевая работа проводилась в тесном сотрудничестве с отделом европеистики Кунсткамеры)1. Большой интерес в фондах МАЭ представляют предметы, относя- щиеся к традиционной культуре мариупольских греков2. Данные кол- лекции, наряду с предметами традиционной культуры греков из собра- ния Российского этнографического музея, представляют собой уни- кальное собрание, равного которому нет в музейных собраниях Рос- сии, а также Украины. 1 Автору статьи, представляющему два учреждения — МАЭ РАН и СПбГУ, выпала большая честь быть участником экспедиций в Приазовье в 2001, 2002 и 2003 гг., которые возглавляла Е. В. Перехвальская. В последующие годы автор продолжил исследование Северного Причерноморья, руководя экспедициями студентов и аспирантов СПбГУ и сотрудников РАН уже без участия Е. В. Перехвальской (переключившейся на изучение другого региона), однако научные задачи, тематика опросов, характер фиксации полевого материала и стиль проведения экспедиций во многом продолжили те традиции и начинания, которые были сформированы в процессе совместной работы. 2 Подробное описание всех греческих коллекций МАЭ см.: [Новик 2012: 243-287]. 361 А. А. Новик 1. Из истории приазовских греков Мариупольские греки (иначе: приазовские греки, греки При- азовья) — это этническая группа греков, делящаяся на две большие подгруппы: греков-румеев (самоназвание – румеюс, ромеюс, румэйс от греч. Ρωμαίιος ‘римлянин, византиец’) и греков-урумов (самоназвание – урум, урумлар тюркского происхождения) [Новик 2012: 135-136]. Живут мариупольские греки на территории Приазовья, главным обра- зом в Донецкой области, частично в Запорожской области Украины. Численность мариупольских греков на Украине 91,5 тыс. ч., из них 78 тыс. ч. проживает в Донецкой области (2001, перепись) [Новик 2012: 135]. Греки-румеи говорят на говорах приазовского диалекта новогре- ческого языка. Свой язык румеи называют румейка, ромейка. Греки- урумы говорят на говорах урумского языка, относящегося к огузской группе тюркских языков [Новик, Перехвальская 2004: 267-269]. Свой язык урумы называют урум дили, урум тили. По вероисповеданию ма- риупольские греки — православные христиане. Греческие поселения в Приазовье возникли в 1778 г. Устные рас- сказы и предания о переселении в пределы Российского государства бытуют в греческой среде до сих пор3. 2. Формирование музейных коллекций и особенности традицион- ной культуры мариупольских греков Формированию греческих коллекций МАЭ РАН способствовала, как уже отмечалось ранее, экспедиционная деятельность сотрудников Отде- ла европеистики в тесной кооперации с коллегами и студентами Санкт- Петербургского государственного университета. В этом сотрудничестве в 2001, 2002, 2003, 2004, 2006 и 2009 гг. были проведены комплексные этнолингвистические экспедиции в греческие поселения Приазовья и Крыма (при участии и непосредственном руководстве Е. В. Пере- хвальской (2001, 2002, 2003 гг.) и автора данной статьи)4. Из этих экспе- диций, наряду с фиксацией диалектных текстов, записанными интервью и заполненными анкетами по социолингвистике и этнолингвистике, бы- ли привезены различные предметы традиционной культуры греков, ха- рактеризующие их быт на протяжении XVIII-XX столетий, а также мно- 3 О материалах и результатах полевых исследований автора среди мариу- польских греков см.: [Новик 2002: 164-166; Новик, Перехвальская 2002: 355- 366; 2003: 22-31]. 4 Об экспедиции 2002 г. см.: [Перехвальская, Новик, Борисова 2002]. 362 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры гочисленные фотоматериалы, ставшие частью фотоиллюстративного фонда МАЭ РАН. Так, в 2001 г. состоялась комплексная экспедиция в румееязычные поселения Донецкой области Украины [Новик, Перехвальская 2001]. Именно из экспедиции 2001 г. было привезено наибольшее количество предметов традиционной культуры греков, общим числом восемна- дцать, время бытования которых определяется хронологическими рам- ками XVIII-XX вв. [МАЭ. Колл. №№ 7197, 7219–5]. В экспедиции приняло участие 20 человек: 17 студентов и 3 препо- давателя. Это были студенты филологического факультета (кафедры общего языкознания, математической лингвистики, русского языка, английской филологии, германской филологии) и исторического фа- культета (кафедра этнографии) СПбГУ. Три преподавателя (Е. В. Пе- рехвальская, А. А. Новик и А. А. Лукина) представляли кафедру обще- го языкознания. Сама экспедиция была задумана как летняя практика студентов, обучающихся по специализации «Этнолингвистика и поле- вые исследования», открытой к тому времени в рамках кафедры обще- го языкознания Санкт-Петербургского государственного университета. Выбор региона Мариуполя был не случайным. В Приазовье сложи- лась уникальная социолингвистическая ситуация, это район компактно- го проживания греков-румеев и греков-урумов, до сих пор в большой степени сохранивших свой язык, самосознание и этническую культуру. Ко времени проведения наших экспедиций, несмотря на существование значительной литературы по вопросам истории, этнографии, языка гре- ков Украины5, в науке не было создано подробного описания румейских говоров. Одним из результатов полевой работы под руководством Е.В. Перехвальской стала публикация ряда лингвистических работ6. Затем, параллельно с нашими исследованиями, увидели свет важ- ные работы с комплексным подходом к этнографической теме [Греки России и Украины 2004; Пономарьова 2006]. Однако в настоящее вре- мя стоит задача публикации материалов, специально посвященных вопросам сохранения традиционной культуры греков юга Украины в новых условиях, обусловленных обострением социокультурных и по- литических процессов. 5 См. исчерпывающую библиографию: [Калоеров 1997; Араджиони 1999; Пономарьова 2006]. 6 Одним из участников экспедиций в Приазовье в 2002-2006 гг., Марией Смо- линой, был написан учебник урумского языка: [Смолина 2008]. А в 2009 г. под редакцией М.Л. Кисилиера вышел коллективный сборник [Лингвистическая 2009]. 363 А. А. Новик Одним из самых важных результатов, позволим себе повторить, стал сбор этнографических экспонатов, легших в основу коллекции по ма- риупольским грекам в МАЭ РАН. Так, одним из самых ценных предме- тов традиционной культуры оказался керамический кувшин, относя- щийся к концу XVIII столетия [МАЭ. Колл. № 7197–4]. Данный керами- ческий сосуд с узким горлом в форме кувшина был подарен для Музея антропологии и этнографии директором школы поселка Ялта Першо- травневого (бывшего Первомайского) района Донецкой области Респуб- лики Украина (ныне городской районный центр называется Мангуш — возвращено старое название) Валентиной Ивановной Челпан, 1951 г. р. Местное название сосуда глечик (из украинского яз). Греческого назва- ния информанты вспомнить не могли. Сосуд хранился в музее школы № 2, наряду с другими предметами бытовой культуры греков. По расска- зам дарителя, кувшин откопали местные дети на стройке. «Археологи из Донецка, посетившие музей, сказали, что это самый старый образец ке- рамической посуды в собрании музея. Точно определить датировку они не смогли – для этого нужен срез образца» [АМАЭ: Новик 2001]. Воз- можно, этот кувшин относится к концу XVIII в., к моменту поселения греков в Приазовье. После возвращения из экспедиции данный предмет был изучен автором статьи и сверен с похожими артефактами, относя- щимися к периоду проживания греков в Крыму. Исходя из качества глины, из которой изготовлен сосуд, можно с большой долей уверенно- сти говорить о том, что он был действительно привезен в Приазовье из Крыма переселенцами. Залежей подобной глины в районе пос. Ялта не обнаруживается. А также такая керамика была характерна для южного берега Крыма. В таком случае мы имеем дело с уникальным предметом бытовой культуры греков, который пережил переселение под предводи- тельством митрополита Игнатия7. В фондах РЭМ также есть образцы керамической посуды, приве- зенной греками в Приазовье из Крыма во время переселения, а также их изображения [РЭМ. Фототека. Колл. № 4929–30]. Центрами изго- товления поливной керамики в Крыму были города Кафа (Феодосия) и Салхат (Старый Крым). Такая посуда была полихромной, при ее изго- товлении использовались поливы зеленого, желтого и коричневого цветов [Пономарьова 2006: 130]. Похожие предметы, изготовленные в Крыму, хотя и в небольшом количестве, представлены в фондах Мариупольского краеведческого 7 О центрах производства и ассортименте керамических изделий у греков Приазовья см.: [Пономарьова 2006: 129-130]. 364 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры музея [МКМ. Фонды. №№ 134, 204, 243, 303, 310, 339–КСП]. В этом музейном собрании представлены и предметы керамической посуды более позднего периода: конца XIX — начала ХХ столетий [МКМ. Фонды. №№ 131, 132, 216, 217, 388–КСП]. Другим предметом кухонной утвари из керамики является глиня- ный горшок, привезенный из экспедиции 2001 г. Ю. Оселедько и пере- данный в дар МАЭ годом позднее [МАЭ. Колл. № 7219–5]. Подобные сосуды использовали для приготовления и хранения пищи. В грече- ских селах были мастера, которые изготавливали подобные керамиче- ские изделия как для собственного потребления, так и на продажу. В домах греков до сих пор можно увидеть предметы старой мебели и другую традиционную утварь. В большинстве домов сохраняется деревянная софа-настил (румейск. курвать, урумск. софа, тахта), крытая тонким слоем войлока, поверх которого кладут цветное покры- вало. В прошлом курвать представляла собой настил вдоль стены жи- лой комнаты от печи до угла противоположной печи стенки. На таких курватях проходила вся жизнь семьи. На них женщины рожали, пеле- нали детей. На них спали дети и взрослые. Во время семейного обеда на софу ставили низкий круглый столик (румейск. трапезь, урумск. софра) и принимали пищу, усевшись вокруг. На курвати проводили досуг. Эта софа-настил могла быть довольно велика — до нескольких квадратных метров. Многие греки до сих пор не могут отказаться от традиционной курвати. В доме может быть сделан современный ре- монт, куплена новая мебель, и из всего старого остается лишь один элемент — деревянная традиционная курвать, поскольку даже совре- менный грек не мыслит дома без этой детали обстановки. В собрании МАЭ есть небольшое декоративное покрывало на такую деревянную курвать. Такая накидка [МАЭ. Колл. № 7197–14], которую постилали поверх покрывала, носит местное название сидонь (румейск.). Накидка подарена в доме Ольги Александровны и Михаила Николаеви- ча Пахницов в п.г.т. Ялта, как и многие другие предметы традиционной культуры мариупольских греков. Греки Ольга Александровна, 1945 г.р., и Михаил Николаевич, 1939 г.р. — уроженцы пос. Ялта. Эта накидка ручной работы с вышивкой. Накидке, по словам дари- телей, более 100 лет. Такой накидкой покрывали сложенную углом на курвати постель. В момент передачи сидони в дар МАЭ вышел забав- ный случай, который очень показателен в плане работы с информан- тами по сбору материала в последние годы. Пахницы долго путались, что прежде, во времена их детства и молодости, называлось стывазея и сидонь. Более того, они путались в объяснениях, зачем вообще слу- 365 А. А. Новик жила эта накидка. Затем в качестве иллюстрации Михаил Николаевич принес книгу издания «Наука», где показали мне статью Ю. В. Ивановой о греках Донецкой области (!). Там был рисунок с изображением сложенной на софе постели. Лишь по этому рисунку в научной монографии была восстановлена картина прошлого. Надо сказать, что подобные случаи в исследовательской практике случаются все чаще и чаще. Приблизительно так, к примеру, выглядела работа по сбору определенных материалов, касающихся бытовой культуры, в греческих поселениях области Дропул в Албании во время экспедиции 2009 г. [АМАЭ: Новик 2009в; АМАЭ: Новик 2009г]. В убранстве домов мариупольских греков встречаются старые по- ловики, тканные на примитивных станках или вязаные крючком. По- добные половики, лишь за одним исключением, мало отличаются от изделий русских и украинских рукодельниц, а также ближайших сосе- дей — болгар, албанцев и гагаузов. Исключение это показательно — среди пестрой цветовой гаммы половиков преобладают голубой и си- ний цвета8. Именно синий — излюбленный цвет греков Греции, цвет их традиционного костюма, чаще других встречающийся и в декора- тивно-прикладном искусстве [Новик 2007: 665-667]. Синий цвет отли- чает наряды и предметный мир эллинов от реалий соседних балкан- ских народов. Очень значимо, что синий цвет продолжает доминиро- вать и у греков Приазовья. Именно в синий или голубой цвета здесь чаще всего красят декоративные решетки, двери и стены домов, этот же цвет имеет чаще всего и кафель в хозяйственных помещениях. В собрании МАЭ представлено несколько образцов половиков и ковриков, выполненных греками и привезенных из экспедиций в При- азовье в последние годы. Так, стоит указать домотканую дорожку, соз- данную из лоскутов [МАЭ. Колл. № 7197–10]. Местное название такой домотканой дорожки радно (румейск.). Ее подарила гречанка Полина Степановна Карабиц, 1929 г. р., уроженка п.г.т. Ялта. Дорожку ткала мама Полины Степановны. Она давала ей эту дорожку в приданое где-то в 1948 г. Мама ткала дорожку из разных хлопчатобумажных тряпок. На ее производство шли старые рубахи, платья, фартухи и проч. Подобным тканьем у них в семье занимались долго. Данная дорожка является са- мой старой в хронологическом порядке из имеющихся в собрании МАЭ. Нити основы — белые. Дорожка соткана из лоскутов следующих цветов: синего, голубого, зеленого, бордового, белого. Значимо преоб- 8 О доминировании этого цвета см.: [Новик, Перехвальская 2004: 290-295; Новик www.greek.ru]. 366 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры ладают синий и голубой цвета. Ширина разноцветных полос от 1 до 4 см (1 см — min, 4 см — max). Еще одним предметом быта, относящимся к вязаным круглым ков- рам из коллекции МАЭ, является изготовленный в Приазовье домаш- ний коврик [МАЭ. Колл. № 7219 — 1]. Данный коврик в виде круга был привезен из экспедиции в греко-румейское село Малоянисоль Во- лодарского района Донецкой области в 2002 г. Местное греческое на- звание круг (румейск., очевидное заимствование из русск. яз.) — дру- гого названия информанты вспомнить не могли. Коврик был подарен гречанкой Марией Георгиевной Поповой, 1920 г. р. Круг связал крючком муж М. Г. Поповой, Степан Федорович По- пов, 1911 г. р. Муж также умел ткать на станке дорожки и плести ков- рики. От мужа научилась такому рукоделию и сама информантка. Это было очень большой редкостью, когда греки-мужчины занимались подобными видами рукоделия. Круг был сделан в 1995 г. В основе хлопчатобумажные ткани. Сохранность экспоната хорошая — он практически не использовался в быту. Размеры коврика следующие: диаметр 80 см, толщина 0,8 см9. Описанный выше коврик из собрания МАЭ является в определен- ном смысле совершенно уникальным экспонатом, так как он был изго- товлен греком-мужчиной, и при этом мужчина был преклонных лет (1911 г. р.). В греческой среде традиционно занятия делились на муж- ские и женские. Нарушение установленных правил считалось, по меньшей мере, неприличным. Практически все виды рукоделия, свя- занные с текстилем, относились к области женских занятий. В ходе экспедиционной работы последних лет в Приазовье это был единст- венный случай, когда пришлось столкнуться с тем, что в рукоделии, связанном с текстилем, был занят мужчина. В собрании МАЭ есть также еще одна дорожка, тканная на станке [МАЭ. Колл. № 7197–15]. Данная тряпичная дорожка была привезена из экспедиции 2001 г. Основные цвета: синий, белый, голубой, малиновый, оранжевый, желтый, пестрый (из полихромного лоскута). Нити основы синего и черного цвета. Для домотканины использовались нарезанные лоскуты. Технология была схожа с описанной выше, когда речь шла о вязаных круглых половиках. Старое тряпье нарезалось узкими полоска- ми. Лоскуты связывались в длинные «нити», наматывались на катушку, 9 Данный предмет из коллекции МАЭ был воспроизведен на обложке из- дания [Лингвистическая 2009]. 367 А. А. Новик а затем шли в работу. Если при изготовлении ковриков использовались лоскуты различной ширины, то при тканье дорожек старались нарезать более тонкий лоскут. Круглые коврики вязали, а дорожки, главным об- разом, ткали на домашних ткацких станках. Поэтому и требовались бо- лее узкие полосы ткани — иначе их было бы сложно ткать. К концу 1970-х гг. традиция использования таких рукодельных по- крытий для пола стала затухать. В первую очередь на этот процесс ока- зывала сильнейшее влияние городская мода. Однако после 1990-х гг. наметился обратный процесс — люди вновь обрели интерес к истокам собственной этнической культуры. Предметы быта домашнего произ- водства стали занимать достойное место в домах сельских жителей. Возможно, этот процесс был продиктован знакомством многих мариу- польских греков с культурой быта греков Греции и Кипра, куда была направлена миграция в последние годы выходцев из многих греческих поселений Приазовья. Приезжая на заработки в греческую среду, они попадали в дома к своим соплеменникам и с удивлением обнаруживали, что предметы рукоделия и старины занимают весьма почетное место у многих весьма состоятельных греков, являясь предметами престижа. Многие отказываются от определенных фабричных изделий в пользу домашних ввиду разочарования предметами, услугами и развлечениями массовой культуры и производства10. То, что раньше считалось не пре- стижным, по-новому оценивается коллективом и занимает достойное место в кругу желанных и любимых вещей11. Другим примером рукоделия греческих женщин является вышивка. В собрании МАЭ хранится лишь один образец полотна, вышитого цветными нитями. Речь идет о сидони — покрывале для постельных принадлежностей, описанном выше [МАЭ. Колл. № 7197–14]. В При- азовье практически в каждом греческом селе сохраняется традиция вышивки12. Образцы греческих вышивок хранятся не только в домах местных жителей, но и представлены в музейных собраниях, как ре- гионального, так и местного масштаба [АМАЭ: Новик 2001; АМАЭ: Новик 2002а]. В коллекции РЭМ в Санкт-Петербурге также хранятся полотенца и рушники, привезенные из греческих поселений Приазовья и являющиеся ярким примером рукодельного мастерства [РЭМ. Колл. № № 1737–3, 3071-48–3071-54, 3071-22 – 3071-47]. 10 Ср.: [АМАЭ: Новик 2005]. 11 См.: [АМАЭ: Новик 2009а; АМАЭ: Новик 2009б]. 12 Образцы вышивок воспроизведены в: [Лингвистическая 2009: рис. 4,5], а также во вклейке с иллюстрациями в: [Пономарьова 2006: 272-273]. 368 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры В ходе экспедиции в Приазовье в 2006 г. были зафиксированы ма- териалы по такому виду рукоделия, как ажурная вышивка [АМАЭ: Новик 2006]. Традиционный костюм мариупольских греков претерпел много ин- новаций за время бытования в Приазовье. Практически весь XIX в. в румейских и урумских селах праздничным вариантом считался шам — распашное халатообразное одеяние из светло-желтой шелковой ткани в полоску. Халатообразную одежду носили и женщины, и мужчины. С середины XIX в. традиционный женский костюм стал состоять из рубахи, платья, фартуха, обязательного головного убора. Покрой руба- хи (румейск. камсу, урумск. кельмэк) был туникообразный, т.е. без плечевых швов: полотнище ткани образовывало переднюю и заднюю полы. Ворот обшивался невысоким стоячим воротником. По вороту, на краях рукавов и по подолу рубаху украшали вышивками. Располо- жение и мотивы орнаментики («вазоны», «веточки», «соцветия») сви- детельствуют о близости орнаментики мариупольских греков с тако- вой у греков Балкан и островов Средиземноморья. В орнаментах ма- риупольских греков преобладали коричневые и золотые тона. Нередко встречались орнаменты, выполненные в технике бить13. Поверх рубахи надевали туникообразное платье (румейск. фистан, урумск. урба) темных тонов. Такое платье имело несколько клиньев, вшивавшихся от талии к подолу (количество этих клиньев зависело от веяния моды). Фартух имел прямой крой, его нарядный вариант украшался рядами кружев либо вышивкой геометрического характера. Маркой этниче- ской идентичности оставался женский головной убор (румейск. пе- рифтар, урумск. баш явлух). Он представлял собой белое полотнище в три аршина длиной из тончайшей шелковой ткани. Убор одним кон- цом закрепляли на затылке с помощью заколки, далее оборачивали вокруг шеи и другой конец опускали вдоль спины. На талии перифтар скрепляли подвеской кам. Под подбородком убор удерживался лен- точным украшением ханяр, облегавшим щеки и крепившимся на за- тылке. Нарядные варианты ханяра были украшены жемчугом, золот- ным шитьем, стразами и стеклярусом. Этот сложный полотенчатый головной убор уходил своими корнями в старую греческую этниче- скую традицию. Невеста надевала его в день свадьбы. Женщины его носили постоянно в первый год замужества, а затем по праздникам. Перифтар передавался по наследству от матери к дочери либо от свекрови к невестке. 13 О технике бить см.: [Сластникова 2010: 78-80]. 369 А. А. Новик Другим видом головного убора гречанок был платок. Платки стали вытеснять полотенчатые перифтары лишь на рубеже XIX — нач. ХХ вв.14 В собрании МАЭ есть нарядный шелковый платок, бытовавший в греческой среде в указанный период конца XIX — нач. ХХ вв. [МАЭ. Колл. № 7197–13]. Данный шелковый платок имел местное название чабарь (румейск.). Характерно, что в соседних албанских селах При- азовья подобные женские платки назывались чомбер (çomber –i). Часто такой головной убор называли шалью, на русский манер. В МАЭ пла- ток попал вместе с другими привозами из экспедиции 2001 г. Ориен- тировочно он был изготовлен в 1880–1890-е гг. Платок сшит из тон- чайшей шелковой ткани с жаккардовым узором в виде букетов роз и отдельных цветков роз. Цвет ткани и узоров на ней шоколадный. Скорее всего, платок был привезен из-за границы, возможно из па- ломничества к святым местам (Иерусалим и др.). Именно из паломни- чества на Ближний Восток (территория в то время принадлежала, как отмечают информанты, Османской империи), привозили похожие предметы гардероба. Они являлись объектами исключительного пре- стижа в глазах местных жителей. Размеры платка: 120 х 120 см. Традиционной обувью у женщин служили кожаные мягкие туфли (румейск. папуча, урумск. папуч), бытовавшие в греческой среде еще в Крыму [Пономарьова 2006: 170]. В течение XIX в. эта обувь была вы- теснена другими типами обуви под влиянием городской культуры. Мужской костюм с середины XIX в. состоял из рубахи, штанов, безрукавки, пояса, короткого распашного одеяния и головного убора. Туникообразная рубаха (румейск. пукáмус, урумск. кёлек) из льняной ткани имела небольшой воротник-стойку и разрез спереди на груди. Штаны (румейск. враки, урумск. тман, шалвар) из толстого домотка- ного сукна могли иметь либо не иметь боковые клинья. Штаны были на вздержке. От украинских штанов их отличало отсутствие мотни [Греки 2004: 183]. Безрукавку (румейск. и урумск. елек, канзол) шили из шерстяных тканей. Поверх безрукавки надевали двубортное корот- кое одеяние (румейск. куртиц, урумск. хавтан) из шерстяной или сме- совой ткани. Непременным атрибутом мужского костюма был пояс (румейск. зунар, урумск. хушак) из шерсти. Такие пояса ткали на до- машних станках. Обычно они были полосатыми, до 3 метров в длину. Мужской пояс не только нес эстетическую нагрузку. Во время тяже- 14 Здесь показательны иллюстративные фонды РЭМ по грекам [РЭМ. Колл. №№ 6150 ил; 6151 ил; 6153 ил; 6154 ил; 6155 ил; 6162 ил и др.]. 370 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры лых работ пояс предохранял брюшные мышцы от растяжения [Греки 2004: 184]. Такой пояс есть и в коллекции МАЭ [МАЭ. Колл. № 7197–6]. Дан- ный пояс был привезен из экспедиции 2001 г. в Приазовье. Местное название пояса зунарь (румейск.). Передала пояс в дар МАЭ В. И. Челпан в музее школы № 2 п.г.т. Ялта. Несколькими годами раньше в школьный музей пояс передала пожилая гречанка Тертия Цивиль, местная жительница. Его соткали ориентировочно в 1870- 1880-е гг. Пояс плотного тканья. Его цветовая гамма — чередование полос малинового, оливково-желтого, фиолетового, белого и розового цветов. Разноцветные полосы имеют горизонтальное решение вдоль длины пояса — это также является характерной особенностью муж- ских поясов греков Приазовья. Из ремесел, которые развивали мариупольские греки, помимо об- работки шерсти и выработки текстиля из нее, выделяется ювелирная обработка серебра и золота [АМАЭ: Новик 2001]. Греческие мастера изготавливали до ХХ в. серебряные пряжки пафта (румейск. и урумск., из тур. яз.) и накладки для женских поясов, являвшихся не- пременным атрибутом женского свадебного наряда. Такие пряжки, как правило, украшала орнаментика с растительными и солярными моти- вами. Повсеместно отмечаемый мариупольскими греками календарный праздник — панаир (румейск. и урумск.). В Приазовье панаиры, вклю- чающие шумное всеобщее веселье, приняли особые формы, и тради- ция их проведения не была утрачена даже в 1930-е гг., когда почти все сельские церкви были закрыты. На храмовые праздники собираются все жители села, приезжают родственники, друзья, земляки, живущие в других селах и городах. Особенностью панаира является то, что на него специально не приглашают — гости приходят и участвуют сами. В наши дни панаиры проводятся внутри церковной ограды. Так, в Ста- ром Крыму в день св. Ильи-пророка 2 августа устанавливают длинные дощатые столы, скамейки [АМАЭ: Новик 2001]. Женщины приносят жареное и вареное мясо, кур, плов, пшенную кашу, всевозможную вы- печку и т.д. Прибывающие на панаир гости поочередно рассаживаются за столами, их угощают отвечающие за пиршество женщины- распорядительницы. Прежде непременным угощением на панаир было мясо быка, которого резали по этому поводу (данная традиция уходит корнями в балканские верования). Теперь данный обычай не соблюда- 371 А. А. Новик ется. В пос. Ялта, расположенном на берегу Азовского моря, на панаир готовят запеченную рыбу. В последние годы в Приазовье проводится также мега юрты (урумск.) — большой праздник-фестиваль, собирающий греков со всей Украины. Важной составляющей общественных праздников являются состя- зания в силе и ловкости. Для сел мариупольских греков характерна борьба курэш, которая прочно увязывается большинством исследова- телей с тюркским влиянием. После завершения поединков часть зри- телей отправляется на коллективную трапезу. Частым угощением на таких пиршествах являются запеченные голуби [АМАЭ: Новик 2006], которые символизируют выносливость и легкость в победе. Традиционная кухня мариупольских греков продолжает сохранять свои особенности и отличается от кухни русских и украинцев [Новик 2005б: 342-360]. Кухня неразрывно связана с культурой жизнеобеспе- чения общества. Сохранение традиции приготовления и употребления пищи со времени переселения греков из Крыма весьма показательно. Многие блюда греческой кухни являются общими и для румеев, и для урумов. Практически нельзя найти греческие семьи, где бы не готови- ли национальные блюда. Однако, по свидетельству старейших жите- лей сел, некоторые блюда были утрачены за прошедшие годы. Другие же сохраняют удивительную устойчивость, и без них не обходится ни один праздник. Любому гостю здесь предложат чир-чир — традицион- ные чебуреки [Новик 2005а: 22-24]. Это любимое греческое блюдо. Несмотря на то, что оно широко распространено и у других народов, в Приазовье чир-чир традиционно считается блюдом греческой кухни. Во время праздника хозяйка может положить в один из чир-чиров мо- нетку. Садясь за стол, домочадцы загадывают желание — кому попа- дется чебурек с монеткой, у того все обязательно сбудется. Другим излюбленным блюдом греков является шмуш (другие на- звания: турта, кубэте) — слоеный пирог с начинкой из мяса и тертой тыквы или риса, либо же из риса и тыквы. Распространены у греков вареники с картошкой. В начинку кладут много лука. Края таких варе- ников фигурно обрезают. Местные жители уверены, что это блюдо — чисто греческое изобретение. К таким блюдам греки традиционно по- дают арьян — ряженку. Среди местного населения греки-румеи считаются наилучшими по- варами, особенно что касается приготовления горячих блюд и выпечки [Новик 2005а: 22-24; Новик 2005б: 342-360]. 372 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры В фондах МАЭ хранится несколько предметов, относящихся к тра- диционной кухонной утвари греков-румеев [МАЭ. Колл. № 7219 – 2– 4]. Это: деревянный пест [МАЭ. Колл. № 7219–2], деревянный пест для взбивания масла [МАЭ. Колл. № 7219–3] и скалка для раскатыва- ния теста [МАЭ. Колл. № 7219–4]. Все названные предметы были при- везены из экспедиции 2002 г. в с. Малоянисоль Володарского района Донецкой области. Хранящийся в фондах МАЭ экземпляр скалки в этом плане очень показателен. Сделана скалка в с. Малоянисоль. Она была подарена Ириной Саравас, проживающей в с. Малоянисоль, после демонстрации ее использования. И. Саравас была многолетним информантом наших экспедиций 15. В коллекции МАЭ хранится весьма показательный предмет кухон- ной утвари греков — халкон, сосуд из меди [МАЭ. Колл. № 7198–1]. Данный медный сосуд типа казана для приготовления пищи относится к традиционной культуре понтийских греков — большой группе гре- ческого населения, проживающего на территории современных Рос- сии, Абхазии и Грузии (часть понтийских греков живет также в Казах- стане, Узбекистане и в Крыму). Сосуд был подарен в декабре 2001 г. отделу европеистики Кунсткамеры по случаю устроительства выстав- ки, посвященной экспедиционным исследованиям МАЭ РАН в по- следние годы [Новик, Иванова 2001а; Новик, Иванова 2001б; Novik, Ivanova 2002; Иванова, Новик 2004: 151-156]. Дар сделан Ириной Ген- надьевной Раевской, которая проводила полевые исследования среди понтийских (карсских) греков в Карачаево-Черкесии. В июле 2001 г. в с. Спарта Адыге-Хабльского района Карачаево-Черкесской Республи- ки информантка Ефимия Лазаревна Куимчева, 1925 г. р., передала в дар исследователю И. Г. Раевской данный медный сосуд халкон. Данный предмет утвари понтийских греков исключительно интере- сен тем, что у мариупольских греков бытовала практически такая же посуда [МКМ. Фонды. № 525–МД]16. Кухонная утварь из меди имела 15 Во время экспедиций 2002 и 2003 гг. в доме Ирины и Дмитрия Саравасов несколько раз устраивалось показательное для участников полевой работы приготовление традиционных чир-чиров. Во время этих мастер-классов были записаны не только рецепты, технология и особенности кулинарии, но и за- фиксированы поверья и правила этикета, связанные с приготовлением и по- еданием данного блюда традиционной кухни. 16 Почти идентичный хранящемуся в МАЭ медный казан из фондов МКМ, изготовленный в конце XIX — начале ХХ вв., воспроизведен в: [Пономарьова 373 А. А. Новик распространение в греческой румейской и урумской среде еще в пери- од проживания в Крыму17. Главными центрами ее ремесленного про- изводства являлись города Карасубазар и Бахчисарай [Заатов 2002: 221; Пономарьова 2006: 127]. Исследователями не раз высказывалось предположение, что в Крыму медная посуда изготавливалась в основ- ном греками [Рославцева 2003: 263; Пономарьова 2006: 126], при этом подчеркивалось то, что такая посуда у татар и греков была похожа как по функциональной принадлежности, так и по форме. Из Крыма навы- ки и технологии производства медной посуды, равно как и бытовые установки по ее использованию, были привезены на новые места посе- ления в Приазовье. Также из Крыма была привезена и непосредствен- но сама медная посуда, некоторые образцы которой продолжали ис- пользоваться в быту до начала ХХ в. (здесь источником для исследо- вания могут служить хранящиеся в фототеке РЭМ изображения) [РЭМ. Фототека. Колл. 4929, №№ 27-29]. Медная посуда у мариупольских греков выполняла различные функции: в ней повседневно готовили обычные блюда, ее использова- ли по большим праздникам, она была необходима при приготовлении ритуальных блюд, в ней носили воду, могли хранить продукты и т. д.18 Похожие образцы медной посуды бытовали и в Малой Азии. В мо- нографии И. С. Пономаревой приводятся рисунки металлической по- суды, бытовавшей среди мариупольских греков [Пономарьова 2006: 127] и высказывается предположение, что до одной трети видов такой посуды повторяют малоазийские образцы. Эти факты могут помочь в дальнейших исследованиях истории греческого населения Приазовья и Причерноморья19. Похожая утварь наблюдалась и у понтийских греков. Мы можем предположить, что вектор распространения подобной медной посуды, 2006: 127]. Важная деталь, что даже дужки для крепления ручки имеют похо- жую на голову птицы (или змеи) форму. 17 О посуде у народов Крыма см.: [Тюркские народы 2003: 104-105; 263- 266; 391]. 18 В фундаментальном исследовании И. С. Пономаревой [Пономарьова 2006] приводится обширная цитата из А. Анторинова, описавшего в 1874 г. формы и функции различных предметов кухонной утвари из красной меди среди греков. См.: [Анторинов 1874: 45. Цит. по: Пономарьова 2006: 126]. 19 В научных исследованиях до настоящего времени ведутся споры о про- исхождении румеев и урумов. Ряд исследователей (Ю. В. Иванова и др.) счи- тали возможным рассматривать как перспективную и многообещающую гипо- тезу переселения урумского населения из Малой Азии в Крым. 374 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры равно как и ее типы и формы, шел из Малой Азии. Ареал ее распро- странения, включая Анатолию, Крым и Кавказ, говорит о широких экономических и культурных (в плане бытовых установок, стереоти- пов и предпочтений) связях, объединявших это обширное пространст- во. Возможно, что именно фактор происхождения из одного ареала объясняет бытование практически одинаковых предметов быта и утва- ри у групп греческого населения, живущего на значительном отдале- нии друг от друга. В коллекции МАЭ хранится также несколько других предметов, характеризующих бытовой уклад жизни. Среди них выделяется дере- вянное корыто, привезенное из экспедиции 2001 г. [МАЭ. Колл. № 7197–17]. Местное румейское название лакана. Лакана — по-румейски вообще «корыто». У греков Приазовья бытовало и змариго лакана — корыто для замеса теста (информация И. А. Папуша) [АМАЭ: Новик 2001]20. 3. Выводы и перспективы Для фиксации состояния традиционной культуры греков Приазовья МАЭ совместно с СПбГУ регулярно организовывает научные экспе- диции, из которых привозится разнообразный полевой материал, а также предметы народной культуры, пополняющие фонды старейшего музея России. Большинство вещей, собранных в Донецкой области, были пред- ставлены на выставке «Далекое — близкое. Новые европейские экспе- диции Кунсткамеры», проходившей в декабре 2001 — феврале 2002 г. [Новик, Иванова 2001а; Иванова, Новик 2004]. Эта выставка вызвала значительный интерес у посетителей музея и нашла отклик в прессе [Новик, Иванова 2001б: 6; Мишин 2002; Novik, Ivanova 2002]. В даль- нейшем о греческом культурном наследии в Санкт-Петербурге, вклю- чая, безусловно, и коллекции по мариупольским грекам в собрании МАЭ, вышел в свет ряд публикаций [Novik 2003; Novik 2004; Отдел 20 В монографии И. С. Пономаревой фиксируется просто термин лакана для корыта, в котором месили тесто (из греч. η λεκάνη ‘таз, миска’), записан- ный в румейском с. Чермалык. Также приводится значительное количество румейских и урумских терминов, обозначавших емкости для замеса теста и стирки [Пономарьова 2006: 128-129]. Возможно, при фиксации полевого мате- риала исследователям не всегда удается записать синонимический ряд терми- нов с учетом и прилагательных, т. к. опросники зачастую сводятся к регистра- ции основного термина в том или ином пункте. 375 А. А. Новик европеистики 2004: 170, 173; Department of Europe 2004: 170, 173; От- дел европеистики 2009; Department of Europe 2009]. Самобытная культура греков Приазовья таит в себе еще много не- исследованного и представляет обширное поле для изучения. Смеж- ные области лингвистических и этнологических знаний, предмет отно- сительно новой дисциплины этнолингвистики, могут найти здесь бога- тейший материал [Новик 2002: 164-166; Перехвальская 2002: 178-184]. В МАЭ хранятся предметные коллекции, аудио- и фотоматериалы из экспедиций в греческие поселения Приазовья. Их грамотное ис- пользование для изучения этнической истории греков может принести в дальнейшем важные результаты. Архивация полевых материалов в комплексе с хранением и обработкой фотографий и аудиозаписей должны вестись параллельно с изучением коллекций предметов тра- диционной культуры на должном уровне [Новик, Ушаков 2008: 156- 164]. Музей — это не хранилище раритетов (хотя в этом его одна из основных задач), а еще и важнейшая научная лаборатория, которая всегда должна быть готова к экспериментам и поиску. Источники АМАЭ: Новик 2001 — А. А. Новик. Греческое население в украинских селах Приазовья (район Мариуполя). Полевые записи. Ксерокопия. 2001. Архив МАЭ РАН. К-1, оп. 2. № 1745. 93 л. АМАЭ: Новик 2002а — А. А. Новик. О традиционной культуре греков При- азовья. Донецкая область. Полевые записи. Ксерокопия с автографа. 2002. Архив МАЭ РАН. К-1, оп. 2. № 1749. 68 л. АМАЭ: Новик 2002б — А. А. Новик. Об албанцах Украины. Г. Мелитополь – с. Георгиевка — г. Одесса. Полевые записи. Ксерокопия с автографа. 2002. Архив МАЭ РАН. К-1, оп. 2. № 1750. 104 л. АМАЭ: Новик 2005 — А. А. Новик. Об экспедиционной поездке в г. Мелито- поль, с. Георгиевка, г. Одессу. Копия дневника. Автограф. 2005. Архив МАЭ РАН. Ф. К-1, оп. 2, № 1796. 83 л. АМАЭ: Новик 2006 — А. А. Новик. Изучение традиционной культуры урумов, албанцев. Приазовье. Полевые записи. Копия. Автограф. 2006. Архив МАЭ РАН. К-1, оп. 2. № 1805. 49 л. АМАЭ: Новик 2009а — А. А. Новик. Традиционная праздничная культура немцев. (Франкония (Бавария) – Гессен). Полевой дневник. Ксерокопия тетради. 2009. Архив МАЭ РАН. К-1, оп. 2. № 1930. 98 л. АМАЭ: Новик 2009б — А. А. Новик. Отчет об экспедиционных исследованиях в Германии. Принтерный вывод. 2009. Архив МАЭ РАН. К-1, оп. 2. № 1931. 10 л. 376 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры АМАЭ: Новик 2009в — А. А. Новик. Традиционная культура греков, албанцев и черногорцев в Албании. Полевые записи. Ксерокопия тетради. 2009. Ар- хив МАЭ РАН. К-1, оп. 2. № 1940. 76 л. АМАЭ: Новик 2009г — А. А. Новик. Отчет об экспедиционных исследованиях в Албании в августе 2009 года. Принтерный вывод. 2009. Архив МАЭ РАН. К-1, оп. 2. № 1941. 10 л. Библиография: Анторинов 1874 — Ак. Анторинов. Домашний быт мариупольских греков // ИОЛЕАЭ. Т. 13. Вып. 1. Труды этнографического отдела. Кн. 3. Вып. 1. 1874. С. 44–47. Араджиони 1999 — М. А. Араджиони. Греки Крыма и Приазовья: история изучения и историография этнической истории и культуры (80-е гг. XVII в. — 90-е гг. ХХ в.). Симферополь: Издательский дом «Амена», 1999. Воронина, Новик 2005 — И. И. Воронина, А. А. Новик. Западная мода на запа- де Балкан в языке и культуре. Этнокультурный аспект // Балканские чте- ния–8: В поисках «западного» на Балканах. Предварительные материалы. 22-24 ноября 2005, Москва / Составители И. А. Седакова, Т. В. Цивьян. М.: Институт славяноведения РАН, 2005. С. 145–152. Греки России и Украины / Сост., отв. редактор Ю. В. Иванова. СПб.: Алетейя, 2004. Гущян 2010 — Л. С. Гущян. Репрезентация истории и культуры греков При- азовья музеями Донецкой области // Этнографическое Обозрение 4, 2010. С. 51–59. Заатов 2002 — I. Заатов. Кримськотатарське образотворче i декоративно- прикладне мистецтво ХХ с. Сiмферополь: Доля, 2002. Иванова, Новик 2004 — Ю. Вал. Иванова, А. А. Новик. «Далекое — близкое» (европейские экспедиции сотрудников Кунсткамеры) — новый этап в дея- тельности Отдела европеистики МАЭ // Курьер Петровской Кунсткамеры, 10-11. СПб.: МАЭ РАН, 2004. С. 151–156. Лингвистическая и этнокультурная ситуация в греческих селах Приазовья. По материалам экспедиций 2001–2004 годов / Отв. редактор М.Л. Кисилиер. СПб.: Алетейя, 2009. Мишин 2002 — А. Мишин. Далекое — близкое. Новые европейские экспеди- ции Кунсткамеры // Петербург-экспресс. 2.02.2002. Наулко 1998 — В. I. Наулко. Хто i вiдколи живе в Українi. Київ: Голов. cпецiалiз. ред. лiт. мовами нац. меншин України, 1998. Новик 2002 — А. А. Новик. Традиционная культура мариупольских греков. Предварительные итоги экспедиции 2001 г. // Материалы конференции, посвященной 90-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН А. В. Десницкой / Отв. ред. член-корр. РАН Н. Н. Казанский. СПб.: Наука, 2002. С. 164–166. 377 А. А. Новик Новик 2005а – А. А. Новик. Сохранение традиционной кухни в греческих по- селениях Приазовья. По итогам экспедиций 2001-2003 гг. // XXXIII Меж- дународная филологическая конференция. Санкт-Петербург, 2-20 марта 2004 г. Выпуск 26: Балканские исследования. Часть 2 / Отв. редактор А. Ю. Русаков. СПб.: Филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, 2005. С. 22–24. Новик 2005б — А. А. Новик. Традиционная культура и традиционная кухня мариупольских греков. Материалы экспедиций СПбГУ 2001-2004 гг. // Проблемы славяноведения. Сборник научных статей и материалов. Выпуск 7 / Отв. редактор С. И. Михальченко. Брянск: Издательство Брянского го- сударственного университета, 2005. С. 342–360. Новик 2007 — А. А. Новик. Греки // Большая Российская энциклопедия: В 30 т. / Председатель Науч.-ред. совета Ю. С. Осипов. Отв. редактор С. Л. Кра- вец. Т. 7. – М.: Большая Российская энциклопедия, 2007. С. 665–667. Новик 2009 — А. А. Новик. Каракачаны // Большая Российская энциклопедия: В 30 т. / Председатель Науч.-ред. совета Ю. С. Осипов. Отв. редактор С. Л. Кравец. Т. 13. – М.: Большая Российская энциклопедия, 2009. С. 71. Новик 2011 — А. А. Новик. Греческие коллекции в собрании МАЭ – источник по традиционной культуре мариупольских греков // Культурное наследие народов Европы. (Сборник МАЭ. Т. LVII.) / Отв. редактор А. А. Новик. – СПб.: Наука, 2011. С. 243–287. Новик А. А. Заселение греками Приазовья // Greek.ru. Греция. Кипр. Почти все о греческом на русском // http://www.greek.ru/culture/grekrus/history/index3- 1.php?phrase_id=482254&print=Y Новик 2012 — А. А. Новик. Мариупольские греки // Большая Российская эн- циклопедия: В 30 т. / Отв. редактор С. Л. Кравец. Т. 19. М.: Большая Рос- сийская энциклопедия, 2012. С. 135–136. Новик, Иванова 2001а – А. А. Новик, Ю. В. Иванова. Далекое близкое: Новые европейские экспедиции Кунсткамеры. Буклет. СПб., 2001. 4 стр. Новик, Иванова 2001б – А. А. Новик, Ю. В. Иванова. «Далекое – близкое» в Кунсткамере // Все музеи Северо-Запада России. №№ 11-12-2001. С. 6. Новик, Перехвальская 2001 — А. А. Новик, Е. В. Перехвальская. Ялтинские встречи // Сельская новь. Першотравневая районная газета. [Мангуш]. № 65 (8369). 15.08.2001. Новик, Перехвальская 2002 — А. А. Новик, Е. В. Перехвальская. Этнолингви- стическое изучение Приазовья. Экспедиция к мариупольским грекам 2001 г. // Проблемы славяноведения. Сборник научных статей и материалов. Выпуск 4. / Отв. редактор С. И. Михальченко. Брянск: Издательство Брян- ского государственного университета, 2002. С. 355–366. Новик, Перехвальская 2003 — А. А. Новик, Е. В. Перехвальская. Этнолингви- стическая ситуация в поселениях мариупольских греков: по итогам экспе- диций 2001-03 гг. // Пiвденний архiв. Фiлологiчнi науки: Збiрник наукових праць. Випуск XXII. Херсон: Видавництво ХДУ, 2003. С. 22–31. 378 Экспедиции к мариупольским грекам и коллекции Кунсткамеры Новик, Перехвальская 2004a — А. А. Новик, Е. В. Перехвальская. К вопросу изучения истории и культуры урумов Приазовья // Мавродинские чтения. 2004. Актуальные проблемы историографии и исторической науки: Мате- риалы юбилейной конференции, посвященной 70-летию исторического факультета Санкт-Петербургского государственного университета / Под ред. А. Ю. Дворниченко. СПб.: Издательство СПбГУ, 2004. С. 267–269. Новик, Перехвальская 2004b — А. А. Новик, Е. В. Перехвальская. Урумы При- азовья (очерк современной ситуации) // Проблемы славяноведения. Сбор- ник научных статей и материалов. Выпуск 6 / Отв. редактор С. И. Михаль- ченко. Брянск: Издательство Брянского государственного университета, 2004. С. 290–295. Новик, Ушаков 2008 — А. А. Новик, Н. В. Ушаков. Полевой этнографический источник и вопросы его архивации и музейной регистрации, опыт МАЭ РАН // Вторая Югорская полевая музейная биеннале: сборник докладов и сообщений научно-практической конференции «Роль полевых исследова- ний в сохранении исторического и культурного наследия Югры» / Отв. ре- дактор С. В. Лазарева. Ханты-Мансийск: Музей Природы и Человека, По- лиграфист, 2008. С. 156–164. Отдел европеистики // Кунсткамера. 290 лет. Музей антропологии и этногра- фии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН. История. Коллекции. Иссле- дования / Авторы: Ю. К. Чистов, Е. А. Резван, Ю. А. Купина, Е. А. Михай- лова. СПб.: МАЭ РАН, 2004. С. 165–178. Отдел европеистики // Музей антропологии и этнографии имени Петра Вели- кого Кунсткамера. 295 лет. История, исследования, коллекции / Авторы: Ю. К. Чистов, Е. А. Резван, Ю. А. Купина, Е. А. Михайлова. СПб.: МАЭ РАН; Петроний, 2009. С. 152–165. Перехвальская 2002 — Е. В. Перехвальская. Приазовские греки (очерк социо- лингвистической ситуации) // Материалы конференции, посвященной 90- летию со дня рождения члена-корреспондента РАН А.В. Десницкой / Н. Н. Казанский (ред.). СПб.: Наука, 2002. С. 178–184. Перехвальская, Новик, Борисова 2002 — Е. В. Перехвальская, А. А. Новик, А. Борисова. Малоянисольские встречи. Кальмерас акервамас! // Заря При- азовья. Володарская газета. [г. Володарское]. № 96 (10885). 20.07.2002. Пономарьова 2006 — I. С. Пономарьова. Етнiчна iсторiя грекiв Приазов’я (кiнець XVIII — початок XXI ст.). Iсторико-етнографiчне дослiдження. Київ: Реферат, 2006. Рославцева 2003 — Л. И. Рославцева. Материальная культура // Тюркские на- роды Крыма: Караимы. Крымские татары. Крымчаки / С. Я. Козлов, Л. В. Чижова (ред.). М.: Наука, 2003. С. 221–285. Сластникова 2010 — Л. Сластникова. Бить в вышивках народов Крыма // Ювелирное искусство и материальная культура: тезисы докладов участни- ков восемнадцатого коллоквиума (19-23 апреля 2010) / Сост. Н.А. Захаро- ва. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2010. С. 78–80. 379 А. А. Новик Смолина 2008 — М. Смолина. Урумский язык. Урум дили (приазовский вари- ант). Учебное пособие для начинающих с аудиоприложением / Редактор урумских текстов В. Киор. Киев: БЛАНК-ПРЕСС, 2008. 168 с. – Аудио- приложение. Козлов, Чижова 2003 — Тюркские народы Крыма: Караимы. Крымские тата- ры. Крымчаки / С. Я. Козлов, Л. В. Чижова (ред.). М.: Наука, 2003. 459 с. Chistov et al. 2004 — Yu. K. Chistov, E. A. Rezvan, Yu. A. Kupina, E. A. Mi- khailova. Department of Europe // Kunstkamera Museum. 290 years. Peter the Great Museum of Anthropology and Ethnography (Kunstkamera). Russian Academy of Sciences. History. Collections. Studies. St. Petersburg: MAE, 2004. P. 165–178. Chistov et al. 2009 — Yu. K. Chistov, E. A. Rezvan, Yu. A. Kupina, E. A. Mikhai- lova. Department of Europe // Peter the Great Museum of Anthropology and Ethnography. The Kunstkamera. 295th anniversary. History, Collections, Research. St. Petersburg: MAE RAS; Petronivs Publishing, 2009. P. 152–165. Gjergji 2001 — A. Gjergji. Veshjet shqiptare në shekuj. Origjina. Tipologjia. Zhvillimi. Tiranë, 1988. Novik 2001 — A. Novik. Europe // Treasures of the Kunstkamera. A guide to the photo-illustrative collections. St. Petersburg, 2001. P. 8–11. Novik 2003 — A. Novik. Greek Eros in St. Petersburg. 300-Anniversary of the Russian Northern Capital // 1o Διεθνες συμποσιο «Ο Έρωτας στην Αρχαία Ελλάδα”. 19-21 Σεπτεμβρίου. Ευρωπαϊκό Πολιτιστικό Κέντρο Δελφών. Δελφοι: Ιδρυμα πολιτισμου και εκπαιδενσης “Ανδρεας Λεντακης”, 2003. Σ. 43–44. Novik 2004 — A. Novik. Greek Eros in St. Petersburg. 300-anniversary of the Russian Northern Capital // 1º Διεθνες Συμποσιο Δελφων. 19-21 Σεπτεμβρίου 2003. «Ο Ερωτας στην Αρχαια Ελλαδα». Πρακτικά Συμποσίου // Αθήνα: Ιδρυμα Πολιτισμου και Εκπαιδευσης «Ανδρεας Λεντακης», 2004. Σ. 105–108. Novik, Ivanova 2002 — A. Novik,, Ju. Ivanova. Das Vergangene und das Nahe. Forschungsreisen der Kunstkammer // St. Petersburgische Zeitung. № 02 (111). 2002. 380 А. Ю. Русаков ЕЩЕ РАЗ К ВОПРОСУ О ВЫРАЖЕНИИ ВНЕШНЕГО ПОСЕССОРА В ЦЫГАНСКИХ ДИАЛЕКТАХ1 Дорогой Лене в память о Вырице 1984 года 1. Введение 1. Цель и материал Целью статьи является кратко проанализировать конструкцию с внешним посессором (ВП) в цыганских диалектах, в основном, в диа- лектах, распространенных на Балканах, и попытаться установить роль и характер контактных влияний в развитии этой конструкции. Основным источником материала является «Морфосинтаксическая база по цыганскому языку (Romani Morphosyntax Database, далее — RMS), ре- зультат исследовательского проекта, проводящегося в течение многих лет в университете Манчестера (руководители Я. Матрас и В. Элшик, http://romani.humanities.manchester.ac.uk/rms/). К моменту написания статьи в сегменте этой базы данных, находящемся в свободном доступе, имелось 118 ответов (репрезентирующих различные цыганские диалекты) на подробную лингвистическую анкету, содержащую около 1100 фразовых примеров и освещающую основные аспекты цыганской фонетики и морфологии. Приведу предложения из анкеты, в которых содержатся потенциаль- ная возможность употребления предложений с внешним посессором: 511 — One boy’s shirt was torn. 865 — She combs her daughter's hair. 874 — His belly hurts and he vomits. 886 — When the child's teeth grow, the gums swell. 982 — My nose hurts. 983 — My ears became red and hurt in the cold wind. 984 — My knees hurt. 1 В проспекте, предлагавшемся потенциальным участникам этого замеча- тельного сборника, содержался впечатляющий перечень языков, являвшихся объектом исследовательского интереса нашего юбиляра. Среди них почему-то не упоминается цыганский — язык, которым Е. В. активно занималась в 1984– 1986 годах. Данная статья — попытка исправить эту несправедливость. 381 А. Ю. Русаков В предложении (865) именная фраза, которая соответствует обла- даемому и может подвергнуться потенциальному расщеплению, зани- мает позицию прямого объекта, во всех остальных предложениях — позицию субъекта. Необходимо отметить некоторые особенности материала RMS, за- трудняющие адекватную интерпретацию материала. К таким особенно- стям можно отнести, во-первых, неровное покрытие анкетами цыган- ского диалектного ландшафта; во-вторых, различный уровень качества полевой работы; в-третьих, — и это, пожалуй, самое важное для данно- го исследования — материалы RMS неравномерно охватывают разные потенциально возможные типы конструкции с ВП. Тем не менее, созда- ние RMS явилось чрезвычайно важным шагом, принципиально обога- тившим доступный исследователю материал по цыганскому языку. Дополнительным источником материала явились вопросы на специ- альную анкету, составленную мною и собранную по моей просьбе К. А. Кожановым2 в сентябре 2013 г. Информантами были два носителя котлярского (кэлдэрарского) диалекта, один принадлежащий к роду йо- нешти, а другой — к роду молдовая. 2.2. Необходимые грамматические сведения Цыганский язык3 демонстрирует предикативную посессивную кон- струкцию (ППК) локативного типа (см. [Stassen 2009]), при этом посес- сор выражен аккузативом: (1) hi man duj phrál-a есть.3.PRS я.ACC два брат-NOM.M.PL ‛У меня есть два брата’ (диалект центральный Румунгро, Словакия, RMS). В некоторых диалектах аккузатив в позиции посессора заменяется на датив, локатив или предложную группу или сосуществует с ними. ППК с глаголом обладания чрезвычайно редки. В RMS мы имеем только шесть (из 118!) пунктов, демонстрирующих подобную конструк- 2 Приношу К. А. Кожанову глубокую благодарность за эту высококачест- венную лингвистическую работу. 3 Под цыганским языком здесь и в дальнейшем я понимаю совокупность цы- ганских диалектов Европы, под общецыганским состоянием — некое условное состояние, реконструируемое на основе сравнения цыганских диалектов Европы и примерно соответствующее состоянию цыганского языка перед началом дис- персиии цыган в Европе (XIII–XIV вв.), ср. подобное понимание в [Matras 2002]. 382 Выражение внешнего посессора в цыганских диалектах цию (из них четыре репрезентируют цыганские диалекты Греции). Та- ким образом, в этом отношении цыганские диалекты отличаются как от балканских языков, так и от языков европейского стандарта (SAE). Атрибутивная посессивная конструкция выражается генитивной формой. Генитив в цыганских диалектах представляет собой пример так называемого двойного падежного маркирования (или Suffixaufnahme), т. е падежную форму не только зависимую от вершинной ИГ (обладае- мого), но и согласуемую с ней в роде, числе и падеже: (2) dad-es-ker-o čhav-o отец-OBL.M.SG-GEN-NOM.M.SG сын-NOM.M.SG ʽсын отца’ dad-es-ker-i čhaj отец-OBL.M.SG-GEN-NOM.F.SG дочь-NOM.F.SG ʽдочь отца’ dad-es-ker-e čhav-es отец-OBL.M.SG-GEN-OBL сын-OBL.M.SG ʽсына (акк.) отца’ dad-es-ker-e čhav-e отец-OBL.M.SG-GEN-NOM.PL сын-NOM.M.PL ʽсыновья отца’. 2. Цыганская конструкция с ВП [Crevels & Bakker 2000] Впервые к проблематике выражения внешнего посессора в цыган- ских диалектах обратились М. Крэвэлс и П. Баккер в своей пионерской статье 2000 г. [Crevels, Bakker 2000], одной из первых работ, в которой ставилась задача выяснить, как выражается определенное явление во всей совокупности цыганских диалектов. Основные результаты авторов отражены в Таблице 1 Таблица 1. ВП в цыганских диалектах [Crevels, Bakker 2000: 177] Location Dialect EP Case Form 1 Wales Welsh Romani - 2 Finland Finnish Romani - 3 Latvia, western Čuchnú Romani - 4 Latvia Latvian Romani + DAT 5 Estonia Laiuse ? 6 Turkey, western Sepečides + ACC 7 Rumelia Paspatian - 8 China4 Harbin + LOC 9 Russia, Moscow Russian Romani + LOC 4 Харбинские цыгане представляли собой в основном выходцев из России. 383 А. Ю. Русаков Location Dialect EP Case Form 10 Russia, Moscow Moscow Kalderaš + ACC 11 Ukraine Ukrainian Romani + LOC 12 Czechia Bohemian Romani + DAT 13 Slovakia & Czechia Slovak Romani + ACC 14 Hungary Cerhari - 15 Austria, Burgenland Roman + DAT 16 Austria Austrian Sinti - 17 Germany Gadškane Sinti - 18 France, southeastern Piedmontese Sinti + ACC, double 19 Italy, Calabria Romanes Calabresi + DAT? 20 Italy, south-central Abruzzi Romani + DAT? 21 Bulgaria Drindari + DAT, double 22 Bulgaria Erli + ACC, double 23 Bulgaria Xoraxane + ACC, double 24 Yugoslavia/Holland Lovari - 25 Yugoslavia, Kosovo Terzi Mahalla - 26 Yugoslavia, Kosovo Burgudži + DAT 27 Macedonia, Skopje Arli + ACC, double 28 Russia/Argentina Russian Kalderaš + ACC Основные выводы, сделанные авторами можно, свести к следующим: 1. цыганские диалекты не разделяют в отношении ВП ареального распределения, которое мы находим в европейских языках [Crevels, Bakker 2000: 180-182]: — в 9 из 28 проанализированных диалектов конструкция с ВП от- сутствует; — во многих диалектах ВП выражен аккузативом или локативом; — в ряде диалектов засвидетельствована так называемая «двойная конструкция» (одновременное наличие внутреннего и внешнего посес- сора), в целом чуждая европейским языкам: (3) mo nakh dukhala ma мой нос болит я.ACC ‘Мой нос болит’ (диалект мечкари, Албания, RMS). 2. Дистрибуция конструкций с ВП в цыганских диалектах «не корре- лирует с диалектным членением цыганского» [Crevels, Bakker 2000: 178]. 3. Во многих случаях цыганские диалекты отличаются в трактовке ВП от языков своего непосредственного окружения [Crevels, Bakker 2000: 180]. 384 Выражение внешнего посессора в цыганских диалектах За годы, прошедшие со времени написания статьи М. Крэвэлс и П. Баккера, документация цыганских диалектов существенным образом увеличилась, по- этому представляется интересным сравнить их данные с данными RMS5. 3. Данные RMS: общие соображения Анализ материала, доступного в RMS, позволяет высказать следую- щие соображения6. 1. Обращает на себя внимание сравнительно малое количество диа- лектов7, не использующих конструкцию с ВП хотя бы в одной из фраз — всего немногим более 10 из 118 (иногда не представляется воз- можным определить, имеем ли мы дело с конструкцией с внутренним или внешним посессором, см. ниже)8, ср 9 диалектов из 28 в выборке М. Крэвэлс и П. Баккера. 2. Определенные ареальные закономерности наблюдаются в распре- делении диалектов, в которых отсутствуют или крайне ослаблены кон- струкции с ВП: большинство таких диалектов распространены в зонах контакта с болгарским, румынским и финским. 3. Ареальный фактор играет более сильную роль, чем диалектное чле- нение цыганских диалектов. Так, к примеру, цыганские диалекты в Бол- гарии демонстрируют отсутствие конструкций с ВП, хотя некоторые из них принадлежат к влашской, а другие к южно-балканской 1 и южно- балканской 2 диалектным группам. 4. Наблюдается высокий уровень морфологической вариативности в кодировании ВП: аккузатив, локатив, датив, а также предложные конст- рукции.9 5 Надо отметить также, что Крэвэлс и Баккер не всегда различают конструк- ции с ВП разного синтаксического устройства, что понижает надежность их интерпретаций. 6 К сожалению, причины, связанные с объемом и форматом данной статьи, не позволяют привести здесь в достаточном объеме материал, содержащийся в манчестерской базе данных. 7 Для простоты анализа я рассматриваю каждую анкету RMS, как представ- ляющую особый диалект, не рассматривая вопрос об отношениях этих разно- видностей цыганского друг к другу. 8 Пять «болгарских» диалектов RMS, пять «финских», два «греческих» и один «румынский». Следует отметить, что точность подсчетов снижается в данном случае также из-за того, что в четырех диалектах (двух «финских», одном «грече- ском» и одном «румынском») представлены не все релевантные фразы анкеты. 9 О распределении этих падежных форм в некоторых диалектах см. ниже. 385 А. Ю. Русаков 5. Дистрибуция конструкций с ВП в цыганских диалектах хорошо отражает известные типологические иерархии, сформулированные на основании изучения подобных конструкций в языках мира (ситуатив- ную иерархию, иерархию одушевленности, иерархию характера посес- сивных отношений и др., см. [Haspelmath 1999; Кибрик 2003]). 3. Конструкции с ВП в цыганских диалектах в контактном контексте Данные RMS демонстрируют достаточно сильный параллелизм ме- жду базовой ППК и конструкцией с ВП, в которой расщепляющаяся именная группа занимает позицию субъекта: (4) hi man duj phrál-a быть.3.PRS я.ACC два брат-NOM.M.PL. ‘У меня два брата’ (5) dukhal man o nakh болит я.ACC ART нос:NOM.M.SG ‘У меня болит нос’ (диалект центральный Румунгро, Словакия, RMS). С исторической точки зрения развития цыганской ППК представляет собой движение от генитивной ППК (типичной для некоторых новоин- дийских языков) к локативной ППК (см. [Stassen 2009]). Форма цыганского аккузатива (тождественная основе косвенных па- дежей) исторически происходит из старой генитивной формы. Замена в ППК аккузативной формы на локативную, дативную или предложную конструкцию для выражения посессора, характерная для ряда цыган- ских диалектов, делает локативный характер цыганской ППК более экс- плицитно выраженным. Хорошо известно, что европейские языки с локативными ППК (фин- но-угорские, кельтские, русский) также демонстрируют параллелизм — полный или частичный — между ППК и конструкцией с ВП (см., напри- мер, [König & Haspelmath 1997]). Этот параллелизм указывает на опреде- ленную семантическую близость, существующую между этими двумя конструкциями (см. семантическую карту в [Haspelmath 1999: 126]). В связи с цыганской конструкцией с ВП возникают два вопроса: — имеет ли эта конструкция общецыганский характер и, если да, возникла ли она под контактным влиянием? — какого рода контактное влияние можем мы предположить для по- следующего развития конструкции с ВП в различных цыганских диа- лектах? 386 Выражение внешнего посессора в цыганских диалектах Мы не можем с уверенностью ответить на первый вопрос, однако низкий уровень развития конструкций с ВП в тех диалектах, которые контактируют с балканскими языками, включая греческий (то есть, с языками, которые до известной степени обладают конструкциями с ВП) не позволяет нам быть уверенными ни в том, что цыганский язык поя- вился на Балканах, обладая конструкцией с ВП, а затем ее потерял (в некоторых из своих диалектов), ни в том, что эта конструкция возникла на Балканах в качестве общецыганского явления. Необходимо отметить также, что конструкции с ВП не фиксируются в (других) новых индо- арийских языках (см. [Haspelmath 1999: 129]). Что касается второго вопроса, то, как представляется, данные RMS позволяют выделить три больших ареала с точки зрения того, как в них выражаются конструкции с ВП. Это «восточнославянский ареал», «SAE ареал» и «балканский ареал». «Восточно-славянский ареал». Мы имеем тут «расщепление» конст- рукций с ВП, подобное русскому. Конструкции, где группа обладаемого занимает позицию субъекта (типа My nose hurts), выражают посессор локативной формой, конструкции с группой обладаемого в прямо- объектной позиции (типа She combs her daughter's hair) характеризуются дативным посессором (реально расщепление в русском языке имеет более сложный характер, см. [Podlesskaya & Rakhilina 1999]). По всей видимости, интерференционным механизмом, действующим в этом случае является поверхностное синтаксическое калькирование, см. в севернорусском цыганском диалекте (RMS): (6) jej rozgandel o bal-a она расчесывает ART волосы pes-kir-i ča-ke REFL.OBL-GEN-OBL.F.SG дочь:OBL.F.SG-DAT ‛Она расчесывает своей дочери волосы’. (7) man-de dukxan o čang-a я.OBL-LOC болит ART зуб-NOM.M.PL ‛У меня болят зубы’. Второй ареал составляют цыганские диалекты, контактирующие с SAE языками (чешским, словацким, латышским и др.). В этих диалектах форма датива регулярно используется в конструкциях с группой обла- даемого в объектной позиции, а в «субъектной конструкции наблюдает- 387 А. Ю. Русаков ся конкуренция между аккузативными и дативными формами.10 Меха- низмы контактного влияния, по всей видимости, такие же как и в пер- вом ареале. Отметим однако, что ППК показывает здесь достаточно вы- сокий уровень сопротивляемости контактному воздействию: конструк- ции с глаголом обладания, типичные для окружающих языков практи- чески не появляются. В третьем, «балканском» ареале, диалекты, обладающие конструк- циями с ВП также проводят определенное различие между двумя ос- новными синтаксическими типами этих конструкций. Положение усложняется двумя дополнительными моментами: — наличием в этих диалектах «двойной конструкции» (ДК)11 типа mo nakh man dukhala ‘у меня болит (мой) нос”, и — синкретизмом датива и генитива в балканских языках. Возникновение ДК может быть объяснено несколькими, в сущности не противоречащими друг другу способами. Предлагалось диахроническое объяснение этого явления: это «пере- ходное явление от конструкций с внутренним посессором к конструк- циям с ВП» [Crevels & Bakker 2000: 181]. Это объяснение достаточно правдоподобно, однако его трудно как подтвердить, так и опровергнуть. Возникновение ДК можно объяснить синтаксически: внутренний и внешний посессор занимают две различные синтаксические позиции, ВП — позицию бенефактива-малефактива, а внутренний — собственно посессора (см. [Cinque, Krapova 2008; Krapova 2009], с несколько иных позиций [Sobolev 2011]). Возникает, однако, вопрос, почему в таком случае подобные конструкции запрещены или крайне редки в других языках? Наконец, может быть предложено прагматическое объяснение. Природа ДК может быть связана с топикализацией посессора. Отмечалось, что, в отличие от других балканских языков, цыганские диалекты, распространенные на Балканах, не демонстрируют граммати- 10 На распределение форм в данном случае может влиять особенности управления отдельных глаголов, в частности, аккузативное управление глагола ‛болеть’ в некоторых славянских языках (благодарю за ценные советы по этой части работы Илью Сержанта). 11 ДК фиксируется в 5 из 14 «болгарских» диалектов RMS, в одном из четы- рех «греческих», в одном из трех «молдавских», в 4 из 6 «македонских», в 8 из 19 «румынских», в 4 из 13 «югославских» (собственно, «сербских», «черногор- ских» и «косовских»), а также в единственном «албанском» пункте RMS. 388 Выражение внешнего посессора в цыганских диалектах кализированного удвоения объекта. В цыганских диалектах удвоение мотивированно лишь прагматически (см. [Friedman 2001] и др.). Такое прагматическое удвоение в высшей степени характерно и для ППК в цыганских диалектах, распространенных на Балканах: (8) oj si la hral она.NOM.SG быть.3SG она.ACC.SG брат:NOM.M.SG ‛У нее есть брат’ (калайджи, Болгария, RMS). Возникновение удвоения в ППК можно рассматривать как часть движения в сторону «топикально-локативной» ППК (см. [Stassen 2009]). Несмотря на некоторые сложности, связанные, прежде всего, с по- рядком слов, подобное развитие можно предположить и для конструк- ции с ВП «субъектного типа». Развитие ДК может быть облегчено так- же наличием сходной конструкции (хотя, по всей видимости, и доста- точно редкой) в болгарском (см. [Krapova 2009: 128-129]). Если принять это объяснение, то окажется, что предметом «заимст- вования» является определенный прагматический механизм, по-разному реализующийся в различных синтаксических контекстах (о прагматиче- ских контактных явлениях см. [Matras 2009, Friedman 2001] и др.). Другой проблемой, связанной с особенностью функционирования конструкций с ВП в цыганских диалектах, распространенных на Балка- нах, является, как было сказано выше, проблема синкретизма датива и генитива в балканских языках. Согласно традиционной точки зрения, несмотря на этот синкретизм, балканские языки демонстрируют конст- рукции с ВП «нормального» SAE типа [Haspelmath 2009]. Однако отмечалось, что использование внешне идентичных конст- рукций для выражения функций посессора и непрямого объекта в ру- мынском, болгарском и греческом, с одной стороны, и проникновение дативных местоименных клитик в посессивную сферу в этих же языках, с другой стороны, приводят к определенной синтаксической двусмыс- ленности (см. [König & Haspelmath 1997: 555]). В своих недавних работах И. Крапова показала, что в балканских языках (особенно, в болгарском и румынском) некоторые из конструк- ций, являющихся кандидатами на статус конструкций с ВП, на деле до- пускают амбивалентную синтаксическую трактовку и могут быть ин- терпретированы как результат развития конструкций с внутренним по- сессором [Krapova 2009; Cinque, Krapova 2008]. В отличие от других балканских языков, цыганский достаточно стойко сопротивляется изменениям в своей именной системе (см. [Friedman 2011]). Однако в этой системе существуют своего рода «сла- 389 А. Ю. Русаков бые места», одним из них является совпадение дативного и некоторых генитивных показателей. Цыганский обладает двумя наборами генитивных показателей — «долгими» и «краткими». Скорее всего, оба набора восходят еще к об- щецыганскому периоду. Долгие и краткие генитивные показатели де- монстрируют определенную диалектную дистрибуцию, но иногда они встречаются в одном и том же диалекте. При этом, краткий набор окон- чаний особо характерен для диалектов, распространенных на Балка- нах12. Некоторые формы кратких генитивных окончаний омонимичны дативным: (9) –ke/-ge = DAT, GEN.PL, GEN.SG.OBL., иногда GEN.F.SG.DIR (форма окончаний варьирует по диалектам). В результате иногда становится невозможным различить конструк- ции с внутренним и внешним посессорами, что усложняет изучение вы- ражения ВП в цыганских диалектах: (10) oj xrandela o bala pe čhija-ke она расчесывает ART волосы своя дочь-DAT/GEN.PL ‛Она расчесывает волосы своей дочери’ (голи цыгане, Болгария, RMS) Мы можем ожидать, что носитель языка (в отличие от исследовате- ля) как правило знает, что он(а) собирается произнести. См., например, фразы из нашей анкеты, полученные от одного и того же информанта: (11) Во халадя́ пе́ско / пе́скэ о гад он порвал свою / себе ART рубашку ‘Он порвал свою / себе рубашку’ Однако такая неоднозначность может вызвать реанализ со стороны слушающего. Подобный реанализ, в свою очередь, может привести к дальнейшем последствиям. Он может заблокировать развитие и распро- странение конструкций с ВП (возможно, так случилось в балканском ареале). Слушающие могут систематически интерпретировать амбива- лентные формы как принадлежащие к более распространенному конст- рукционному типу, то есть, как конструкции с внутренним посессором. 12 В выборке, представленной в RMS, подавляющее число диалектов, рас- пространенных на Балканском полуострове и в Румынии, демонстрируют крат- кие генитивные окончания (как единственную опцию или наряду с долгими). 390 Выражение внешнего посессора в цыганских диалектах В более широком контексте, этот тип реанализа может привести и к языковым изменениям, которые впоследствии проявятся в поверхност- ных морфологических реализациях (см., к примеру, [König & Haspel- math 1997] о развитии внутренний посессор > внешний посессор и на- оборот). Такое развитие может означать определенное движение в сто- рону падежного синкретизма балканского типа. 3. Некоторые выводы 1. Большинство современных цыганских диалектов демонстрирует конструкции с ВП, отвечающие известным типологическим обобщени- ям. 2. На большой «европейской периферии» распространения цыган- ских диалектов (включающей Восточную и Центральную Европу) мы можем наблюдать достаточно высокий уровень сходства между цыган- скими конструкциями с ВП и соответствующими конструкциями окру- жающих языков. Основной механизм достижения подобного сходст- ва — синтаксическое калькирование. 3. В «балканском центре» контактные процессы могли иметь более сложный характер. Возможно, мы должны постулировать здесь дейст- вие процессов реанализа, которые могли привести к блокированию пол- ного развития конструкций с ВП в цыганских диалектах, распростра- ненных на Балканах. Список сокращений АПК — атрибутивная посессивная DAT — датив конструкция DIR — прямая основа F — женский род ВП — внешний посессор GEN — генитив ДК — двойная конструкция LOC — локатив ППК — предикативная посессивная M — мужской род конструкция NOM — номинатив RMS — цыганская морфосинтаксиче- OBL — основа косвенных падежей ская база данных (Манчестер) REFL — рефлексив SAE — Standard Average European PL — множественное число 1 / 2 / 3 — 1 / 2 / 3 лицо PRS — настоящее время ACC — аккузатив SG — единственное число ART — артикль 391 А. Ю. Русаков Литература Кибрик 2003 — А. Е. Кибрик. Константы и переменные языка. СПб.: Алетейя, 2003. Соболев 2011 — А. Н. Соболев. Иерархия участников ситуации и скрытый по- сессор // М. Д. Воейкова (отв. ред.). От значения к форме, от формы к значе- нию. Сборник статей в честь 80-летия члена-корреспондента РАН Алексан- дра Владимировича Бондарко. М.: Языки Славянской Культуры, 2012. С. 525–529. Crevels, Bakker 2000 — M. Crevels, P. Bakker. External Possession in Romani // V. Elšik, Ya. Matras (eds.). Grammatical Relations in Romani. The Noun Phrase. Amsterdam–Philadelphia: Benjamins, 2000. P 151–185. Cinque, Krapova 2008 — G. Cinque, I. Krapova. The two “possessor raising” con- structions of Bulgarian // Working Papers in Linguistics 18, 2008. P. 65–89. Friedman 2001 — V. Friedman. Romani multilingualism in its Balkan context // Sprachtypologie und Universalforschung 54, 2, 2001. P. 148–161. Friedman 2011 — V. Friedman. The Balkan Languages and Balkan Linguistics // Annual Review of Anthropology 40, 2011. P. 275-291. Haspelmath 1999 — M. Haspelmath. External possession in a European areal pers- pective // D. Payne, I. Barshi (eds.). External Possession. Amsterdam– Philadelphia: John Benjamins, 1999. P. 109–135. König, Haspelmath 1997 — E. König, M. Haspelmath. Les constructions à possesseur externe dans les langues de l’Europe // J. Feuillet (ed.). Actance et valence dans les langues de l’Europe. Berlin: Mouton de Gruyter, 1997. P. 525–606. Krapova 2009 — I. Krapova. On the syntax of Possession in the Balkan Languages: the Elusive Nature of the External Possessive Construction / Th. Kahl et al. (eds.). Balkanisms Today. Berlin: Hopf, 2012. P. 113–136. Matras 2002 — Ya. Matras. Romani: A Linguistic Introduction. Cambridge: CUP, 2002. Matras 2009 — Ya. Matras. Language Contact. Cambridge: CUP, 2009. Podlesskaya, Rakhilina 1999 — V. Podlesskaya, E. Rakhilina. External Posession, Reflexivization, and Body Parts in Russian // D. Payne, I. Barshi (eds.). External Possession. Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins, 1999. P. 505–521. Stassen 2009 — L. Stassen. Predicative Possession. Oxford: OUP, 2009. 392 Сметая барьеры К. В. Ковальская ТРАДИЦИОННОЕ И НЕТРАДИЦИОННОЕ В РЕЛИГИОЗНОЙ ЖИЗНИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ1 1. «Традиционные религии» в законодательстве и общественном дискурсе На протяжение последних 15 лет в России все более употребитель- ным становится понятие «традиционные религии». Его можно встретить в официальных документах, выступлениях представителей власти и религиозных организаций. При этом точное определений этих самых традиционных религий остается трудностью для большинства религио- ведов. Кроме того, эта новая категория, трудно совместимая с феде- ральными законами о свободе совести, вызывает множество вопросов у правозащитников. Таким образом, интересно посмотреть, откуда появи- лось это понятие, как оно используется в светском и религиозном дис- курсе и о каких процессах свидетельствует его появление. Первое письменно закрепленное перечисление конфессий, которые в дальнейшем стали называться «традиционными», можно наблюдать в тексте закона «О свободе совести и религиозных объединениях» 1997 года. В преамбуле закона вводятся два пункта, которые принципиально отличают его от предыдущего Закона о свободе вероисповеданий 1990 года: Федеральное Собрание Российской Федерации … признавая особую роль православия в истории России, в становлении и развитии ее духовности и культуры, уважая христианство, ислам, буддизм, иудаизм и другие религии, со- ставляющие неотъемлемую часть исторического наследия народов России, … принимает настоящий Федеральный закон [Закон 1997]. 1 Исследование было проведено в рамках магистратуры в Высшей Школе Общественных Наук в Париже (École des Hautes Études en Sciences Sociales) в 2011-2013 гг. Интервью, цитируемые в статье, были проведены в октябре- ноябре 2012 года и марте 2013 года в Москве, Санкт-Петербурге и Казани. 393 К. В. Ковальская Таким образом, преамбула закона ставит православие на особое ме- сто среди прочих религий и выделяет христианство, ислам, буддизм и иудаизм, но, помимо этого, оставляет своеобразный х, именуемый «дру- гие религии», значение которого не проясняется ни в преамбуле, ни в основном тексте закона. Вместе с этим, статус перечисленных конфессий остается неясным. С одной стороны, преамбула закона не имеет юридического значения и не может быть использована в ходе судебного разбирательства. С дру- гой стороны, термин «традиционные религии» не используется ни в преамбуле, ни в основном тексте закона. Стоит добавить, что в основ- ном тексте разделение между религиями больше не упоминается. Все перечисленные противоречия, очевидно, являются результатом столкновения совершенно разных точек зрения внутри комиссии по разработке закона, который, по мнению Михаила Одинцова, начальника Отдела защиты свободы совести Аппарата уполномоченного по правам человека в РФ, является «пробным камнем» в сфере свободы совести2. С одной стороны, закон в целом учитывает принцип светcкости и основные принципы свободы совести, указанные в Конституции РФ. Ср.: 1. Российская Федерация — светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной. 2. Религиозные объединения отделены от государства и равны перед за- коном. [Конституция 1993: Статья 14] […] Каждому гарантируется свобода совести, свобода вероисповедания, включая право исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой, свободно выбирать, иметь и распро- странять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними [Конституция 1993: Статья 28]. Тем самым, учитывается мнение той части российского общества, которая заинтересована в защите принципа светскости в его самом вы- раженном виде. Эта модель светскости весьма близка к французской и тем более в американской модели, которая отразилась в тексте россий- ской Конституции. В то же время, преамбула закона, а также статья о праве на юриди- ческий статус для религиозных объединений, существующих на терри- 2 Интервью с Михаилом Ивановичем Одинцовым было проведено в Москве в ноябре 2012 года. 394 Традиционное и нетрадиционное в религиозной жизни Российской Федерации тории РФ не менее 15 лет, отражают обеспокоенность определенной части общества активным распространением в первой половине 90-х годов новых, а также хорошо забытых старых, религиозных движений на территории России. Параллельно этому процессу происходил рост влияния Русской Православной Церкви на протяжение первого десяти- летия после распада СССР, что также сыграло определенную роль в разработке закона. По свидетельству адвоката Анатолия Пчелинцева, участника рабочей группы над законом 1997 года, преамбула была вве- дена после личного вмешательства Патриарха Алексия II3. Показателен текст письма Архиерейского собора РПЦ в феврале 1997 года Предсе- дателю Госдумы Г. Н. Селезневу: Особо печалит отсутствие в ныне действующем Законе «О свободе ве- роисповеданий» и в подготовленном проекте поправок к Закону признания того факта, что Русская Православная Церковь в течение тысячи лет формировала исторический духовно-нравственный лик российского народа и что к ней принадлежит подавляющее большинство верующих граждан страны [Одинцов 1997: 172]. Между тем, примерно с конца 90-х годов, понятие «традиционные религии», юридически никак не закрепленное, но основанное на преам- буле к закону 1997 года, вошло в повседневное употребление. Прежде всего, оно нашло применение в общественно-политическом дискурсе о религии. Однако содержание этого понятия так и не было уточнено ни в одном официальном документе. Например, 12 февраля 2012 года Вла- димир Путин, будучи Председателем Правительства РФ, провел встречу «с Патриархом Кириллом и лидерами традиционных религиозных об- щин России». Помимо представителей РПЦ, на встрече присутствовали представители Совета муфтиев, Координационного мусульманского центра Северного Кавказа, Буддийской традиционной сангхи, Армян- ской Апостольской Церкви, Русской Старообрядческой церкви, Конфе- ренции католических епископов, Федерации еврейских общин России, Российской ассоциации исламского согласия, Духовных управлений мусульман, Российского союза христиан веры евангельской и Церкви христиан-адвентистов седьмого дня. При этом, остается непонятным, является ли список религиозных организаций, представители которых участвовали во встрече, эквивалентом списку «традиционных конфес- сий», о которых говорил Премьер Владимир Путин [Стенограмма 2012]. 3 Интервью с Анатолием Васильевичем Пчелинцевым было проведено в Москве в ноябре 2012 года. 395 К. В. Ковальская Отдельным каналом внедрения нового понятия является школьный курс «Основы религиозных культур и светской этики», введенный в школьную программу с 2012 года. Курс состоит из шести модулей на выбор учащегося: четыре посвящены "традиционным" религиям, два других — "светской этике" и "истории религий". Выбор модулей замет- но отличается по регионам, но в целом в марте 2010 года 60% школьни- ков выбрали "светскую этику" либо "историю религий". Впрочем, по- скольку класс разделяется на группы в зависимости от выбора школь- ников, затруднительно предположить достижение заявленной цели предмета — развитие толерантности. При этом первый и последний урок каждого модуля посвящен теме патриотизма («Россия — наша Родина»), что свидетельствует об использовании курса о религии в ка- честве идеологического инструмента [Kovalskaya 2013: 45-59]. 2. Заимствование термина религиозными организациями 2.1. Традиционность как основной компонент легитимности. С течением времени понятие «традиционные религии» стало исполь- зоваться и представителями самих конфессий. При этом очевидна раз- ница в практике применения этого выражения в зависимости от статуса той или иной религиозной организации. Так, представители доминирующих конфессий, таких как правосла- вие или ислам, свободно оперируют этим понятием, ссылаясь на преам- булу к Закону о свободе совести. При этом, поскольку доминирующее положение РПЦ не подвергается сомнению, представители Православ- ной Церкви не делают акцента на причислении православия к традици- онным религиями России, поскольку в этом нет особой необходимости. Слово «традиционный» представители РПЦ все больше употребляют применительно к другим сферам, в частности при упоминании понятия «традиционные ценности»4 [Патриарх 2011]. Таким образом, создается некое семантическое поле, в центре которого — понятие «традиция». Это внимание к традиции перекликается с деятельностью некоторых депутатов партий «Единая Россия» и «Справедливая Россия», настаи- вающих, в частности, на сохранении «традиционных семейных ценно- стей» [Мизулина 2013]. Церковь выступает, таким образом, одним из 4 Не менее интересными для изучения представляются понятия «духовные ценности» и «истинные ценности», активно используемые представителями Русской Православной Церкви, а также вкладываемый в них смысл. 396 Традиционное и нетрадиционное в религиозной жизни Российской Федерации каналов передачи государственной идеологии последних 10-15 лет, имеющей умеренно-консервативный характер. Чтобы укрепить образ «традиционной» религии, в дискурсе РПЦ ис- пользуются косвенные методы, без прямого соотнесения себя с «тради- ционной религией». Например, важное место в текстах и высказываниях представителей Православной Церкви занимает концепт «Руси» и сим- волики, связанной с государством Киевская Русь5. Параллельно этому, Православная Церковь делает упор на свою связь с определенным этно- сом — «русским народом», который является носителем традиции, а также с «Российской цивилизацией». В частности, на сайте организации Всемирный русский народный собор, главой которой является Патриарх Кирилл, утверждается, что «Россия оказалась единственной цивилиза- цией планеты, устоявшей перед западной колониальной экспансией» [Собор 2013]. Заметим, что название этой организации не содержит свя- зи с православием и делает упор именно на этническую составляющую, которая, по мнению РПЦ, неразрывно связана с религиозной. Конфессии, не обладающие столь обширной паствой, напротив, экс- плицитно выражают свою принадлежность к «традиционным религиям» или хотя бы к чему-то «традиционному». Очень показательны в этом смысле выступления представителей различных религиозных организа- ций на конференции, посвященной государственно-конфессиональным отношениям и религиоведческой экспертизе, которая состоялась в 2006 году в Санкт-Петербурге при поддержке Государственного Музея Исто- рии Религии. Директор Синода Евангелическо-Лютеранской Церкви Александр Пастор говорит о том, что поскольку «окно в Европу откры- валось при активнейшем содействии <…> лютеранских предков», «Евангелическо-Лютеранская Церковь России с полным основанием называет себя традиционной конфессией» [Конференция 2006: 40-41]. Священник Армянской Апостольской Церкви Саркис (А. Р. Чопурян) подробно описывает историю взаимоотношений между Российским государством и армянскими общинами начиная с XVIII века и утвер- ждает, что «Государство <…> заявляет приоритетность традицион- ных религий, поддерживает отношения с традиционными конфессия- ми» [Конференция 2006: 47-49]. Муфтий Пончаев, обеспокоенный дея- тельностью «сектантских и миссионерских организаций» предлагает 5 Ср.: «Киевская Русь приняла цивилизационную эстафету у Византии, унас- ледовав в неповреждённой православной чистоте учение Христа, но заменив косность восточно-римской социальной структуры на русскую энергию и дина- мизм» [Собор 2013]. 397 К. В. Ковальская чиновникам «обсудить статус традиционных религий» [Конференция 2006: 63]. Таким образом, понятие «традиционной религии» является основном элементом легитимации той или иной конфессии. При этом, ключевую роль в понятии традиционности играет временной фактор, подчеркивающий долгую историю отношений, — принцип, широко применяемый в брендинговых разработках. При этом, конфессии которые не имеют достаточного веса для упора на традиционность, как правило настаивают на принципе равенства ре- лигий перед законом. Так, Церковь Христиан Адвентистов Седьмого Дня заявляет, что ...земные власти не имеют права принимать законы <...> дающие пре- имущество какой-либо конфессии. Соответственно, ни одна конфессия не должна добиваться принятия законодательства, обеспечивающего ей од- носторонние преимущества [Социальное учение 2013]. Интересно, что дискурс РПЦ в начале 1990-х годов также отличался демократичностью. В Обращении Архиерейского собора РПЦ от 4 ап- реля 1992 года говорится: «Мы твердо стоим за право каждой лично- сти на религиозное самоопределение, за равенство всех религий перед законом и не стремимся ограничить чей-либо вероисповедный выбор» [Архиерейский Собор 1992]. Эта позиция Православной Церкви заметно отличается от нынешней, которая разъясняется в Основах социальной концепции РПЦ: «<Русская Православная Церковь> вправе ожидать, что государство при построении своих отношений с религиозными объединениями с религиозными организациями будет учитывать коли- чество их последователей, их место в формировании исторического, культурного и духовного облика народа, их гражданскую позицию» [Со- циальная концепция 2000]. Таким образом, можно предположить, что уровень демократичности дискурса конфессии обратно пропорционален ее политическому весу. 2.2. Традиционный ислам и религиозный экстремизм Особенным образом обстоит дело с понятием традиционности в ис- ламе, поскольку в российском контексте оно распространяется лишь на определенные течения, а не на ислам вообще. Именно поэтому все чаще можно услышать термин «традиционный ислам», а также споры отно- сительно его содержания. К примеру, в Поволжье традиционный ислам трактуется как «суннитский ислам ханафитского мазхаба». При этом, необходимо отметить, что понятие «правильного», «хо- рошего» ислама, каким сейчас является «традиционный» ислам, заметно 398 Традиционное и нетрадиционное в религиозной жизни Российской Федерации изменялось на протяжении XX века. Так, в первые годы после Револю- ции 1917 года советское правительство продвигало исламские течения реформистко-фундаменталистского типа, лидеры которых призывали к возврату к «чистому исламу» «по Корану» и отказу от местных обрядов в пользу «интернационального» ислама, что было созвучно коммуни- стической идеологии того времени. В доктринальном смысле эти тече- ния очень близки к современным приверженцам салафизма в исламе, идеи которых, напротив, не находят поддержки ни у муфтиятов, ни у представителей государства. В городах допускалась деятельность джа- дидов — татарской мусульманской интеллигенции, которая призывала к модернизации ислама за счет отказа от некоторых канонов, соблюдение которых становилось проблематичным в «прогрессивном обществе» [Исхаков 2013]. После распада СССР в светских кругах Татарстана при поддержке Президента Республики Татарстан Минтимера Шаймиева получила распространение концепция директора Института Истории Рафаэля Хакимова под названием «евроислам», доводящий идеи джади- дизма до практически полного освобождения от соблюдения каких-либо ритуалов — это ислам, отличающийся толерантностью и открытостью к прогрессу [Хакимов 2003]. Надо отметить, что эта концепция подвер- глась серьезной критике со стороны татарского духовенства. Наконец, последний муфтий Татарстана, Камиль Самигуллин, избранный в марте 2013 года, наоборот, придерживается традиций кадимизма — консерва- тивного течения в татарском исламе, обычно противопоставляемом джадидам. Таким образом, современный «традиционный ислам» зани- мает позицию «правильного» ислама, главный критерий которого — лояльность светской администрации. Похожая ситуация наблюдается и на Кавказе, где «традиционным исламом» в последнее время считается суфизм накшбандийского тари- ката. Вместе с тем, как отметил историк Шамиль Шихалиев, суфизм совершенно не воспринимался как нечто «традиционное» в период Рос- сийской Империи, а скорее как опасное течение [Шихалиев 2013]. Джа- диды, напротив, нашли поддержку со стороны дореволюционного пра- вительства. В 1920-е годы советское руководство привлекло и джадидов (особенно вовлеченных в реформы образовательной системы), и суфиев для достижения своих целей. Начиная с 1928 года суфии, протестовав- шие против коллективизации, были репрессированы. В конце 1930-х годов, когда было сформировано достаточное количество советских кадров, подверглись репрессиям и джадиды, несмотря на то, что они поддерживали советскую политику в сфере образования. Начиная с во- енного времени происходит частичная легализация ислама на Кавказе, 399 К. В. Ковальская но практика суфизма не приветствуется. В пост-советское время су- физм, а точнее его махмудийская ветвь, к которой принадлежал, в част- ности, Саид Афанди Чиркейский, трактуется как «традиционное» тече- ние. Напротив, течения, отличающиеся от «официальных», так называе- мые «нетрадиционные» формы ислама, испытывают большие трудности при общении с представителями власти, поскольку выражение «нетра- диционный ислам» попало в один семантический ряд «религиозным экстремизмом» и «терроризмом». В особенности это относится к тем течениям в исламе, которые являются «импортными» и автоматически расцениваются как враждебные. При этом все эти течения, имеющие существенные доктринальные различия, нередко объединяются под единым термином «ваххабизм», который употребляется в СМИ как фактический синоним «религиозного экстремизма» и терроризма. Не- обходимо отметить, что все большую роль в формировании образа «не- традиционного» ислама как противоречащего общественной безопасно- сти играют «эксперты», привлекаемые СМИ для оценки происходящего. Так, Роман Силантьев, часто выступающией в СМИ в качестве эксперта по исламу, в энциклопедии «Ислам в современной России» пишет: Как правило, под ваххабитами в России понимаются люди, называющие себя приверженцами салафизма, «саф ислама» или «чистого» ислама, хан- бализма, хабашизма, таблигизма, нурсизма, «исламских джамаатов», «вне- мазхабного» суннизма, воинствующего шиизма, а также партии «Хизбут- Тахрир» и ее многочисленных клонов [Силантьев 2008: 129]. Как видно из вышеприведенного текста, понятие «ваххабизм» при- меняется к совершенно различным течениям, которые объединяет толь- ко то, что в глазах эксперта они являются враждебными российской государственности. Не менее расплывчатое определение «ваххабизма» дается в «Основах социальной концепции российских мусульман»: Совет муфтиев России осуждает все виды экстремизма и терроризма, в том числе и в форме так называемого «ваххабизма», которые содержат в себе следующие признаки: 1) отрицание основополагающих традиций Ислама, то есть, четырех исторически сложившихся мазхабов или шиизма; 2) учение о собственной исключительности вплоть до наделения себя самих правом объявлять «немусульманами» традиционных верующих, не со- гласных с такой трактовкой шариата, в том числе последователей любого из четырех суннитских мазхабов или шиизма; 400 Традиционное и нетрадиционное в религиозной жизни Российской Федерации 3) наделения себя правом по собственному усмотрению ущемлять в пра- вах или убивать вне рамок необходимой самообороны «неверных», в том числе и традиционных мусульман, не примкнувших к данной организации… [Программа 2001] «Ваххабитами» называются течения, отрицающие мазхабы, претен- дующие на «исключительность», «ущемляющие в правах» других лю- дей. Важным признаком «нетрадиционного ислама» является также рас- пространение «иностранного влияния». Для борьбы с этим влиянием происходит, в частности, унификация мусульманского образования. Например, в Татарстане Духовное Управление Мусульман Республики Татарстан разрабатывает единые программы для татарстанских медресе. Очень характерно высказывание руководителя Приволжского центра региональных и этнорелигиозных исследований исследований Россий- ского института стратегических инициатив (РИСИ) Раиса Сулейманова, который регулярно выступает в СМИ в роли эксперта и исламу: Татарстану это нужно для того, чтобы избавиться от нетрадицион- ных течений. Если будет единый проверенный учебник, то будет безопаснее [Единые программы 2013]. Нетрадиционный ислам, таким образом, приравнивается к экстре- мизму. Эту же мысль, но уже изнутри мусульманского сообщества, формулирует заместитель муфтия Рустам Батров: У нас посыл — ориентация на традиционный ислам, на глубокое его бо- гословское понимание. Экстремистские течения возникают, поскольку они не знают ту богословскую традицию, которая существовала веками. И сейчас мы среди прочего планируем, чтобы религиозные предметы велись не просто по каким-то, а именно по классическим учебникам. Татарстанские медресе и сейчас не готовят никаких экстремистов, и мы планируем еще больше усилить работу по контролю за этим [Единые программы 2013]. В итоге, понятие «традиционности» в исламе прямым образом рас- пространяется на те течения, которые проявляют свою лояльность к существующей власти, готовность к унификации и государственному контролю, а также к трансляции информации, созвучной государствен- ной идеологии. Эти же течения закрепляются в коллективной памяти, в частности, посредством музейных экспозиций. Например, заместитель директора Музея Истории Религии в Санкт-Петербурге Екатерина Те- 401 К. В. Ковальская рюкова отметила, что музей сотрудничает только с одним направлением в исламе, а именно с «татарскими мусульманами». 3. «Традиционные религии»: зачем и почему? Распространение понятия «традиционные религии» является частью более широкого процесса — конструирования «традиции» как базовой ценности современной российской идеологии. При этом содержание этой «традиции» или «традиций» заполняется в соответствии с заданными установками на патриотизм, лояльность государству, демографически эффективную модель семьи. «Традиционные» конфессии привлекаются государством в качестве одного из каналов трансляции подходящей ин- формации. Эту мысль можно проиллюстрировать высказыванием свя- щенника Саркиса, который эксплицитно формулирует функцию церкви: «Церковь не только спасает души, но помогает государству пополнять ряды полноценных членов общества» [Конференция 2006: 51]. Именно поэтому вряд ли можно говорить о «клерикализации» рос- сийского общества, как это часто указывается в публикациях либераль- но настроенных историков и правозащитников. Политолог Кати Русле указывает, что, к примеру, в пост-советской практике Русской Право- славной Церкви обрядовая сторона значительно преобладает над веро- учительной. Присутствие же церкви в административной, образователь- ной и социальной сферах наиболее часто связано с передачей информа- ции на обозначенные темы и не говорит о повышении влияния собст- венно церкви. Напротив, К. Русле предлагает гипотезу преемственности между коммунистической идеологией и дискурсом Русской Православ- ной Церкви, которые занимают нишу официально признанной системы ценностей [Rousselet 2013: 17]. Эту же роль выполняет и «традиционный ислам», выступающий в качестве альтернативы «религиозному экстремизму» и направленный на унификацию существующих направлений в исламе и контроль государ- ства над религиозными практиками. Вместе с этим, отторжение новых религиозных течений и нетерпи- мость к религиозному разнообразию свидетельствуют о стремлении к унификации религиозной жизни вообще, поиску единой религиозной формы. Как отмечает Марлен Ларуэль: De cette tradition de penser les rapports entre la personne et le groupe découle en partie le sentiment largement repandu que la division (politique, idéologique, culturelle) met en péril la collectivite, qu’elle rompt l’unité nationale au lieu de la solidifier <…> Le contrat social actuellement en vigueur en Russie ne se construit 402 Традиционное и нетрадиционное в религиозной жизни Российской Федерации pas sur l’idée que les confrontations d’opinions et d’intérêts sont naturelles, mais sur l’effort que chacun fait en faveur d’un consensus qui valide l’unité de la nation [Laruelle 2008: 280]»6. Таким образом, распространение новой категории «традиционные религии» объясняется, с одной стороны, активными действиями госу- дарства в сторону унификации религиозной жизни и приведению ее в однородное состояние, в целях упрощения контроля над религиозными организациями, что частично связано с попыткой разрешить проблему религиозного экстремизма. Другая причина — использование админи- стративного и социального ресурса конфессий, имеющих долгую исто- рию взаимоотношений со светской администрацией. Подобный подход оказывается легитимным в глазах той части российского общества, ко- торая воспринимает конфликт интересов различных социальных групп как раскол общества, а также ввиду поиска социальных форм, консоли- дирующих общество. По-видимому, этим также объясняется замена или дополнение этнической идентичности на конфессиональную по схеме «православный, потому что русский». С другой стороны, религиозные группы, получившие право называться «традиционными» воспринима- ют это как привилегию, предоставляющую больше прав и возможно- стей, и активно заимствуют официальную лексику. Источники Архиерейский Собор 1992 — Обращение Архиерейского Собора Русской Пра- вославной Церкви ко всем ближним и дальним (Электронный документ). 4 апреля 1992 года. Опубликовано на Официальном Сайте Московского Пат- риархата 15 января 2009, последний просмотр 13.09.2013. http://sobor.patriarchia.ru/db/text/526296.html Единые программы 2013 — Мусульманское образование в Татарстане пере- строят по светским стандартам (Электронный документ), Информационное 6 С этой традицией осмыслять отношения между личностью и группой час- тично связано широко распространенное представление о том, что разделение (политическое, идеологическое, культурное) подвергает опасности коллектив- ное начало, подрывает национальное единство вместо того, чтобы его укреп- лять. Ныне действующий в России общественный договор не создается на пред- ставлении о том, что столкновение мнений и интересов естественно, но на уси- лии, которое каждый делает в пользу консенсуса, который подтверждает народ- ное единство (Перевод с французского — К. В. Ковальская). Цитата по Rousselet 2009. 403 К. В. Ковальская агентство РБК, 26 августа 2013 года. Последний просмотр 15.09.2013. http://rt.rbc.ru/tatarstan_topnews/26/08/2013/871582.shtml Закон 1997 — О свободе совести и религиозных организациях (Электронный документ). 125-ФЗ. Последний просмотр 11.09.2013. http://base.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=LAW;n=149069;fld=1 34;dst=4294967295;rnd=0.05440266228825197;from=148675-0 Конференция 2006 — Совершенствование государственно-конфессиональных отношений и религиоведческая экспертиза. Вопросы взаимодействия орга- нов государственной власти и религиозных объединений в Санкт- Петербурге и субъектах РФ. Материалы I Межрегиональной научно- практической конференции, составители Л. А. Мусиенко, С. А. Кучинский. 11-13 октября 2006 года. Санкт-Петербург, 2006. Мизулина 2013 — Е. Б. Мизулина. Выступление на форуме « Россия многодет- ная: семья как одна из основ российской государственности » (Электронный документ). 18 мая 2013 года. Последний просмотр 15.09.2013. http://spravedlivo-online.ru/new/index.php/news/956-Politika/15890-elena- mizulina-traditsionnye-semejnye-tsennosti-klyuch-k-resheniyu-mnogikh- sotsialnykh-problem Патриарх 2011 — Права человека и традиционные ценности в Европе. Выступ- ление Святейшего Патриарха Кирилла на заседании Европейского совета религиозных лидеров (Электронный документ). 21 июня 2011 года. Послед- ний просмотр 15.09.2013. http://www.patriarchia.ru/db/text/1546416.html Программа 2001 — Основные положения социальной программы российских мусульман (Электронный документ). Официальный сайт Совета муфтиев России, 2001. Последний просмотр 15.09.2013. http://www.muslim.ru/articles/109/1087/ Силантьев 2008 — Р. А. Силантьев. Энциклопедия «Ислам в современной Рос- сии». М.: Алгоритм, 2008. Собор 2013 — Обращение дискуссионного клуба Всемирного Русского Народ- ного Собора к мыслящим людям России: Верим в себя, в свой народ, в свою цивилизацию, 24.04.2013, последний просмотр 12.09.2013. http://www.vrns.ru/news/1472/#.UjH-qH-d_Fw Социальная концепция 2000 — Основы Социальной концепции Русской Право- славной Церкви (Электронный документ). Москва, 13-16 августа 2000 года. Последний просмотр 13.09.2013. http://www.patriarchia.ru/db/text/141422 Социальное учение 2013 — Основы социального учения Церкви Христиан Ад- вентистов Седьмого Дня (Электронный документ). Дата не указана. Послед- ний просмотр 15.09.2013. http://www.asdarh.ru/social_doctrine#15 Стенограмма 2012 — Стенограмма встречи председателя Правительства РФ В. В. Путина со Святейшим Патриархом Кириллом и лидерами традицион- ных религиозных общин России (Электронный документ), 8.12.2012. По- следний просмотр 11.09.2013. http://www.patriarchia.ru/db/text/2005767.html 404 Традиционное и нетрадиционное в религиозной жизни Российской Федерации Хакимов 2003 — Р. Хакимов. Где наша Мекка? Манифест евроислама. Казань: Магариф, 2003. Литература Исхаков 2013 — Д. Исхаков. Концепт «традиционного ислама» (Электронный документ). 2 марта 2013 года. http://golosislama.ru/news.php?id=15507, по- следний просмотр 15.09.2013. Одинцов 1997 — М. И. Одинцов. Россия строит светское государство (1985- 1997) // Государство, религия и церковь в России и за рубежом, 3-4, 1997. С. 134-172. Шихалиев 2013 — Ш. Ш. Шихалиев. Мусульманские элиты и власть в Дагеста- не, с конца царской эпохи до сталинского террора. Доклад, прочитанный на семинаре «Histoire et anthropologie des islams du Nord (Russie d’Europe et Sibérie, Caucase, Asie Centrale, Chine)» [История и антропология ислама на севере] в Высшей Школе Общественных Наук. Париж, 15 апреля 2013 года. Kovalskaya 2013 — K. V. Kovalskaya. Sainte Connaissance? Le discours d’experts du fait religieux et leur impact sur les identités et les pratiques religieuses en Fé- dération de Russie depuis 1991. Mémoire de Master 2. Paris: Ėcole des Hautes Ėtudes en Sciences Sociales, 2003. Laruelle 2008 — M. Laruelle. Politiques et idéologies des nationalismes dans l’espace russe et postsovietique. Mémoire d’habilitation à diriger des recherches. Paris: Institut d’études politiques de Paris, 2008. Rousselet 2009 — K. Rousselet. Les figures de la laïcité postsoviétique en Russie. Paris : Presses de sciences Po, 44, 2009. P. 51-64. Rousselet 2013 — K. Rousselet. Sécularisation et orthodoxie dans la Russie contemoraine : pour une hypothèse continuiste ? Paris : Centre d’études et de recherches internationales Sciences Po, 2013. 405 Н. В. Кузнецова ОБ ИСТОРИИ, СУЩНОСТИ И ИЗМЕРЕНИЯХ ФОНЕМЫ1 1. Введение При выборе статьи для сборника я задумалась о том, что же может быть ближе всего Елене Всеволодовне из направлений моей научной деятельности? Фонология не является центральным объектом занятий юбиляра, однако вовсе не чужда ее интересам. В число трудов Елены Всеволодовны входят работы по удэгейской и якутской фонетике и фо- нологии, а также по звуковой системе языка муан. С ней можно обсуж- дать как общетеоретические вопросы, так и проблемы фонологии от- дельных языков. Заходила у нас речь и о критериях фонемности. Первый вариант публикуемого текста был написан еще в конце 2004 года как введение к дипломной работе [Кузнецова 2005а]. Тогда же мы обсуждали проблему фонемы со Славой Кулешовым, и его коммента- рии к начальной версии статьи вдохновили меня на продолжение раз- мышлений в этом направлении. С его согласия, в приложении к статье приведены эти комментарии, высказанные в трех электронных письмах (текст публикуется практически в неизменном виде, с сохранением всех особенностей стилистики). Из них можно получить достаточно ясное представление о его собственной концепции фонемы, а также ее сходст- вах и отличиях от моей модели. Впоследствии текст статьи несколько раз перерабатывался, см. [Куз- нецова 2005b, 2009]. Мое понимание фонемы и языка вообще также обогатилось знакомством с современными исследования о пластичности мозга и работами в рамках когнитивной фонологии. Однако в целом концепция кардинально не изменилась. Поэтому можно сказать, что этот текст также отмечает свой маленький (десятилетний) юбилей. Итак, в предлагаемой вниманию юбиляра статье я постаралась по возможности кратко, но системно изложить сформировавшееся у меня за последнее десятилетие представление о сущности фонемы, ключевых этапах ее осмысления в науке и ее функциональных измерениях. По ка- ждому такому измерению выстраивается набор критериев, которые с разных сторон характеризуют степень фонологичности анализируемого 1 Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ (проект 11-04-00172а). 406 Об истории, сущности и измерениях фонемы звукотипа, а также степень его ядерности или периферийности в рамках фонемного инвентаря языка. Хочу подчеркнуть, что моя концепция фонемы и метод описания фонемного инвентаря языка во многом как служат, так и непосредст- венно проистекают из тех практических задач, с которыми мне прихо- дится сталкиваться в лингвистике. Предполагаю, что круг этих задач у нас с Еленой Всеволодовной сходен, поэтому данная методология могла бы служить для нее в том числе и непосредственным руководством к действию. Это прежде всего дескриптивные задачи восприятия и ана- лиза языка (в противоположность порождению и синтезу), причем ана- лиза в основном бесписьменных или младописьменных языков в поле- вых условиях. Такая работа предполагает общение с живым носителем, а не компьютерное моделирование языка для решения задач искусст- венного интеллекта. Фонологический анализ включают здесь в себя создание удобной фонологической транскрипции для записи языкового материала, а также нередко и практической орфографии, которой могли бы пользоваться сами носители языка. Кроме того, приходится оцени- вать степень естественности тех единиц, которые конструирует иссле- дователь. Чем естественнее для восприятия самих носителей эти еди- ницы, тем больше практической пользы от них может быть языковому сообществу. С другой стороны, фонологическое описание в подобных условиях часто оказывается встроено в рамки комплексного аналитического опи- сания всей языковой системы. Ответственный исследователь, заняв- шийся языком, над которым нависла угроза исчезновения, понимает не- возможность откладывать задачи на потом и стремится к полному по- гружению в язык и максимально целостному его описанию. В подобных условиях фонологическое описание должно балансиро- вать, с одной стороны, между практичностью транскрипции и орфогра- фии самой по себе и, с другой стороны, удобством их применения для описания более высоких уровней языка, прежде всего морфонологии и морфологии. Это и есть баланс между антропо- и лингвоцентрической ориентацией описания, о которых говорится в следующем разделе. 2. Основные тенденции развития фонологической науки Если попытаться обозначить общий путь развития фонологии, то здесь прослеживаются универсальные тенденции, характеризующие ис- торию развития гуманитарного знания вообще. Путь, до сих пор прой- денный фонологической наукой, хорошо описывается гегелевской 407 Н. В. Кузнецова триадой «тезис–антитезис–синтез». Для его начальных этапов харак- терно резкое отталкивание каждой новой теории от предыдущей [Fisher- Jørgensen 1975: 401]. Полюса, между которыми «колеблется» маятник фонологии (или «раскручивается» ее спираль), представляют собой, по выражению В. М. Алпатова, «антропоцентрический» и «лингвоцентри- ческий» подходы к языку. Антропоцентрический подход ставит во гла- ву угла носителя языка, его интуицию и языковую компетенцию. Лин- гвоцентризм, наоборот, старается максимально абстрагироваться от но- сителя и анализировать языковую систему как имманентную, внутренне замкнутую сущность [Алпатов, Вардуль, Старостин 2000: 4]. Фонология, если вспомнить исходные идеи конца XIX — начала XX века (Н. А. Бодуэна де Куртенэ, Н. Я. Крушевского, Е. Д. Поливанова, Л. В. Щербы), начиналась как антропоцентрическая дисциплина. Э. Се- пир в 1930-е годы обосновал идею о психогической реальности фонемы. Отметим, что Ф. де Соссюр, создавший в тот же самый период одну из самых лингвоцентричных концепций в истории лингвистики, также на- зывал фонему «латентным акустическим образом» и «явлением чисто психического порядка» [Соссюр 1999 (1916): 18–19]. Однако в строгую науку фонология оформилась в формализованных лингвоцентрических трудах первой трети XX века Н. С. Трубецкого, Р. О. Якобсона и других представителей Пражской школы, а также Копенгагенской школы глос- сематики Л. Ельмслева, Лондонской фонетической школы Д. Джоунза, американского дескриптивтизма Л. Блумфилда. В России затем антро- поцентризм получил продолжение в трудах Ленинградской (Петербург- ской) фонологической школы Л. В. Щербы. Эта школа активно полеми- зировала с появившейся чуть позже лингвоцентрической Московской фонологической школой Н. Ф. Яковлева, Р. И. Аванесова, В. Н. Сидорова и др. Лингвоцентризм был также характерен для трудов российских структуралистов, последователей Венской и Пражской школы, зани- мавшихся в 1950–1960-е годы логическим анализом языка (В. А. Успен- ский, П. С. Кузнецов, В. В. Иванов, Ю. К. Лекомцев и др.). В истории американской фонологии борьба этих тенденций прояви- лась в полемике генеративизма 1950–1960-х годов Н. Хомского, декла- рирующего антропоцентричность, с предшествующим ему дескрипти- визмом. При этом, как известно, антропоцентрическая ориентация гене- ративизма, постулируемая на идеологическом уровне, пришла в проти- воречие с его реальной практикой. Описания в рамках генеративизма, как и работы современных им российских ученых, были ориентированы прежде всего на возникшие в то время задачи компьютерного модели- рования языка. Фактически, теории оптимальности А. Принса и 408 Об истории, сущности и измерениях фонемы П. Смоленского, выросшей на почве генеративизма в 1990-х годах, уже едва ли можно приписать антропоцентрическую направленность даже на уровне концепции. Однако в целом для истории фонологии последней трети XX — на- чала XXI века характерно все большее сближение антропоцентриче- ского и лингвоцентрического полюсов и усиление контакта с фонети- кой, психологией, неврологией, социологией. В самом деле, исследова- ние языка, по-видимому, невозможно без учета «человеческого фак- тора», характеризующего антропоцентрический подход. Язык является продуктом мозговой деятельности человека и функционирует по зако- нам человеческого мышления. Однако методы формализации решений, классификации, исчисления потенциальных возможностей в рамках той или иной структуры могут быть позаимствованы у лингвоцентризма. Движение к синтезу наметилось в фонологии уже во второй поло- вине XX века. В России в это время стали появляться синтетические теории, стремящиеся объединить идеи Ленинградской и Московской фонологических школ, в том числе концепции С. И. Бернштейна, М. В. Панова, самого Р. И. Аванесова. Один из наиболее крупных совре- менных последователей ЛФШ В. Б. Касевич опирается на логический и математический аппарат анализа, развитый в применении к языку в рамках лингвоцентрических концепций [Касевич 1983: 3–4]. Созданные в конце 1950–1960-х годов в рамках Пражского структурализма матема- тические модели фонемы [Ревзин 1964; Успенский 1964; Белоозеров 1964], наоборот, стали учитывать реальное функционирование фоноло- гии в процессах речепорождения и речевосприятия, соразмерность за- конов языка законам мыслительной деятельности [Белоозеров 1974: 65]. С этого же времени стали формироваться теоретические антропоцен- трические модели устройства языка, связанные с экспериментальным исследованием восприятия речи в лабораториях Л. А. Чистович и В. Б. Касевича. В американской лингвистике критика исходной генеративной мо- дели была также направлена на придание системе большей антропоцен- тричной направленности, большей естественности, вплоть до таких ра- дикальных вариантов теории как естественная порождающая фонология Т. Феннеманна, во многом смыкающаяся уже с некоторыми теориями в рамках когнитивной лингвистики [Касевич 1983: 251–253; Кодзасов, Кривнова 2004 (1981); Dresher 2011: 249]. Само антропоцентрическое функциональное направление, в свою очередь, было продолжено на западе в 1970-1980-х гг. в концепции ес- тественной фонологии Д. Стэмпа и П. Донегана, а затем в рамках когни- 409 Н. В. Кузнецова тивной фонологии, которую начали разрабатывать Р. Лангакер и другие в русле «когнитивной революции» конца 1980-х годов, основываясь на теории прототипов Э. Рош и на бурно развивающихся эксперименталь- ных исследованиях по порождению и восприятию речи. Вяч. Вс. Иванов в своих размышлениях о будущем гуманитарной науки третьего тысячелетия замечательно суммировал проявление в фонологии сдвига общей интеллектуальной доминанты на рубеже эпох: Открытие фонем как дискретных единиц в XX в. было связано с той тенден- цией к обнаружению роли дискретного (прерывного), которую многие ученые признавали одной из главных интеллектуальных характеристик этой эпохи. ... Кажется вероятным, что для наступающей интеллектуальной эпохи осо- бенно важным может оказаться поиск равновесия и взаимного соответствия дискретного и непрерывного в языке и других видах знаковой деятельности. ... Для эпохи квантовых компьютеров и соответствующих им моделей мозга идея непрерывности может оказаться снова (как при Ньютоне) не менее важ- ной, чем дискретность была для рубежа 19 и 20 веков [Иванов 2004: 27–28]. Действительно, если в XX веке, особенно в первой его половине, фонема играла центральную роль в рассуждениях фонологов, то сейчас она во многом отошла на задний план, не потеряв однако своей эври- стической актуальности (ср. [Dresher 2011: 241; Nathan 2006: 189]). 3. Когнитивно-ориентированное понимание фонологии и фонемы То ли в силу особенностей моего образования, то ли из общей любви к практичности мне всегда была ближе фонологическая концепция Щербовской школы, чем концепция МФШ. Щербовское представление об абстрактном акустическом образе и его «оттенках» — конкретных речевых модификациях — хорошо известно в России. При этом у нас пока мало кто знает о его западном аналоге, активно развивающемся с конца 1980-х годов — когнитивной фонологии. Будет полезно не- сколько более подробно остановиться на ее положениях, тем более что большинство из них прекрасно коррелируют и с моими собственными представлениями. Так, в целом я разделяю следующие ее базовые постулаты: 1) языковая система является производным от ежедневного употреб- ления языка носителями (т.н. usage-based approach); 2) структура языка обусловлена его основной функцией — направ- ленностью на выражение смысла (этот общефункционалистский посту- лат характерен и для Щербовской школы, см. [Касевич 1983: 7–8]); 410 Об истории, сущности и измерениях фонемы 3) материальным базисом для языка выступает человеческий орга- низм, и поэтому язык неизбежно должен функционировать на основе общих принципов работы мозга и в рамках ограничений, задаваемых артикуляторно-перцепторным аппаратом человека2; 4) лингвистическое описание должно стремиться к естественности, т. е. к тому, чтобы смоделировать устройство языка максимально изо- морфно его репрезентации в сознании говорящего (этот тезис также разделяется Щербовской школой [Касевич 1983: 4, 9]). Фонология является пока наименее разработанной областью в рам- ках когнитивной лингвистики [Langacker 2008: VIII; Mompéan-González, в печати: 14]. Однако зародилась она в 1980-х, тогда же, когда и вся ос- тальная когнитивная линвистика, ср. первые работы [Jaeger 1980; Nathan 1986; Taylor 1990]. Чуть позже появилась примыкающие к ней фоноло- гия в русле теории экземпларизма [Bybee 1994, 1999; Pierrehumbert 2001, 2002] и феноменологическая фонология [Fraser 2006, 2010, 2011]. Достаточно полное представление об идеях и истории западной когни- тивной фонологии можно получить из статей сборника [Mompéan- González 2006], а также из работы [Mompéan-González 2004; Mompéan- González, в печати]. В рамках когнитивной парадигмы уже написаны отдельные фонологические монографии [Bybee 2001; Nathan 2008; Välimaa-Blum 2005]. Основная идея когнитивной фонологии заключается в том, что фо- нология — это такой же концептуальный уровень языка, как и любой другой. Фонологические единицы, как и все прочие, конструируются в сознании человека в результате опыта взаимодействия с языком и по- стоянного использования последнего. Членение речи на сегменты и отождествление этих сегментов между собой в единые сущности, по- рождение и восприятие этих сущностей, их иерархизация — это такой же результат процессов категоризации, абстракции, комбинаторики, вы- явления важного и второстепенного, как и любая другая концептуализа- ция. Все это так же зависит от биологических, социальных, культурных, экономических, гендерных, возрастных ограничений, наложенных на человека. Фонологические единицы — это абстрактные символические ментальные репрезентации определенных физических явлений внеш- 2 В конце 1990-х В. Б. Касевич спорил с этим тезисом и вообще не принимал когнитивную лингвистику за отдельное от психолингвистики направление [Ка- севич 1998]. Возможно, его точка зрения изменилась, ср. его недавнюю моно- графию, посвященную когнитивной лингвистике [Касевич 2013]. 411 Н. В. Кузнецова него мира, в данном случае отрезков звуковых волн, порождаемых и воспринимаемых артикуляторно-перцепторным аппаратом человека3. Один из важнейших вопросов, горячо обсуждающихся сейчас в ког- нитивной фонологии — это психологическая реальность фонемы, а также является ли фонема т. н. ментальной «единицей базового уровня» (оперативной единицей восприятия и порождения речи) и насколько это зависит от наличия у языка письменности. Большинство когнитивистов во главе с Р. Лангакером считают, что базовой единицей ментальной репрезентации является не фонема, а словоформа4. В ежедневной речи люди обычно манипулируют только значимыми единицами языка. Поэтому повседневное использование языка не способствует формированию и особенно хранению в памяти особых ментальных категорий, соответствующих незначащим едини- цам. Для образования фонемных и слоговых категорий требуется, чтобы носитель эксплицитно или имплицитно произвел операции перекрест- ного сравнения словоформ, выделения в них частей — слогов, а позже и отдельных сегментов. Поэтому фонемные категории образуются у носи- телей уже после усвоения словоформ на базе анализа последних, путем извлечения звуков из контекста. Уровень аллофонов же еще более абст- рактен с психолингвистической точки зрения, поскольку выделение ал- лофонов предполагает уже наличие у человека идеи о фонеме (см., на- пример, [Bybee 2001; Fraser 2006]). Наиболее радикальные представители такого понимания (К. Джонсон, Р. Вялимаа-Блум) считают, что фонемные категории вообще не пред- ставлены в памяти, поскольку не видят для этого никаких функцио- нальных оснований. Перекрестный анализ, создающий фонемные кате- гории, отвлеченные от контекста, говорящие производят лишь изредка ad hoc в случае необходимости [Välimaa-Blum 2009]. Однако основная часть когнитивистов все же допускает особые фо- немные категории для ментального «словаря». Их структура описыва- 3 Аналогичные идеи высказываются и некоторыми фонологами, во многом следующими генеративным традициям, см., например, [Hulst 2003: 3]. Ср. тж.: «Система дискретных звуковых образов, в которых обобщены конкретные зву- чания речи, связанные единым значением, и составляют набор фонем данного языка» [Белоозеров 1975: 55]. 4 Это подтверждают и исследования восприятия речи, показывающие, в ча- стности, что те сегменты (фонемы, слоги), которые принадлежат неполному стилю произнесения, опознаются уже после опознания слова целиком, а не до этого [Бондарко и др. 1974; Венцов, Касевич 2003 (1994); Зиндер, Касевич 1989]. 412 Об истории, сущности и измерениях фонемы ется так же, как и структура любых других когнитивных категорий. В когнитивной лингвистике обычно используются прототипные, эк- земпларистские или смешанные модели [Mompéan-Gonzalez 2004: 431– 432])5. Прототипную модель, например, использует сам Р. Лангакер. Он признает наличие у фонем ментального прототипа (эталона) в смысле Э. Рош, т. е. полагает, что фонемы, как и прочие фонологические еди- ницы, хранятся в виде абстрактных схем, содержащих сумму их основ- ных фонетических признаков [Langacker 1987: 393–394, 2008: 220]. Прототипы конструируются на основании когда-либо слышанных вари- антов словоформ и фонем. Степень правильности для носителя каждого нового варианта данной словоформы оценивается по степени близости к этому прототипу. Экземпларисты (Дж. Пьерхамберт, Р. М. Нософски, К. Джонсон, Р. Вялимаа-Блум) в свою очередь, считают, что в памяти человека хранится очень много или даже все услышанные им когда- либо варианты произнесения словоформы («экземпляры»). Эти экземп- ляры подвергаются ментальной категоризации в т. н. «облака», за каж- дым из которых память закрепляет «ярлык», наименование. Дж. Пьерхамберт, основатель теории, считает, что такие «поименован- ные облака экземпляров» соответствуют не только словоформам, но и фонемам. При этом прототипом категории является наиболее частотный экземпляр (или несколько) [Pierrehumbert 2001: 148]. Смешанная модель представлена, например, в работах Дж. Байби. Она считает, что экземп- ляры могут храниться в памяти какое-то время по отдельности, а затем одинаковые произнесения сливаются, и на их основе формируется про- тотип категории, а девиационные произнесения, наоборот, забываются [Bybee 2001: 33, 52]. Другую крайность когнитивного направления представляет собой модель, при которой именно фонема считается операционной менталь- ной единицей. Такое понимание предполагает, что носители языка все- гда воспринимают слова как последовательности фонем и, наоборот, при речепорождении всегда конструируют словоформы из повторяю- щихся сегментов в реальном времени [Nathan 2006: 189]. Такой радикальный взгляд в целом не находит экспериментального подтверждения, однако произнесение словоформы нельзя считать и 5 Всего в настоящее время известно около 15 моделей восприятия речи, в основном западных [Венцов, Касевич 2003 (1994): 8], однако они распреде- лены по различным сферам лингвистики — часть из них является общелингвис- тическими построениями, часть принадлежит к компьютерному моделированию речи и искусственного интеллекта, часть — к психологии и психолингвистике. 413 Н. В. Кузнецова простой операцией ее бездумного извлечения из памяти и повторения, полностью исключающей когнитивные операции над сегментами. По- видимому, в процессе порождения и восприятия речи, в зависимости от текущих задач, сочетается как нисхождение «сверху вниз», от целост- ных значащих единиц к их сегментной структуре (холизм), так и, на- оборот, «снизу вверх», от пофонемного анализа к целостным сегмент- ным последовательностям (элементаризм): В процессах восприятия речи преимущественно используются «надфонем- ные» коды, а фонемная запись выступает как своего рода побочный продукт распознавания ... Тем не менее фонемный код, пусть с перцептивной точки зрения недостаточно эффективный и экономный, остается принципиально доступным и необходимым, ибо в противном случае и языковая система, и перцептивные механизмы лишаются абсолютного свойства открытости: не имея возможности прибегать к фонемного коду, человек не смог бы вос- принимать новые и вообще мало предсказуемые единицы [Зиндер, Касевич 1989] (см. тж. [Венцов, Касевич 2003 (1994): 50–54; Mompéan-Gonzalez, в печати: 12]). Дополнительными подтверждениями психологической реальности фонемы являются и звуковые изменения, регулярно затрагивающие один и тот же звук в различных словоформах, вне зависимости от се- мантики. Или же, например, если человек впервые услышал какое-то слово произнесенным на другом диалекте или социолекте его языка, имеющем фонетические отличия от его собственного, он скорее будет склонен повторить его не в оригинальной форме, а произведя звуковой «пересчет» на свой вариант языка [Mompéan-Gonzalez, в печати: 12; Taylor 2006: 41–44, Nathan 2006: 179–190]. Собственно говоря, аналогичные аргументы в пользу реальности и автономности фонемы высказывал в России еще Л. Р. Щерба [Liberman 2004: 36]. Также широко известны аргументы в пользу ментального оперирования фонемами, приводимые Сэпиром, работавшим с носите- лями бесписьменных языков [Sapir 1933]. В. Б. Касевич, отрицая значи- мость фонемы для слоговых языков, приводил примеры, показываю- щие, что их носители тем не менее могут ограниченно оперировать час- тями слога, инициалью и финалью [Касевич 1983: 311–316]. Один же из центральных аргументов в пользу психологической ре- альности фонемы заключается в опоре на сегментную графику, которая очень широко распространена в современном мире. Ребенок, возможно, не имеющий никаких фонемных категорий в своем сознании и опери- рующий словами или максимум слогами, в момент освоения письмен- 414 Об истории, сущности и измерениях фонемы ности так или иначе получает идею о том, что значащие единицы со- стоят из повторяющихся звуков. Любой грамотный человек скажет, что слова состоят из «звуков» или «букв». Грамотный человек хранит в па- мяти и может ментально оперировать не только устным, но и письмен- ным образом словоформ, который состоит из сегментов. Через сегмент- ную графику фонема в любом случае обретает психологическую реаль- ность в сознании носителей, даже если это уже отчасти вторичное куль- турное явление [Nathan 2006: 179–180; Taylor 2006: 40; Mompéan- Gonzalez, в печати: 4–5]. Это в принципе признают даже противники наличия ментального прототипа фонем у таких носителей, которые не умеют писать или же используют несегментную графику [Bybee 2001: 36; Välimaa-Blum 2009: 13–15, 45]. В этом смысле показательны экспе- рименты с носителями китайского языка, имеющего иероглифическую письменность [Read et al. 1986], или с русскими детьми, только обу- чающимися письму [Касевич 1983: 233]. В ходе этих исследований вы- яснилось, что обе эти группы испытуемых получают способность к ма- нипулированию звуками в словах только после того, как хотя бы в ка- кой-то степени обучатся графике на сегментной основе. Таким образом, сегментная графика создает в массовом сознании, включая и лингвистов, представление о том, что более крупные еди- ницы речи состоят из повторяющихся отдельных звуков (т.н. ‘literacy bias’). Подобное представление даже затеняет те реальные факты, что в онтогенезе, наоборот, фонемы вычленяются из целостных слов уже по- сле усвоения последних, путем операций абстрагирования, сравнения и отождествления, а также что устная речь представляет собой непрерыв- ный поток акустической информации, где границы между сегментами отсутствуют. Это может создавать проблемы, например, для правиль- ного усвоения и обучения произношению на иностранных языках [Fra- ser 2010]. При всем при этом сегментная графика делает фонемы в соз- нании большинства людей более чем реальными. В число таких людей входят и те носители языков, с которыми мы обычно сталкиваемся на при полевой работе. Они имеют в сознании идею о фонеме, полученную через обучение грамотности — реже на своем родном языке, чаще на языке, доминирующем в данной среде. Поэтому с ними обычно можно так или иначе обсуждать проблемы от- дельных звуков их языков — делая поправку на то, что фонемной пись- менностью они, как правило, владеют на другом языке, имеющем иную фонологическую систему. Информант обычно в состоянии как-то отве- тить на вопрос о том, «какие в этом слове звуки», однако нередко снаб- дит ответ комментарием, что «письменности на нашем языке нет, и по- 415 Н. В. Кузнецова этому я не знаю, какие звуки здесь правильные». Более того, фонологи- ческая и графико-орфографическая система письменного доминирую- щего языка, а также описывающая их терминология накладывают отпе- чаток на интерпретацию информантом фонем своего языка. Это надо обязательно учитывать при оценке их «фонологических» ответов. 4. Фонема и данные неврологии Итак, современное когнитивное понимание фонемы, как и концеп- ция Щербовской школы, фактически возвращают нас к истокам фоно- логии — к трудам Бодуэна де Куртенэ конца XIX века: Фонема ... есть однородное, неделимое в языковом отношении антропофо- ническое представление, возникающее в душе путём психического слияния впечатлений, полученных от произношения одного и того же звука [Бодуэн де Куртене 1963 (1899): 355]. Московский исследователь В. Н. Белоозеров, комментируя данное определение, отмечает следующий важный момент: Если сделать поправку на принятую в то время фразеологию, то станет ясно, что это понятие логически выводится из Сеченовских представлений о дея- тельности высшей нервной системы. В книге «Рефлексы головного мозга...» [1866] И. М. Сеченов объяснял возможность человека осуществлять произ- вольные движения, в том числе и речь, тем, что в частности центральная нервная система человека сохраняет в себе следы воспринимавшихся ранее ощущений, т.е. эти ощущения представлены в виде некоторых изменений в нервной ткани. Причём «от частоты повторения реального ощущения, или рефлекса, ощущение делается яснее, а через это и самое сохранение его нервным аппаратом в скрытом состоянии становится прочнее. Скрытый след сохраняется долее и долее, ощущение труднее забывается» [Сеченов, с. 62]. Поэтому, воспринимая речь, нервный аппарат должен запечатлевать те её отрезки, которые повторяются в стандартном виде чаще всего. Такими отрезками являются звуки ... [Белоозеров 1974: 54–55]. Из работ Бодуэна де Куртене, материалиста по своим воззрениям, действительно очевидно, что он использовал термин «психическое» как синоним к «церебрационному», «центрально-мозговому» [Бодуэн де Куртене 1963 (1899): 196, 354], т. е. опирался на современные ему био- логические представления о работе центральной нервной системы. Аналогичным образом нервная система, по-видимому, запечатлевает и воспроизводит и более крупные часто повторяющиеся единицы ре- 416 Об истории, сущности и измерениях фонемы чи — слоги, слова, фразеологизмы, коллокации и прочие конструкции в широком смысле. Фактически, то, что в лингвистике обычно называется идиоматизацией и фразеологизацией, физиологически должно при- мерно соответствовать такому следу в нервной ткани мозга. Чем более частотна единица, тем более отчетлив ее след в нейронной структуре — и тем сильнее она в языке фразеологизована (ср. тж. [Bybee 2006]). Фонемы, будучи самыми частотными единицами языка, подвержены и сильнейшей фразеологизации (см. также раздел 5 ниже). Поэтому скорость фонетических изменений несопоставимо медленнее скорости изменений, например, семантических. Для фонем характерно устойчи- вое сохранение интегральных фонетических признаков, не служащих непосредственно целям смыслоразличения, причем вплоть до тончай- ших фонетических деталей. Выход за рамки некоторой фразеологизиро- ванной нормы реализации фонетических признаков может не менять фонемную идентификацию, однако создает маркированное произноше- ние (иностранный акцент, сюсюканье, шепелявость и др.). Немец из северной Германии, который произносит слово verachten ‘прези- рать’ с твердым приступом перед /а/, делает это, безусловно, не потому, что он хочет показать, как членится речевой отрезок. Он делает это просто в си- лу подражания тому произношению слова verachten, которое он услышал и воспроизвел в детстве [Мартине 1960: 217]. Отметим, что представления Сеченова о мозговой деятельности под- тверждаются и современными исследованиями в области нейропла- стичности, прекрасная популяризация которых представлена, например, в работе [Doidge 2007]. В неврологии, начиная с середины XX века, бы- ло сформулировано два универсальных принципа взаимодействия ней- ронов головного мозга: “Neurons that fire together, wire together” и “Neurons that fire apart, wire apart”. Каждое внешнее событие вызывает одновременную или последовательную реакцию не одного, а сразу це- лой группы нейронов — например, ответственных за слух, за зрение, за осязание и др. Чем чаще под действием внешнего раздражителя одно- временно или сразу друг за другом активизируются какие-либо два ней- рона, тем сильнее они физически связываются между собой. Это значит, что тем в большей степени мозг человека будет в дальнейшем склонен к тому, чтобы самопроизвольно активизировать один нейрон из этой па- ры при активизации под внешним воздействием второго нейрона. Если мы, например, привыкли есть под определенную музыку, каждый раз при звучании этой музыки мы будем думать о еде — и наоборот, при мысли о еде будем вспоминать именно об этой музыке. При этом если 417 Н. В. Кузнецова в дальнейшем внешняя среда перестанет способствовать одновременной активизации этих нейронов, то связь между ними будет ослабевать. Ес- ли мы перестанем слушать эту музыку за едой, то в дальнейшем она бу- дет все реже и реже всплывать в нашей памяти при мысли об обеде. Действие этих двух принципов обнаруживается в функционирова- нии языка на самых разных его уровнях. Когда ребенок осваивает язык, при появлении определенного предмета или явления он слышит от ок- ружающих каждый раз одно и то же слово — и нейроны, отвечающие как за восприятие этого явления, так и за восприятие сопутствующего ему слова, тесно связываются между собой, и чем дальше, тем крепче. Таким образом, очевидно, и возникают в онтогенезе классические язы- ковые знаки с их условной связью означающего и означаемого. Если ребенок попадает в иную языковую среду и начинает слышать уже дру- гое слово, то прежняя нейронная связь ослабевает, и на ее месте начи- нает устанавливаться новая. Возможность полного замещения прежней связи определяется сроком ее существования и возрастом усвоения. То же самое можно сказать и об усвоении фонем. Вспоминая проци- тированный выше пример Мартине о воспроизвении твердого приступа, можно сказать, что в состав нейронной матрицы, соответствующей реа- лизации a в данном контексте, входит активизация нейронов, отвечаю- щих за артикуляторную программу воспроизведения твердого приступа. И чем больше человек будет произносить а таким образом, тем больше он будет склонен продолжать делать это именно так и в дальнейшем. Если же он начнет слышать вокруг себя речь с иным произношением а (особенно в детстве, когда пластичность мозга наиболее велика), то вы- сока вероятность, что постепенно и он сам начнет говорить иначе. Итак, в конце XX — начале XXI века круг развития фонологии, по крайней мере в одном из ее направлений, замыкается. Она снова прихо- дит к единению с биологическими и психологическими дисциплинами. Это направление, идущее от самых истоков фонологии, представляется и в дальнейшем крайне перспективным: Если успехи гуманитарного знания в наступившем веке будут зависеть ... от соединения достижений естественных наук, прежде всего — биологии, с еще мало изученным с этой точки зрения наук материалом наук о чело- веке, то нейролингвистика и психофонетика окажутся теми областями, где продвижение в этом направлении уже начинается [Иванов 2004: 24]. Возвращение в науку о языке общих принципов работы человече- ского сознания также отчетливо проявляет тот факт, что в фонологии нет ничего уникального, по сравнению с прочими отраслями лингвис- 418 Об истории, сущности и измерениях фонемы тики. Будучи таким же продуктом мышления, фонология не может не функционировать по тем же законам, что и другие уровни языка. Более того, фонемы нисколько не ближе по своей природе к «физической ре- альности», чем морфемы, лексемы, синтаксические конструкции. Это такие же символические абстракции человеческого сознания. Нижесле- дующее рассуждение о знаковой природе фонемы является прямым следствием данного положения. 5. Фонема и языковые знаки Попробуем рассмотреть проблему сущности фонемы, следуя логике рассуждения, принятой в рамках когнитивной парадигмы. Р. Лангакер, обсуждая метод исследования в когнитивной науке, говорит о том, что к исследованию концептуализации можно подходить с двух сторон. Во- первых, можно описывать наш ментальный опыт сам по себе. Во-вторых, можно изучать те биологические процессы нервной системы, которые лежат в основе этого опыта. Эти два метода называются им «феномено- логический» (phenomenological) и «процессуальный» (processing). Ког- нитивная семантика в основном использует первый как более доступ- ный для лингвистов. Второй метод применяется, в частности, в психо- лингвистических экспериментах, клинических исследованиях афазии, компьютерном моделировании и т.д. Однако Лангакер справедливо от- мечает, что и для таких исследований в качестве отправной точки необ- ходимо феноменологическое моделирование [Langacker 2008: 31]. Таким образом, основным методом исследования в когнитивной лингвистике фактически является метод феноменологической филосо- фии, созданной Э. Гуссерлем в начале XX века и в основе своего пони- мания феноменов во многом восходящей к И. Канту (ср. апелляцию к Канту и в [Венцов, Касевич 2003 (1994): 48–50]). В начале 2000-х годов в рамках когнитивного направления появилась особая феноменологиче- ская фонология, представленная работами Х. Фрэзер. Она достаточно строгим образом применяет к фонологии этот метод. В феноменологии выделяется три уровня анализа: слов, реальности и промежуточного уровня понятий (концептов, ментальных репрезентаций, категорий). Слова и понятия существуют не сами по себе, а в сознании Субъекта. С их помощью он описывает реальность, причем может делать это са- мыми различными способами. Понятия формируются путем абстраги- рования от определенных сторон реальности. Слова — это символы, от- сылающие к понятиям, а не напрямую к реальности. Именно слова и понятия, а не реальность сама по себе, обуславливают поведение 419 Н. В. Кузнецова Субъекта. При этом для Субъекта характерна т. н. «естественная уста- новка» (наивный реализм), т. е. он по умолчанию считает, что слова от- сылают напрямую к реальности, а не к понятиям. Философия же должна преодолевать эту позицию [Fraser 2006: 56–63]. Доводя феноменологический метод рассуждения до логического конца, мы придем к тому же выводу, к которому пришла и Х. Фрэзер, и я сама десять лет назад. Фонемы — это такие же символические структуры в сознании, как и любые другие, которые созданы на опреде- ленном уровне абстрагирования применительно к определенному фраг- менту реальности. Аллофоны — это точно такие же символические структуры, концептуализующие те же самые фрагменты реальности, только на другом уровне абстракции. Цепочка фонем или аллофонов дискретна, а физическая реальность непрерывна и вариабельна [Fraser 2006: 67]. У меня, как и у многих когнитивных лингвистов (в т. ч. и у Х. Фрэзер [Fraser 2010: 592–593]), уже в исходном тексте десятилетней давности содержалась апелляция к исходной соссюровской концепции знака. В более поздней традиции, восходящей к Ч. Моррису и Р. Карнапу, знак понимается как материальный носитель, представляющий другую сущ- ность. Соссюр же называет знаком двустороннюю сущность, причем ставит акцент не на означаемом или означающем, а самой связи и ее произвольности. Внутренняя структура как означаемого, так и озна- чающего принципиально иррелевантна для самого факта наличия ус- ловной связи между ними, хотя она может мотивировать возникновение этой связи. При этом у Соссюра и означаемое, и означающее языкового знака всегда первоначально психичны по природе, однако потенциально реа- лизуемы вовне и фиксируемы в материальных носителях: Языковой знак связывает не вещь и ее название, а понятие и акустический образ. Этот последний является не материальным звучанием, вещью чисто физической, а психическим отпечатком звучания, представлением, получае- мым нами о нем посредством наших органов чувств; акустический образ имеет чувственную природу, и если нам случается называть его «материаль- ным», то только по этой причине, а также для того, чтобы противопоставить его второму члену ассоциативной пары — понятию, в общем более абст- рактному [Соссюр 1999 (1916): 69]. Действительно, цепочка фонем, являющаяся в прототипическом случае означающим морфем и слов, ни в коем случае не может счи- таться материальным выразителем знака, поскольку фонемы представ- 420 Об истории, сущности и измерениях фонемы ляют собой психологическую, а не физическую реальность. Не считая сами фонемы знаками, исследователи не дают им какого-либо положи- тельного определения. Они определяются только отрицательно, как «не- знаки»: «Фонема находится на пересечении звучания и значения, но са- ма не является ни звуком, ни смыслом, ни знаком» [Попов 2004: 5]. Фонема при этом не является единственной ментальной единицей, когнитивная природа которой неочевидна. Такие единицы появляются, как только мы отходим от прототипических знаков, т. е. лексем, в сто- рону как фонологического, так и синтаксического уровней. Самые абст- рактные грамматические значения (например, семантически немотиви- рованное падежное управление) минимально участвуют в сознательной мыслительной деятельности человека и преимущественно выполняют синтаксическую функцию связывания элементов текста между собой. Их функция — также чисто конститутивная, но не на уровне морфем и слов (как у фонем), а на уровне текстообразования. В морфологии та- кие знаки называются «пустыми», то есть не имеющими семантики, что является своеобразным оксюмороном. Например, И. А. Мельчук предлагает следующую иерархию морфо- логических средств с точки зрения степени их информативной нагру- женности: Сегментные знаки (морфы): 1. «Нормальные» знаки (означаемое, означающее, синтактика); 2. Нулевые знаки (пустое означаемое); 3. Пустые знаки (пустое означающее); 4. Пустые и нулевые знаки (пустые означающее и означаемое, знак постулируется только на основании синтактики). Супрасегментные знаки (супрафиксы) и морфологические операции (модификации и конверсии): 1. Значащие; 2. Незначащие (обычно сопровождающие другие языковые знаки) [Мельчук 2001: 20–33]. Незначащие модификации и есть то, что тради- ционно называется морфонологическими чередованиями, и функцио- нально они очень близки к фонемам: Незначащая просодия входит как неотъемлемая составная часть в состав со- ответствующего означающего; что же касается незначащей модификации1 или конверсии1, то они лежат на том же уровне, что и фонемы, в следующем смысле слова: все эти единицы в данном языке представляют собой просто средства выражения; это, так сказать, строительный материал, из которого в 421 Н. В. Кузнецова принципе могут строиться означающие, однако сами по себе означающими не являются [Мельчук 2001: 24]. Мельчук привычным для нас образом основывает свои шкалы на би- нарной оппозиции «наличие vs. отсутствие семантики». Однако видно, что ее последовательное применение порождает большое количество парадоксальных единиц, часть которых фактически ничего не «значит», но тем не менее считается знаками. Кроме того, узкое понимание знака резко противопоставляет «зна- чащие» и «незначащие» языковые единицы, затемняя их единую когни- тивную природу. Семиотика XX века в лице Ч. Пирса, Ч. Морриса, Ф. де Соссюра, Ж. Дерриды, Р. Барта, феноменологическая философия, ког- нитивная лингвистика, показали, что все процессы человеческого мыш- ления и рациональной категоризации смыслов следует описывать имен- но как символические. Любой продукт работы сознания является сим- волом. Поэтому представляется, что терминологии следовало бы скорее подчеркивать, чем скрывать сущностную однородность языковых еди- ниц. Принципиально знаковая природа их всех заключается в том, что с их помощью человеческий мозг воспринимает, обрабатывает и в ко- нечном итоге означивает как явления внешнего мира, так и явления, служащие внутренней когерентности текста, который является для моз- га основным инструментом взаимодействия с миром. Возвращаясь теперь к фонемам — вне зависимости от того, хранятся ли они в памяти и извлекаются оттуда в процессах речепорождения и речевосприятия или же конструируются ad hoc в случае необходимости, когнитивные способы их формирования остаются одними и теми же. Это те же самые механизмы символизации, что используется для обра- зования всех других языковых единиц: абстрагирование, сравнение, отождествление, синтез, анализ. При этом формируемая ментальная единица является единой сущностью, а не множеством. Математические модели фонемы, представляющие ее как множество, исходят из общей идеи уподобления нейронных механизмов работы мозга компьютерно- му вычислению. Такая аналогия сыграла свою полезную роль в эпоху развития теории информации и работы над созданием искусственного интеллекта. Однако в начале XXI века все больше ученых опровергают ее как искажающую тот неоспоримый факт, что мозг не является ком- 422 Об истории, сущности и измерениях фонемы пьютером и не работает по его законам [Венцов, Касевич 2003 (1994): 8; Фрумкина 1995; Langacker 2008: 10; Shulman 2009]6. Поэтому более современным представляется такое определение фо- немы, которое апеллирует к максимально естественным теориям уст- ройства языка в сознании носителей, к антропоцентрическим парадигмам. Определение должно указывать на психическое единство фонемы и на ее принципиально символический характер. Известное математическое определение В. А. Успенского фонемы как класса смыслоразличитель- ного разбиения алфавита звуков [Успенский 1964] можно было бы се- миотически переформулировать следующим образом: фонема — это имя класса смыслоразличительного разбиения алфавита звуков. Такая фонема — это единый психический коррелят («означающее»), концеп- туализирующий определенные отрезки речи («означаемое») с варьи- рующими в определенных границах акустико-артикуляторными пара- метрами (интенсивностью, частотой, спектром, положением и характе- ром движения артикуляторных органов, характером движения воздуш- ного потока и др.). Здесь следует особо подчеркнуть, что означаемое фонемы — это не напрямую физическая реальность. Это не «внешняя» звуковая волна, которая приходит к человеку и исходит от него, а «внутренний» звук, т. е. субъективное параметрическое представление звука в сознании че- ловека (о значимости этого различия см. [Венцов, Касевич 2003 (1994): 45]). Перевод «внешнего» звука во внутренний — это общекогнитивная процедура человеческого мозга, она не зависит от языка и касается не только звуков речи, но и любых других звуков. Однако сегментация «внутреннего субъективного представления» непрерывного акустиче- ского сигнала на некоторые минимальные отрезки, символизация его путем приписывания фонемной структуры — это уже речевой меха- низм, зависящий от конкретного языка [там же: 45–46, 67]. В цитируе- мой монографии специально отмечается, что конкретное устройство механизма этой сегментации до сих пор не получило подробных и адек- ватных истолкований в существующих моделях восприятия речи [там же]. Однако важен сам факт, что в случае фонемы мы имеем два раз- личных типа сущностей, имеющих психическую природу и связанных условной связью. Для фонем речевосприятия, это приходящий «внут- 6 Вместе с тем в [Венцов, Касевич 2003: 8–9] отмечается, что такое противо- поставление этих двух типов языковых моделей отчасти условно. Любые виды языковых моделей в конечном счете тестируются компьютерным способом, по- скольку иных способов фактически не существует. 423 Н. В. Кузнецова ренний» звук (включающий явления коартикуляции, редукции и другие виды искажений, по сравнению с намерением говорящего) и его дис- кретная символизация в фонологических единицах конкретного языка. Фонологическая символизация, как уже говорилось, лишь частично осуществляется на основе физических параметров «внутреннего» звука. Во многом это результат «анализа через синтез», то есть восстановления полной сегментной цепочки после отождествления слова целиком. Устройство фонемы таким образом оказывается изоморфно устрой- ству значащих единиц языка, где также имеется две психические сущ- ности (понятие и цепочка фонем), между которыми установлена мен- тальная условная связь. Фонема как знак в результате снова возвращает нас к исходной кон- цепции Бодуэна де Куртене о фонеме как о едином психоакустическом образе и к поставленной им задаче построить «синтетическую теорию, которая должна была связать «основные начала языка», или фонемы, имеющие психическую природу, с единицами фонационной и аудици- онной стороны речи» [Белоозеров 1974: 4]. Какими же общими свойствами обладают все единицы языка как когнитивные символические сущности? Можно назвать по крайней ме- ре четыре таких свойства: функция участия в построении текста — ос- новной коммуникативной единицы, направленной на выражение смыс- ла, — синтагматика, парадигматика, фразеологизованность. Все языковые единицы несут свою функцию в передаче речевой информации, основной единицей которой является текст. Языковые единицы низших уровней участвуют в построении как его означаемого, так и его означающего. Функция первого типа называется обычно ког- нитивной, или информативной, а второго типа — конститутивной. Структурирование не только смысловой стороны, но и внешнего оформления существенно для формирования текста, способного ус- пешно выполнять предполагаемые для него функции. Отсутствие собст- венной смысловой нагрузки не мешает чисто конститутивным элемен- там «выполнять важные функции: создавать избыточность, облегчаю- щую распознавание форм, удовлетворять требованиям синтаксического контекста и т. д. — одним словом, участвовать в построении означаю- щих» [Мельчук 2000: 21]. По-видимому, всем языковым единицам присуща конститутивная функция. Информативную функцию они выполняют в различной сте- пени, однако эта функция не чужда даже фонеме. Сюда относятся явле- ния фонологической прагматики (см. раздел 6) — например, «звуковая 424 Об истории, сущности и измерениях фонемы стилистика» Трубецкого, фоносемантика, русские [g] и [γ], информи- рующие о территориальном происхождении говорящего, и др. Второе важнейшее свойство любых языковых единиц — это син- тагматика, называемая обычно синтактикой7. Мельчук, доводя класси- фикацию морфологических знаков до логического конца, постулирует существование пустых, нулевых и одновременно пустых и нулевых зна- ков. При этом он неизбежно приходит к выводу, что синтактика являет- ся более важным признаком языковых знаков, чем наличие традицион- но понимаемых означаемого и означающего: В самом деле, ведь именно этот компонент отличает языковые знаки от зна- ков вообще ... Таким образом, он является необходимым компонентом язы- ковых знаков. В то же время он является их достаточным компонентом — достаточным, чтобы обеспечить их существование [Мельчук 2001: 2001]. Фонема, безусловно, обладает собственной синтактикой. Синтактика языковых единиц — это следствие линейности речи. Это также еще и прямое следствие действия общекогнитивных механизмов абстрак- ции, отождествления и синтеза. Чтобы можно было вообще говорить о синтактике языковой единицы, мы в первую очередь должны уметь выделить и отождествить эту единицу как некоторую единую сущность из тех разнообразных контекстов, где она встречается8. Например, что- бы говорить о синтактике фонемы, необходимо вначале определить ка- кие аллофоны и в каких контекстах следует считать представителями этой фонемы. То же самое можно сказать и о лексеме: возможность описания ее синтаксических свойств предполагает, что решена пробле- ма полисемии и отделения ее от омонимов. Третьим свойством языковых единиц является парадигматика. Важным наследием структурализма, включая и фонологию Трубецкого, Якобсона и Халле, Хомского, является осознание в лингвистике того факта, что все языковые единицы существуют не сами по себе, а состав- ляют систему изоморфных единиц — парадигму. Как Щербовская фо- нологическая школа, так и западная когнитивная фонология считают, что отличия функционально вторичны по отношению к тождеству еди- ниц самим себе: «Из двух функций фонемы — позитивной (отождестви- 7 В разделе 6 понятие «синтактика» используется в семиотическом понима- нии и включает в себя как синтагматику, так и парадигматику; здесь же я ис- пользую этот термин в понимании И. Мельчука. 8 Ср.: «The key characteristic of phonemes is “equivalence across contexts” (Pierrehumbert, 2003: 118)» [Taylor 2006: 36]. 425 Н. В. Кузнецова тельной) и негативной (различительной) — на первый план выдвигается отождествительная, которая интерпретируется как конститутивная» [Попов 2004: 14]. Однако полностью нивелировать роль парадигматиче- ских различий абсолютно невозможно. Парадигматика особенно суще- ственна для системного лингвистического описания языка, обучения новым языкам и восприятия новых слов на языках уже известных. Раз- личия единиц в системе отражают такое общекогнитивное свойство мышления, как способность к анализу. Четвертое свойство языковых единиц — это фразеологизованность. В разделе 3 уже упоминалась фразеологизованность реализации языко- вых единиц, включая и фонему. Это обусловлено действием нейронных процессов, связанных с памятью (запоминанием, вспоминанием, сохра- нением в памяти, забыванием). Однако фразеологизация вообще представляет собой «всеохватное языковое явление» [Мельчук 2001: 459], пронизывающее язык в различ- ных плоскостях. Целое в языке фразеологизовано по отношению к его частям. Например, «свойство идиоматичности характеризует отношение значения словоформы к значению составляющих ее морфем: как из- вестно, далеко не во всех случаях значение целого равно простой сумме значений частей» [Плунгян 2000: 27]. Означающие знаков фразеологи- зованы по отношению к означаемым. Это эксплицитно проявляется в случаях несоответствия их структуры. Таким случаям, в частности, уде- ляет большое внимание И. А. Мельчук, посвящающий фразеологизации в морфологии отдельную главу IX части V «Курса общей морфологии» [Мельчук 2001]. Например, далеко не всегда членение слова на фонемы совпадает с членением его на граммемы: Обращаясь к морфологии, мы получаем не фонологическое членение, а морфологическое значение, которое может выражаться и тоном, и тем, что мы обычно называем различительным признаком, ... и фонемой, ... и сло- гом, и даже отдельным словом» [Кузьменко 1991: 117]. Обобщая, можно сказать, что связи между различными плоскостями языка действительно условны в том, что каждая из них может «жить своей жизнью». Поскольку нейроны вступают в огромное множество связей, направления изменения этих связей далеко не всегда взаимно согласованы. Соответственно, рассогласованность направления измене- ний разных языковых плоскостей может приводить к нарушению их структурного изоморфизма. При этом она является лишь следствием общей фразеологизованности означаемого, означающего и связи между 426 Об истории, сущности и измерениях фонемы ними. По-видимому, любой языковой знак должен представляться как некоторая структура плюс обязательный оператор фразеологизации9. В фонологии такая рассогласованность между означающим и озна- чаемым явно проявляется в особенности в моменты звуковых измене- ний. Например, физически звук уже исчез, но носители продолжают его «слышать» — или же наоборот, они уже не воспринимают наличия зву- ка, а в действительном произношении еще сохраняется какой-то его призвук (ср., например, о процессе исчезновения глухих гласных в ижорском языке в [Кузнецова 2012; Kuznetsova 2013]). Итак, с моей точки зрения, следует считать любые типы языковых единиц знаками, символическими сущностями. Признание всех чисто конститутивных языковых единиц знаками позволит снять противоре- чие в парадоксальных понятиях «пустой», «нулевой» и «пустой и нуле- вой знак». «Пустые знаки», как и фонемы и прочие подобные единицы, можно считать конститутивными языковыми знаками, служащими для построения семантически нагруженных знаков более высокого уровня. 6. Измерения фонемы Поскольку данная статья предназначена в том числе и для решения практических задач описания фонологии в полевых исследованиях, ни- же будет изложено мое видение той конкретной методологии, которую целесообразно применять. Мне по-прежнему представляется перспек- тивным описание фонемы по совокупности различных ее измерений, отражающих разные стороны функционирования. Сумма значений, при- нимаемых фонемой по всем переменным, и указывает на ее индивиду- альные функциональные особенности и место на шкале от прототипи- ческих фонем к прототипическим контекстно обусловленным аллофо- нам, степень ее ядерности или периферийности. Такой способ описания в фонологии далеко не новый (см., например, идеи британского лин- гвиста Ч. Бэйзела 1950-х годов [Fisher-Jørgensen 1975: 373–374]), но и не устаревающий. Так, например, комплексное использование критериев эксплицитно постулируют западные когнитивные фонологи [Mompéan- Gonzalez 2006: VIII], а также известный американский фонолог Ларри Хайман, продвигающий идею property-driven typology [Hyman 2006]. Для фонемы как для символической сущности обнаруживаются те же семиотические измерения, которые были сформулированы Ч. Моррисом для традиционных языковых знаков: «семантика», «син- 9 Эта идея принадлежит Славе Кулешову, см. приложение. 427 Н. В. Кузнецова тактика» и «прагматика» (см. тж. приложение). По каждому из них воз- можно построение набора конкретных критериев, представляемых ниже (список не претендует на исчерпывающую полноту). Под «семантикой» фонемы понимается структура психического аку- стического образа, представляемая обычно в виде набора основных ал- лофонов и описания их дистрибуции и фонетических отличий друг от друга. Количество основных аллофонов у фонемы может быть боль- ше одного и в некоторых пределах варьировать по идиолектам (напри- мер, территориально ограниченный вариант [γ] у русской фонемы /g/). Иногда структура фонемы может быть крайне диффузной — так, на- пример, нет ни одного фонетического признака, разделяемого всеми ос- новными аллофонами английского /t/ [Mompéan-González 2004: 437]. «Синтактика» фонемы как целостной единицы отражает правила ее распределения со знаками своего уровня (т. е. с другими фонемами) в составе ближайших единиц более высоких структурных уровней — слога, морфемы и словоформы. Последние могут рассматриваться в двух разных аспектах — как структурные единицы и как просодические до- мены. Синтактика в семиотическом понимании отражает отношение изоморфмных знаков друг к другу, т. е. она включает в себя и синтагма- тику, и парадигматику. Синтагматические правила описывают образо- вание линейных последовательностей фонем, а парадигматические дают сведения о фонологически и грамматически обусловленных чередова- ниях с другими фонемами в составе алломорфов одной морфемы. Синтаксические правила регулируют особенности выполнения фо- немой ее основных функций, конститутивной и дистинктивной, и по- тому являются важнейшей ее характеристикой. У фонемы имеется и свой пласт «прагматической» информации. Ч. Моррис определял прагматику как отношение знаков к пользовате- лям, однако впоследствии это понятие было значительно расширено. В некотором смысле, можно сказать, что прагматика — это «не-синтак- тика». Имеется в виду релевантное отношение знака как целого к чему угодно, кроме изоморфных ему знаков, его поведение во внешнем по отношению той непосредственной структуре, в которую он входит, кон- тексте. Это, например, может быть отношение к знакам другого уровня (рассматриваемым как целостные двусторонние единицы10), к ситуа- 10 Это уточнение необходимо для того, чтобы четко отграничить прагматику от синтактики. Синтаксические правила фонемы также описывают ее поведение в составе знаков другого уровня — алломорфов, но последние важны здесь только в плане своего означающего. Означаемое тут учитывается лишь как как 428 Об истории, сущности и измерениях фонемы тивному контексту, к знакам другой системы, к пользователю и пр. По- этому набор прагматических правил по существу своему является неод- нородным и, по-видимому, открытым списком. Ни один из прагма- тических критериев не является ни необходимым, ни достаточным для постулирования полноценной фонемы, однако прагматика определяет более тонкие, индивидуальные особенности функционирования фонем, способствуя выявлению ядра и периферии системы. Ниже я кратко рассмотрю следующие аспекты фонологической прагматики. Во-первых, это различные виды отношения фонем к мор- фемам как целостным знакам — внутриязыковая прагматика. Во- вторых, это отношение фонем к их графическим и орфографическим коррелятам, о влиянии которых на формирование фонемных категорий уже упоминалось выше. В-третьих, это оценка фонем и образуемой ими системы с точки зрения их оптимальности для восприятия и поро- ждения носителем языка. Такие критерии можно объединить под общим термином критериев простоты. Критерии простоты включают в себя, в частности, минимальность разбиения на классы, фонетическую ком- пактность фонем и достаточную фонетическую дистанцию их друг от друга [Белоозеров 1974: 70–71]. Можно было бы наметить еще более тонкие прагматические крите- рии, например, отношения фонем одной языковой системы к фонемам другой языковой системы и их графически-орфографическим корреля- там в случае билингвизма носителя языка. Однако вопрос о взаимо- влиянии фонемных систем и их графики и орфографии при билингвизме остается за рамками настоящей работы. В качестве значений по каждому конкретному параметру задается оппозиция прототипического (немаркированного) vs. всех менее прото- типических (более маркированных) случаев. Маркированные случаи могут принимать различные значения для каждой конкретной фонемы той или иной фонологической системы. Кроме того, каждый из критериев можно дополнительно проверить на степень системности, т. е. посмотреть, насколько велика группа фо- нем, обладающая определенным значением того или иного признака. тождественное/нетождественное другому означаемому (алломорфу) для выяс- нения парадигматики фонемы. Прагматика же предполагает отношение фонемы как целого знака к другим целостным знакам. 429 Н. В. Кузнецова Список возможных критериев оценки фонемы 1. «Синтактика». 1.1. Синтагматика. 1.1.1. Фонемы в линейных структурах: 1) дистрибуция с другими фонемами в одних и тех же позициях в рамках структурно релевантных линейных структур (слога, морфемы, словоформы) — пересекающаяся хотя бы в одной позиции (скорее все- го фонема) vs. всегда дополнительная (скорее всего фон); 2) возможные позиции относительно других фонем в рамках струк- турно релевантных линейных структур (слога, морфемы, словоформы) — любые vs. ограниченные; 3) возможные позиции относительно границ структурно релевант- ных линейных структур (слога, морфемы, словоформы) — любые vs. ог- раниченные. 1.1.2. Связь фонемы с просодическими единицами: 4) способность фонемы самостоятельно реализовывать просодему (тон, акцент, словесное или тактовое ударение) — способна vs. неспо- собна; 5) способность фонемы участвовать в реализации просодемы — спо- собна vs. неспособна; 6) зависимость позиции или реализации фонемы от характера реали- зации просодемы — независима vs. зависима; 7) зависимость позиции или реализации фонемы от места реализа- ции просодемы — независима vs. зависима. 1.2. Парадигматика: 8) дистрибуция с другими фонемами в соотносительной позиции в составе означающих, принадлежащих значащим единицам более высо- ких уровней (морфем, словоформ, идиоматических словосочетаний) — не ограничена vs. ограничена. 2. «Семантика». 9) количество основных аллофонов у фонемы — один vs. больше одного; 10) синтаксическое распределение основных аллофонов фонемы ме- жду собой (только для значения в п. 9 «больше одного») — дополни- тельная дистрибуция или свободное варьирование11; 11 Критерий может принимать только два указанных значения. Оба они яв- ляются маркированными, поскольку данный критерий релевантен только при значении в п. 9 «больше одного». 430 Об истории, сущности и измерениях фонемы 11) синтаксическое распределение аллофонов фонемы с аллофонами других фонем — непересекающееся vs. пересекающееся12. 3. «Прагматика». 3.1. По знакам другого структурного уровня той же системы языка (соотношение фонем как знаков с морфемами как знаками): 12) общая статистическая распространенность данной фонемы в морфемах рассматриваемого языка — широко распространена vs. ог- раниченно распространена; 13) статистическая распространенность данной фонемы в морфемах данного языка, определяемых по тому или иному параметру (исконная vs. заимствованная лексика, время появления в языке, слои лексики оп- ределенной стилистической окраски, «не-иконические» vs. «икониче- ские» морфологические знаки (междометия, ономатопеи), корни vs. аф- фиксы) — распространена во всех типах морфем vs. распространение по какому-то параметру ограничено. 3.2. По знакам того же структурного уровня других языковых под- систем (соотношение системы фонем одного языкового варианта с системами фонем других вариантов того же языка)13. 14) соотношение синхронного состояния фонологической системы с диахронически предшествующими состояниями той же системы — фо- нема не отличается особой спецификой диахронического развития vs. фонема отличается такой спецификой; 15) соотношения фонологической системы данного варианта рас- сматриваемого языка с системами других подвидов того же языка — фонема имеется во всех вариантах языка (локальных, социальных и пр.) vs. фонема имеется не во всех вариантах языка. 3.3. По знакам системы, изоморфной данной, но имеющей иную при- роду (отражение фонологической системы языка в графике и орфо- графии, если у языка имеется письменность)14. 12 В целом автор придерживается тезиса Петербургской школы о взаимно- однозначном соответствии фона фонеме (т. н. принцип «once a phoneme, always a phoneme»). Однако случаи «аллофонной омонимии», в определенных случаях, все же оказывается целесообразным постулировать даже при таком подходе. В частности, один и тот же фон в неполном стиле произнесения может соответст- вовать двум разным фонам, реализующимся при полном произнесении (напри- мер, [ə] для /ɨ/ и /а/ в русском языке). 13 В данный подпункт можно было бы включить и соотношение с фонемами другого языка в случае билингвизма носителя языка. 431 Н. В. Кузнецова 16) наличие у фонемы самостоятельного графического коррелята — имеется vs. не имеется; 17) количество графических коррелятов у фонемы (если значение в п. 16 «имеется») — один vs. больше одного; 18) взаимная однозначность соответствия фонемы со своим основ- ным графическим коррелятом в системе орфографии (если значение в п. 16 «имеется») — соотношение всегда взаимно-однозначно vs. в орфо- графии фонема может быть представлена графическим коррелятом дру- гой фонемы. 3.4. По свойствам носителя языка (отражению в фонологической системе общих особенностей структуры и функционирования челове- ческого организма при восприятии и порождении речи): 19) фонема удовлетворяет всем принципам простоты речепорожде- ния и речевосприятия vs. фонема не удовлетворяет одному или несколь- ким таким принципам. Все эти критерии, включая и первый (критерий дополнительной ди- стрибуции), не дают прямого ответа на вопрос о том, какой аллофон безусловно является фонемой, а какой не является. В непрототипиче- ских случаях значения различных критериев могут противоречить друг другу, создавая известную проблему неединственности разбиения на классы. Иногда даже при отсутствии у одного фона дополнительной дистрибуции с другим фоном все же можно считать их отдельными фо- немами на основе совокупности значений других критериев. Наиболее известным примером здесь является проблема немецких и английских [h] и [ŋ], находящихся в дополнительной дистрибуции, но тем не менее обычно считающихся разными фонемами15. Однако эти критерии помогают оценить степень фонемной полно- ценности исследуемого фона, а также степень ядерности или перифе- рийности единицы, которая уже отождествлена как фонема. Вся сово- купность параметров различных типов позволяет достаточно тонко опи- сать функциональные особенности каждой отдельной фонемы. Чем вы- ше степень немаркированности и системности каждого из значений 14 Сюда также можно было бы включить и соотношение фонемы с графикой и орфографией другого языка в случае билингвизма носителя языка. 15 Ср., например, аргументацию Трубецкого: «То единственно общее, что присуще этим звукам, а именно их консонантный характер, присуще не только им одним, и, таким образом, не этот признак позволяет отличать их от других согласных немецкого языка» [Трубецкой 2000 (1939): 39]. 432 Об истории, сущности и измерениях фонемы признаков отдельно взятой фонемы, тем ближе находится она к ядру фонологической системы. Таблица фонем, заданная в терминах различительных признаков, отображает основной результат взаимного наложения значений различ- ных критериев. Формулировка этих признаков в акустико-артикулятор- ных терминах — это во многом условность, отображающая функцио- нальную группировку фонем (и потому допускает вариативность). Мно- гие тонкости, касающиеся индивидуальных особенностей тех или иных фонем, отразить в такой таблице невозможно. Она показывает лишь ма- гистральные, наиболее регулярные и прототипические отношения ме- жду фонемами данного языка, а место для частных аспектов остается в комментариях к таблице. 7. Приложение. Комментарии Вяч. С. Кулешова к первому вариан- ту статьи (электронные письма конца 2004 — начала 2005 года) 1. Постарайся в первой части, где ты толкуешь знак и фонему как знак, чётче провести противопоставление «фонема функционирует как знак в языке» и «фонема мыслится как знак в языковом описании» — мне этого противопоставления не хватило (твои рассуждения кое-где наво- дят на мысль, что фонему достаточно вообразить — и она будет). Те- перь предлагаю тебе поразмыслить несколько дальше, чем ты пошла в докладе. А именно: коль скоро фонема есть такой особенный языко- вой знак, означаемым которого является «функционировать в качестве такой-то совокупности признаков для построения означающих морф» или под., а означающим — множество неких субфонемных единиц (фо- нетических категорий, аллофонов, фонов, супрафонов, фиртовских про- содий и т.п. — например, как в японском, где фонема /n/ может реали- зовываться назализацией предшествующего гласного), она должна по- ходить по своей структуре на полноценные языковые знаки. Следова- тельно (я беру здесь семиотику Морриса) фонема есть четвёрка: <озна- чающее, означаемое, синтактика, прагматика>. С первыми двумя мы, положим, разобрались. Синтактика содержит синтагматические сведе- ния о линейной сочетаемости этой фонемы с другими фонемами, о воз- можных контекстах её употребления в слоге, просодическом слове, о её связи с акцентуацией (фонема A может выступать в слоге с акцентом X, а фонема B — не может), а также парадигматические сведения о чере- дованиях её с другими фонемами — обусловленных, частично обуслов- 433 Н. В. Кузнецова ленных, необусловленных. Прагматика — очень важный пласт фоноло- гической информации, до сих пор практически не учитывавшийся в фо- нологических моделях, — содержит сведения о связи данной фонемы с определённым множеством корней; бывает ведь, что некоторая фоне- ма встречается только в заимствованиях из другого языка (/b/ в фин- ском, /f/ в ливском и дагестанских), или встречается в двух-трёх корнях (/ɨ/ в русском), или только в междометиях (/h/ в ливском), или сильно обусловлена орфографией. Вот на базе какого-то такого членения фоно- логической информации и можно построить иерархию признаков. Я давно заметил, что в естественных языках все четыре вида инфор- мации связаны друг с другом. Например, если фонема «нагружена» прагматикой, она «нагружена» и синтактикой — встречается в строго определённых условиях и не подвержена чередованиям; правила из син- тактики частично «управляют» означаемым — диктуют контексты ал- лофонам и т. п. Тут можно построить интересную и содержательную типологию. Вот, например, образ идеальной фонемы-согласного: — означающее: фонема реализуется одним единственным психоло- гически реальным фоном и никакая другая фонема этим фоном не реа- лизуется; — означаемое: фонема представлена оптимальный набором смысло- различительных (функциональных) признаков, общих для всей системы и взаимно-однозначно соответствующих фонетическим признакам ал- лофона; — синтактика: фонема выступает во всех контекстах, которые толь- ко возможны для согласных, при этом нет никакой нейтрализации; — прагматика: фонема широко используется при построении озна- чающих многочисленных корней базисного словаря. А теперь крайние варианты, градации до которых дают ту замеча- тельно сложную и разнообразную фонологию, которая характерна для языков мира: — означающее: фонема реализуется множеством аллофонов, пра- вила распределения которых сложны; какие-то аллофоны находятся в свободном варьировании; часть аллофонов реализует другую фонему (фонемы); — означаемое: фонема представлена более или менее уникальным набором смыслоразличительных (функциональных) признаков, не яв- ляющихся «сквозными» для всей системы; или: фонема представлена неустойчивыми признаками, подвержен- ными нейтрализации во множестве контекстов; 434 Об истории, сущности и измерениях фонемы — синтактика: фонема запрещена в таких-то линейных контекстах, не встречается под такими-то акцентами, вступает в многочисленные необусловленные чередования; — прагматика: не встречается в лексике, попавшей в язык позднее, чем тысячу лет назад; или: встречается в 10 корнях; или: встречается только в лексике, заимствованной в последние 50 лет; или: встречается только в междометиях; или: не имеет своего обозначения в орфографической системе и т. д. И всё это надо учитывать при компонентном многовекторном иерар- хическом <анализе>, который ты предлагаешь. Причём зачастую мно- гие такие свойства, как лебедь рак и щука, тянут в разные стороны, формируя не столько <стройную> фонологическую систему, сколько набор. Самые лучшие фонемы — твёрдые, более сомнительные — жид- кие, совсем периферийные — газообразные. Но от фонологических систем, представляемых «стройно», есть польза — они задают важнейшие тенденции, улавливая системность в функциональных признаках наиболее «настоящих» фонем, являющих- ся и самыми частотными. Настолько частотными, что всё, что не укла- дывается в <ядерную> фонологическую систему, можно либо «взять в скобочки», либо проигнорировать как периферийное. Универсалии: — «более фонем» в языке больше, чем «менее фонем», — «периферийных/сомнительных фонем» относительно мало, в мор- фемах, представляющих базисный словарь, — практически только «са- мые настоящие фонемы», в слабо адаптированных заимствованиях и междометиях велик удельный вес «менее фонем», — в языке с «чёткой артикуляционной нормой» и нераспространен- ностью чередований кластеры фонологических признаков чёткие, фо- немы — ясно различимы, в языке с «нечёткой артикуляционной нор- мой» и многочисленными нейтрализациями и чередованиями эти кла- стеры — «нечёткие», пересекающиеся своими перифериями. Другими словами, самые лучшие фонемы — в языках с большой функ- циональной нагрузкой сегментов речи, в языках «обострённого слуха», самые невнятные фонемы — в языках «притуплённого слуха», на- груженных нефункциональными явлениями, в языках «размытой сис- темности». 435 Н. В. Кузнецова Фонология — это очень творческий (в смысле: ‘язык его творит’) и гиб- кий языковой уровень. Именно на этом уровне язык решает, чтó он допус- тит в свою структуру и создаст в ней, а чтó — нет. Но это на будущее. 2. Фонема. Я многократно и в разных местах (Маслов, Плунгян и др.) читаю фразу, которой большинство авторов (если не все) начинают и заканчивают тему «фонема как знак». Звучит примерно так: «Если фо- нема знак, то что она значит?» — «Фонема ничего не значит, и, следо- вательно, она не знак». Камень преткновения, на мой взгляд, — в по- нимании природы ‘фонологического значения’. Оно, видимо, не имеет когнитивной природы (не связано с процессами мышления и категори- зации смыслов), поэтому налицо сильное отличие от, скажем, лексиче- ского значения. Но уже в области грамматического значения отличие не столь резкое: что, например, такое ‘граммема’? Говорящий и слушаю- щий понимают и, при необходимости, обдумывают лексическое значе- ние словоформ, ибо оно важнее всего для целей передачи информации, но понимают и обдумывают ли они их грамматическое значение? Зна- чит, грамматическое значение в некотором важном смысле слабее лек- сического и не участвует (или значительно меньше участвует) в мысли- тельной деятельности. Тем не менее, граммема признаётся в том качест- ве, что может составлять означаемое языкового знака, хотя, как извест- но, отдельно от лексического значения она в результирующем значении словоформы не может быть выражена. Уровнем ниже идёт фонема, и вот мы возвращаемся к вопросу: что есть фонологическое значение? Видимо, оно ещё слабее грамматического — настолько, что интуиция вообще отказывается воспринимать его как значение. Тем не менее, оно является значением. Это предстоит доказать и сделать это можно не- сколькими способами. Во-первых, если систему (фонологическую систему) слагают проти- вопоставленные элементы (фонемы), то каждый такой элемент можно представить в виде колонки значений различительных признаков, как предложил великий Трубецкой. Тем самым мы осуществляем СЕМИ- ОЗИС: что-то одно мы представляем через что-то другое. В данном слу- чае ФОНЕМУ через СПИСОК ЕЁ РАЗЛИЧИТЕЛЬНЫХ ПРИЗНАКОВ. Этот-то спи- сок и есть фонологическое значение. Во-вторых, коль скоро фонологи- ческая система есть СИСТЕМА, то количество признаков для ис- черпывающего описания его элементов меньше, чем количество самих этих элементов. Поэтому компонентный анализ фонологического зна- 436 Об истории, сущности и измерениях фонемы чения — представление его как совокупность значений фонологических признаков — предоставляет настоящие ТОЛКОВАНИЯ — смыслы, мета- язык представления которых проще языка, которому принадлежат тол- куемые смыслы. Такие толкования, конечно, слабее лексических, но формально <процедурно> ничем их не хуже! (Может, это покажется те- бе плосковато, но я пока ни до чего другого додуматься не могу.) Как ты, видимо, заметила, необходимым условием такого понимания явля- ется разделение ФОНЕМЫ-КАК-ЗНАКА и ФОНЕМЫ-КАК-ПРИЗНАКОВОЙ- КОЛОНКИ. Последнее понимание я, как и многие, считаю вообще полез- ным, но тупиковым, ибо говорим мы не признаковыми колонками. С означающим фонемы проще, чем с означаемым — ведь оно в ко- нечном итоге физически реально. Про синтактику и прагматику тоже легко всё разъяснить и подобрать примеры. Итак, самое важное пони- мание, дорогу которому надо пробить, это понимание ФОНОЛОГИЧЕСКО- ГО ЗНАЧЕНИЯ. Даже если делать его не таким, как представлено выше, его всё равно можно отыскать и описать (несмотря на его периферий- ность по отношению к прототипическим ЗНАЧЕНИЯМ). Это достигается формализацией и определением понятия «значение» и демонстрацией того, что фонологическое значение удовлетворяет выбранному опреде- лению. Что касается означающего морф, то подходит одна из двух форму- лировок: 1) в общем случае означающее морфы/морфемы не связано с сум- мой означающих её фонем (хотя в случае ономатопей означающее таких морф связано выбором специфических фонем); 2) «сумма» означающих фонем тотально и всегда фразеологизована (об этом явлении см. у Мельчука). Мне кажется, что второе и лучше, и лучше подходит. Тогда озна- чающее морфы /морфемы = сумма означающих фонем + квантор фра- зеологизации. Этот квантор (действующий в языке, видимо, на стыках всех уровней) — просто чудо! Он стирает значения нижележащего структурного уровня, дабы освободить место для совершенно нового значения, берущегося не пойми откуда. Вот где случайность означае- мого по отношению к означающему — вот где знаковая природа всего! 3. Насчёт квантора [фразеологизации]. Я консультировался с прияте- лем-математиком (и с математическим словарем). Всё-таки по науке правильнее будет оператор. Квантор — это нечто другое (более сложное 437 Н. В. Кузнецова и головоломное). А просто оператор есть динамическое соответствие двух сущностей (грубо говоря, если А соответствует B, то А квазипред- ставимо как B плюс оператор этого соответствия). Как бы математиче- ская модель семиозиза. Оператор фразеологизации — динамическое со- ответствие, заключающееся в утверждении произвольности «означае- мого суммы» по отношению к «сумме означающих». Вот так: значение сочетания ‘ломать голову’ не есть сочетание значений ‘ломать.INF’ и ‘голова.ACC.SG’ — возможность такого несоответствия достигнута при- менением оператора фразеологизации. Значение любой морфы есть фразема относительно суммы значений фонем. Кстати, если логически пойти дальше по этому пути рассуждения, то можно прийти к выводу, что фонемы не играют определяющей роли при смыслоразличении — только второстепенную. Смыслы, за- ложенные в морфах, различаются не благодаря тому, что эти морфы реализуются разными фонемными цепочками, а как бы сами по себе. В противном случае не были бы возможны омонимия и синонимия. Вза- имно-однозначного соответствия между противопоставлением смыслов и противопоставлением фонемных цепочек нет. Такие соответствия иг- рают в языке большую роль, но они вторичны. Оказывается, что всё же основная функция фонем — быть строительным материалом. А следо- вательно, если и говорить о смыслоразличении — то не в плане кодиро- вания информации, а в плане декодирования: перцептивное смыслораз- личение возможно благодаря отождествлению слушающим разнозву- чащих звуковых отрезков с разнозначащими текстами. Вот такая зани- мательная асимметрия: роль фонологии при смыслоразличении различ- на для говорящего и слушающего. Литература Алпатов, Вардуль, Старостин 2000 — В. М. Алпатов, И. Ф. Вардуль, С. А. Старостин. Грамматика японского языка. Введение. Фонология. Суп- рафонология. Морфонология. М.: Восточная литература РАН, 2000. Белоозеров 1964 — В. Н. Белоозеров. Формальное определение фонемы // Во- просы языкознания 6, 1964. С. 54–60. Белоозеров 1974 — В. Н. Белоозеров. Моделирование фонологической системы языкового механизма. Дисc. ... канд. филол. наук. М.: МГУ, 1974. Бодуэн де Куртене 1963 (1899) — И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избранные работы по общему языкознанию. Т. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1963 (1899). Бондарко и др. 1974 — Л. В. Бондарко, Л. А. Вербицкая, Л. А. Гордина, Л. Р. Зиндер, В. Б. Касевич. Стили произношения и типы произнесения // Во- просы языкознания 2, 1974. С. 64–70. 438 Об истории, сущности и измерениях фонемы Венцов, Касевич 2003 (1994) — А. В. Венцов, В. Б. Касевич. Проблемы воспри- ятия речи. М.: УРСС, 2003 (1994). Зиндер, Касевич 1989 — Л. Р. Зиндер, В. Б. Касевич. Фонема и ее место в сис- теме языка и речевой деятельности // Вопросы языкознания 6, 1989. С. 29– 38. Иванов 2004 — Вяч. Вс. Иванов. Лингвистика третьего тысячелетия: Вопросы к будущему. М.: Языки славянской культуры, 2004. Касевич 1983 — В. Б. Касевич. Фонологические проблемы общего и восточного языкознания. М.: Наука, 1983. Касевич 1998 — В. Б. Касевич. О когнитивной лингвистике // А. В. Бондарко (отв. ред.). Общее языкознание и теория грамматики. Материалы чтений, посвя- щенных 90-летию со дня рождения С. Д. Кацнельсона. СПб.: Наука, 1998. С. 14–21. Касевич 2013 — В. Б. Касевич. Когнитивная лингвистика: В поисках идентич- ности. М.: Языки славянской культуры, 2013. Кодзасов, Кривнова 2004 (1981) — С. В. Кодзасов, О. Ф. Кривнова. Современ- ная американская фонология. М.: Эдиториал УРСС, 2004 (1981). Кузнецова 2005a — Н. В. Кузнецова. Еще раз о понятии фонемы // Труды меж- дународной конференции ДИАЛОГ’2005 «Компьютерная лингвистика и ин- теллектуальные технологии», http://www.dialog-21.ru/Archive/2005/KuznetsovaN/ KuznetsovaN.htm. Кузнецова 2005b — Н. В. Кузнецова. Сравнительно-типологический анализ фо- нологических систем эстонского и русского языка: Дипломная работа студ. ... 5 курса. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2005. Кузнецова 2009 — Н. В. Кузнецова. Фонологические системы ижорских диа- лектов. Дисс. ... канд. филол. наук. СПб.: ИЛИ РАН, 2009. Кузнецова 2012 — Н. В. Кузнецова. Просодика словоформы в нижнелужском диалекте ижорского языка // Acta linguistica Petropolitana. Труды ИЛИ РАН. Т. VIII. Ч. 1. СПб: Наука, 2012. С. 43–103, 506–521. Кузьменко 1991 — Ю. К. Кузьменко. Фонологическая эволюция германских языков. Л.: Наука, 1991. Мартине 1960 — А. Мартине. Принцип экономии в фонетических изменениях. М.: Изд-во ин. лит-ры, 1960. Мельчук 2000 — И. А. Мельчук. Курс общей морфологии. Т. 3. Москва; Вена: Языки русской культуры: Венский славистический альманах, 2000. Мельчук 2001 — И. А. Мельчук. Курс общей морфологии. Т. 4. Москва; Вена: Языки славянской культуры: Венский славистический альманах, 2001. Плунгян 2000 — В. А. Плунгян. Общая морфология: Введение в проблематику. М.: Эдиториал УРСС, 2000. Попов 2004 — М. Б. Попов. Проблемы синхронической и диахронической фо- нологии русского языка. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2004. Ревзин 1964 — И. И. Ревзин. К логическому обоснованию теории фонологиче- ских признаков // Вопросы языкознания 5, 1964. С. 59–65. 439 Н. В. Кузнецова Соссюр 1999 (1916) — Ф. де. Соссюр. Курс общей лингвистики. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1999 (1916). Трубецкой 2000 (1939) — Н. С. Трубецкой. Основы фонологии. М.: Аспект Пресс, 2000 (1939). Успенский 1964 — В. А. Успенский. Одна модель для понятия фонемы // Во- просы языкознания 6, 1964. С. 39–53. Фрумкина 1995 — Р. М. Фрумкина. Есть ли у современной лингвистики своя эпистемология? // Ю. С. Степанов (ред.). Язык и наука конца 20 века. М: ИЯз РАН. 1995. С. 74–117. Bybee 1994 — J. L. Bybee. A view of phonology from a cognitive and functional perspective // Cognitive Linguistics 5 (4), 1994. P. 285–305. Bybee 1999 — J. L. Bybee. Usage-based phonology // M. Darnell, E. Moravcsik, F. J. Newmeyer, M. Noonan, K. M. Wheatley (eds). Functionalism and formalism in linguistics. V. I: General Papers. Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins, 1999. P. 211–242. Bybee 2001 — J. L. Bybee. Phonology and language use. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. Bybee 2006 — J. L. Bybee. From usage to grammar: The mind’s response to repetition // Language 82 (4), 2006. P. 711–733. Doidge 2007 — N. Doidge. The brain that changes itself: Stories of personal triumph from the frontiers of brain science. New York: Viking Press, 2007. Dresher 2011 — B. E. Dresher. The phoneme // M. van Oostendorp, C. J. Ewen, E. Hume, K. Rice (eds.). The Blackewell companion to phonology. Oxford: Wiley. P. 241–266. Fisher-Jørgensen 1975 — E. Fisher-Jørgensen. Trends in Phonological Theory: A Historical Introduction. Copenhagen: Akademisk Forlag, 1975. Fraser 2006 — H. Fraser. Phonological concepts and concept formation: Metatheory, theory and application // International Journal of English Studies 6 (2), 2006. P. 55–75. Fraser 2010 — H. Fraser. Cognitive theory as a tool for teaching second language pronunciation // S. de Knop, F. Boers, T. de Rycker (eds.). Fostering language teaching efficiency through cognitive linguistics. Berlin–New York: Mouton de Gruyter, 2010. P. 357–380. Fraser 2011 — H. Fraser. Phonetics and Phonology // J. Simpson (ed.). The Routledge handbook of applied linguistics. New York: Routledge. P. 611–624. Hulst 2003 — H. G. van der Hulst. Cognitive phonology // J. Koster, H. van Riemsdijk (eds.). Germania et alia. A linguistic Webschrift for Hans den Besten on the occasion of his 55th birthday. Tilburg–Groningen: University of Groningen, 2003. P. 1–24. Hyman 2006 — L. M. Hyman. Word-prosodic typology // Phonology 23, 2006. P. 225–257. Jaeger 1980 — J. J. Jaeger. Categorization in Phonology: An experimental approach. Ph..D. dissertation. Berkeley: University of California, 1980. 440 Об истории, сущности и измерениях фонемы Kuznetsova 2013 — N. Kuznetsova. Vowel reduction in Lower Luga Ingrian: scientific description and “folk” perception // E. V. Golovko, M. L. Lurie, M. L. Muslimov, S. A. Oskolskaya (eds.). ‘Folk linguistics’: Language from speakers’ perspective. Paper abstracts for the conference, St. Petersburg, November 19–21, 2012. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 85–87. Langacker 1987 — R. W. Langacker. Foundations of Cognitive Grammar. V. 1: Theoretical Prerequisites. Stanford, California: Stanford University Press, 1987. Langacker 2008 — R. W. Langacker. Cognitive grammar: A basic introduction. Oxford: Oxford University Press, 2008. Liberman 2004 — A. Liberman. The reality of the phoneme // Фонетические чтения в честь 100-летия со дня рождения Л. Р. Зиндера. СПб.: Филологический фа- культет СПбГУ, 2004. C. 34–38. Mompéan-González 2004 — J. A. Mompéan-González. Category overlap and neutralization: The importance of speakers’ classifications in phonology // Cognitive Linguistics 15 (4), 2004. P. 429–469. Mompéan-González 2006 — J. A. Mompéan-González (ed.). International Journal of English studies 6 (2): Cognitive phonology. 2006. Mompéan-Gonzalez, в печати — J. A. Mompéan-González. Cognitive linguistics and phonology // J. R. Taylor, J. Littlemore (eds.). The Bloomsbury companion to cognitive linguistics. London–New York: Bloomsbury Academic, 2014. Nathan 1986 — G. S. Nathan. Phonemes as mental categories // Proceedings of the annual meeting of the Berkeley Linguistic Society 12, 1986. P. 212–223. Nathan 2006 — G. S. Nathan. Is the phoneme usage-based? Some issues // International Journal of English Studies 6 (2), 2007. P. 173–194. Nathan 2008 — G. S. Nathan. Phonology: A сognitive grammar introduction. Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins, 2008. Pierrehumbert 2001 — J. B. Pierrehumbert. Exemplar dynamics: Word frequency, lenition and contrast // J. Bybee, P. Hopper (eds.). Frequency and the emergence of linguistic structure. Amsterdam: John Benjamins, 2001. P. 137–157. Pierrehumbert 2002 — J. B. Pierrehumbert 2002. Word-specific phonetics. In C. Gussenhoven & N. Warner (eds.) Laboratory Phonology 7. Berlin–New York: Mouton de Gruyter, 2002. P. 101–139. Read et al. 1986 — C. Read, Z. Yun-Fei, N. Hong-Yin, D. Bao-Qing. The ability to manipulate speech sounds depends on knowing alphabetic writing // Cognition 24, 1986. P. 31–44. Sapir 1933 — E. Sapir. La réalité psychologique des phonèmes // Journal de Psychologie Normale et Pathologique 30, 1933. P. 247–265. Shulman 2009 — A. N. Shulman. Why minds are not like computers // The New Atlantis 23, 2009. P. 46–68. Taylor 1990 — J. R. Taylor. Schemas, prototypes, and models: In search of the unity of the sign // S. L. Tsohatzidis (ed.). Meanings and prototypes: Studies in linguistic categorisation. London: Routledge, 1990. P. 521–534. 441 Н. В. Кузнецова Välimaa-Blum 2005 — R. Välimaa-Blum. Cognitive phonology in construction grammar: Analytic tools for students of English. Berlin: Mouton de Gruyter, 2005. Välimaa-Blum 2009 — R. Välimaa-Blum. The phoneme in cognitive phonology: Episodic memories of both meaningful and meaningless units? // CogniTextes 2, 2009. Доступно по адресу: http://cognitextes.revues.org/211. 442 Экспедиционно-навеянное В. Б. Гулида СЛОВО БЛАГОДАРНОСТИ … так случилось, что я ближе познакомилась с Еленой Всеволодов- ной в самый тяжкий момент моей жизни, когда в глазах темно и непо- нятно, что делать дальше. Елена Всеволодовна, добрый и теплый чело- век, позвала меня поехать со своими студентами в Приазовскую экспе- дицию. И это было правильно — житье в школе на матрасах, и семина- ры за выщербленными партами для малышей, и люди, наши информан- ты — такие разные, с неожиданными судьбами, и огромный арбуз на всех по вечерам. Елена Всеволодовна кому-то объясняет лингвистиче- ское, другим отвечает на вопросы по быту, а с кем-то в уголке говорит по душам. Она вся на виду, доступна тому, кому необходима, готова помочь. А потом я видела оживленные студенческие лица и их горящие глаза, когда они делились новостями дня или привозили материал от удаленных информантов. Людям интересно — это дорогого стоит! Так Елена Всеволодовна и Валентин Феодосьевич естественным образом учили студенческий народ, как делается наука. А я всегда буду благодарна Елене Всеволодовне за эту поездку, за душевное участие, и за все хорошее, что передается от нее другим лю- дям. 443 М. Ю. Князев Елене Всеволодовне и Валентину Феодосьевичу Калмыцкий край, там в эти лета Блистали многие умы. Кирилл, владыка интернета, И Влада, главный наш калмык. Там Маша Коношенко лихо Спасала баранов от ига. В грамматиках нашла крамолу, Другая Маша, друг глагола, И Ксюша — гордость всех времен. Императивов император, И наш могучий русский Батр Кирилл там занимал свой трон, А я, покорный ваш слуга, Актантами народ пугал. Нам книги для больших оказий Сергей Сергеич выдавал. Не встретить чуши в глоссе к фразе Он в глупой гордости мечтал. Среди другого особливо Он овладел каузативом: Глаголом толпы гопоты Он каузировал уйти. И нес калмыцкого носитель, Колонизованный варвар, Елене Всеволодне дар - В.Ф., тулбокса укротитель, На милость божий гнев менял И информантов не пытал. 29.12.2007 444 Н. В. Кузнецова ЕЛЕНЕ ВСЕВОЛОДОВНЕ — ЧЕЛОВЕКУ И ПУТЕШЕСТВЕННИКУ Всегда очень сложно объяснять людям, в каких отношениях состоим мы с Еленой Всеволодовной. А объяснять приходится нередко, когда рассказываешь про экспедиции и про свою научную жизнь. Обычно, чтобы не вдаваться в детали, я просто говорю «мой Профессор». И по сути это во многом так и есть. Елена Всеволодовна появилась в моей жизни в самый подходящий момент — когда мы с однокурсницей, бу- дучи студентами русского отделения второго курса, думали, как бы нам поехать научно поизучать какой-нибудь интересный и не-русский язык. И тут — о удача! — объявление на двери кафедры общего языкознания о наборе всех желающих в экспедицию к мариупольским грекам. Мы тут же записались — и следующие десять лет куда я только не ездила с Еленой Всеволодовной. Греки, ингерманландские финны, Кипр, Даль- ний Восток, Африка... С Еленой Всеволодовной очень спокойно в поездке, и всегда найдет- ся интересная тема для разговора. А выпутываться из затруднительных ситуаций она умеет феноменально. Случай, особо запавший мне в душу, я лично не наблюдала, но живо себе представляю. Африканская страна, Елена Всеволодовна в одиночестве приехала покупать книги для биб- лиотеки. Идет через базар в банк — смотрит, а паспорт-то исчез. Ваша реакция в такой ситуации? Бежать в полицию, звонить консулу, хва- таться за голову и обливаться слезами? Елена Всеволодовна, не меняя выражения лица, обозревает сцену своим внимательным немигающим взглядом, подзывает первого попавшегося мальчишку и показывает 10 долларов — кто найдет паспорт, тому и награда. И спокойно отправ- ляется себе в банк. Сделав все дела, через четверть часа выходит — и что же? На нее идет огромная толпа мальчишек, и возглавляющий ее победоносно размахивает искомой красной книжицей. Инцидент, как видите, исчерпан. Хочется пожелать юбиляру свершения всего задуманного, новых ин- тересных мест и людей и поменьше меланхолии! Я верю, что все будет именно так, как она это видит — ведь у нее позитивная карма и сильная воля. И, Елена Всеволодовна, простите уж за чебуреки! 445 Д. Ф. Мищенко БЛАГОПОЖЕЛАНИЕ Принято считать, что писать «лирические» тексты в фестшрифт проще простого: дескать, их даже глоссировать не нужно. Но мы не ищем лёгких путей, а потому решили сопроводить поздравление глос- сами, чтобы каждый носитель муан, знакомый с Лейпцигскими прави- лами глоссирования, мог прочитать этот текст1. *** (1) Благ-о-по-желани-е -zablɛ'-INTERF-PREF-lrɔ-N.SG.NOM (2) Уважа-ем-ая Елен-а Всеволодовн-а, -gasi.'kpale-PTCL.PRES.PASS-F.SG.NOM E.-F.SG.NOM V.-F.SG.NOM в этот день-Ø мы собра-л-и-сь здесь, ta 'lɛɛ-.M.SG.ACC yi-M.SG.ACC -kɔɔ' -lɛkpale-PST-PL-'a -gɛ чтобы приветствовать Вас. 'kooko-.'ke 'pubɔle 'ka.ACC (3) Мы хот-им, чтобы Вы бы-л-и в здрави-и, -kɔɔ' -lrɔ.-o-1PL'kooko-.'ke 'ka -o-PST-PL yí 'klɛnya- F.SG.LOC чащ-е радова-л-и-сь не грусти-л-и и bhla.'ke.ba-COMP zru.'kpaale-PST-PL-'a laa sriiwole-PST-PL 'ke не зна-л-и бед-Ø. laa dɔle-PST-PL -za.-yɔɔ'-F.PL.GEN (4) С праздник-ом Вас! lè 'fɛti-lè 'ka.ACC 1 С сожалением отметим, что в данной работе не были учтены предложения по реформе орфографии языка муан, разбработанные в 2011-2013 гг. Е. В. Перехвальской в сотрудничестве с Моизом Йегбе. — Прим. ред. 446 Lorraine Ross Friends of Fate, Friends For Life (poem to honor Elena Perekhvalskaya) Flight to Russia, for me all new, A decade plus since first I flew. ‘Twas there dear Lena I first met, Needing her help, she made all set. To Dagestan was my intent, She liked adventure, gladly went. City to village, mountains we climbed, Better companion I’d ne’er find. Trails we shared, our knowledge grew, For me the landscape, people new Yet not as foreign as you’d think For country souls share common links. Back in Moscow with summer spent, To follow studies, home I went. Return I did, two years gone by, Then in Kazan another try. Times of tumult, times of unrest To Dagestan, alone my quest. Fortune smiled and chance presented, Any fears could not be vented. Steps I retraced, friends made anew, Mountain people, with pride so true. Then to Lena I did return, Telling of all, what I had learned. Still months later she shared her space, Allowing me to grace her place. Thanks to her, degree was complete, She pushed me on to do this feat. 447 But well beyond degree or course, She reached into my inner source, For she changed my path I do say, Russian friend for life, friend to stay. 448 Д. В. Сидоркевич ГЛИНА Мир никогда не узнает тайны, Где я храню все, что он отверг: Тщательно обнесены стенами Поймы моих заповедных рек. Тщательно нанесены на карты Тропы, и копи, и купола. Слышишь меня? Я лечу, едва ты Кинешь свой взгляд на мои дела!... Тайны надежно укрыты мраком — Мне и самой не найти исток, Глядя на щели в кирпичных кладках, Глину которых мы смыли с ног, Стоя под соснами в звоне ливня, Чувствуя сырость, как чуют жизнь, Каждым из слов поминая лихом Говоры тех, что давно ушли. Тот, кто не знал их, без плача прикроет нам веки — Тот, кто не знал их, уже не узнает вовеки... Кто в этих соснах увидит жилы, Бьющие снопами янтаря? Кто мне расскажет, какие силы Копит песок в боровых ручьях? Кто мне ответит, кого я вижу Алой чертой заслонив глаза. Тонкие нити струятся ближе, Когти разжаты, чтоб снова сжать. Все это долгие проводы мира в зачатке... Все это долгие проводы встреч не встречавшихся... Все это долгие проводы нас, без модальных частиц. Все это долгие проводы, долгие проводы, долгие проводы... 449 Все это тайны под слоем мрака. Сядь и смотри, и не падай ниц! Тени их, алые, словно маки, Бродят по иглам моих ресниц. Тени их — в глиной залитых платьях, В серых домах на изгибах рек. Долгие проводы без объятий — Вот что дано нам одно на всех... Тот, кто не знал нас, без плача прикроет нам веки... Тот, кто не знал нас, уже не узнает вовеки... Долгие проводы — небо в горячке закатной: Каждый их взгляд — как попытка вернуться обратно, Каждый их вздох — как надежда родиться живыми, Каждый рассвет — как приказ подыматься из пыли... В долгие проводы... 450 Список научных трудов Елены Всеволодовны Перехвальской 1. Кельтская топонимика на территории современной Швейцарии // Лингвистические исследования 1981. Сравнительно-историческое и типологическое изучение языков. М.: Наука, 1981. С. 188–190. 2. О значении предлога kon в креольском языке чабокано // Лингвисти- ческие исследования 1981. Грамматическая и лексическая семанти- ка. М.: Наука, 1981. С. 168–170. 3. Испанское ser/estar и ирландское is/ta // Лингвистические исследова- ния 1982. Структура и значение предложения. М.: Наука, 1982. С. 155–160. 4. Структура простого предложения в креольском языке Гаити // Лин- гвистические исследования 1982. Структура и значение предложе- ния. М.: Наука, 1982. С. 161–165. 5. Реты и их распространение на территории Швейцарии // Л. М. Скре- лина (отв. ред.). Романоязычные и германоязычные ареалы (языко- вые ситуации, интерференции, региональные различия). Л.: Изд-во ЛГПИ им. А. И. Герцена, 1983. С. 71–79. 6. Типологические параллели между французским и кельтскими языка- ми (указательные местоимения) // Лингвистические исследования 1983. Функциональный анализ языковых единиц. М.: Наука, 1983. С. 162–164. 7. Типологические параллели между французским и кельтскими языка- ми (выделительные эмфатические конструкции) // Лингвистические исследования 1984. Грамматика и семантика предложения. М.: Нау- ка, 1984. С. 154–158. 8. Celtic studies in the USSR // Irish Slavonic Studies 5, 1984. Belfast. P. 155–161. 9. Пути языковой интерференции (цыганские диалекты в Европе) // Лингвистические исследования 1984. Историко-типологическое изучение разносистемных языков. М.: Наука, 1984. С. 156–164. (В соавторстве с А. Ю. Русаковым). 10. Диалекты в условиях интерференции // Совещание по вопросам диалектологии и истории языка (лингвогеография на современном этапе и проблема межуровневого взаимодействия в истории языка): Тез. докл. и сообщ. (Ужгород, 18–20 сентября 1984 г.). М.: Наука, 1984. С. 88. (В соавторстве с А. Ю. Русаковым). 451 Список научных трудов Е. В. Перехвальской 11. Пути языковой интерференции (пиджины и цыганские диалекты // III Всесоюзная школа молодых востоковедов. Звенигород, октябрь 1984 г. Тез. докл. Т. II. Ч. II. Языкознание. М.: Наука, 1984. С. 193– 195. (В соавторстве с А. Ю. Русаковым). 12. Кельтская группа // Лингвистические атласы. Указатель. Л.: Изд. БАН СССР, 1984. 13. Сравнительно-сопоставительный анализ синтаксических паралле- лей (на материале кельтских и западнороманских языков). М.: АКД, 1985. 14. К вопросу об историческом формировании Black English // Лин- гвистические исследования 1984. Структура языка и языковые из- менения. М.: Наука, 1984. С. 148–153. (В соавторстве с З. С. Погосовым). 15. Атлас валлийского языка и задачи исторической диалектологии // Ареальные исследования в языкознании и этнографии. Тезисы пя- той конференции на тему «Проблемы атласной картографии». Уфа, 28-30 января 1985 г. Уфа, 1985. С. 134–136. 16. Лингвистические ареалы и внешние контакты (севернорусский диа- лект цыганского языка) // Ареальные исследования в языкознании и этнографии. Тезисы пятой конференции на тему «Проблемы атлас- ной картографии». Уфа, 28-30 января 1985 г. Уфа, 1985. С. 136–137. (В соавторстве с А. Ю. Русаковым). 17. К формированию французского синтаксиса // Современные пробле- мы романистики: Функциональная семантика: Тезисы докладов V Всесоюзной конференции по романскому языкознанию. Калинин: Изд-во КГУ, 1986. С. 69–70. 18. Языковые контакты и глоттохронология // Диалектика формы и содержания в языке и литературе. Тезисы докладов. Тбилиси: Изд- во Тбилисского гос. университета, 1986. С. 114–116. (В соавторстве с А. Ю. Русаковым). 19. Синкретизм в культуре креольских обществ (европейские и афри- канские влияния на Гаити) // IV Всесоюзная школа молодых восто- коведов. Тезисы. Т. III. Языкознание. М.: Наука, 1986. С. 137–139. 20. К характеристике дальневосточного контактного языка // Историко- культурные контакты народов алтайской языковой общности: Тези- сы докладов XXIX сессии PIAC (Ташкент, сентябрь 1986 г.). Т. II. Лингвистика. М.: Наука, 1986. (В соавторстве с Ф. А. Елоевой). 21. Языковые контакты и «прагматический код» // Лингвистические исследования 1986. Социальное и системное на различных уровнях языка. М.: Наука, 1986. С. 172–176. 452 Список научных трудов Е. В. Перехвальской 22. Phonetic peculiarities of the Far East Pidgin Russian // Proceedings of the XIth International Congress of Phonetic Sciences. Vol. 6. Tallinn: Ин-т языка и литературы АН ЭССР, 1987. P. 165–168. (В соавторст- ве с Е. А. Елоевой). 23. К проблеме слов с двойной этимологией // Конференция аспирантов и молодых научных сотрудников ИВ АН СССР: Тезисы докладов. Т. II. Языкознание, литературоведение. М.: Наука, 1987. С. 106–109. 24. Руссенорск как пример начального этапа формирования пиджина // И. Ф. Вардуль, В. И. Беликов (ред.). Возникновение и функциони- рование контактных языков: материалы рабочего совещания. М.: Наука, 1987. С. 63–67. 25. Идеальная реконструкция и реальное время. Основания верифика- ции // Теория верификации лингвистических отношений. Межвуз. сб. научн. трудов. М.: МОПИ им. Н. К. Крупской, 1988. С. 115–124. 26. Региональный вариант английского языка в Ирландии (синтаксис) // Язык и культура кельтов. Материалы раб. совещания. М., 1988. С. 23–25. 27. Звуковые соответствия в креольских языках // Историческое разви- тие языков и методы его изучения. Тезисы докладов межвузовской конференции. Ч. 1. Свердловск: Изд. Свердловского гос. ун-та, 1988. С. 21–22. 28. I Рабочее совещание «Возникновение и функционирование кон- тактных языков». (хроника) // Народы Азии и Африки 4, 1988. (В соавторстве с А. Ю. Русаковым). 29. Императив в креольском языке Гаити // Императив в разнострук- турных языках: Тезисы докладов конференции «Функционально- типологическое направление в грамматике. Повелительность». Л.: ЛО ИЯ АН СССР, 1988. С. 99–100. 30. Russian-Norwegian po reconsidered // Journal of Pidgin and Creole Languages 4, 2, 1989. P. 287–289. (В соавторстве с В. И. Беликовым). 31. Проект «Удэгейская школа» (цели и задачи). М., 1989. 32. Английский язык Ирландии (некоторые аспекты языковой ситуа- ции) // Билингвизм и диглоссия. Конференция молодых ученых. М.: Изд-во МГУ, 1989. С. 149–163. 33. Доримская Швейцария (языки и этносы) // А. И. Домашнев (отв. ред.). Романо-германская контактная зона. Языки и диалекты Швейцарии. Л.: Наука, 1990. С. 149–163. 34. Китайское культурно-языковое влияние на различные группы удэ- гейцев // Теоретические проблемы языков Азии и Африки. V Международный симпозиум учёных социалистических стран. 453 Список научных трудов Е. В. Перехвальской Тез. докл. советской делегации. М.: Наука, 1990. С. 19–22. (В соав- торстве с В. И. Беликовым). 35. Удэгейский язык. Начальный курс. Книга для учителя. М., 1991. 36. Удэгейский язык. Начальный курс. Рабочая тетрадь первоклассни- ка. Ч. 1–2. М., 1991. 37. Ила ниманку [Три сказки]. Книга для чтения на удэгейском языке (составление и обработка). М., 1991. 38. Удэгейский язык в детском саду. Методическое пособие. М., 1991. (В соавторстве с М. В. Тольской). 39. Уде оносо азбукани [Удэгейская иллюстрированная азбука]. М., 1991. 40. Говорит женщина… // Искусство кино 6, 1991. С. 29–32. 41. Результаты русско-удэгейских языковых контактов // Русский язык и языки народов Крайнего Севера: проблемы описания контактных явлений: Тезисы докладов. Л.: Наука, 1991. С. 56–58. 42. Динамика языковых сдвигов в условиях англо-ирландского билин- гвизма // Диахроническая контрастивность германских языков. Тверь, 1991. С. 116–126. (В соавторстве с Т. А. Михайловой). 43. Культурная и языковая ассимиляция народов Приморья // Пробле- мы языкового контактирования в конкретных полиэтнических ре- гионах СССР. Лексикографическая специфика описания контакт- ных явлений: Всесоюзн. науч. конф. 10–13 апреля 1991 г. Тезисы докладов. Махачкала, 1991. С. 51–52. (В соавторстве с В. И. Беликовым). 44. Современная удэгейская антропонимия // IV Всесоюзная конферен- ция востоковедов «Восток: прошлое и будущее народов. (новые подходы в теории и методиках востоковедных исследований): Тез. докл. и сообщ. Москва, 1–5 октября 1991 г. Т. 1. Языкознание. М.: Наука, 1991. С. 104–107. 45. Французский язык в Люксембурге // Романо-германская контактная зона. Языки и диалекты Люксембурга. СПб.: Наука, 1993. С. 172– 199. 46. A training alarm in August // Russia then and now, 1993. 47. Удэгейцы. Этнографический очерк. СПб.: Просвещение, 1994. 48. Elections in Russia // The new world emerges. Arnold Publ. Edmonton (Canada), 1994. P. 13–17. 49. Тазов язык // Красная книга языков народов России, Энциклопеди- ческий словарь-справочник. М.: Academia, 1994. С. 50–51. (В соав- торстве с В. И. Беликовым). 50. Крещение Ирландии // Альфа и Омега 4 (7), 1995. С. 155–172. 454 Список научных трудов Е. В. Перехвальской 51. MMM: the amazing career of Sergei Mavrodi // Troubles escalate in the New World. Major events in the CIS and the Baltics. Arnold Publ. Edmonton (Canada), 1995. P. 16–19. 52. Cultural shock from the west // Troubles escalate in the New World. Major events in the CIS and the Baltics. Arnold Publ. Edmonton (Canada), 1995. P. 26–28. 53. Статус идиома и этническое самосознание // А. И. Кузнецов (ред.). Малые языки Евразии: социолингвистический аспект. М.: Изд-во МГУ, 1997. С. 5–11. 54. A language union in the Russian Far East? // M. S. Schmidt, J. R. Austin, D. Stein (eds.). Selected papers from the 13th International Conference on Historical Linguistics, Düsseldorf, 10–17 August 1997. P. 137. 55. XIII Международная конференция по историческому языкозна- нию // Язык и речевая деятельность 1, 1998. С. 220–222. (В соавтор- стве с Ю. А. Клейнером, А. Ю. Русаковым, Н. Д. Светозаровой). 56. Кубачинцы и кубачинский (урбугский) язык // В. Ю. Михальченко (ред.). Языки Российской Федерации и нового зарубежья: статус и функции. М.: Эдиториал УРСС, 2000. С. 211–218. (В соавторстве с М. Е. Алексеевым). 57. Проблема доказуемости результатов языковых контактов // В. Б. Касевич (отв. ред.). Материалы ХХХ межвузовской научно- методической конференции преподавателей и аспирантов (1– 17 марта 2001 г., Санкт-Петербург). Вып. 21. Секция общего языко- знания. Ч. 2. СПб.: СПбГУ, 2001. С. 13–19. 58. Ethnic language education (community based approach) // Stabilizing Indigenous Languages Conference. Tucson: The University of Arizona Press, 2001. 16 p. 59. Этнолингвистическое изучение Приазовья. Экспедиция к мариу- польским грекам 2001 г. // С. И. Михальченко (отв. ред.). Проблемы славяноведения. Сб. науч. ст. и материалов. Брянск: Изд-во БГУ, 2001. (В соавторстве с А. А. Новиком). 60. The Bikin-river Sprachbund (Eastern Siberia) // Sprache 23. Jahrestagung und Kognition der Deutschen Gesellschaft für Sprachwissenschaft 28.02-02.03.2001. Universität Leipzig, 2001. P. 127. 61. Deixis and quantification in a Russian-based pidgin // International Symposium on Deictic Systems and Quantification in languages spoken in Europe and North and Central Asia. Izhevsk: Удмуртский государ- ственный университет, 2001. P. 50–51. 62. Metaphor in the situation of the language death // Z. Maalej (ed.). Metaphor, cognition and culture: Selected papers from the Fourth 455 Список научных трудов Е. В. Перехвальской International Conference on Researching and Applying Metaphor (RAAM IV). University of Manuba, 2001. P. 17. (With F. Eloeva). 63. Udeghe (Udihe) folk tales // Tunguso-Sibirica 10. Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 2002. (With I. Nikolaeva, M. Tolskaya). 64. Приазовские греки (очерк социолингвистической ситуации) // Н. Н. Казанский (отв. ред.). Материалы конференции, посвященной 90-летию со дня рождения чл.-корр. РАН А. В. Десницкой. СПб.: Наука, 2002. С. 178–184. 65. Вокруг сленга // Протокол и этикет 4(7), 2002. С. 70–75. 66. Гендер и грамматика // Язык — гендер — традиция: Материалы международной научной конференции. Пропповский центр. СПб., 2002. С. 110–118. 67. Выражение числа в русско-китайском пиджине // К. А. Долинин (ред.). Лингвистика. История лингвистики. Социолингвистика: Сб. статей. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003. С. 191–205. 68. Udeghe (Udihe) texts // Kyoto: Endangered Languages of the Pacific Rim Publications, 2003. (With I. Nikolaeva, M. Tolskaya). 69. Этнолингвистическая ситуация в поселениях мариупольских гре- ков: по итогам экспедиций 2001-03 гг. // Пiвдунний архiв. Фiлоло- гiчнi науки: Збiрник наукових праць. Вип. XXII. Херсон: Витдав- ництво ХДУ, 2003. С. 22–31. (В соавторстве с А. А. Новиком). 70. Quantification in the Russian-Chinese Pidgin // P. Suihkonen, B. Comrie (eds.). International Symposium on Deictic Systems and Quantification in Languages spoken in Europe and North and Central Asia. Collection of papers. Izhevsk — Leipzig: Udmurt State University — Max Plank Institute for Evolutionary Anthropology, 2003. P. 153–163. 71. Тазов язык // Языки народов России. Красная книга. Энциклопеди- ческий словарь-справочник. М.: Academia, 2002. С. 170–174. (В со- авторстве с В. И. Беликовым). 72. What “lect” do we speak? // R. Apanavičius (ed.). Ethnic culture. Traditions and innovations. Kaunas: Vytautas Magnus University, 2004. P. 289–294. 73. Clause structure in the Russian-Chinese Pidgin // B. Comrie, P. Suihko- nen, V. Solovyev (eds.). International Symposium “Typology of Argu- ment structure and grammatical relations”, 11–14 May, Kazan. Procee- dings. Kazan: Kazan State University, 2004. P. 94–97. 74. La morphologie verbale du mwan (Côte-d’Ivoire) // Mandenkan 39, 2004. .P. 69–85. 75. «Преметафорическая» стадия развития языка // Л. А. Вербицкая, Т. В. Черниговская (ред.). Теоретическия проблемы языкознания: 456 Список научных трудов Е. В. Перехвальской Сб. статей к 140-летию каф. общего языкознания фил. ф-та СПбГУ. СПб.: Филологический факультет, 2004. С. 76–98. (В соавторстве с Ф. А. Елоевой). 76. Урумы Приазовья (очерк современной ситуации) // С. И. Михаль- ченко (отв. ред.). Проблемы славяноведения. Сб. науч. ст. и мате- риалов. Вып. 6. Брянск: Изд. БГУ, 2004. С. 290–295. (В соавторстве с А. А. Новиком). 77. Тональная морфология имени языка муан // А. М. Васильев (отв. ред.). Безопасность Африки: внутренние и внешние аспекты. Х Конференция африканистов (Москва, 24–26 мая 2005 г.). Тезисы. М., 2005. С. 161–163. 78. Язык муан: местоименные конструкции — вопросительные, отри- цательные, неопределенные // В. И. Подлесская (отв.), А. В. Архи- пов, Ю. А. Ландер (ред.). IV Типологическая школа. Международ- ная школа по лингвистической типологии и антропологии. Ереван, 21–28 сентября 2005 г. Материалы лекций и семинаров. М.: РГГУ, 2005. С. 264–269. 79. Заметки об Анголе // Санкт-Петербургский университет 20, 2005. С. 18–20. 80. История о колдовстве в деревне Банбалума (рассказ Амоса Гогбе) // Ad Hominem. Памяти Николая Гиренко. СПб.: МАЭ РАН, 2005. С. 67–94. 81. Конвергенция языков или влияние адстрата? // Конференция Язы- ковые союзы Евразии. Москва, 14–16 ноября 2005 г. Тезисы докла- дов. М., 2005. С. 54–56. 82. Части речи в русских пиджинах // Вопросы языкознания 3, 2006. С. 7–26. 83. «Речь для инородцев» и формирование русских пиджинов // Вест- ник Санкт-Петербургского государственного университета [Серия 9] 1, 2006. С. 43–56. 84. «Морфологизация» глагола и имени в русских пиджинах // Пробле- мы типологии и общей лингвистики. Международная конференция, посвященная 100-летию со дня рождения проф. А. А. Холодовича. Материалы. Санкт-Петербург, 4–6 сентября 2006 г. СПб.: Нестор- История, 2006. С. 110–114. 85. Глагольная морфонология языка муан // Н. Н. Казанский (отв. ред.). Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований II, 2. СПб.: Наука, 2006. С. 290–316. 457 Список научных трудов Е. В. Перехвальской 86. Переселение греков в Приазовье в их собственном представлении // А. Ю. Русаков (отв. ред.). Проблемы балканской филологии. Сб. статей. СПб.: Наука, 2006. С. 3–19. 87. Диалектные различия как результат языкового сдвига (бикинский диалект удэгейского языка) // Н. Б. Вахтин (отв. ред.). Языковые изменения в условиях языкового сдвига. Сб. статей. СПб.: Нестор, 2007. С. 252–281. 88. Сибирский пиджин (Дальневосточный вариант). Формирование. История. Структура. Автореф. … дисс. докт. филол. наук. СПбГУ, СПб, 2006. 89. Les propositions relatives en mwan // Mandenkan 43, 2007. P. 47–59. 90. Говорка — упрощение или усложнение? // Типология языка и тео- рия грамматики. Материалы Международной конференции, посвя- щенной 100-летию со дня рождения С. Д. Кацнельсона (27–30 нояб- ря 2007 г.). СПб.: Нестор-История, 2007. С. 162–165. 91. Пространственный дейксис языка муан // В. Ф. Выдрин (отв. ред.). Африканский сборник — 2007. СПб.: Наука, 2008. С. 355–366. 92. Послелоги со значением «внутреннее пространство» в языке муан // А. М. Васильев (отв. ред.). Развитие Африки. Возможности и пре- пятствия. XI конференция африканистов. Москва, 22–24 мая 2008 г. Тезисы. М.: Институт Африки РАН, 2008. С.273–274. 93. Русские пиджины. СПб.: Алетейя, 2008. 94. Личные местоимения в русских пиджинах // Актуальные проблемы теоретической и прикладной лингвистики и оптимизация препода- вания иностранных языков. К 85-летию Р. Г. Пиотровского: Мате- риалы Всероссийской научной конференции с международным уча- стием (9–11 октября 2007 г.) Тольятти: ТГУ, 2007. С. 116–123. 95. «Косметическая» функция этнической культуры и языка — «за» и «против» (бикинские удэгейцы в XXI веке) // Альманах «Пеликен». 96. Body parts and their metaphoric meanings in Mwan and other South Mande languages // Mande languages and linguistics. 2nd International Conference. St. Petersburg (Russia), September 15–17, 2008. Abstracts and Papers. St. Petersburg, 2008. С. 121. 97. Body parts and their metaphoric meanings in Mwan and other South- Mande languages // Mandenkan 44, 2008. P. 53–62 98. Сибирский пиджин — вчера и сегодня // Вестник Российского гу- манитарного научного фонда 4, 2008. С. 147–154. 99. Ориентация и локализация в языке муан // В. А. Виноградов (отв. ред.). Исследования по языкам Африки. Вып. 3. Сборник ста- тей по материалам лингвистической секции XI конференции афри- 458 Список научных трудов Е. В. Перехвальской канистов «Развитие Африки: возможности и препятствия». М.: Ин- ститут языкознания РАН, 2009. С. 218–230. 100. История Мишеля Джоро (публикация текста с глоссированием и комментарием) // В. Ф. Выдрин (отв. ред.). Африканский сбор- ник — 2009. СПб.: МАЭ РАН, 2009. С. 442–465. 101. Отглагольное имя или отглагольное прилагательное? (нефинитная глагольная форма в языке муан) // В. З. Демьянков, В. Я. Порхо- мовский (отв. ред.). В пространстве языка и культуры. Звук, знак, смысл. Сборник статей в честь 70-летия В. А. Виноградова. М.: Языки славянских культур, 2010. С. 268–291. 102. Поколения в науке // Антропологический форум 11, 2009. С. 78–83. (Участие в дискуссии) 103. Аспирированные и глоттализованные гласные в диалектах удэгей- ского языка // Вопросы языкознания 6, 2010. С. 60–87. 104. Александр Александрович Канчуга // В. Огрызко (сост.). Удэгей- ская литература. Сборник. М.: Литературная Россия, 2009. С. 129– 142. 105. У последней черты // Мир Севера 6, 2009. С. 73–80. 106. Pronouns and pronominal compounds in Mwan // K. Pozdniakov, V. Vydrin, A. Zheltov (eds.). Personal pronouns in Niger-Congo langua- ges. International Workshop, St. Petersburg, September 13–15, 2010. Abstracts and papers. Working materials. St. Petersburg, 2010. P. 114– 120. 107. История якутской письменности // Актуальные проблемы диалекто- логии языков народов России. Материалы X региональной конфе- ренции. Уфа, 21–23 сентября 2010 г. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН, 2010. С. 155–160. 108. Язык — диалект — идиолект (удэгейско-орочский диалектный континуум) // Теоретическая и прикладная лингвистика: пути раз- вития: К 100-летию со дня рождения В. А. Звегинцева: Материалы конференции (Москва, МГУ имени М.В. Ломоносова, 29–30 октяб- ря 2010 г.). М.: Изд-во Моск. Ун-та, 2010. С. 121–122. 109. Глоттализованные гласные удэгейского языка в тунгусо-мань- чжурской перспективе // Е. В. Головко (отв. ред.). Типологически редкие и уникальные явления на языковой карте России. Тезисы докладов международной научной конференции , проходившей в Санкт-Петербурге 2–4 декабря 2010 г. СПб.: Нестор-История, 2010. С. 54–57. 110. Современные формы русского пиджина: уссурийский вариант // A. Mustajoki, E. Protassova, N. Vakhtin (eds). Instrumentarium of 459 Список научных трудов Е. В. Перехвальской linguistics: sociolinguistic approaches to non-standard Russian [Slavica Helsingiensia 40]. Helsinki, 2010. С. 175–187. 111. Эвиденциальность в южных манде (муан и дан) // А. М. Васильев (отв. ред.). XII конференция африканистов. Африка в условиях сме- ны парадигмы мирового развития. Москва, 24–26 мая 2011 г. М., 2011. С. 192–193. 112. Аспектуальная система языка муан: финитные формы глагола // Е. В. Перехвальская, А. Ю. Желтов (отв. ред.). Le monde mandé. К 50-летию В. Ф. Выдрина. Материалы экспедиции в Западную Афри- ку (2001–…). СПб.: Нестор-История, 2011. С. 138–150. 113. Номинализация в языке муан // Н. Н. Дьяков, А. С. Матвеев (отв. ред.). XXVI Международная конференция по источниковедению и историографии стран Азии и Африки. СПбГУ, 20–22 апреля 2011 г. Тезисы докладов. СПб.: СПбГУ, 2011. С. 294–296. 114. Выражение аспектуальных значений в удэгейском языке // Н. Н. Казанский (отв. ред.). Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований VIII, 2 [В. А. Плунгян (отв. ред.). Исследования по теории грамматики. Вып. 6. Типология аспектуальных систем и категорий]. СПб.: Наука, 2012. С. 361–395. 115. Nominalization in Mwan // Mandenkan 47, 2011. P. 57–75. 116. Конкурирующие формы в языке: прогрессив в муан // А. Ю. Желтов (отв. ред.). Африканский сборник —2011. СПб.: МАЭ РАН, 2012. С. 266–277. 117. Рукописный архив Е. Н. Баскаковой 1936 г. (тексты на самаргин- ском диалекте удэгейского языка) // Вопросы языкознания 5, 2012. С. 88–100. 118. Origin of Russian-based Pidgins: the role of an Alien-talk // Ninth Creolistics Workshop. Contact languages in a global context: past and present. Aarhus University, Denmark 11–13 April, 2012. P. 44. 119. Irish in the West Indies (Irish influence on the formation of English- based creoles) // Abstracts of the 6th International Colloquium of the Societas Celto-Slavica in association with the Philological Faculty, St. Petersburg State University. St. Petersburg, 28–30 June 2012. St. Petersburg, 2012. P. 23. 120. Числительные в южных манде // В. Ф. Выдрин, А. Ю. Желтов (отв. ред.). Между Нигером и Конго: Заметки на полях. К 60-летию Константина Игоревича Позднякова. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 161–169. 460 Список научных трудов Е. В. Перехвальской 121. «Самодеятельные» архивы // Антропологический форум 17, 2012. С. 68–70. (Участие в дискуссии «Устные материалы в архивах: про- блемы отбора, хранения и доступа») 122. Suprasegmental characteristics: how they are viewed by the speakers // Е. В. Головко (отв. ред.). Народная лингвистика: взгляд носителей языка на язык. Тезисы докладов международной научной конфе- ренции, Санкт-Петербург, 19–21 ноября 2012 г. СПб.: Нестор- История, 2012. P. 93–95. 123. Язык или диалект: современное состояние проблемы // Актуальные проблемы диалектологии языков народов России. Материалы XII региональной конференции (Уфа, 27–28 ноября 2012 г.). Уфа, 2012. С. 117–120. 124. Лингвистическая модель мира (пространство и время через призму удэгейского языка) // Филология и культура в межрегиональном пространстве. Материалы III Межд. научно-практической конф., посв. памяти проф. И. А. Воробьевой. 15–17 мая 2013 г. Барнаул: Изд-во Алтайского гос. университета, 2013. С. 242–246. 125. Chinese Pidgin Russian // S. M. Michaelis, P. Maurer, M. Haspelmath, M. Huber (eds.). The Atlas and Survey of Pidgin and Creole Languages (APiCS). V. 2. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 69–76. (http://ukcatalogue.oup.com/product/academic/language/linguistics/9780 199691418.do#.UjwrbspjOqU) 126. Русско-китайский пиджин и русский «интерязык» // Н. Н. Казанский (отв. ред.). Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН IX, 3 [Н. Б. Вахтин, Е. В. Перехвальская (сост., ред.). Сборник статей к 60-летию Евге- ния Васильевича Головко]. СПб.: Наука, 2013. С. 331–345. 127. L’espace déictique dans la langue Mwan // Mandenkan 50, 2013. P. 103– 116. 128. Классы слов и фонология: снова о частях речи // А. Ю. Желтов (отв. ред.). Африканский сборник — 2013. СПб.: МАЭ РАН. В печа- ти. 129. Этнолингвистика // С. В. Друговейко-Должанская, Д. Н. Чердаков (ред.). Школьный энциклопедический словарь «Русский язык». СПб.: СПбГУ, 2013. С. 515. 130. Язык и культура // С. В. Друговейко-Должанская, Д. Н. Чердаков (ред.). Школьный энциклопедический словарь «Русский язык». СПб.: СПбГУ, 2013. С. 519–520. 461 Список научных трудов Е. В. Перехвальской 131. Языковая картина мира // С. В. Друговейко-Должанская, Д. Н. Чердаков (ред.). Школьный энциклопедический словарь «Рус- ский язык». СПб.: СПбГУ, 2013. С. 529–530. 132. Мужской и женский язык // С. В. Друговейко-Должанская, Д. Н. Чердаков (ред.). Школьный энциклопедический словарь «Рус- ский язык». СПб.: СПбГУ, 2013. «Русский язык». С. 530–531. 133. К определению слова в изолирующем языке (язык муан) // Конфе- ренция, посвященная 150-летию Кафедры общего языкознания. 4–7 сентября 2013 г. Тезисы. СПб., 2013. С. 87–89. (http://genling150.phil.spbu.ru/tezisy-konferencii) 134. Метафора и эвристическая функция языка (бывает ли язык без ме- тафор) // Вопросы языкознания 1, 2014. (В соавторстве с Ф. Елоевой, Э. Саусверде) 135. Ретроспективный сдвиг в удэгейском языке (к вопросу о сложных глагольных формах) // Е. В. Головко, С. А. Оскольская (ред.). Ред- кие и уникальные явления на лингвистической карте России. В пе- чати. Научно-методические работы 136. Разработка пакета учебных программ специализации «Этнолингви- стика и полевые исследования» // Учебные программы по дополни- тельной специализации «Этнолингвистика и полевые исследова- ния» 021730, Санкт-Петербургский гос. ун-т, филол. ф-т, СПб., 2002. 137. Программа курса «Этнолингвистика» // Учебные программы по дополнительной специализации «Этнолингвистика и полевые ис- следования» 021730, Санкт-Петербургский гос. ун-т, филол. ф-т, СПб.: 2002. С. 5–13. 138. Программа спецкурса «Методы обработки полевых материалов» // Учебные программы по дополнительной специализации «Этнолин- гвистика и полевые исследования» 021730, Санкт-Петербургский гос. ун-т, филол. ф-т, СПб.: 2002. С. 41–46. 139. Программа спецкурса «Лингвистическое изучение города» // Учеб- ные программы по дополнительной специализации «Этнолингви- стика и полевые исследования» 021730, Санкт-Петербургский гос. ун-т, филол. ф-т, СПб.: 2002. С. 46–49. (В соавторстве с Н. Б. Вахтиным). 462 Список научных трудов Е. В. Перехвальской 140. Программа спецкурса «Введение в изучение коренного населения Америки» // Спецкурсы. Учебные программы. СПб.: Санкт-Петер- бургский гос. ун-т, филол. ф-т, 2002. С. 219–221. 141. Русские пиджины, учебное пособие для магистрантов, обучающих- ся по специальности «Социолингвистика. Этнолингвистика». СПб.: Изд-во СПбГУ, 2006. 142. Пособие по удэгейскому языку (начальный курс) // Каф. алтайских языков РГПУ им. А.А. Герцена. Рецензирование 143. Н. Б. Вахтин «Языки народов Севера в ХХ веке» // Language in Society 32:3, 2003. С. 432–435. Ответственное редактирование: 144. Le monde mandé. К 50-летию В. Ф. Выдрина. СПб. Нестор-История, 2011. Ответственный редактор. (Совместно с А. Ю. Желтовым). 145. Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН IX, 3. Сборник статей к 60-летию Евгения Ва- сильевича Головко. СПб.: Наука, 2013. (Совместно с Н. Б. Вах- тиным). Рецензии на работы Елены Всеволодовны Перехвальской 1. Е. О. Опарина, О. К. Клименко. Перехвальская Е. В. Русские пиджи- ны / Ин-т лингв. исслед. РАН. СПб.: Алетейя, 2008. 263 с. Библи- огр.: с. 247–263 // Социальные и гуманитарные науки. Отечествен- ная и зарубежная литература. Серия 6: Языкознание. Реферативный журнал. РАН, Институт научной информации по общественным наукам. М.: ИНИОН РАН, 2009.02.009. 2. Р. И. Розина. Е. В. Перехвальская «Русские пиджины». СПб.: Але- тейя, 2008. 363 с. // Русский язык в научном освещении 2, 2009. С. 231–236. 3. С. В. Бритова. Е. В. Перехвальская. Русские пиджины. СПб.: Алетейя, 2008. 364 с. // Вопросы языкознания 5, 2010. С. 135–139. 463 Сведения об авторах Баранова Влада Вячеславовна — Научно-исследовательский университет «Высшая школа экономики», Санкт-Петербург / Институт лингвистических исследований РАН,

Вахтин Николай Борисович — Факультет антропологии, Европейский университет в Санкт-Петербурге / Институт лингвистических исследований РАН,

Выдрин Валентин Феодосьевич — Institut national des langues et civilisations orientales / laboratoire Language, Langues et Cultures d’Afrique Noire (LLACAN), CRNS UMR-8135 (Франция) / Восточный факультет СПбГУ, кафедра африканистики (Санкт-Петербург) Выдрина Александра Валентиновна — аспирант laboratoire Language, Langues et Cultures d’Afrique Noire (LLACAN), CRNS UMR-8135 (Франция) / Институт лингвистических исследований РАН,

Головко Евгений Васильевич — Институт лингвистических исследований РАН / Европейский университет в Санкт-Петербурге,

Гулида Виктория Борисовна — доцент кафедры общего языкознания, СПбГУ,

Давыдов Артём Виталеьвич — Восточный факультет, Санкт- Петербургский государственный университет,

Елоева Фатима Абисаловна — доктор филологических наук, профессор кафедры общего языкознания СПбГУ,

Желтов Александр Юрьевич — заведующий кафедрой африканистики СПбГУ, зав. отделом этнографии Африки МАЭ РАН,

Кисилиер Максим Львович — кандидат филологических наук, доцент кафедры общего языкознания СПбГУ, директор Греческого института Филологического факультета СПбГУ, старший научный сотрудник 464 Сведения об авторах Института лингвистических исследований РАН,, Санкт-Петербург,

Князев Михаил Юрьевич — аспирант кафедры общего языкознания СПбГУ,

Ковальская Кристина Викторовна — аспирант École Pratique des Hautes Études (EPHE, Paris), Groupe Sociétés, Réligions, Laïcité (GSRL, Paris), HASTEC (Laboratoire Histoire et Anthropologie des Savoirs, des Techniques et des Croyances, Paris),

Коношенко Мария Борисовна — аспирант Института языкознания РАН, преподаватель Учебно-научного центра лингвистической типологии Института лингвистики РГГУ, научный сотрудник Института современных лингвистических исследований МГГУ им. Шолохова, Москва,

Кузнецова Наталья Викторовна — кандидат филологических наук, научный сотрудник Отдела языков народов России Института лингвистических исследований РАН, Санкт-Петербург,

. Кулешов Вячеслав Сергеевич — научный сотрудник отдела нумизматики Государственного Эрмитажа, Санкт-Петербург,

. Кушнир Елизавета Львовна, аспирант, Институт Языкознания РАН / магистрант Института современных лингвистических исследований МГГУ им. Шолохова,

Лукина Анастасия Александровна — Educational Testing Service, Принстон, США,

. Макеева Надежда Владимировна — кандидат филологических наук, младший научный сотрудник, Институт языкознания РАН, Москва,

Маслинский Кирилл Александрович — Научно-исследовательский университет «Высшая школа экономики», Санкт-Петербург,

Мищенко Дарья Фёдоровна — аспирант Института лингвистических исследований РАН, Санкт-Петербург / laboratoire Language, Langues et Cultures d’Afrique Noire (LLACAN), CRNS UMR-8135 (Франция),

465 Сведения об авторах Муслимов Мехмед Закирович — кандидат филологичских наук, старший научный сотрудник отдела языков народов России Института лингвистических исследований РАН,, старший преподаватель кафедры общего языкознания Филологического факультета СПбГУ,

,

Никитина Татьяна Владимировна — профессор, Научно- исследовательский университет «Высшая школа экономики», Москва,

Новик Александр Александрович — кандидат исторических наук, заведующий отделом европеистики, Музей антропологии и этнографии РАН, доцент кафедры общего языкознания СПбГУ,

Овсянникова Мария Александровна — аспирант Института лингвистических исследований РАН,, Санкт-Петербург,

Оскольская Софья — аспирант Института лингвистических исследований РАН,

Паперно Денис Аронович — PhD по языкознанию, научный сотрудник Университета Тренто,

Певнов Александр Михайлович — Институт лингвистических исследований РАН;

Рожанский Федор Иванович — Институт языкознания РАН / Тартуский университет,

Росс Лорейн,

Русаков Александр Юрьевич — СПбГУ / Институт лингвистических исследований РАН,

Сай Сергей Сергеевич — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института лингвистических исследований РАН,, доцент СПбГУ,

Сидоркевич Дарья Викторовна — аспирант Института лингвистических исследований РАН,

Сюрюн Аржаана Александровна — кандидат филологических наук, научный сотрудник Института лингвистических исследований РАН,

466 Сведения об авторах Федотов Максим Леонидович — лаборант отдела языков народов России, Институт лингвистических исследований РАН,, Санкт- Петербург / магистрант филологического факультета СПбГУ и лаборант-исследователь ИФИ СПбГУ,

Холодилова Мария Александровна — аспирант лаборатории типологического изучения языков Института лингвистических исследований РАН,

467 Authors Vlada V. Baranova — National Research University “Higher School of Economics” / Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences,

Artem V. Davydov — Department of African Studies, St. Petersburg State University,

Fatima A. Eloeva — professor, Faculty of Philology, St. Petersburg State University.

Maksim L. Fedotov — research assistant, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences (department of the languages of Russia) / MA student and research assistant, Faculty of Philology, St. Petersburg State University,

Evgeny V. Golovko — Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences /European University at St. Petersburg,

Victoria Gulida — Ph.D., associate professor, Faculty of Philology, St. Petersburg State University,

Maria A. Kholodilova — PhD student, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences.

Maxim L. Kisilier — Ph.D., associate professor, St. Petersburg State University; senior research fellow, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences; director, Hellenic Institute, St. Petersburg State University,

Mikhail Yu. Knyazev — PhD student, Faculty of Philology, St Petersburg State University,

Maria B. Konoshenko — PhD student, Institute of Linguistics, Russian Academy of Sciences; Lecturer, Center for Linguistic typology, Russian State University for the Humanities / Research fellow, Institute of Modern Lin- guistic Research, Sholokhov Moscow State University, Moscow,

Kristina V. Kovalskaya — École Pratique des Hautes Études (EPHE, Paris), Groupe Sociétés, Réligions, Laïcité (GSRL, Paris), HASTEC (Laboratoire Histoire et Anthropologie des Savoirs, des Techniques et des Croyances, Paris)

468 Authors Vyacheslav S. Kuleshov — research fellow, Department of Numismatics, the State Hermitage Museum, St. Petersburg,

. Elizaveta L. Kushnir, PhD student, Institute of Linguistics, Russian Academy of Sciences / M.A. student, Institute of Modern Linguistic Research, Sholokhov Moscow State University, Moscow,

Natalia V. Kuznetsova — PhD, research fellow, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences, St. Petersburg,

. Anastassia Loukina — Educational Testing Service, Princeton, NJ, US,

. Nadezda V. Makeeva — Institute of Linguistics, Russian Academy of Sciences,

Kirill A. Maslinsky — National Research University “Higher School of Economics”,

Daria F. Mishchenko — PhD student, laboratoire Language, Langues et Cultures d’Afrique Noire (LLACAN), CRNS UMR-8135 (France) / Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences,

Mehmet Muslimov — Ph.D., senior research fellow, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences / St. Petersburg State University,

,

Tatiana Nikitina — National Research University “Higher School of Economics”,

Alexander A. Novik — PhD, head of the Department of European Studies, Peter the Great Museum of Anthropology and Ethnography (Kunstkamera), Russian Academy of Sciences / associate professor, Faculty of Philology, St. Petersburg State University,

Sofia A. Oskolskaya — PhD student, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences,

Maria A. Ovsjannikova — PhD student, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences,

Denis A. Paperno — University of Trento,

Aleksandr M. Pevnov — Institute for Linguistic Studies, Russian Aca- demy of Sciences,

Lorrain Ross —

469 Authors Fedor I. Rozhanskiy — Institute of Linguistics, Russian Academy of Sciences / University of Tartu,

Alexander Yu. Rusakov — Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences / Faculty of Philology, St. Petersburg State University,

Sergey S. Say — Ph.D., senior research fellow, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences / associate professor, Faculty of Philology, St. Petersburg State University,

Daria V. Sirorkevich — PhD student, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences,

Arzhaana A. Syuryun — Ph.D., research fellow, Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences,

Nikolai B. Vakhtin — Department of Anthropology, European University at St. Petersburg / Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences,

Valentin F. Vydrin — Institut national des langues et civilisations orientales / laboratoire Language, Langues et Cultures d’Afrique Noire (LLACAN), CRNS UMR-8135 (France) / Department of African Studies, St. Petersburg State University,

Alexandra V. Vydrina — PhD student, laboratoire Language, Langues et Cultures d’Afrique Noire (LLACAN), CRNS UMR-8135 (France) /Institute for Linguistic Studies, Russian Academy of Sciences,

Alexander Ju. Zheltov, Chair, Department of African Studies, St. Petersburg State University, Head of the Department of African Ethnology, MAE RAS,

470 Annotations and keywords V. V. Baranova, K. A. Maslinsky. Is there life after death? In the wake of the expedition to the Oroch people in 2001 This short essay is based on a field trip to the Oroch people in 2001 where authors were invited to participate by E. V. Perekhvalskaya. The trip had been planned as a study of the structure and functioning of scarcely documented Oroch language known to be undergoing a language shift. Unfortunately, we were unable to find any speaker of the language competent enough to translate a basic linguistic questionnaire. As a result, our fieldwork transformed into documenting sentiments of the Oroch people about the lost language and studying competence range of several “forgetters”. In this essay we discuss several typical episodes of language shift situation with no competent speakers. Keywords: indigenous peoples of Russia, Oroch, Tungusic languages, language shift, language revitalization, language documentation, linguistic fieldwork D. F. Mishchenko. Modality in the Nanai language The article represents an overview of the ways of expessing modality in the Nanai language. Within the modal sphere, three sub-spheres are distinguished: non-epistemic modality, epistemic modality and modality of wishes. It is demonstrated that the main way of expressing modal categories in every sphere is lexical expressions which include modal verbs, parenthetical words and particles. However, morphological means are used too; they are represented by the so-called “form” (poroda, Avrorin’s terminology) markers. Special attention is paid to the interaction of modality and negation. The ability of modal verbs and their dependent verbs to combine with negative markers and the scope of negation and modality are analyzed. In addition, the evolution from non-epistemic to epistemic meanings and from participant-internal to participant-external possibility and necessity are examined. It is shown that the typologically widespread polysemy of modal verb expressing both epistemic and non-epistemic modality is untypical of Nanai, where epistemic modality is expressed mostly by the means of parenthetical words and particles. 471 Annotations and keywords Keywords: Nanai language, non-epistemic modality, epistemic modality, desiderative modality S. A. Oskolskaya. Morphological features of Nanai aspect suffixes The paper deals with the morphological features of verbal aspect suffixes in Nanai. All markers in question can be divided into three groups on the base of their morphological features. The first group includes two suffixes which refer to two opposed aspectual areas: perfective and imperfective ones. At the same time, there is no grammatical category of aspect in Nanai. These markers take the first position which is the closest to a verbal root. The second group includes three suffixes of verbal plurality and a marker with the meaning of simulation. These markers can combine with the first group suffixes and take second position in a verbal form. A marker of the first group as well as of the second one cannot combine with another marker of the same group. The suffixes of the third group take third position from the root. They can combine with each other, some of them take a random order. One inchoative marker can repeat twice in a verbal form and can take place between suffixes of the first and second groups. Keywords: aspect, Nanai, affix order, verbal morphology A. M. Pevnov. An Orok (Uilta) text with comments The text in seriously endangered Orok (Uilta) language recorded by A. M. Pevnov from I. Ja. Fedjajeva in 2010 in Sakhalin can be characterized as a funny story (a dream of the story-teller’s mother) based on a pun: the Orok word pīwe means ‛whetstone’ and its homonym borrowed from Russian means ‛beer’. Keywords: the Orok language, text, pun, homonym, glossing M. Yu. Knyazev. On the status of complementizers in Kalmyk In this paper I examine the behavior of Kalmyk complementizers, which are derived from the verb gi- ‘say’. I show that despite having lost their lexical meaning, these complementizers still exhibit certain verbal properties, including argument structure, as manifest in their distribution and restrictions on the interpretation of indexicals. I propose an analysis in which Kalmyk complementizers are viewed as elements that are partially grammaticalized to various degrees. 472 Annotations and keywords Keywords : complementizer, grammaticalization, speech act verbs, indexical shifting, Kalmyk M. A. Ovsjannikova. Ablative landmark construction in Bashkir The paper examines two possible ways of landmark encoding in Bashkir constructions with denominal spatial expressions. The first is the basic postpositional construction in which the possessive NP strategy is employed. In the second construction the landmark is encoded with the ablative case. The latter construction has a number of peculiar properties: it can denote spatial relations between asymmetric objects only, and their asymmetric parts must be oriented in the same way (e.g., people standing in a queue). Animate landmarks are preferred in this construction. The comparison of the ablative landmark construction to other uses of ablative in Bashkir and also to typologically similar phenomena leads the author to hypothesize that the ablative landmark construction is based on the conceptualization of position as motion along the axis determined by the asymmetric parts of the landmark. Keywords: postposition, adverb, Bashkir, spatial relations, comparative construction, landmark S. S. Say. Pseudo-partitive and other nominal constructions involving containers in Bashkir In Bashkir (< Turkic), words denoting conventional or occasional containers (‘bottle’, ‘cup’, ‘pocket’, ‘car’) can be used as modifiers to head nouns that denote «substances» (cumulative entities like ‘water’, ‘sand’, ‘potatoes’ etc.). Such constructions generally convey pseudo-partitive meaning, that is, names of containers are used to quantify the amount of substance. When used in pseudo-partitive constructions, names of containers lose most nominal properties (ability to decline for case, number and possessivity and to have modifiers of their own) and acquire syntactic properties that are typical of dedicated quantifiers, including numerals. This process is not restricted lexically. Thus, grammatical properties of these words are determined by their function in the noun phrase rather than by the part-of-speech membership of respective lemmas. Pseudo-partitive constructions coexist with several other nominal constructions involving containers. The choice between these almost synonymous constructions reflects subtle semantic differences and is iconic in many respects. Keywords : Bashkir, pseudo-partitive, noun phrase, numeral, quantifier, container, possessive constructions 473 Annotations and keywords A. A. Syuryun. A Note on the Tofalar language: the language situation The paper deals with the Tofalar language and describes current language situation in Tofalar settlements. Native speakers of the Tofalar language live in the villages of Alygdzher, Nerkha and Verkhnyaya Gutara. The article is based on the author’s fieldwork data in 2007, 2011, 2013 and reveals the language attitude of contemporary tofalars. Keywords: Tofalar language, Turkic languages, endangered languages, language situation N. B. Vakhtin. Russian-Yupik Interference in Early Published Texts When a new writing system was introduced for Yupik Eskimo language in 1932, the first books published in Yupik, excluding school books, were mainly translations from Russian. Many of them belonged to what equaled “sacred texts” in the Soviet Union: books about the Communist leaders. This article analyses Yupik sentences from a book on Stalin and a short biography of Lenin and demonstrates how the need to produce an exact translation led to creation of a specific style: that of a written text. Keywords: grammatical interference, written language, translation, Yupik Eskimo E. V. Golovko. Russian as a minority language: A case from Alaskan old- settler communities The paper results from the field work conducted by the author in Alaskan Old-Settler communities in 2008 and 2009. The paper presents sociolinguistic and structural features of the Russian language variety still spoken today in Kodiak Archipelago and in Kenai Peninsula. The focus is on language contact and language attrition phenomena. Keywords: Alaskan Russian, Alaskan Native languages, Russian America, immigrant Russian, language contact, language attrition E. L. Kushnir. Spatial deixis in Yaure The article deals with the system of the spatial deixis in Yaure, one of the South Mande languages in Côte d’Ivoire. The syntax and the semantics of these constructions are examined and compared with those in a closely related Mwan language. 474 Annotations and keywords The Yaure system consists of 5 elements, gʋ́ɛ,́ ɓɛ́, ɓiɛ̰̏̀ ,̰ lṵ̀ and lá with different grammatical features. gʋ́ɛ,́ ɓɛ́, ɓiɛ̰̏̀ ̰ and lṵ̀ are adverbs and can function as noun phrase modifiers only in a relative clause, although first three of them allow omitting the relativizer. Taking into account these facts, these adverbs can be singled out into a separate subgroup of adverbs. The essential semantic parameters for the choice of a demonstrative are: object visibility, distance between the object and the locutors, and, finally, whether the speaker is pointing to the object or not. Keywords: Yaure, spatial deixis, semantics, adverbs, demonstratives N. V. Makeeva. Taxis in the Kla-Dan language Taxis semantics in the Kla-Dan language (Niger-Congo > Mande > South Mande) is expressed by a compound sentence in a principal and a subordinate clause of which different nonspecialized aspecto-temporal constructions are used. The subordinate clause is preposed to the principal clause. Its subordinate status is provided by the use of an optative and conjunctive constructions. As a rule, subordinate clause is finalized by a marker à/ɛ̀/àà/ɛ̀ɛ̀, which apparently is used in all the prepositive adverbial clauses in order to mark their topicality. In the principal clause one of the three correlative conjunctions tó, kɤ̀, yèlɛ̰ ̀ is used. Each of them requires a limited set of aspecto-temporal constructions in the principal clause. Specialized means are used in Kla-Dan to express successive semantics. Firstly, there is a specialized taxis conjunction sa̰ ̋ ɓa̰ ̀ a̰ ̀ ‘when; before’ which expresses succession and partial simultaneity2 being used in the optative construction. Secondly, there are specialized successive constructions with a verb pɤ̀ ‘say’ and a future tense marker -la̰ ̏ . Keywords: Mande languages, Kla-Dan, taxis, polypredicative constructions, successive constructions. T. V. Nikitina. Some particuliarities of the use of meronym nouns in Wan This study addresses the use of a subclass of relational nouns – nouns referring to object parts – in Wan, an underdescribed Mande language spoken in Côte d’Ivoire. What makes Wan look unusual, from the Eurocentric perspective, is the prominence of nouns referring to object parts: their use is required in many contexts where speakers of a European language would not expect it. In such examples, speakers of Wan encode the “Part-Whole” relation explicitly, while speakers of European languages tend to omit the 475 Annotations and keywords predicate of the meronymic relation (the “Part” term), generalizing properties of specific parts to the wholes. The tendency to encode explicitly the predicate of meronymic relations correlates in Wan with the obligatory explicit encoding of both the predicate and the argument of other semantic relations. In particular, arguments of relational nouns, as well as arguments of postpositions and verbs, cannot normally be omitted. I suggest that underlying all these properties is a general restriction on the encoding of predicate-argument relations: while in English, either predicates or arguments can remain implicit, Wan requires such relations to be fully specified. Keywords: Mande; meronymy; relational nouns; body part terms; locative nouns Denis Paperno. On the mobile tone in Beng The paper discusses the status and etymology of “mobile tone” elements in Beng. In contrast to the rich system of syntactically and lexically conditioned tonal alternations in Mwan, Beng restricts mobile tone to a handful of suffixes. The paper proposes an etymology for each of those suffixes that allows to trace them back to nouns in the possessive construction, one of the domains of tonal mobility in Mwan and presumably in the proto-language. Keywords. tone; morphology; tone alternation, etymology; conversion, Beng, South Mande M. L. Fedotov. Focus, post-verbal dependents, and endoclitics in Gban The article deals with grammaticalized means of focus marking in Gban (< South Mande < Niger-Congo; the Bovo dialect). Gban has five such means used to mark focus on: a) subject (two markers), b) direct object and non-verb-dependent constituents, c) other verb-dependent constituents — the “post-verbal” dependents (those linearly following the verb), and d) the verbal predicate. The first section of the article covers the general properties of the listed focus markers, including the degree of obligatoriness each of them have. For some of them this degree varies in accordance with the focus being contrastive vs. non-contrastive and narrow vs. broad. The second section of the article concentrates on the post-verbal focus marker. The marker has two variants, enclitic (=lìwò ) and infix (<lì>), and thus can be rated among the so-called “endoclitics”. 476 Annotations and keywords Keywords: Gban, Bovo, focus, broad focus, contrastiveness, post-verbal dependents, clitics, infixes, endoclitics. M. B. Konoshenko. Celtic and Mande languages: A dialog of grammars In this article I compare two rather outstanding linguistic phenomena in Celtic and Mande languages, namely grammaticalized consonant mutation and person-number marking on adpositions. I show that while in Celtic languages the systems of consonant mutation are rather complicated and quite diverse, in Mande the systems of consonant mutation appear less complicated and rather uniform crosslinguistically. As for person-number marking on adpostions, Celtic languages reveal fusional morphology while in Mande adpostions tend to be marked with agglutinating prefixes. At the same time, in both Celtic and Mande languages, person-number markers on adpositions are most often used anaphorically. Keywords: Celtic languages, Mande languages, consonant mutation, lenition, eclipsis, adpositions, inflected prepositions, agreement A. V. Vydrina, V. F. Vydrin. Preliminary notes on the Kakabe dialectology Kakabe, an understudied language in Guinea (Mokole < Western Mande < Mande < Niger-Congo), is spoken by several ethnic groups, mainly of inferior social status and bilingual in Pular. Four dialects of Kakabe can be singled out: Northwestern (the Kankalabe area), Central (villages to the east and south of Timbo), Kuru-Maninka (or Western) and Wurekaba Maninka (or Southern). Two former dialects are close to each other linguistically, their speakers refer to themselves as “Kakabe”, these dialects can be regarded as “core Kakabe”; the speakers of Kuru-Maninka and Wurekaba Maninka do not accept to be called “Kakabe”, and their varieties have much less loans from Pular. A lexicostatistic study based on Swadesh 100-wordlist has been carried out. It confirmed a preliminary hypothesis of a particular closeness between the “core dialects” and showed that two other dialects are further remote from them, but not as much as the Mogofin (Mixifore) language spoken to the south of Boke (extreme NW part of the Guinean Republic). Therefore, from linguistic viewpoint, Wurekaba Maninka and Kuru-Maninka varieties can be regarded as dialects of Kakabe, notwithstanding different identities of their speakers. Keywords: Kakabe, Mogofin, Mokole, Mande languages, dialectology 477 Annotations and keywords A. V. Davydov. A Manding variety spoken in the Watagala village (Guinea). The article gives a dialectological sketch of Weekundakan, a nearly extinct Manding variety spoken in the village of Watagala (Dialakodo sub- prefecture, Dingiraye prefecture, Mid-Guinea Region) in Guinea. Weekundakan is currently being replaced by Maninka-Mori and Pular. Phonoligical, grammatical and lexicological isoglosses are discussed. Being very close linguistically to Maninka-Mori, Weekundakan at the same time manifests some phonological and lexical features characteristic to Western Manding and Mokole. The influence of Pular is surprisingly very weak. Keywords: Mande, Manding, Maninka, dialectology, Guinea A. Ju. Zheltov. Field notes on the influence of ethnic languages on Kiswahili in Kenya The article deals with some modern aspects of sociolinguistic status of the Swahili language in Kenya and Tanzania and some grammatical pecularities of Swahili spoken by Kenians whose mother tongue is not Swahili. These pecularities concern the reduction of noun class agreement system, specifics in locative marking, some specific features in pronominal system. Keywords: Swahili, sociolinguistic status, grammatical pecularities M. Z. Muslimov. Notes on the Moloskovitsa Ingrian Finnish dialect This article focuses on some peculiarities of the Ingrian Finnish dialect of the former Lutheran parish of Moloskovitsa in the West Ingria. Some pecularities, e.g. 1Pl –mmo, are common isoglosses of Moloskovitsa and West Hatsina dialects. Some other peculiarities, e. g. paŋGi ‘bucket’, probably are traces of Votic substrate. Keywords: Ingrian Finnish, dialectology, dialect of Moloskovitsa, substrate, Votic, Ingrian, Izhorian M. A. Kholodilova. Agreement mismatches in Ingrian Finnish relative clauses Ingrian Finnish relative clauses normally contain one of the two relative pronouns, kuka ‘who’ or mikä ‘what’. The choice between these pronouns is usually determined by animacy. Both kuka and mikä have distinct nominative plural and nominative singular forms. However, under certain conditions, the 478 Annotations and keywords relative pronouns can differ from the head noun of the relative clause in animacy or number. The relevant conditions which influence the availability of agreement mismatches include animacy, the relativized position, restrictiveness and the position of the relative pronoun in the clause (attributive vs. nominal). The lack of animacy and number distinctions in some contexts seem to indicate a change of a relative pronoun into a generalized indeclinable relativization marker, even though this process is by far not finished. Keywords: agreement, Finnish, Ingrian, relative clauses, relative pronouns F. I. Rozhanskiy. Personal names in the Votic language The paper analyses personal names in Votic (a nearly extinct Finnic language). Votic people have Orthodox names, but hypocoristic forms of these names are often different from the corresponding Russian variants. Language mechanisms that modify the original name into a Votic hypocoristic equivalent include contraction, phonetic changes, and suffixation. Some of the processes are obvious (e.g. simplification of consonant clusters). However, in many cases the changes in the names are not easy to explain. One of the tricky questions is the choice of the final vowel in Votic hypocoristic forms. Apart from the contemporary forms ending in a (maša ‘Mary’, vanʼa ‘John’, katʼa ‘Kate’), there are archaic forms with other final vowels (the most frequent are o and u: marʼo ‘Mary’, ivo ‘John’, katʼu ‘Kate’). The traditional treatment of these vowels as Finnic diminutive suffixes does not explain a number of facts. The paper analyses other language mechanisms that might be involved in the process, in particular, the borrowing of the Russian vocative forms, and the influence of the closely related Ingrian language. Keywords: Votic, personal names, language contacts, borrowings, morphophonology F. A. Eloeva. The revival of fishes or the touch of a deity. The paper is focused on the investigation of a legend describing the revival of the fishes as result of a touch of a deity. Initially the legend is known as belonging to the rich folklore tradition existing around one of the most famous Christian churches of Konstantinople, known as Balikli. The name of the church Balikli tellingly signifies in Turkish “related to fishes”. A rich bibliography concerning this subject is connected with this church. 479 Annotations and keywords In the paper some new data concerning the possible hypothesis of the genesis of the legend, which presumably has a Middle East origin, are being analyzed. The data have been collected during the field research in Central Georgia. Keywords: Balikli, fish cult M. L. Kisilier. Tsakonian: A new approach. Tsakonian is one of the most mysterious Greek dialects. It is still spoken in Peloponnesus and almost all scholars believe that the dialect originates from the Ancient Greek Laconian dialect. Three years ago the Hellenic institute of St. Petersburg state university launched a new field research project aimed to prepare a new linguistic description of Tsakonian and to investigate history and traditional culture of its speakers. This article provides a brief description of the new linguistic data from Tsakonia with an example of a narrative in Tsakonian in the last section. Keywords: Modern Greek dialects, Tsakonian, field research. A. A. Loukina. Phonetic variation in Modern Greek dialects: Nature, nurture and language contact Phonetic variation in fast casual speech is often explained by universal reasons such as physiological properties of articulatory organs, preference for less effortful articulation, or time constraints. At the same time it is often claimed that some languages are more prone to reduction than others. The paper discusses this interplay between universal and language specific factors based on the results of experimental acoustic studies of three Modern Greek dialects. It is shown that similar processes are observed in fast casual speech in all these dialects, but the extent and frequency of each phenomenon varies between the dialects. Such regional differences are best understood through probabilistic corpus studies rather than traditional lists of dialectal features. The similarities between Greek dialects and the neighbouring languages suggest that language contact may have contributed to the expansion of one of the variants which was also common to other languages involved in the contact. Keywords: Phonetic variation, Modern Greek dialects, connected speech processes 480 Annotations and keywords А. А. Novik. Elena V. Perekhvalskaya, expeditions of St. Petersburg State University to Mariupol Greeks and collections of the oldest Russian museum “Kunstkamera” Elena V. Perekhvalskaya was a head of the fieldwork in the Greek villages of Ukraine in 2001-2003. The expeditions of St. Petersburg State University in collaboration with the oldest Russian museum “Kunstkamera” (nowadays this museum is scientific institute of the Russian Academy of Sciences) had target to collect materials about language, ethnology and traditional culture of Mariupol Greeks. During 2001-2003, around 100 items and valuable photo pictures were completed for the founds of Peter the Great Museum of Anthropology and Ethnography (Kunstkamera). A jag [МАE. Coll. № 7197–4] was made in the 18th century on the territory of Crimea before migration of the Greek population in the Russian Empire. The most numerous collections from fieldwork in the villages Yalta and Maloyanisol [MAE. Coll. №№ 7197, 7219] have Mariupol Greeks’ clothes, textiles and fabrics. Keywords: Mariupol Greeks, fieldwork, traditional culture, ethnolinguistics, collections, museum, traditional clothes, St. Petersburg State University, Kunstkamera A. Yu. Rusakov. Once more on external possession construction in Balkan Romani dialects The goal of the paper is to analyze briefly the External Possession Construction in the Romani dialects (mainly widespread on the Balkans), to examine the role of the language contacts in the development of this construction in the various dialects, and to try to clarify what is the role of more surface (analogy) and more deep (reanalysis) processes in the contact- induced development of this kind. The investigation is based mainly on the material provided by Romani Morphosyntax Database (118 samples reflecting all the groups of Romani dialects). The data show that on the big European periphery of the spreading of Romani dialects we may see the rather high degree of similarity of Romani External Possession Constructions to those of the surrounding languages. The main mechanism of the getting such a similarity was – as seems – semantic calquing. In the “Balkan center” the processes might have more complex character. We may suppose the action of the reanalysis process which may led to a blocking of a full development of External Possession Construction in the Romani dialects of the Balkans. 481 Annotations and keywords Keywords: Romani dialects, External Possession, Balkan languages, syntax K. V. Kovalskaya. The traditional and non-traditional in the religious life of the Russian Federation This article examines various notions related to ‘tradition’ and in particular a new concept of ‘traditional religions’. Religions (in particular, the Russian Orthodox Church and Islam) have enjoyed a revival in Russia since the dissolution of the Soviet Union; and the Russian administration, under Yeltsin and especially under Putin, has taken a number of steps to incorporate religious establishments into the political framework of the state. The author performs her analysis on these changes through the example of laws on religious liberty, and by examining public discourse. The article discusses how public opinion is being shaped, and how decision-making and state policy towards the Russian Orthodox Church and Islam are being influenced by these concepts. The first thing to consider, official discourse centered around “traditionality” is borrowed by the representatives of different denominations to a degree determined by public status. This phenomenon is worth studying as an incorporation of an official category into religious discourse. On the other hand, the religious revival includes a number of so- called “non-traditional” religions that clearly fall under this policy. Speaking about Islam, this is especially important with respect to changing Russian policies towards so-called “Wahhabism” and “religious extremism”. Keywords: Russia, Orthodoxy, Islam, tradition, religious politics. N. Kuznetsova. On the history, essence and dimensions of the phoneme (with an appendix by Vyach. Kuleshov) The article considers the brief interpretative history of the phoneme, the question of its cognitive essence and the dimensions for phonemic analysis. The history of the phoneme unfolds as a pendulum swing between the two poles, the language-centered vs. the human-centered models, with the poles getting even closer to each other towards the XXI century. The author considers the cognitive-based phonological models, combining the insights of linguistics, psychology and neurology, the most perspective in future. These models bring us back to the initial phonological ideas by Baudouin de Courtenay, which were largely inspired by the neurological discoveries of his time. If to follow strictly the phenomenological methodology used by modern 482 Annotations and keywords cognitive framework, we inevitably come to the conclusion that phonemes are the same symbolic cognitive entities as the “meaningful” language units. The phoneme actually satisfies the Saussurean definition of the sign, as it creates a conventional link between two psychic entities, the “signifier” being the unified mental acoustic image and the “signified” the “inner” parametric sound perceived by a language speaker. As a practical guide for field or any other phonemic analytical description, a complex model containing the phonemic dimensions, equivalent to the “semantics”, “syntax” and “pragmatics” of traditional signs, is proposed. Each dimension contains a number of particular criteria with the range of values each of them can take. The combination of values depicts the unique specification for each phoneme and measures the level of its proximity to the nuclear part of a phonemic system. The appendix contains the comments made by Vyach. Kuleshov to the initial version of this paper in late 2004 — early 2005. These comments shed light to the phonological model proposed by Vyach. Kuleshov, its influence to the present model, and also its similarities and differences from the latter. Keywords: phoneme models, cognitive phonology, history of phonology, language signs 483 Оглавление Предисловие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 3 От Бикина: алтаистика, языки Дальнего Востока, периферийные варианты русского языка В. В. Баранова, К. А. Маслинский Есть ли жизнь после смерти? По следам экспедиции к орочам 2001 5 Д. Ф. Мищенко Модальность в нанайском языке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 12 С. А. Оскольская Морфологические свойства аспектуальных показателей в нанайском языке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 43 А. М. Певнов Текст на орокском (уильта) языке с комментариями . . . . . . . . . . . . 55 М. Ю. Князев О статусе подчинительных союзов в калмыцком языке . . . . . . . . . . 67 М. А. Овсянникова Конструкции с ориентиром в аблативе при послелогах башкирского языка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 81 С. С. Сай Псевдопартитивны и другие именные конструкции с названиями контейнеров в башкирском языке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 107 А. А. Сюрюн Заметки о тофаларском языке: языковая ситуация . . . . . . . . . . . . . . 127 Н. Б. Вахтин Русско-эскимосская интерференция в ранних письменных текстах 130 E. V. Golovko Russian as a minority language: A case from Alaskan old-settler communities . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 141 До Бамбалюмы: языки Африки Е. Л. Кушнир Пространственный дейксис в языке яурэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 155 Н. В. Макеева Таксис в языке кла-дан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 161 484 Т. В. Никитина Некоторые особенности употребления существительных- меронимов в языке уан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 177 Д. А. Паперно О мобильном тоне в бен . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 187 М. Л. Федотов Фокус, заглагольные зависимые и эндоклитики в гбан . . . . . . . . . . 195 М. Б. Коношенко Кельтские языки и языки манде: диалог грамматик . . . . . . . . . . . . . 215 А. В. Выдрина, В. Ф. Выдрин Предварительные наброски к диалектологии какабе . . . . . . . . . . . . 227 А. В. Давыдов Говор манден деревни Уатагала (Гвинея) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 252 А. Ю. Желтов Полевые заметки о влиянии местных этнических языков на суахили в Кении в контексте социолингвистического статуса языка . . . . . . . 265 Из варяг: прибалтийско-финские языки М. З. Муслимов Заметки о молосковицком ингерманландском диалекте . . . . . . . . . 277 М. А. Холодилова Рассогласование в ингерманландских финских относительных предложениях . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 288 Ф. И. Рожанский О форме личных имен в водском языке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 302 В греки: неоэллинистика, балканистика Ф. А. Елоева Ожившие рыбки, или прикосновение божества . . . . . . . . . . . . . . . . 317 М. Л. Кисилиер Цаконский диалект: новый взгляд . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 330 A. A. Loukina Phonetic variation in modern Greek dialects: Nature, nurture and language contact . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 349 485 А. А. Новик Е.В. Перехвальская, экспедиции Санкт-Петербургского государственного университета к мариупольским грекам и коллекции старейшего музея России (Кунсткамера) . . . . . . . . . . . . 361 А. Ю. Русаков Еще раз к вопросу о выражении внешнего посессора в цыганских 381 диалектах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Сметая барьеры К. В. Ковальская Традиционное и нетрадиционное в религиозной жизни Российской Федерации . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 393 Н. В. Кузнецова Об истории, сущности и измерениях фонемы (с приложением Вяч. С. Кулешова) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 406 Экспедиционно-навеянное В. Б. Гулида, М. Ю. Князев, Н. В. Кузнецова, Lorraine Ross, Д. Ф. Мищенко, Д. В. Сидоркевич . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 443 Список научных трудов Е. В. Перехвальской . . . . . . . . . . . . . . . . . . 451 Сведения об авторах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 464 Authors . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 468 Annotations, keywords . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 471 Оглавление . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 484 486